Kitobni o'qish: «Активное меньшинство и власть России»

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

В набат!

Новый фазис революционного движения

(из одноименной статьи)

Благоразумные люди говорят, что «силу соломой не сломишь», что единичные протесты не приводят ни к каким полезным результатам, что они задаром только губят протестантов, что, пока нет силы сломить врага, нужно ему покоряться, нужно делать вид, будто ничего не видишь и не слышишь, а когда он бьет в одну щеку, с кротостью агнца подставлять другую.

По их мнению, в этом-то именно уменьи сдерживать себя и заключается вся суть благоразумной нравственности. Но благоразумные люди забывают, что они имеют дело с живыми людьми и что живой человек лишь тогда только и может сделаться «благоразумным» по их рецепту, когда в нем окончательно будет забито и вытравлено всякое непосредственное нравственное чувство. Но люди с окончательно забитым и вытравленным нравственным чувством и не пошли бы никогда «в стан погибающих за великое дело любви», т. е. они не могли бы быть революционерами.

Революционеры, выразители передовой общественной мысли, воплотители высших нравственных идеалов, перестали бы быть революционерами, изменили бы своему призванию, пошли бы наперекор своей природе, если бы они, увлекшись советами «благоразумных» людей, сносили бы с кротким безмолвием и смиренномудрым терпением дикие расправы, наглое самоуправство над ними и кругом них, ежедневно, ежечасно совершаемые самодержавным произволом.

Они должны были протестовать, и они протестовали. Среди повального раболепия, среди гробовой тишины обширной российской темницы раздался их теплый и энергичный голос: «Тираны, эксплуататоры, народные палачи, ненавистные тюремщики, вы богаты, могущественны и сильны; вы сильны народным невежеством, народною нищетою, раболепием общества; вы опираетесь на миллионы штыков, в вашем распоряжении миллионы преданных вам слуг и клевретов; мы – ваши невольники, мы скованы по рукам и ногам, у нас нет ни ваших богатств, ни вашей власти, ни войска, ни полиции, ни жандармов; у нас есть только безграничная любовь к народу, безграничное уважение к человеческой личности и к человеческим правам. И во имя этой любви, во имя поруганных вами прав человека, мы не позволим вам больше безнаказанно пить кровь народа, безнаказанно давить и мучить наших братьев. Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь!

Наши материальные силы далеко не равны: вас много, нас мало; вы вооружены с головы до ног, мы же выходим против вас почти с голыми, руками, как Давид против Голиафа. Но за нами великая нравственная сила, которой нет у вас. Эта нравственная сила – глубокое сознание правоты и святости нашего дела – поддержит и укрепит нашу руку, обеспечит нам победу в нашей неравной борьбе. Довольно было протестовать на словах, мы будем протестовать фактами. Никакие убеждения здравого смысла не могли вас образумить, вы были глухи к самым справедливейшим и естественнейшим требованиям народа; своими казнями, своими насилиями, своими преследованиями вы убедили нас, что с вами нельзя говорить разумным человеческим языком, мы будем теперь говорить с вами кинжалом и револьвером.

Насилие можно обуздать только насилием же. Может быть, и кинжалы, и револьверы вас не образумят, но по крайней мере они отомстят вам за проливаемую вами кровь народа, кровь наших братий».

«Что побудило вас стрелять в Трепова?» – спрашивали судьи Веру Засулич. «Я не могла допустить, – отвечала она, – чтобы надругательство над человеческою личностью осталось безнаказанным».

В этих простых и скромных словах торжественно был высказан тот высокий нравственный мотив, который побуждает нас в интересах общественной самозащиты взяться за кинжал и револьвер. Кто может быть настолько тупоумен, чтобы не понять, что люди, действующие под влиянием подобного мотива, не простые заурядные убийцы из-за угла, что они воплотители и исполнители требований высшей народной справедливости, чистейшей, истинно человеческой нравственности?

* * *

Но оставим в стороне чисто нравственный характер совершенных нами казней. Помимо своего нравственного значения, они имеют еще и другое и с нашей точки зрения еще более важное значение. Указывая на высокое развитие нравственного чувства в среде наших революционеров, они в то же время указывают и на пробуждение среди них сознания необходимости прямой, непосредственно-революционной практической деятельности.

Подготовлять, развивать, мирно пропагандировать и выжидать, пока большинство народа подрастет до понимания своих прав и обязанностей, все эти и им подобные символы революционно-реакционных программ прошлых лет перестали, очевидно, удовлетворять современному настроению революционной молодежи. Она стремится встать теперь на чисто революционный путь и своим примером, своею смелостью увлечь за собою по этому пути и народ.

Таким образом, вместо того, чтобы заниматься подготовлением средств для подготовления революции, они стараются вызвать непосредственный протест; иными словами, они снова возвращаются к нашим старым революционным традициям, тем традициям, которые на минуту были как будто забыты и на которые постоянно указывал наш журнал, традиции, с точки зрения которых задача революционера должна заключаться не в подготовлении, а в непосредственном осуществлении революции.

Под непосредственным осуществлением революции подразумевается обыкновенно уничтожение всех органов государственной власти, упразднение современного государства, установление на место самодержавного, эксплуататорского самоуправства широкого свободного народоправства.

Само собою разумеется, что эта конечная, высшая задача революционной деятельности может быть поставлена и с успехом разрешена лишь совокупными усилиями всех наличных сил революционной партии, действующих по одному общему плану, друг другу взаимно помогающих; одним словом, она может быть поставлена и разрешена лишь в том случае, когда все отдельные, изолированно стоящие революционные кружки и группы сомкнутся в одну стройную дисциплинированную организацию. Отдельному, изолированному кружку, из каких бы смелых и энергических личностей он ни состоял, такая задача не под силу; еще менее она под силу той или другой отдельной личности, стоящей вне кружковой организации. Подготовление и осуществление государственного переворота требует широкой и разнообразной деятельности в различных направлениях и в различных местностях; между тем каждый единичный кружок приурочивает обыкновенно свою деятельность к одной какой-нибудь местности, либо к одному какому-нибудь социальному делу.

Вот почему революционная деятельность, ставящая своею целью непосредственное осуществление общественного переворота, только и возможна при полном обединении деятельностей всех или по крайней мере большинства единичных революционных кружков. И действительно история всех революций показывает нам, что такое обединение деятельностей единичных кружков всегда и повсюду предшествовало непосредственному насильственному перевороту.

В подготовительный период кружки, разединенные своими программами или какими-нибудь своими личными отношениями, ревниво оберегают свою самостоятельность и действуют каждый по собственной инициативе и под собственною ответственностью. Но чуть только у них является сознание необходимости непосредственно-революционной деятельности; чуть только они начинают сходить с пути подготовления на путь осуществления революции, они сейчас же чувствуют потребность в взаимном сплочении, в дисциплинировании своих единичных деятельностей, в подчинении их одному общему плану и руководству. Так было и в России перед восстанием декабристов, так было в Польше перед революциями 31 года и 1863 года, так было и во Франции перед революциями 30-го и 1848 года; так было и в Венгрии перед революциею 1848 года; тот же факт повторялся несколько раз и в истории революционных движений в Италии и Испании. Он необходимо должен повторяться теперь и у нас, раз наши революционеры сознают необходимость непосредственно-революционной деятельности.

* * *

Казни, совершенные в последнее время над шпионами и их шефами, вооруженное сопротивление, оказываемое при арестах, уличные демонстрации и т. п., – все эти факты, как мы сказали выше, несомненно доказывают, что сознание это уже пробудилось среди наших революционеров. Бок о бок с его пробуждением должна идти организация революционных кружков, должно начаться обединение и дисциплинирование их единичных деятельностей. В противном случае оно никогда не [будет] в состоянии осуществиться на практике, силы революционеров будут тратиться на мелочи, и революционеры, несмотря на все свое желание непосредственно-революционной деятельности, по-прежнему будут заниматься лишь чисто подготовительною работою, дело по-прежнему будет откладываться в долгий ящик.

Вот почему, признавая вполне все великое нравственное и агитаторское значение таких явлений, как казнь Гейкнига, Мезенцова, вооруженное сопротивление в Одессе и т. п., мы тем не менее утверждаем, что на подобные казни и демонстрации следует смотреть лишь как на одно из средств, а совсем не как на цель и главную задачу революционной деятельности. Для развития революционного дела в России будет в высшей степени вредно, если и это средство будет возведено в цель, как раньше были возведены в цель распространение запрещенных книжек, хождение в народ, местные бунты и другие более или менее частные эволюционные средства. Кто забывает за средством цель, тот тем самым удаляется от осуществления этой цели.

К несчастию, однако, при отсутствии сильной дисциплинированной организации, при отсутствии единства и солидарности в деятельностях единичных революционных групп и кружков иначе и быть не может. Каждый отдельный кружок, приурочивая свою деятельность к осуществлению какой-нибудь частной специальной задачи, соответствующей вкусам, развитию и потребностям его членов, до такой степени увлекается ею, что в конце концов начинает смотреть на нее как на главную и единственную задачу революционной деятельности вообще.

Казни наших врагов, местные бунты, вооруженные сопротивления нашим палачам – все это вещи в высшей степени полезные и необходимые как для удовлетворения нашего нравственного чувства, так и для революционизирования общества, но не они составляют конечную цель нашей деятельности. Мы стремимся не к уничтожению того или другого лица, воплощающего в себе те или другие функции современной государственной власти, мы стремимся к уничтожению самой этой власти, к освобождению народа не от гнета того или другого из слуг данного государства, а от гнета самого государства.

Революционеры ни на секунду не должны упускать из виду этой своей основной задачи. Но для того, чтобы с успехом осуществить ее, они должны сомкнуться в тесную, солидарную, строго дисциплинированную организацию. Только обединение деятельностей единичных кружков, только подчинение их общему плану и руководству предохранит нас от смешения частных средств революционной деятельности с ее главною целью; только при таком объединении и подчинении мы приходим теперь к сознанию необходимости в непосредственно-революционной деятельности, вполне, всецело осуществится на практике.

Потому нынче более, чем когда-либо, каждый искренний, каждый честный революционер должен употреблять все свои усилия к упрочению и расширению революционной организации. Несколько лет тому назад, когда большинство революционеров не сознавало еще необходимости непосредственно-революционной деятельности, потребность в организации не могла чувствоваться с такою силою, с такою настоятельностью, с какою она чувствуется теперь. Теперь же, когда это сознание пробудилось, на всех лежит обязанность утилизировать его в интересах скорейшего осуществления революции, – иными словами, мы все обязаны стараться о такой комбинации революционных сил, при которой они всецело могли бы быть направлены на непосредственное произведение государственно-социального переворота.

Терроризм как единственное средство нравственного и общественного возрождения России

«Кто только вдумается в современное положение России, придет необходимо к заключению, что положение это одно из тяжелых и быть продолжительным не может.

Наше экономическое положение потрясено; финансы в расстройстве… крестьяне, составляющие в общей массе народонаселения России 80 %, обеднели и оказываются почти не в состоянии нести тяжесть лежащих на них повинностей; учебная часть поставлена дурно, а учреждению народных школ и развитию грамотности в народе бывшее министерство народного просвещения ставило преднамеренные препятствия; еврейские беспорядки обнаружили присутствие в народных массах недоброго чувства не только против евреев, но и вообще против имущих классов; полиция оказывается несоответствующею обязанностям, на нее возложенным, и урядники вместе со становыми и исправниками не приносят ни народу, ни правительству пользы; злоупотребления и хищения расстроивают народный организм…»

Вышеприведенная выписка сделана нами не из какой-нибудь «подпольной» брошюры, не из какой-нибудь революционной прокламации, не из какого-нибудь заграничного издания, – нет, она сделана из передовой статьи № 174 (от 25 июня 1881) «Голоса», газеты, которую, конечно, никто не упрекнет в политической неблагонадежности, в недостатке холопского пресмыкательства, полицейского рвения и иных добродетелях, присущих российскому верноподданному.

Если «Голос» так характеризует современное положение России, если даже он находит его невыносимо тяжелым, то страшно даже подумать, каково же оно должно быть в действительности! Каково оно должно быть в действительности, если сознание его невыносимости начинает проникать в умы даже того забитого чиновничества, того отупелого и погрязшего в хищничестве дворянства и купечества, той развращенной, изолгавшейся и исподличавшейся «интеллигенции», отголоском чувств и мнений которых служат «Голос» и иные подобные ему представители нашей полицейско-официозной прессы!

Но кто же довел Россию до такого положения? кто расстроил и погубил народное благосостояние? кто довел массу народонаселения до состояния нищенства и хронического голода? кто задавил крестьянство под «бременем непосильных» налогов и повинностей? кто препятствовал развитию в народе грамотности, кто «поставил дурно» нашу учебную часть? кто водворил во всех отраслях общественного управления систему «хищения и всяческих злоупотреблений»? кто наградил нас урядниками, становыми, исправниками и иными «блюстителями общественного спокойствия», не приносящими – по сознанию самих верноподданных – «ни малейшей пользы ни народу, ни государству»?

Кто? – Самодержавная, бесконтрольная, вездесущая и всемогущая власть «царя-батюшки». Ни один из верноподданных не может усомниться в этом факте, не перестав быть верноподданным. Усумниться в нем значит усумниться в силе, в всемогуществе, в самом принципе самодержавия. Но если самодержавие довело нас до такого положения, которое, по сознанию верноподданнейших из верноподданных, «продолжаться долее не может», если оно, по сознанию тех же верноподданнейших из верноподданных «потрясло наше экономическое состояние», «расстроило наши финансы», «ввергло большинство населения в бедность и нищету», «водворило во всех отраслях общественного управления систему хищничества и грабежа» и т. п., – то какие же чувства должно оно возбуждать к себе во всяком человеке, не утратившем «образа и подобия человеческого»?

Чувство негодования, озлобления, презрения, ненависти и мщения. Эти чувства должны вызываться в нем, так сказать, сами собою, помимо даже его воли и желания, чисто рефлективным, роковым, неизбежным образом, подобно тому, – как вызывается чувство боли при известном раздражении нерва.

По-видимому, невозможно себе представить такого нравственно и физически искалеченного и развращенного существа, которое было бы в состоянии с искреннею признательностью лизать руку, его защищающую, целовать ногу, его топчащую, которое было бы в состоянии пылать чувством любви, благодарности и уважения к тому, кто вверг его во тьму нищеты и невежества, кто отнял у него все его человеческие права, кто предал его в безграничную власть хищников и грабителей.

По-видимому, подобного нравственного урода не может существовать, так как его существование было бы отрицанием всех известных нам законов, управляющих природою, не только всякого мыслящего, но и просто даже чувствующего, организма. Потому, казалось бы, что и наши верноподданые, в качество если не мыслящих, то хоть чувствующих организмов не могли бы и не должны были бы питать к самодержавной власти – источнику всех своих страданий и злосчастий – никаких иных чувств, кроме чувства озлобления, ненависти и негодования. Но что же мы видим на самом деле?

Чувствуя, и не только чувствуя, но и сознавая, и не только сознавая, но даже выражая это сознание в устном, а где и когда возможно, и в печатном слове, – чувствуя и сознавая невыносимость того положения, до которого довела нас самодержавная власть, наши верноподданные, в то же время, наперерыв спешат отличиться друг перед другом в выражении чувств «беспредельной благодарности», «бесконечной любви», «безграничной преданности» и «безусловного почтения и благоговения» к этой самой самодержавной власти!

Со всех углов России и от всех сословий шлют они своему самодержавному палачу, тирану и грабителю свои верноподданнические излияния; со всех концов России и от всех сословий шлют они ему своих «выборных» депутатов, которые, от лица всех пославших их, лижут (не в литературном, а в буквальном смысле слова) ему ноги, целуют его руки и, обливаясь слезами, заверяют его в своей любви, преданности и благодарности!..

Читая официальные отчеты о всех этих верноподданнических «излияниях», «коленопреклонениях» и «лизаниях», становится стыдно и гадко называться русским и невольно вспоминаются слова поэта:

 
К чему скотам дары природы?
Их можно резать или стричь –
Наследье им, из рода в роды
Ярмо с гремушкою, да бич!
 

Каким же образом могли до такой степени атрофироваться в людях, не только чувство «собственного, человеческого достоинства», но даже и элементарное, животное чувство себялюбия? Каким образом могли они дойти до такого невероятного нравственного падения и самоуничижения?

Никто, разумеется, не исключая даже и самих верноподданных, не сомневается в том, что во всех этих «излияниях», «коленопреклонениях», «лизаниях» и «славословиях» очень мало искренности и правды, но очень много лжи и лицемерия. Омывая слезами благодарности руку, которая их бьет, выражая свою любовь, преданность и благоговейное уважение к чудовищу, которое их грабит, разоряет, унижает, топчет в грязи, верноподданные действуют очевидно под влиянием тех же самых мотивов, которыми во времена крепостного права определялись и обусловливались отношения бесправного раба-холопа к полноправному владыке-помещику.

Мотивы же эти сводились – как всем известно – главным и почти исключительным образом к чувству страха, – страха за свою жизнь и личную безопасность. Под гнетом этого чисто скотского страха, вызываемого присущим всякому животному инстинктом самосохранения, в душе раба-холопа вытравлялись постепенно все симпатические, человеческие чувства, извращались все его умственные и нравственные понятия, и он превращался действительно в какое-то нравственное чудовище, способное с благоговением и признательностью лизать руку, которая его душит, целовать ноги, которые его топчут; нравственное чудовище, совершенно лишенное всякого сознания собственного достоинства, всякого сознания своих человеческих прав, совершенно неспособное ни к какой борьбе, ни к какому активному протесту.

Упразднение крепостного права, устранив чисто юридическую (экономическая подчиненность осталась прежняя) подчиненность, в которой находилось крестьянство к помещикам, нисколько не устранило, а напротив еще больше усилило ту подчиненность, ту зависимость, в которой все русские верноподданные вообще находились и находятся, по отношению к самодержавной, бесконтрольной, всемогущей власти полицейско-бюрократического государства. Верноподданные, как во время, так и после крепостного права, остаются по-прежнему полными, безгласными холопами-рабами «царя-батюшки» и его слуг и клевретов.

В силу основного принципа самодержавия, царь-батюшка, его слуги и клевреты по-прежнему остаются полными, неограниченными хозяевами и распорядителями имущества, чести, свободы, жизни и всех вообще человеческих прав верноподданного. Сознавая или если и не всегда сознавая, то все-таки чувствуя и чувствуя весьма осязательно на собственной шкуре, свое рабское, бесправное, зависимое положение перед «предержащей, самодержавною властью», верноподданные всех чинов и сословий, а преимущественно верноподданные средних, буржуазных и так называемых интеллигентных классов, постоянно живут, или лучше сказать, прозябают, под всесокрушительным гнетом того же вечного, инстинктивного, животного страха, под гнетом которого, во времена крепостного права, прожили дворовые холопы самодержавных помещиков.

Этот-то страх и заставляет так, как он заставлял и дворовых холопов, лизать руки и ноги их самодержавного барина; воскурять ему фимиамы и воссылать ему слезные благодарности за все то унижение, за все те муки и страдания, которым ему благоугодно подвергать их. Этот-то страх в такой же степени, если еще не большей, исказил и продолжает искажать их нравственную, человеческую природу, в какой он исказил и извратил природу дворового холопа.

Он делает их совершенно неспособными – как делал и последнего – ни к борьбе, ни даже к пассивному протесту; он вытравляет из его ума самые элементарные понятия о правде и справедливости, из их сердца – самые элементарные чувства: человеческого достоинства, чести и самоуважения; он лишает их образа и подобия человеческого; он превращает их в бессмысленных скотов, с ослиным терпением несущих положенное на них ярмо; мало того, он атрофирует у них даже такие чувства, которые присущи и последнему скоту: собака, кошка защищают своих детенышей от своего владыки – человека; верноподданные же в угоду своего владыки-царя, откармливают его палачей мозгом и кровью своих собственных сыновей, дочерей, сестер и жен! Чтобы спасти свои шкуры, отец предает своего сына, жена – мужа, брат – брата! Как ужасен, как всесилен и всемогущ должен быть страх, доведший тысячи, сотни тысяч людей до такого нравственного падения и вырождения, до такого нравственного уродства!

Извращая и искажая нравственную природу человека, страх этот является в то же время одною из самых могучих и непоколебимых опор самодержавной власти полицейско-буржуазного государства. В сущности говоря, последнее им только и сильно; исчезни страх из сердца верноподданных и самодержавное государство не могло бы просуществовать и дня. Потому-то все усилия людей, понимающих и сознающих весь ужас и всю невыносимость современного положения России, людей, искренно любящих народ и стремящихся к экономическому, политическому и нравственному возрождению своей родины, все усилия этих людей должны быть направлены к освобождению русского человека из-под гнета оболванивающего и оскотинивающего его страха.

Только освободившись хотя отчасти от этого страха, он в состоянии будет нравственно возродиться, он сознает свои права, сознает всю унизительность своего рабства и сделается способным к активной борьбе со своими тиранами, кровопийцами и эксплуататорами.

Но каким же образом, при существовании данных политических и общественных условий, возможно достигнуть освобождения верноподданного от гнетущего его страха? Ведь этот страх порождается именно этими данными политическими и общественными условиями, – условиями, при которых судьба, свобода, честь и жизнь верноподданного всецело и безусловно зависят от самодурного произвола самодержавных чиновников. Следовательно, страх может исчезнуть лишь с устранением этих, порождающих его условий. Но с другой стороны, как могут быть устранены последствия, при господстве страха, обезличивающего человека, забивающего в нем все человеческие чувства, делающего его неспособным ни к борьбе, ни к активному протесту?

Как выйти из этого, по-видимому, заколдованного круга? По мнению так называемых либералов из него нас может вывести лишь путь мирного, постепенного общественного прогресса; они утешают себя наивною мечтою, что будто бы при «благожелательном направлении самодержавной власти постепенно будут расширяться различные общественные свободы, будет распространяться образование и что естественным результатом этого развития образования и расширения свобод явится ослабление самодержавного гнета, то есть освобождения верноподданного от извращающего и оболванивающего его страха. Но ведь это несбыточная иллюзия, неосуществимая, химерическая утопия!

Во-первых, при том отношении, которое существует у нас между верноподданными, с одной стороны, и самодержавною властью, с другой, последняя не имеет ни малейшего резона поступаться своими правами в пользу первых. Зачем? Ведь верноподданные не только не протестуют и не жалуются, но, напротив, постоянно заверяют ее (не только на словах, но и на деле) в своей преданности, любви и признательности.

Во-вторых, если бы даже самодержавной власти и пришла невозможная фантазия развивать среди своих верноподданных человеческие идеи, и расширять их общественные свободы, то какой же бы от этого получился результат? Реформаторские попытки прошедшего царствования доказывают с очевидностью, не подлежащею ни малейшему сомнению, чему результат этот должен был бы равняться. Разве наши думы, наши земства, наша магистратура отваживались хоть когда-нибудь на серьезную попытку воспользоваться предоставленными им свободами?

Напротив, при всяком удобном случае, они из кожи лезли, чтобы засвидетельствовать перед самодержавною властью свою холопскую преданность и свое решительное нежелание в чем бы то ни было ей перечить и прекословить.

Страх перед всесильным самодержавием, страх вполне естественный и неизбежный, делал и делает наших верноподданных совершенно неспособными пользоваться какими бы то ни было свободами, которыми благоугодно будет самодержавной власти наградить их. Что же касается до распространения разумного, человеческого воспитания среди людей, потерявших – под гнетом страха – образ и подобие человеческое, то об этом смешно даже и думать… Разве рабская, извращенная страхом натура способна воспринять и подчиниться влиянию каких-нибудь, разумных, человеческих идей?

Нет, – единственно практическое, единственно действительное средство достигнуть политического и социального возрождения России состоит в том, чтобы освободить верноподданных от гнетущего их страха перед «властью предержащею», и только тогда, когда они освободятся от этого страха, в них проснутся человеческие чувства, в них пробудится сознание их человеческих прав, у них явится и желание, и сила, и энергия бороться за эти права…

А так как сила гнетущего их страха прямо пропорциональна силе, дисциплине и организации «предержащей власти», то отсюда само собою следует, что для ослабления первой, т. е. силы страха, необходимо ослабить, расшатать, дезорганизовать силу второй, т. е. данной государственной власти.

Достигнуть же последней цели, т. е. дезорганизовать и ослабить правительственную власть, при существующих условиях политической и общественной жизни России, возможно лишь одним способом: терроризированием отдельных личностей, воплощающих в себе, в большей или меньшей степени, правительственную власть.

Скорая и справедливая расправа с носителями самодержавной власти и их клевретами производит на эту власть, как доказали события последнего времени, именно то действие, которое, с точки зрения истинных интересов верноподданных, должно быть для последних наиболее желательным. Она ослабляет эту власть, нагоняет на нее панику, расстраивает ее функции, заставляет ее – в буквальном смысле этого слова – терять голову.

В то же время, она умаляет ее авторитет и разрушает ту иллюзию неприкосновенности самодержавия, в которую так искренне верит большинство верноподданных. Иными словами, революционный терроризм, дезорганизуя, ослабляя и запугивая правительственную власть (или, что все равно, носителей этой власти), тем самым содействует высвобождению верноподданных из под гнета оболванивающего и оскотннивающего их страха, т. е. содействует их нравственному возрождению, пробуждению в них, забитых страхом, человеческих чувств; возвращению образа и подобия человеческого…

Революционный терроризм является, таким образом, не только наиболее верным и практическим средством дезорганизовать существующее полицейско-бюрократическое государство, является единственным действительным cpeдcтвом нравственно переродить холопа-верноподданного в человека-гражданина.

В набат!

(из одноименной статьи)

Сегодня наше государство – фикция, предание, не имеющее в народной жизни никаких корней. Оно всем ненавистно, оно во всех, даже в собственных слугах, вызывает чувство тупого озлобления и рабского страха, смешанного с лакейским презрением. Его боятся, потому что у него материальная сила; но если оно потеряет эту силу, ни одна рука не поднимется на его защиту.

Сегодня оно абсолютно нелепо и нелепо абсолютно. Вы видите, государство, отчаиваясь совладать с нами, зовет к себе на помощь буржуазное общество, интеллигенцию. Но, увы! Его союзники отказываются ему служить, по крайней мере даром, устами своих публицистов они говорят ему: «Мы сами ненавидим тебя; если ты хочешь, чтобы мы тебе служили, – поделись с нами всеми твоими правами; в противном случае – мы лучше пойдем за революционерами-утопистами. Они утописты, мы их не боимся. Только бы с тобою нам совладать, а с ними-то мы справимся!»

И они посылают в ряды наши своих детей, а их интеллигенция, за очень немногими исключениями, принадлежать к которым считается «позором и подлостью», – их интеллигенция решительно держит нашу сторону.

Народ, изнывающий под гнетом деспотического, грубого, варварского произвола, униженный, ограбленный, разоренный, лишенный решительно всех человеческих прав, слушает нас, сочувствует нам, и, если бы не его рабские привычки, исторически выработавшиеся под влиянием условий окружающей его жизни, если бы не его панический страх перед «властью предержащею», он открыто восстал бы против своих эксплуататоров и грабителей.

Сегодня наши враги слабы, разъединены. Против нас одно правительство со своими чиновниками и солдатами. Но эти чиновники и солдаты – не более как бездушные автоматы, бессмысленные, слепые и часто бессознательные орудия в руках небольшой кучки автократов. Уничтожьте их, и вместо дисциплинированной и хорошо организованной армии живых врагов вы очутитесь лицом к лицу с нестройной толпой обезглавленных трупов. Следовательно, сегодня единственно сильным и опасным врагом является для нас только эта ничтожная кучка автократов.

Но к ней относится враждебно и все наше общество; как ни разнообразны составляющие его элементы, оно давно уже тяготится настоящим порядком вещей; неуверенность в личной безопасности, капризный и совершенно бессмысленный произвол выводят из терпения самых терпеливых.

Куда бы вы ни обратились, вы везде слышите одни и те же фразы: «Нет, так продолжаться долго не может! Нужно положить этому конец! Нет сил более терпеть!»

Это сегодня.

Но что будет завтра?..

Не надейтесь слишком на глупость наших врагов.

Пользуйтесь минутами. Такие минуты не часты в истории. Пропустить их – значит добровольно отсрочить возможность социальной революции надолго, – быть может, навсегда.

Не медлите же!

В набат! В набат!

Довольно вам толковать все о «подготовлении» да «подготовлении».

Подготовлять революцию – это совсем не дело революционера. Ее подготовляют эксплуататоры – капиталисты, помещики, попы, полиция, чиновники, консерваторы, либералы, прогрессисты и т. п.

Революционер же должен только пользоваться и известным образом комбинировать те уже готовые, данные революционные элементы, которые выработала история, которые вырастила экономическая жизнь народа, которые крепнут и развиваются благодаря тупости «охранителей», бессмыслию правительств с их жандармами и войсками, – благодаря, наконец, трудолюбивым возделывателям вертограда «мирного» прогресса и их буржуазной науки.

Революционер не подготовляет, а «делает» революцию.

Бить в набат, призывать к революции – значит указывать на ее необходимость и возможность именно в данный момент, выяснять практические средства ее осуществления, определять ее ближайшие цели.

* * *

Нас, революционеров, наши враги называют мечтателями, утопистами.

Враги наши правы, – правы, если они судят о нас по нашим «теоретикам-софистам», по нашим болтунам-резонерам. В то время как наиболее деятельная, наиболее искренняя и энергическая часть молодежи инстинктивно ищет непосредственно возможного, практически осуществимого, ей рекомендуют анархию как ближайшую цель революции.

В то время, когда молодежь частью сознательно, частью бессознательно стремится организоваться, сплотиться как можно теснее и крепче, – ей нашептывают в уши, что основные принципы всякой тайной организации: иерархия, дисциплина, подчиненность, – что эти принципы ложные, вредные и даже безнравственные.

В то время как она, полная сил и веры, рвется на дело и хочет как можно скорее сорвать с народа давящие его цепи, ей говорят: «Подожди, не трогай, сперва – пропагандируй, внушай, просвещай, а уж потом – срывай».

Анархия как ближайшая, непосредственная цель революции, пропаганда как практическое средство для ее осуществления и, наконец, организация без дисциплины, иерархии и подчиненности, – разве все это не фантастические утопии, не ребяческие мечты?

А между тем вне этих мечтаний наша заграничная пресса не видит ничего реального, она влюблена в свои утопии и навязывает их молодежи.

Мы не отрицаем, что революционеры-мечтатели, революционеры-утописты, быть может, и необходимы, но только в подготовительный период, в период революционного брожения. В период же непосредственного действия они не только бесполезны, они вредны. Они отвлекают людей от практического дела, они расслабляют и обескураживают их, они их превращают в холодных резонеров и в конце концов доводят или до полного отчаяния, или до разочарования и покаяния.

Мы утверждаем, что последний период наступил.

Вот почему мы и говорим: «Не уноситесь мыслью слишком вперед, не отдаляйтесь от данной действительности, стойте твердо на почве трезвого, разумного реализма. Не мечтайте, а делайте, делайте революцию и делайте ее как можно скорее!»

Но для этого прежде всего нужно ясно и точно определить себе как ближайшую, практически достижимую цель революции, так и пути, ведущие к ее немедленному осуществлению.

В чем должна состоять ближайшая цель революции

Мы признаем анархию (или, точнее выражаясь, то, что под этим словом обыкновенно подразумевается), но только как желательный «идеал» отдаленного будущего. Однако мы утверждаем, что слово анархия не выражает собою вполне идеала этого будущего: оно указывает только на одну его сторону, на одну, и совсем не существенную, черту будущего общественного строя.

Анархия – значит, безвластие. Но безвластие есть только одно из неизбежных, логических последствий причины более коренной, более глубокой – равенства.

Точно так же как и власть есть не причина, как утверждают анархисты, существующего социального зла, а лишь его необходимый результат.

Все общественные бедствия, вся социальная неправда обусловливаются и зависят исключительно от неравенства людей, неравенства физического, интеллектуального, экономического, политического и всякого другого.

Следовательно, пока существует неравенство хотя в какой-нибудь сфере человеческих отношений, до тех пор будет существовать власть. Анархия немыслима, немыслима логически (не говоря уже о ее практической невозможности) без предварительного установления абсолютного равенства между всеми членами общества. И потому самая существенная, самая характеристическая черта будущего общества и должна выражаться не словом анархия, а словом – равенство. Равенство предполагает анархию, анархия – свободу; но и равенство, и анархия, и свобода, все эти понятия совмещаются в одном понятии, в одном слове, в слове – братство. Где братство, там и равенство, где равенство – там и безвластие, там и свобода.

Отсюда само собою следует, что никакая революция не может установить анархию, не установив сначала братства и равенства.

Но, чтобы установить братство и равенство, нужно, во-первых, изменить данные условия общественного быта, уничтожить все те учреждения, которые вносят в жизнь людей неравенство, вражду, зависть, соперничество, и положить основание учреждениям, вносящим в нее начала, противоположные первым; во-вторых, изменить самую природу человека, перевоспитать его. Осуществить эту великую задачу могут, конечно, только люди, понимающие ее и искренно стремящиеся к ее разрешению, т. е. люди, умственно и нравственно развитые, т. е. меньшинство. Это меньшинство в силу своего более высокого умственного и нравственного развития всегда имеет и должно иметь умственную и нравственную власть над большинством.

Следовательно, революционеры – люди этого меньшинства, революционеры, воплощающие в себе лучшие умственные и нравственные силы общества, необходимо обладают и, оставаясь революционерами, не могут не обладать властью.

До революции эта власть имеет чисто нравственный, так сказать, духовный характер, а потому она оказывается совершенно бессильной в борьбе с таким порядком вещей, в котором все основано на грубой материальной силе, все подчинено расчету алчного, своекорыстного, хищнического эгоизма. Революционеры это понимают и стремятся путем насильственного переворота обратить свою силу умственную и нравственную в силу материальную.

В этой метаморфозе сил и заключается основная сущность всякой истинной революции. Без нее революция немыслима. Умственная сила, изолированная от силы материальной, может создать лишь так называемый мирный прогресс. С другой стороны, всякое нападение на существующий порядок вещей, не руководимое и не дисциплинированное силой умственной, может породить лишь хаотическое брожение, – движение бессмысленное, бесцельное и в конце концов всегда реакционное.

Но так как в современных обществах вообще, и в России в особенности, материальная сила сосредоточена в государственной власти, то, следовательно, истинная революция, – действительная метаморфоза силы нравственной в силу материальную, – может совершиться только при одном условии: при захвате революционерами государственной власти в свои руки; иными словами, ближайшая, непосредственная цель революции должна заключаться не в чем ином, как только в том, чтобы овладеть правительственной властью и превратить данное, консервативное государство в государство революционное.

Отрицать непреложность этого условия, отрицать эту ближайшую цель всякой революции – значит или не понимать ее сущности, или сознательно стараться препятствовать ее практическому осуществлению.

И наша так называемая революционная заграничная пресса поступает вполне последовательно со своей антиреволюционной точки зрения, когда утверждает, что революционеры должны хлопотать не о том, чтобы сосредоточивать в своих руках государственную власть, т. е. материальную силу, а о том, чтобы разрушить эту власть, чтобы оставаться и после переворота такими же бессильными и безоружными, какими они были до революции, каковы они теперь.

Она не хочет истинной революции. Она мечтает или о мирном прогрессе, или о беспорядочном, хаотическом, а потому бесцельном брожении. В обоих случаях ее идеалы не выходят за пределы буржуазного миросозерцания и по существу своему безусловно консервативны. Ее проповедь анархии вполне ей соответствует.

В самом деле, что такое анархия без предварительного практического осуществления идей братства и равенства? Это – хищническая борьба человека с человеком, это – хаос противоречивых интересов, это – господство индивидуализма, царство алчного, своекорыстного эгоизма – одним словом, это – именно то, что дает содержание так называемому мирному прогрессу, то, что составляет сущность буржуазного общества.

* * *

Итак, ближайшая цель революции должна заключаться в захвате политической власти, в создании революционного государства. Но захват власти, являясь необходимым условием революции, не есть еще революция. Это только ее прелюдия. Революция осуществляется революционным государством, которое, с одной стороны, борется и уничтожает консервативные и реакционные элементы общества, упраздняет все те учреждения, которые препятствуют установлению равенства и братства, с другой – вводит в жизнь учреждения, благоприятствующие их развитию.

Таким образом, деятельность революционного государства должна быть двоякая: революционно-разрушительная и революционно-устроительная.

Сущность первой – борьба, а следовательно, насилие. Борьба может вестись с успехом только при соединении следующих условий: централизации, строгой дисциплины, быстроты, решительности и единства в действиях. Всякие уступки, всякие колебания, всякие компромиссы, многоначалие, децентрализация борющихся сил ослабляют их энергию, парализуют их деятельность, лишают борьбу всех шансов па победу.

Деятельность революционно-устроительная хотя и должна идти рука об руку с деятельностью разрушительной, но она по своему основному характеру должна опираться на принципы, совершенно ей противоположные. Если первая преимущественно опирается на силу материальную, то вторая – на силу нравственную; первая имеет прежде всего в виду быстроту и единство в действиях, вторая – прочность и удобоприменяемость вводимых в жизнь перемен. Первая осуществляется насилием, вторая – убеждением.

Обе эти функции революционного государства должны быть строго разграничены: отличаясь непреклонностью в борьбе с консервативными и реакционными элементами общества, его конституционная деятельность, напротив, должна отличаться эластичностью, умением приспособляться к данному уровню народных потребностей и народного развития. Чтобы не удаляться от этого уровня, не впадать в утопии, чтобы дать жизненную силу своим реформам, оно должно окружить себя органами народного представительства, Народной Думы, и санкционировать их волей свою реформаторскую деятельность.

В то же время оно должно постоянно стремиться к расширению народного развития, к поднятию уровня его нравственных идеалов. И тут ему открывается широкое поприще для пропаганды – той пропаганды, о которой мечтают наши буржуазные псевдореволюционеры.

Мы признаем вместе с ними, что без пропаганды социальная революция не может осуществиться, не может войти в жизнь. Но мы утверждаем, в противоположность им, что пропаганда только тогда и будет действительна, целесообразна, только тогда и принесет ожидаемые от нее результаты, когда материальная сила, когда политическая власть будут находиться в руках революционной партии.

Следовательно, не она должна предшествовать насильственному перевороту, а, наоборот, насильственный переворот должен ей предшествовать.

Упрочив свою власть, опираясь на Народную Думу и широко пользуясь пропагандой, революционное государство осуществит социальную революцию рядом реформ в области экономических, политических и юридических отношений общества, – реформ, общий характер которых должен состоять: 1) в постепенном преобразовании современной крестьянской общины, основанной на принципе временного, частного владения, в общину-коммуну, основывающуюся на принципе общего, совместного пользования орудиями производства и общего совместного труда; 2) в постепенной экспроприации орудий производства, находящихся в частном владении, и в передаче их в общее пользование; 3) в постепенном введении таких общественных учреждений, которые устраняли бы необходимость какого бы то ни было посредничества при обмене продуктов и изменили бы самый его принцип, – принцип буржуазной справедливости: око за око, зуб за зуб, услуга за услугу, – принципом братской любви и солидарности; 4) в постепенном устранении физического, умственного и нравственного неравенства между людьми при посредстве обязательной системы для всех одинакового воспитания в духе любви, равенства и братства; 5) в постепенном уничтожении существующей семьи, основанной на принципе подчиненности женщины, рабства детей и эгоистического произвола мужчин; 6) в развитии общинного самоуправления и в постепенном ослаблении и упразднении центральных функций государственной власти.

Таким образом, насильственным переворотом не оканчивается дело революционеров, напротив, – им оно начинается. Захватив в свои руки власть, они должны суметь удержать ее и воспользоваться ею для осуществления своих идеалов; а для этого у них должна быть прежде всего ясная, точная, строго определенная, последовательно выдержанная программа. Не имея ее, они будут действовать ощупью, впадать в постоянные, неизбежные противоречия и своею непоследовательностью погубят себя.

Организация революционных сил

Если ближайшая практически достижимая задача революционеров сводится к насильственному нападению на существующую политическую власть с целью захвата этой власти в свои руки, то отсюда само собою следует, что именно к осуществлению этой-то задачи и должны быть направлены все усилия истинно революционной партии.

Осуществить ее всего легче и удобнее посредством государственного заговора. Государственный заговор является, таким образом, если и не единственным, то во всяком случае главным и наиболее целесообразным средством к насильственному перевороту. Но всякий признающий необходимость государственного заговора тем самым должен признать и необходимость дисциплинированной организации революционных сил.

Не этой призрачной, невозможной, фиктивной организации, которую рекомендуют молодежи буржуазные революционеры, революционеры-анархисты, а организации реальной, организации, тесно сплачивающей разрозненные революционные элементы в одно живое тело, действующее по одному общему плану, подчиняющееся одному общему руководству, – организации, основанной на централизации власти и децентрализации революционных функций. Только организация, удовлетворяющая этим условиям, может создать и осуществить государственный заговор. Только при такой организации революционеры, захватив власть, будут в состоянии защитить ее от притязания враждебных партий, интриганов, политических честолюбцев, только она даст им возможность подавить консервативные и реакционные элементы общества, только она одна вполне отвечает потребностям борьбы, вполне соответствует типу боевой организации.

Напротив, организация, рекомендуемая революционерами-утопистами, организация, отвергающая всякую подчиненность, централизацию и признающая лишь федеративную связь между автономными, самостоятельно действующими революционными группами, – такая организация не удовлетворяет ни одному из требований боевой организации. Она не способна к быстрым и решительным действиям, она открывает широкое поприще для взаимной вражды, пререканий, для всякого рода колебаний и компромиссов, она постоянно связана в своих движениях, она не может со строгой последовательностью держаться одного какого-нибудь общего плана, в ее деятельности никогда не может быть ни стройности, ни гармонии, ни единства.

Не будучи боевой, она вследствие этого не может быть и революционной. Мало того, она антиреволюционна по своему основному принципу, чисто буржуазному, принципу индивидуализма, ставящему личное выше общего, единичное выше целого, эгоизм выше самоотвержения.

Противоречащая основному принципу революционной нравственности и совершенно непригодная для революционной борьбы, эта организация не удовлетворяет и самому элементарному требованию всякого так называемого противозаконного общества. Она не может и по характеру своему не должна быть вполне и безусловно тайной.

Следовательно, у нас в России ее существование возможно лишь в том случае, когда она будет преследовать цели не только мирные и легальные (при таком условии она может существовать лишь в государствах конституционных), но консервативные, реакционные, вроде, например, распространения книг Священного писания, изданий товарищества «Общественной пользы» и т. п.

Сгруппировавшись в боевую организацию и сделав основной ее задачей захват политической власти, революционеры, не упуская из виду цели заговора, не должны ни на минуту забывать, что удачное достижение этой цели неосуществимо без прямой или косвенной поддержки народа.

Отсюда, деятельность революционной партии и до насильственного переворота должна иметь такой же двойственный характер, какой она будет иметь (как мы уже сказали выше) после переворота. С одной стороны, она должна подготовлять захват власти наверху, с другой – народный бунт внизу. Чем теснее будут связаны обе эти деятельности, тем скорее и удачнее каждая из них достигнет своей дели. Местный народный бунт, не сопровождающийся одновременным нападением на центр власти, не имеет никаких шансов на успех, точно так же нападение на центр власти и захват ее в революционные руки, не сопровождающийся народным бунтом (хотя бы и местным), лишь при крайне благоприятных обстоятельствах может привести к каким-нибудь положительным, прочным результатам.

Революционная партия никогда не должна терять этого из виду, она должна избегать всякой исключительности и односторонности в выборе средств, ведущих к осуществлению ближайшей цели революции. Только тогда она будет в состоянии добиться того, чего желает; только тогда ее организация может обхватить все теперь разрозненные революционные силы и указать каждой силе деятельность, наиболее соответствующую ее средствам, наиболее отвечающую ее наклонностям и общественному положению.

Наши иллюзии

Для того, чтобы определить кратчайший путь, ведущий к осуществлению у нас, в России, социальной революции, нам нужно, прежде всего, отрешиться от всяких иллюзий, залепляющих наши глаза, мешающих нам трезво взглянуть на окружающую нас действительность, – нам нужно отрешиться от всяких метафизических фантазий и стать на твердую почву реализма.

Иллюзии нас расслабляют, парализуют нашу деятельность. Пора от них избавиться, пора показать нашим врагам, что мы не мечтатели-утописты, что мы хорошо понимаем те препятствия, с которыми нам придется бороться, что мы не обманываем себя насчет действительного значения наших сил и средств.

Да и зачем нам самообольщаться? Зачем, например, нам воображать, будто нас очень много, будто работа кипит во всех углах, будто мы – какая-то вездесущая сила, – сила не потому только, что враги наши чересчур бессильны, нет, сила сама по себе. Ведь всякий из нас, кто сталкивается с действительностью, в глубине души своей очень хорошо сознает, что это неправда. И тем не менее, почти все мы невольно поддаемся нами же самими созданной иллюзии и таким образом сами себя еще более обессиливаем.

Веря в свою многочисленность и кичась этой многочисленностью, мы даем в руки правительству страшное оружие – оружие против нас же самих. Власть, более хитрая, чем мы, искусно пользуясь нашею кичливостью, запугивает нами общество и с каждым днем усиливает свой гнет.

Но это еще не самое главное: хуже всего то, что мы, ослепленные этою иллюзией, относимся с какою-то детскою беспечностью к самому насущному для нас в настоящее время вопросу – к вопросу об организации. Вместо того, чтобы сплотиться как можно теснее, составить одно неразрывное целое, действующее как один человек, по одному общему плану, под одним общим руководством, – мы разбиваемся на отдельные кружки, мы изолируем друг друга, играем в «партии», мы фантазируем насчет каких-то «естественных групп» и, с наивною верою младенцев, предоставляем времени, естественному ходу вещей и т. п. метафизическим сущностям – объединить разрозненные, автономные кружки в какой-то, опять-таки естественный, федеративный союз.

«Нас много, – успокаиваем мы себя, – подождем; организация устроится сама собою, вытекая из общих потребностей «естественных групп»». Эти естественные группы, это естественному ходу вещей предоставленная естественная организация – все это тоже наши иллюзии; но мы будем говорить о них в другой раз. Здесь же мы заметим только, что пока мы ждем и откладываем, – время все идет да идет, аресты и преследования вырывают бойца за бойцом из наших рядов, наша деятельность постепенно прерывается и останавливается, и с каждым днем мы становимся все слабее и слабее…

Когда же, наконец, мы поймем, что идти далее по этому пути вечных откладываний и благочестивых упований на будущее невозможно, если мы не хотим безвозвратно погубить и себя, и наше дело? Когда же мы поймем, что только всеобъединяющая, дисциплинированная, тесно сплоченная организация может дать нам действительную силу, что только она одна может, до известной степени, компенсировать нашу малочисленность? Когда же мы поймем, что мы не имеем права игнорировать ни единою революционною силою, что каждая сила, как бы ничтожною она нам ни казалась, должна быть приурочена к общему делу, введена в рамки общей деятельности? Когда же мы поймем, что раздробляться на «партии» не только смешно, но и преступно?»

Когда? Да тогда, когда из наших голов выветрится иллюзия, будто нас много; когда мы сознаем, наконец, что нас немного, что мы – ничтожное меньшинство в ничтожнейшем меньшинстве. Вместе с этим сознанием неизбежно должна будет явиться потребность как можно теснее всем сплотиться, объединиться. А раз у нас заговорит эта потребность, исчезнет и другая наша иллюзия – иллюзия, будто нас, революционеров, разделяют какие-то барьеры.

Мы не замедлим убедиться, что барьеры эти не более как грязные онучи, развешенные на гнилых подпорах, онучи, выуженные из помойной ямы метафизики и буржуазной софистики. Над этими онучами можно и даже должно смеяться, их не нужно щадить, их вонь, грязь, их бесчисленные прорехи нет надобности скрывать; но смотреть на них, как на серьезные препятствия к объединению всех русских революционеров в одно неразрывное целое, это значит: принимать фикцию за нечто реальное, иллюзию за действительность, ветхие онучи за гранит.

Прочь фикции, долой иллюзии!

* * *

Однако, те иллюзии, о которых мы только что говорили, все-таки не самые опасные. Есть другие – несравнимо более вредоносные, и притом отрешиться от них гораздо труднее, чем от первых. Те не выдерживают даже самого поверхностного анализа; эти же, напротив, при поверхностном анализе только выигрывают в силе и основательности. В них есть некоторая доля правды; эта-то правда и бросается в глаза; она подкупает в пользу иллюзии и маскирует ее лживость.

Мы говорим здесь об иллюзиях, сложившихся у нашей революционной молодежи относительно народа, относительно его, так сказать, революционной правоспособности.

И странное дело! значительная часть наших теперешних революционеров сходится в этом случае… с кем бы вы думали? С особами царствующего дома. Да, и те, и другие ободряют и успокаивают себя одними и теми же иллюзиями; и те, и другие искренно верят, что они знают народ и что народ держит их сторону, что в нём теперь их сила, что он та гранитная скала, за которую они всегда могут укрыться. На этой вере они основывают свои консервативные и революционные программы.

Пускай цари и их птенцы убаюкивают себя подобною иллюзией: рано или поздно она их погубит. Но зачем же нам подражать им? Ведь, и для вас она может быть так же гибельна, как и для них. Пускай наш враг строит на песке свои укрепления, мы же должны выбирать почву более твердую, более устойчивую. Пускай он, мешая фальшь с истиною, отдается соблазнительным мечтам о своем мнимом могуществе. Нам это не пристало. Мы должны как можно скорее отделить правду от лжи и, ни минуты не колеблясь, выбросить ложь из нашего миросозерцания. Мы должны это сделать во что бы то ни стало. Мы должны это сделать, хотя бы нам пришлось отказаться от самых сладких наших упований, от самых светлых и дорогих надежд.

Конечно, отделяя в нашей иллюзии ложь от правды, мы разобьем ее вдребезги, но тем лучше, потому что она-то именно и мешает нам стать на тот единственный путь, который скорее всего может привести нас к осуществлению социальной революции.

Разберем же прежде всего, в чем заключается правда этой иллюзии? Построена ли она на каких-нибудь реальных фактах, и каковы эти факты?

В основе ее действительно лежит факт, безусловно истинный, факт неопровержимый. (Впрочем, если бы мы хотели анализировать царские иллюзии насчет народа, то мы точно так же без труда смогли бы убедиться, что и они опираются на некоторые вполне реальные факты. Беда только в том, что факты чересчур утрируются и что из них выводят совершенно ложные, абсолютно нелепые заключения.) Данный общественный строй в высшей степени невыгоден для большинства народа; он причиняет ему невыносимые страдания, он давит, мучит, терзает его. Отсюда само собою следует, что народ может относиться к нему лишь с чувством горечи, озлобления.

Недовольство существующим порядком делает народ всегда готовым к революции. В этом смысле мы имеем полное право сказать, что угнетенный, эксплуатируемый, лишенный всех человеческих прав народ (а именно в этом положении и находится русский народ), что такой народ есть и всегда должен быть революционером, но революционером в возможности.

Но при каких же условиях эта готовность народа к революции, эта его возможность сделаться революционером может быть осуществлена в действительности?

Народ, в массе, состоит, конечно, из средних людей, следовательно, наш вопрос может быть формулирован несколько обще: при каких условиях средний, обыкновенный человек решается насильственно протестовать против гнетущих его условий жизни?

Нужно только немножко знать человеческую природу, немножко помнить историю и хоть сколько-нибудь уметь подмечать то, что ежедневно совершается перед нашими глазами, чтобы отвечать на этот вопрос без малейшего затруднения.

Средний человек решается на открытый протест лишь при двух условиях: 1) когда его страсти возбуждены до такой степени, что он уже перестает отдавать себе отчет в своих поступках, когда он впадает как бы в пароксизм умоисступления, действует «очертя голову», 2) когда он уверен в успехе или безнаказанности своего протеста.

Говорят, будто средний человек может отважиться на насильственный протест еще при одном условии, а именно, когда он вполне хорошо понимает всю скверность и безвыходность своего положения, когда он сознает необходимость так или иначе выйти из него.

Но мы думаем, что это мнение ошибочно. Правда, понимание и сознание нередко возбуждают людей к великим, героическим подвигам, нередко служат руководящим импульсом всей их практической деятельности. Но каких людей? Людей, стоящих на очень высокой степени умственного и нравственного развития; людей, привыкших жить умственною жизнью, привыкших сообразовать все свои поступки с чисто интеллектуальными мотивами. Очевидно, «средний человек» не принадлежит к числу таких людей. Средний человек может прекрасно понимать, что положение его скверно, и все-таки не почувствует потребности выйти из него во что бы то ни стало.

Постоянно ругая и себя, и свою обстановку, он тем не менее весьма спокойно будет уживаться с нею.

Нужно совершенно не знать ни людей, ни жизни, чтобы отрицать этот факт.

* * *

Итак, есть только два средства вызвать «среднего человека» на насильственный протест: нужно или возбудить его страсти до такой степени, чтобы они безусловно над ним господствовали, или вызвать в нем уверенность в успехе протеста, вызвать в нем чувство безнаказанности. Но у среднего человека и страсти средние. Взбудоражить их очень трудно, и еще труднее довести их до необходимой степени напряжения.

Средний человек – вообще человек бесстрастный. Это в особенности справедливо относительно русского среднего человека, т. е. русского народа. Вековое рабство, вековой гнет приучили его к терпению и бессловесному послушанию, развили в нем рабские инстинкты: скрытность, лицемерие, приниженность, уменье хорошо владеть своими чувствами; физически и нравственно растлили и обессилили его, атрофировали его энергию. Он флегматик по преимуществу. На его страсти нельзя возлагать никаких надежд. Самые вопиющие факты, самые возмутительные насилия не в состоянии вызвать его из стоической пассивности, с которою он сросся как улита с раковиною.

Нечего и говорить, что при таких его психических свойствах вызвать в нем уверенность в успехе протеста совершенно невозможно. Притом же вся его история, весь опыт его жизни самым наглядным и убедительным образом доказывают ему, что при данных условиях он не имеет ни малейшего основания не только надеяться, но даже и мечтать об успехе.

Значит, остается только одно: вызвать в нем чувство безнаказанности. Но при каких условиях возможно вызвать в нем это чувство?

Только при одном. Отведите штык, вечно торчащий перед его грудью; сломайте кнут, вечно висящий над его спиною; разожмите руки, крепко сдавившие его горло. Когда он увидит, что та грозная власть, перед которой он привык трепетать и пресмыкаться, в несокрушимую силу которой он привык верить, – что эта грозная власть поругана, расстроена, дезорганизована, бессильна, – тогда ему нечего и некого будет бояться, и его скрытое недовольство, его подавленное озлобление с неудержимою силою вырвется наружу…

Какой же вывод должны мы отсюда сделать?

Очевидно, мыслим только один вывод: для того, чтобы превратить народ из возможной революционной силы в действительную, из возможного революционера в реального, мы (т. е. революционное меньшинство), мы должны первоначально расшатать, ослабить, уничтожить гнетущий его политический строй, консервативное, эксплуататорское, самодержавное государство.

Да, только уничтожив консервативное государство, мы уничтожим народный консерватизм, мы выведем народ из его рабской пассивности.

Это единственное средство; другого нет и быть не может!

Если априористические доказательства для вас недостаточно убедительны, обратитесь к опыту истории. Проследите все чисто народные движения, начиная от великого восстания рабов в Риме и кончая Парижскою коммуною, и вы увидите, что все они, все без исключения, имели место лишь тогда, когда в высших, правящих слоях общества царил хаос, беспорядок, безначалие или многоначалие, когда рука «власти предержащей» начинала дрожать и колебаться. Да, только тогда, когда тираны трепетали за свои головы, народ решался поднять свою; только тогда у него хватало духу открыто восстать против гнетущей его социальной системы.

Поразмыслите-ка над этим историческим фактом, и вы сами устыдитесь своих иллюзий. Вы сами поймете, как нелепо, как ребячески глупо с вашей стороны мечтать, будто вы, – вы, ничтожная горсточка революционеров, – можете поднять народ, и в особенности русский народ, одною силою вашего слова, – вашею пропагандою, вашею агитацией.

Довольно вам быть детьми! Пора перестать разыгрывать из себя Дон-Кихотов! Пора взяться за ум!

Что же теперь делать?

За последние годы наше революционное движение несколько раз меняло свой характер и свое направление. Революционеры начали с конца 60-х годов сплачиваться в более или менее централистическую, боевую организацию, стремиться к непосредственному осуществлению революции в ближайшем настоящем: они верили в подготовку народа к перевороту, верили в свои силы и действовали сообразно с этою верою. Потому их деятельность имела направление непосредственно-революционное, а не мирно-подготовительное. Делать революцию и делать ее как можно скорее – таков был их девиз.

В начале 70-х годов это непосредственно-революционное и централистически-организационное направление деятельности наших революционеров существенно изменило свои первоначальный характер. Среди революционеров появилось множество частью искренних, частью лицемерных скептиков и неверующих, начавших убеждать молодежь, будто наличные силы и средства наших революционеров совершенно недостаточны для проведения революционного переворота, будто народ совсем неподготовлен к нему и что будто потому всякие попытки к его непосредственному осуществлению должны быть признаны за вредные и преждевременные.

Революционеры не должны тратить на них свои силы, т. е. они должны сойти с непосредственно-революционного пути своей деятельности и должны заняться исключительно одним лишь подготовлением возможности для осуществления революции в более или менее отдаленном будущем. Как самые надежные средства для подготовления этой возможности, молодежи рекомендовались мирная социалистическая пропаганда среди народа, устройство лавочек и артелей и пр.

При этом провозглашалась полная свобода личной и кружковой инициативы и проповедовался крестовый поход против всякой централистической организации с разными исполнительными и распорядительными комитетами во главе.

Под влиянием этих внушений и этой проповеди революционные кружки, действительно, в значительной степени дезорганизовались, обособились, и их деятельность из деятельности непосредственно-революционной преобразилась в деятельность чисто подготовительную, мирно-пропагандистскую. Девиз прежних революционеров – делать, революцию и делать ее как можно скорее – заменился девизом «не делать революции, а идти в народ и развивать его ум, воспитывать его чувство».

Само собою понятно, что это «хождение в народ» должно было окончиться полнейшим фиаско. Мы первые указали в свое время на неизбежность этого фиаско, мы первые (в заграничной прессе, разумеется) заклинали молодежь сойти с этого гибельного антиреволюционного пути и снова вернуться к традициям непосредственно-революционной деятельности и боевой, централистической революционной организации. И наш голос не был голосом вопиющего в пустыне. Основные принципы нашей программы стали в настоящее время (и в этом торжественно созналась сама правительственная власть) основными принципами деятельности всех честных и искренних революционеров. В чем в самом деле состояли эти основные принципы? К чему мы звали нашу революционную молодежь?

* * *

Мы говорили ей, что народ готов к революции и что ей нечего заботиться о подготовлении его к ней. Чуть только она освободит его от тяготеющего над ним страха перед властями предержащими, и он встанет, как один человек, и сметет одним мощным движением своих ближайших экономических и политических врогов и эксплуататоров. Поэтому непосредственная задача революционной партии должна заключаться в скорейшем ниспровержении существующей правительственной власти.

Осуществляя эту задачу, революционеры не подготовляют, а делают революцию. Но для того, чтобы осуществить ее, говорили мы, революционеры должны, сомкнувшись в боевую централистическую организацию, направить все свои усилия к подорванию правительственного авторитета, к дезорганизации и терроризации правительственной власти. «Чтобы превратить народ из возможной революционной силы в действительную, из возможного революционера в реального, мы (т. е. революционное меньшинство) должны первоначально расшатать, ослабить, уничтожить гнетущий его политический строй, консервативное, эксплуататорское, самодержавное государство» («Набат», № 2–3, 1876).

Иными словами, – мы приглашали молодежь сойти с пропагандистского пути и стать на путь непосредственно-революционной деятельности, т. е. деятельности, направленной к непосредственной дезорганизации и терроризации правительственной власти.

Таким образом, боевая организация революционных сил, дезорганизация и терроризация правительственной власти – таковы были с самого начала основные требования нашей программы. И в настоящее время требования эти стали наконец осуществляться на практике. О мирной пропаганде, о хождении в народ с педогогически-нравственными целями уже и помину нет. Современная деятельность всех или, по крайней мере, огромного большинства наших революционных кружков исключительно направлена лишь к подготовлению и совершению таких революционных актов, которые имеют своею ближайшею, непосредственною целью дезорганизацию и терроризацию правительственной власти. Каждый из этих революционных актов (здесь нам нет надобности снова, перечислять их: они у каждого на виду), взятый сам по себе, представляет уже не подготовление, а начало осуществления революции. Да, революция началась.

На этот счет не может быть никаких сомнений. Само правительство торжественно созналось в этом, обявив всю Россию на военном положении. Революция началась, началась с того момента, когда мы, революционеры, бросив ложный путь мирной пропаганды, вернулись к деятельности непосредственно-революционной, выразившейся в ряде вооруженных сопротивлений, демонстраций, бунтов (в Ростове-на-Дону), казней царских палачей, сыщиков и предателей. Революция не совершается в один день, в один час. Потому с представлением о революции никак нельзя отождествлять представлению лишь о том заключительном революционном акте, которым упраздняется существующее правительство. Этим заключительным актом оно обыкновенно упраздняется только по-видимому, в сущности же оно упраздняется постепенно целым рядом революционных фактов, предшествовавших и подготовивших заключительный факт. Иными словами, каждый из этих предшествующих фактов знаменует собою начало революции.

Вот почему мы и утверждаем, что в настоящее время революция в России уже началась… Скептики и неверующие, так еще недавно убеждавшие молодежь в невозможности скорого пришествия революции и упрашивавшие ее ждать, терпеливо ждать, ждать десятки, сотни веков этой «желанной гостьи», должны теперь посыпать головы свои пеплом и… замолкнуть. «Желанная гостья» пришла… и от нас, от одних только нас зависит удержать ее. Она явилась к нам скорее, чем боязливые и разочарованные люди желали и надеялись. Но как скоро она к нам пришла, так же скоро и даже еще скорее она может и уйти от нас. Революция началась, но она может быть остановлена, уничтожена, загублена в самом начале.

Путь, на который мы постоянно призывали молодежь и на которой она, по-видимому, решилась теперь окончательно вступить, путь непосредственно-революционной деятельности, – это путь крайне скользкий, крайне опасный; чтобы твердо удержатся на нем, чтобы не пятиться назад, не сворачивать в сторону, чтобы смело отпарировать удары врогов, не падать духом и не разочаровываться от неудач (на которые, особенно на первых порах, мы должны рассчитывать), для этого теперь уже совершенно недостаточно одной личной энергии, личной инициативы, личной предприимчивости или поддержки ограниченного кружка приятелей и т. п.

Нет, тут нужна совокупная, вполне солидарная деятельность, взаимная помощь и поддержка всех наличных революционных сил. Мы вступили в открытую, решительную революционную борьбу с существующею государственною властью, т. с. организованною и строго дисциплинированною армиею солдат, чиновников, сыщиков и жандармов. Чтобы выдержать эту борьбу, чтобы остаться в ней победителями, мы должны собрать все свои силы и противопоставить организации – организацию, дисциплине – дисциплину.

Враждебная нам армия с систематическою последовательностью и с неуклонною настойчивостью стремится уничтожить с корнем революционную партию в России. С точно такою же систематическою последовательностью, неуклонною настойчивостью должны и мы стремиться дезорганизовать, терроризировать и уничтожить с корнем существующую государственную власть.

* * *

Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь! Как ее, так и нас должна воодушевлять только одна идея; как у нее, так и у нас должна быть только одна цель; как она, так и мы должны действовать по одному общему плану, подчиняясь одному общему руководству, не разбиваясь по сторонам, ни на минуту не упуская из виду нашей основной задачи. Почти все различные фракции, не исключая даже самых крайних анархистов, сознали уже теперь необходимость централизованной и дисциплинированной организации.

Почти все революционные акты последнего времени были вызваны и санктированы распоряжениями и прокламациями каких-нибудь «распорядительных», «исполнительных», «центральных» и иных «комитетов». Очень может быть, что и большинство случаев «комитеты» эти имели чисто фиктивный характер. Но уже одно то обстоятельство, что революционеры всех оттенков и фракций чувствуют потребность прибегать к такого рода фикциям, служит ясным доказательством справедливости констатируемого нами факта.

Вступив на путь непосредственно-революционной деятельности, молодежь не замедлила убедиться в необходимости централизованной организации с распорядительными и исполнительными комитетами; так что в настоящее время доказывать эту необходимость теоретически не представляется уже никакой надобности; теперь нужно стараться только о том, чтобы она нашла себе на практике возможно полное и широкое удовлетворение. Только при сильной, строго дисциплинированной, разумно централизованной организации непосредственно-революционная деятельность получит то единство, ту систематичность, ту целесообразность, без которых она не может рассчитывать на успех.

Недостаточно, чтобы организация обхватывала лишь некоторые отдельные революционные кружки, недостаточно, чтобы кружки организовались только временно, для совершения того или другого частного революционного акта. Нет, необходимо, чтобы она распространялась на все действующие наличные революционные силы, чтобы она имела не временный, а постоянный характер, чтобы те организационные узы, которые налагают на себя революционеры в видах успешнейшего осуществления того или другого определенного революционного предприятия, не распадались и по окончании этого предприятия.

Петр Ткачев в начале 1860-х годов.

Петр Никитич Ткачев родился 29 июня 1844 года в Псковской губернии, в дворянской семье. Ребенком был отвезен в Петербург и отдан для обучения в гимназию. Вспоминая впоследствии гимназические годы, Ткачев отмечал грубый деспотизм, невежество и тупоумие учителей, бессмысленную зубрежку учебников.

В 1861 году, не окончив гимназии, Ткачев сдал экзамены в Петербургский университет на юридический факультет, где сразу же попал в гущу студенческих волнений, сходок и протестов. За участие в одной из сходок Ткачев был отправлен в Кронштадтскую крепость, где ему пришлось пробыть около двух месяцев.

В противном случае, в их деятельности не будет никакой ни систематичности, ни последовательности; она будет иметь какой-то беспорядочный, лихорадочный, перемежающийся характер. А при таком характере она не в состоянии будет достигнуть своей цели – терроризировать, дезорганизовать правительственную власть. Чтобы достигнуть этой цели, чтобы действительно терроризировать и дезорганизовать правительство, необходимо наносить ему удары с систематическою последовательностью и неуклонным постоянством, так, чтобы оно не имело времени ни вдуматься, ни придти в себя, ни собраться с силами.

Сколько бы личной смелости, энергии и отваги ни проявилось в тех или других революционных актах, но, если эти акты не связаны между собою никакою общею руководящею идеею, если они имеют более или менее случайный характер, если их разделяют большие промежутки времени, если они обусловливаются не какою-нибудь общею системою, не вытекают из какого-нибудь общего плана, а являются просто лишь как результаты чисто личной инициативы, личной предприимчивости, индивидуального каприза и т. п., – они никогда не будут иметь того революционного значения, которое они должны бы были иметь: правительство терроризируется и дезорганизуется не столько силою и смелостью наносимых ему ударов, сколько их систематичностью и последовательностью.

Революционеры, искренно преданные делу революции, не должны ни на минуту забывать этой истины. Но для того, чтобы удары, нанесенные ими правительству, отличались тою систематичностью и неуклонной последовательностью, о которой мы сейчас говорили, для этого необходимо, чтобы все активные революционные силы сплотились в одну строго дисциплинировавшую и централизированную организацию, чтобы все они действовали по одному общему плану, шли по одному и тому же пути, стремились к одной и той же цели…

Только при этом условии и может быть с успехом осуществлена та непосредственно-революционная деятельность, к которой стремится теперь наша революционная молодежь. Но к несчастию в настоящее время условие это, хотя и не отрицается теоретически, но на практике далеко не всегда соблюдается.

* * *

Последние аресты в Петербурге, Киеве и Харькове ясно указывают на отсутствие всякой разумной организации в значительном числе революционных кружков, ставших уже на путь непосредственно-революционной деятельности. И на этом новом пути они оказались настолько же дезорганизованы, насколько были два-три года тому назад, в период «подготовительной пропаганды» и «хождения в народ».

В одном из предыдущих №№ «Набата» мы указывали уже на те вредные, гибельные для нашего дела последствия, к которым привела эта дезорганизация так называемых «пропагандистов» и «народников». Прежде, чем они успели приступить к своей деятельности, как уже большинство из них попалось в руки правительства, а те, которые не попались, были вынуждены вернуться вспять.

То же самое, по-видимому, начинает повторяться и теперь по отношению, по крайней мере, к некоторым кружкам. Чуть только они приступили к непосредственно-революционной деятельности, как большая часть из них была раскрыта правительством и притом с легкостью и быстротою поистине изумительною. Там, где правительственные агенты искали одного-двух, они находили обыкновенно пять-шесть, а иногда и более; тут же в квартирах людей, за которыми давно уже следила полиция, находили склады запрещенных книг, оружие, адреса и т. п. Арест каждого человека влек за собою аресты многих, потому что сейчас же обнаруживалось, что и эти многие его знали и он их знал.

Несмотря на беспощадную облаву, устроенную правительством против всех сколько-нибудь «подозрительных людей», революционеры с поразительной беспечностью продолжали жить по нескольку человек в одной квартире, устраивать у себя более или менее многочисленные сходки, держать при себе запрещенные вещи, совершенно открыто видеться между собою и т. п.

Члены как одного и того же кружка, так и различных не только все знали друг друга, но и постоянно между собою сносились; блогодаря этому обстоятельству, они сами, против воли, наводили полицию на следы своих товарищей и приятелей. Но хотя члены одного и того же кружка и члены многих кружков находились между собою в отношениях знакомства и приятельства, их деятельность не обнаруживала большого согласия и единства; вследствие этого несколько предприятий, имевших, по-видимому, все шансы на успех, окончились самым прискорбным фиаско и повлекли за собою аресты почти всех лиц, принимавших в них участие.