Kitobni o'qish: «Запах счастья. Рассказы взрослого мальчика»
Памяти моего любимого отца, Алексея Александровича Колосова (1892–1972), математика, художника, музыканта, артиллериста.
Рисунки Екатерины Ватель
Рисунок на фронтисписе Петра Колосова
© Колосов П.А., текст, иллюстрация, 2015
© Ватель Е.И., иллюстрации, 2015
© Издательство «ДАРЪ», 2015
© ООО ТД «Белый город», 2015
Предисловие
Вы взяли в руки эту книгу, дорогой читатель, и, конечно, задались вопросом: что в ней? Стоит ли перелистывать страницы и вникать в написанный текст?
На первый взгляд – это воспоминания пожилого человека о своём детстве, то есть вполне традиционная «senilia». Отчасти такое суждение верно, но только отчасти.
Начать с того, что, хотя любой рассказ основан на личных впечатлениях, многое в книге – плод творческой фантазии автора, и уж, во всяком случае герой рассказов – мальчик Петя – автору не тождественен.
Как же сочинялись эти рассказы?
Посмотреть на даты, поставленные автором в конце каждого рассказа, становится ясным: рассказы писались в неспокойные годы нашей жизни. Тревоги, беды, трагедии, потери, можно сказать, «выдавливали» из автора эти тексты в качестве противовеса, противоядия, «спасательного круга».
Воспоминания? Да.
Воспоминания о норме, о нормальной жизни, в которой «ничего не происходит», кроме восходов и закатов, цветения садов, бесконечно долгого лета и пушистой зимы… Ведь, если вдуматься, – каждый восход солнца значительнее, грандиознее всех походов Цезаря и Наполеона вместе взятых!
Конечно, в рассказах находят отражение некоторые исторические события, но они играют роль лишь удалённого от нормальной жизни фона, то есть занимают надлежащее им место.
Предлагаемые читателю рассказы – не детские, хотя написаны как бы в восприятии ребёнка. Они – для взрослых, взвинченных и уставших.
И последнее: рекомендация к применению.
Советую читать по одному рассказу после просмотра новостей.
Помогает.
Оставаться человеком.
В завершение книги рассказов помещены стихотворения автора. Они написаны в разные годы, но все – в XXI веке, и представляют собой поэтическое осмысление той же ушедшей навсегда эпохи.
С уважением и надеждой на сочувствие, автор.
16–17 июня 2015 г.
Рассказы
Родом из детства
Петя смотрел, как Лёня ел бутерброд с маслом (а на масло был насыпан сахар!). Это неприлично? Но, может быть, очень вкусно? Вокруг громоздились сугробы серого снега и переминались ребята, а у Лёни зимнее пальто с меховым воротником было расстёгнуто на нижнюю пуговицу, и всем своим видом он насмехался над Петей. Нет, хуже: он не принимал его во внимание, не учитывал. Петя помнил, что мать Лёни работала в домоуправлении и её прозвали Камбалой за то, что у неё не было одного глаза. Но как она потеряла глаз, Петя не знал. Главное же было не в этом. Главное было в том, что Петя не знал вкуса бутерброда с маслом, посыпанным сверху сахарным песком. Зато ему был знаком вкус ежедневного бутерброда с красной или чёрной икрой, которым его кормила няня. Бутерброд с икрой полагался к тарелке жидкой каши из детской муки неопределённого палевого цвета. Эта икра… паюсная чёрная икра! Она имела обыкновение задираться на бутерброде и, что самое противное, приклеиваться к зубам…
Лёня носил простой сатиновый галстук, линялый и завязанный кое-как. Пете хотелось такой же, но родители повязывали ему тщательно отглаженный шёлковый, неприятно алого цвета, да он ещё норовил забраться со стоячего воротника форменной гимнастёрки на шею, и приходилось его всё время поправлять. В конце концов бабушка пришила к воротнику крючочки, которые были призваны не пускать галстук на шею. Мама шить не умела. Эти крючочки (ну конечно, женские!) не остались без ребячьих насмешек.
Ещё Лёня был двоечник и очень гордился этим. Ох, как Петя завидовал этой недоступной гордости иного мира! – он, отличник, боявшийся троек, а двойки представлялись ему просто концом жизни.
В домоуправлении работала и Никанориха – таинственная женщина, которая родила мёртвого ребёнка. Об этом Пете рассказывала няня, когда они спускались в подвал двадцать четвёртого дома. Она показывала Пете стол, за которым сидела Никанориха, и Петя представлял старую женщину с маленьким гробиком, и хотел скорее выбраться из подвала наверх.
Весной парк заливала талая вода, и мальчики сооружали плоты и катались на них между кустов. Петя тоже катался, но боялся промочить ноги и очень завидовал Лёне, который смело ступал в глубокую воду, и заливал сапоги, и не боялся заболеть: вот счастье! О, как же ему хотелось пройти безоглядно по воде и промочить ноги, не обращая на это никакого внимания!
Многие ребята так и делали, тот же Игорь, что учился с Петей в одном классе. Он жил рядом с парком в красном кирпичном доме на третьем этаже. Он учился на тройки и всегда мялся, отвечая у стола учительницы. Дом, где жил Игорь, был похож на него самого. Почему? Этого Петя не смог бы объяснить, но чувствовал всем существом.
Когда играли в войну, Петя больше всего любил, объявив всем, что он в засаде, потихоньку уйти домой – и пусть его поищут! Сигналом к уходу служила передача «В братских странах социализма», начинавшаяся в 13 часов 10 минут (радио в парке не смолкало никогда).
Учился Петя во вторую смену, и после гулянья, перед школой, няня впихивала в него обед из трёх блюд. Папу и маму Петя видел только по вечерам, когда возвращался из школы. Уроки часто откладывались на утро. Нет, отличником Петя был до пятого класса, а потом съехал. Но мальчики почему-то всё равно считали его отличником, что было обидно и стыдно.
В октябре запустили первый спутник, и Саша, толстый, но при этом самоуверенный мальчик, подошёл к Пете с ехидным вопросом:
– Ты знаешь, что произошло?
Петя не знал, так как у них в семье чёрная тарелка репродуктора чаще всего была выключена.
– Ну, подумай умом отличника! – приставал Саша.
– Я не отличник, – пробурчал Петя, остро ощущая всю нелепость своего оправдывания.
Зато вечером они ходили с папой в тёмный переулок смотреть спутник. Он летел по зеленоватому небу и мигал.
Но больше всего хотелось лета и ехать на пароходе. Хотя летом надо было целый месяц жить вдвоём с бабушкой, строгой и жёсткой, которая заставляла вести дневник, читать книжки и бдительно следила за тем, чтобы Петя не пристрастился к детскому греху. Лето не наступало долго.
Зимой Петя катался с Лёней и Валерой на трамвае, стоя у кабины знакомого водителя, и завороженно наблюдал, как тот двигает ручку реостата. А потом они подкладывали на рельсы монеты, ложки и даже гайки и болты и ждали за деревом, как вагон подпрыгнет с грохотом и треском. Петя немного опасался, что их поймают, но про свои опасения никому не говорил. Их на этом не поймали.
Их поймали на другом занятии.
Как и кому пришло в голову бить лампочки о стену? Петя этого не помнил. Главное, лампочки были с вакуумом внутри, и потому разбивались с великолепным хлопком, почти как подожжённый водород на уроках химии. Лампочки, приносимые ребятами, скоро кончились.
Петя поначалу не приносил лампочки из дома, так как боялся папы. Но тут втянулся: ведь дома было много старых перегоревших лампочек, окрашенных папой в разные цвета. Папа их кисточкой раскрашивал, акварелью. Говорил: чтобы свет не был слишком ярким, чтобы не бил в глаза. Раскрасит и положит на батарею сушиться. Потом от люстры на тарелках были розово-зелёно-жёлтые круги. Петя старые раскрашенные лампочки (а иной раз и новые) потихоньку брал в карманы пальто и приносил, чтобы бить вместе с ребятами. Он даже гордился тем, что обеспечивает товарищей лампочками.
Как-то Лёня сказал, что, чем из дома таскать, лучше выкручивать везде, где найдём. Ну и стали выкручивать – в основном в подъездах. Валера, хотя и участвовал во всех этих делах, но больше рассуждал. Он был не по возрасту долговязым и нескладным, да к тому же в очках. Он ходил в зимнем пальто, с поясом, подвязанным чуть ли не у груди. Однако насмешкам одноклассников Валера не подвергался, и Петя с ним очень подружился. Мама Валеры, женщина в шубе из гладкого чёрного меха с подложенными по моде 30-40-х годов плечиками, наводила на всех тоскливый ужас: она всё время повторяла: «Мы, партийные!..» Папа Валеры служил милиционером. Вот эта мама, она постоянно ругалась с классной руководительницей: почему Валера сидит на последней парте, у него плохое зрение; почему у Валеры такая маленькая парта, она ему по росту не годится…
Однажды они увидели, что в лавке висит огромная, вероятно, 150-свечовая лампа. И дверь в лавку раскрыта. И никого там нету!
– Большая! Давай вывернем! – предложил Валера.
Вывернул Лёня. Петя стоял «на стрёме». Метрах в двадцати от лавки была глухая жёлтая стена. Ух как эта лампища взорвалась! И зачем они вернулись? Петя ещё на подходе заметил суматоху в лавке и понял, что надо смываться, но пошёл за всеми. Хозяин, увидав мальчишек, кинулся на них:
– Это вы вывинтили мою лампу?!
Валера дал дёру, а Петю и Лёню хозяин схватил.
– А ну, покажите, что у вас в карманах?!
У Лёни не было ничего. Зато у Пети в кармане лежали домашние раскрашенные лампочки, старые, перегоревшие.
– Ага! – заорал хозяин.
– Это из дома… они у меня из дома, они перегорели… – слабо оправдывался Петя.
– Из дома? Ну так веди меня к себе домой! – взревел хозяин.
– У меня дома никого нет сейчас, – пролепетал Петя.
Но его последняя надежда на выскальзывание из страшной ситуации была раздавлена хозяином:
– Тогда веди меня к своему приятелю!
Кругом царила оттепельная слякоть, ныли трамваи, сыпал снег вперемежку с дождём… И Петя, преисполнившись «праведным гневом на их предосудительное поведение», повёл хозяина домой к Валере, потому что Лёня тоже сказал, что у него все на работе. Дома у Валеры они застали только бабушку, хозяин что-то орал, потом все ушли.
Придя домой, Петя с трепетом рассказал обо всём папе. И стал плакать. И оправдываться. И снова плакать. На другой день мама Валеры звонила Петиному папе и говорила о подлом поступке его сына и о том, что с этих пор Валере запрещёно дружить с Петей. Некоторое время они действительно не дружили. Но вскоре переходный возраст всё стер, и они снова сошлись.
Через много лет Петя, уже будучи студентом первого курса, случайно столкнулся с Валерой у выхода из метро. Валера остался столь же долговязым и нелепым, но при этом пошло рассказывал о своих отношениях с девушками и ожидал сочувственного восхищения. В это время у Пети ещё не было ни одной девушки, и он поспешил вежливо отделаться от Валеры.
Больше они не встречались никогда. Впрочем, как и с Лёней.
Но это всё было потом. А пока Петя с завистью смотрел, как Лёня ел бутерброд, посыпанный по маслу сахарным песком, и сознавал, что вкус этого бутерброда свободы он не узнает никогда.
20–21 июня 2013 г.
Урок музыки
Петя сидел, насупившись и чуть не плача от обиды на папу. Ведь папа, папа… он же так его любил, папа был главным существом в мире! А тут за какую-то ошибку в этюде Черни, – ну ладно, не за одну, да, он был сегодня невнимателен, – и вдруг папин крик: «Уходи из-за рояля! Больше не будешь играть!» И ещё: папа грубо закрыл крышку прямо на Петины руки. Нет, больно не было, просто Петя сопротивлялся как мог, хотел продолжать урок. Но папа крикнул негромко, но тем страшнее: «Я упорнее тебя!» – и с силой закрыл крышку рояля. И быстро вышел из комнаты. А Петя остался сидеть на круглой табуретке, сидение которой можно было поднимать и опускать с помощью красивого стального винта.
В хорошие времена Петя любил раскручиваться на этой табуретке… Рояль «Rud*Ibach Sohn»… Ох, как пахли его клавиши из слоновой кости! С этим запахом у Пети ассоциировались звуки разучиваемых им пассажей… Но теперь были плохие времена. Что делать? Жизнь кончена? Как же теперь? Неужели он никогда больше не услышит папин смешливый голос и не увидит его улыбки под усами? Какой ужас… А задачки по арифметике? «А если папа… умрёт? Как я буду решать задачки?» – думал Петя.
Они почему-то часто ругаются с бабой Каней. Она кричит (Петя слышал!): «Вы привели мою дочь к себе на диван!» Хм… Ну, диван.
И что? Такой самодельный, с тумбочками по обеим сторонам, куда складывались картины в подрамниках, с ящиками внизу, с красивыми красными подушками, которые, когда Петя был совсем маленький, были сизыми. На этом диване спал папа.
А мама спала на раскладушке рядом с роялем. И папа, если вечером работал над книгой или проверял домашние задания, то загораживал лампу обложкой школьной тетради, чтобы свет не мешал спать маме.
Папа кричал бабе Кане: «Дядя Ваня стрелял в профессора!» Какой это дядя Ваня? И профессор, что – Леонидыч? Он профессор-кожник, это Петя хорошо знал. Именно Леонидыч сопроводил Петю к врачу Богоявленскому, чтобы вырезать аденоиды. Мама написала эту странную фамилию на деревянной линейке и рядом телефон, а Петя бритвой пытался выскоблить имя и телефон ненавистного врача, сулившего боль. Но до конца выскоблить не получилось… Потом аденоиды всё-таки вырезали. Летом. И пичкали мороженым, а его и не хотелось совсем! Да…
А завтра придет Эсфирь Иосифовна, учительница музыки, в ботиках прямо со снега, такие следы остаются на паркете! Она будет подпевать Петиной игре, нервничать, выговаривать Пете: «Петенька, ты же не дурачок? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!» И маме за шкафом: «Ириночка Викторовна, что это там у вас скрипит?»
А мама записывала в тетрадь все реплики Эсфирь Иосифовны во время урока, даже её пение («ля-ля-ля»). Мы потом читали и хохотали. Скрипело перо, воткнутое в оранжевую самодельную деревянную ручку, подаренную маме её учениками. На ручке красовалась надпись «Орловская И. В.» Перо же было № 86. Были перья и № 11, но это считалось слишком вызывающим для школы. Почему – Петя не понимал.
У Эсфирь Иосифовны очень смешная фамилия: Кран! Надо же выдумать такую фамилию! Кран – это наш жёлтый медный кран в кухне. Он один. Из него только наливают воду, а посуду моют на столе в миске. Эсфирь Иосифовна никогда не раздевается и не снимает ботиков, несмотря на осторожные предложения мамы и папы. Но учительница она очень хорошая, Петя слышал, как говорили взрослые: «Эсфирь Иосифовна, конечно, прекрасный педагог…»
Зато на новогодних каникулах занятия отменялись! Ура! Можно было два дня не играть на рояле по полтора часа! Ещё можно было не играть, когда умер Пал Сергеич – сосед по квартире, и Петя втайне радовался нежданным каникулам. Пал Сергеич жил за стенкой той части комнаты, где спал Петя. Раньше он играл на гармошке и пил, а все пели «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…» и «Шумел, гремел пожар московский», а потом заболел раком (опять странное название!) и весь день кричал, наверное, и ночью, но Петя не слышал. Когда Пал Сергеич умер, Мариванна, его жена, «голосила», то есть что-то кричала нараспев. Взрослые объяснили, что так надо. А зачем?
Вот ещё: рояль-то был «тяжёлым», то есть механика его работала от сильного нажатия на клавиши (это Петя понял много позже), но все – и родители, и учительница, – хвалили такую «тяжесть» рояля, которая развивала моторику пальцев, и играть на иных, более «лёгких» инструментах было бы легко и просто. В этом Петя смог убедиться в девятом классе, играя в Доме Учителя на рояле фирмы «Steinway», который, как показалось ему, звучал несколько стеклянно и поддавался пальцам слишком легко.
На том концерте еврейка-музыкантша успокаивала Петю (хотя он вовсе и не волновался): «Удел всех артистов – ждать!» Но Петя ждал не своего выступления, а того вожделенного момента, когда ученица Надя Бузенкова из 10 класса, то есть на год старше (!), которая нравилась Пете до самозабвения, начнёт читать письмо Татьяны к Онегину. Читала Надя отрывисто, как-то не так, как привык внутренне слышать Петя, но влюблённость покрыла всё. Они ещё с Борькой ходили вниз от Таганской площади к дому Нади, и видели её в окне первого этажа… О, какое юное сладострастие!.. И Петя готов был полюбить и подругу Нади – Зою Грибовскую, которая всегда на переменах ходила с Надей под руку. Петя прозвал её «адъютант».
На переменах полагалось прохаживаться парами по коридору. Однажды Петя услышал: «…но он такой стеснительный мальчик!» Эти слова сказала его Надя! Про него! Какой ужас! И какая сладость: он существует для Неё! В этом её «но» заключалась вся огромная надежда. На что? Петя не смог бы сформулировать, но ощущал надежду всем своим существом.
Запах клавишей рояля «Rud*Ibach Sohn» исчез после ремонта. Но это случилось позже, гораздо позже, чем то время, когда Петя разучивал этюды Скрябина, которые ассоциировались у него с удивительной девушкой в клетчатой ковбойке из параллельного класса – вместе с ней они ездили на Поля орошения в теперешнем Марьине. Имя её Петя забыл, зато хорошо помнит Игоря Суханова, легко поднимавшего носилки с дерьмом двумя руками, чего Пете не удавалось. С этой девушкой Петя так и не познакомился, особенно после того, как он увидел её с противным пошловатым парнем на очередном школьном вечере.
Папа сходил на улицу прогуляться. Вернулся остывший и немного безразличный.
– Давай учи! Выстукивай! Завтра…
Петя поиграл немного, но как-то не игралось.
Завтра приходила Эсфирь Иосифовна Кран, поворачивала два раза вертушку звонка, на котором была отлита надпись «Прошу повернуть!», вваливалась на паркет в промоклых ботиках, и начинался урок, цель которого для Пети заключалась в его окончании.
4 декабря 2013 г.
Дурной переулок
Чик-чак, чик-чак, чик-чак… Сквозь сон слышит Петя метроном правильного времени. Радио включила мама. Ей тоже идти в школу к первому уроку.
– «Последний короткий сигнал даётся в семь часов по московскому времени!» – вещает чёрный репродуктор.
Вставать пора… но не хочется! В школу, в школе, из школы… хфух… ещё бы поспать…
Но баба Каня подходит, сдирает одеяло и вытирает мокрой, смоченной в солёной воде тряпкой всего Петю, начиная с ног.
– Аааааааааааааааа!..
Это делается ради закалки Пети.
По радиотрансляции звучит начало «Пионерской зорьки»:
– «Здравствуйте, ребята! Начинаем…»
НЕНАВИЖУ!!!
Нет, Петя ненавидит вовсе не «Пионерскую зорьку», а мокрую солёную тряпку…
Но потом как-то всё устраивается: высокий белый кофейник, бутерброды с красной икрой, манная каша или каша из детской муки. А перед тем – поход в кухню на умывание. Здесь надо соблюсти очередь: ведь жильцов двадцать один человек! А школьников?! Петя выходит в кальсонах. И это вызывает негодование Славы, юноши уже призывного возраста, который иронически замечает: «Культура!..»
Да, но если полностью одеться и потом полностью раздеться, чтобы потом опять полностью одеться в школьную форму! С галстуком! И что, всё это ради Славы?!
Но осадок стыда остаётся и гложет Петю ещё несколько дней.
И ещё. Ну что это за привычка у мамы: засовывать резаную газету в мешочек, висящий на боковой двери туалета, выходящей на кухню?! И именно тогда, когда Петя там, в туалете, сидит!
А «Пионерскую зорьку» Петя слушал всю до конца во время завтрака.
Дорога до школы была никакая. Петя её не помнил. А в школе было много того, что привлекало – нет, засасывало, – Петю. Например, Люба Труханова, с которой Петя сидел за одной партой. Люба была татаркой, а отец её пил… Но Петя так быстро сдружился с человеком-Любой, не с девочкой, а именно с человеком. Они так любили друг друга, вовсе не осознавая своих чувств. Любили без примеси сексуального вожделения. По крайней мере, со стороны Пети.
На переменах Петя истово носился по школьному коридору и приходил на урок весь в поту. За что получал запись в дневник от Софьи Васильевны: «Пришёл на урок красный и потный». Но папа не обращал внимания на эти записи. Особенно это касалось весеннего и осеннего времени, когда гулять младшие классы на большой перемене выпускали в школьный двор, и нянечка перед началом следующего урока выходила с колокольчиком в руках и вовсю звонила…
Во втором классе Пете сказали записаться в школьную библиотеку. Петя этого понять не мог: ведь у них дома была огромная библиотека в несколько тысяч книг. Но пришлось записать-с я. И первой книжкой, которую Пете выдала библиотекарша, была тоненькая книжечка о Павлике Морозове, правда, в твёрдом переплёте. Петя прочитал её и даже плакал, когда Павлика убивал его дедушка. Впрочем, на этом знакомство Пети со школьной библиотекой закончилось, потому что папа написал классной руководительнице записку, что, дескать, у них дома много книг и Пете вполне этого хватит.
Потом мальчики из других классов рассказывали, как их учительницы велели им открывать первую страницу учебника и вырывать портрет Сталина… Но Петя такого не испытал.
В пятом классе, когда изучали историю древнего мира, Пете пришлось худо: надо было отвечать хронологию, а она, как нарочно, начиналась от Рождества Христова! Но сказать такое было нельзя. Учитель истории, Израиль Григорьевич Гордин, как-то обходил этот вопрос. Но Петя обойти не смог и сказал: «Первый год – это год рождения Иисуса Христа… которого… не было». И Пете стало страшно вдвойне: и потому что он сказал, что Христа не было, когда знал, что Он есть, и потому что он таки назвал Имя Иисуса Христа, что было запрещёно. Однако Израиль Григорьевич пропустил весь пассаж мимо ушей.
А через год, о, что случилось через год! Израиль Григорьевич вошёл в класс и сказал: «Зовите меня теперь ИЛЬЯ Григорьевич». «И зачем это? Какая разница? – думал Петя. – Вот у нас же ведёт географию Анна Павловна Ханина, она не меняет ничего…»
В шестом классе Петю со всеми перевели в соседнюю школу, а ту, где он учился, сделали школой для умственно отсталых детей. До революции в этом здании была женская гимназия, и некоторые соседи по коммуналке, где жил Петя, учились в этой гимназии. Во время революции в помещении гимназии выступал Ленин, о чём было написано на доске возле дверей школы. Да, переулок, в котором располагалась школа (бывшая гимназия), назывался Товарищеский, но до революции он был Дурной переулок, так как там жили воришки…
В конце Товарищеского переулка, который упирался в церковь Сергия Радонежского, жил Миша Сыромля, белокурый мальчик ангельской красоты (Петя каким-то образом понимал это уже тогда!). Он нравился Пете, и они даже сидели некоторое время за одной партой, и есть фотография их вдвоём у длинной чёрной доски с мелом в руках, якобы во время решения задачки. У Миши Сыромли была только мама, страшно похожая на него, и он болел за «Динамо», а не за «Спартак». Пете все эти «болезни» были безразличны, так как он не ощущал никакой разницы между «Спартаком» и «Динамо». Подумаешь…
«А в церкви Сергия крестили моего папу, он сам рассказывал, – иногда вспоминал Петя. – А вниз по Ульяновской я родился в родильном доме имени Клары Цеткин, так красиво! И мама рассказывала, что когда она меня рожала, то медсестра пела, и мама подумала: наверное, ребёнок будет музыкантом…»
9 декабря 2013 г.
По Большой Коммунистической
Дом культуры Метростроя.
Далеко.
Надо идти всю Большую Коммунистическую, потом мимо церкви Сергия (где крестили папу! и где живет Миша Сыромля), через мост с трамвайной линией, где направо Андрониковский монастырь, подновлённый, выбеленный, но пустой, и вдали – железнодорожный мост через Яузу с крутыми арками пролётов (арки вызывали у Пети сладострастное восхищение).
Шли сосредоточенной гурьбой, потому что предстояло играть роли: кому с горном, кому со знаменем, кому с барабаном, а кому просто петь «Интернационал».
Районный пионерский слёт.
Пете было непонятно, почему это мероприятие называется «слёт», может быть, лучше – сход? Но интеллигентные мысли быстро испарялись, когда Петя видел шедшую впереди Наташу.
В ДК шумно расселись и галдели, но дружно смолкли, когда раздалась барабанная дробь и фальшивый звук горна. Внесли знамя пионерской организации района. Все его встретили, стоя в пионерском приветствии, то есть поднявши правую руку, согнутую под углом. Это было здорово! И Петя аж привстал на цыпочки, и вовсе забыл о Наташе, которая сидела на один ряд впереди.
Потом запели «Интернационал», и Петя тоже пел, и ему даже захотелось плакать: предательски защипало в носу – настолько ему нравилась музыка, а больше – тот душевный подъём, ради которого человек может пойти на любое преступление. Таких умозаключений Петя не делал, но плакать хотелось.
Дальше были какие-то выступления, рапорты, их никто всерьёз не слушал… Петя упёрся взглядом в Наташину спину в коричневом школьном платье и праздничном белом фартуке сверху. Наташе было явно жарко, и она спустила фартук с плеч, и всё что-то говорила, говорила подруге слева, так быстро… А Петя, наклоняясь, пытался подслушать их разговор, но почувствовал лишь волну исходившего от Наташи молодого девичьего запаха. Эту волну, этот запах он запомнил на всю жизнь. И влюбился, глупо, с провалами в огненное малиновое смущение… но влюбился!
После торжественной части давали кинофильм «Подвиг разведчика». Фильм был хорош («За победу!» – «За НАНТУ победу!..»). И в темноте зала Пете удалось прикоснуться к Наташиной разгорячённой спине так, что она не заметила…
А потом шли уже весёлой и беспечной гурьбой по Большой Коммунистической мимо храма «Святаго Мартина Исповедника» – эта оставшаяся с дореволюционных времен надпись на южном фронтоне сохранилась, и Петя её всегда читал. Наташа скакала через весенние лужи с подругой впереди, Петя шел сзади и обмирал от восхищения и от любви.
Через два дня Петя заболел, простудился. Во время болезни он много думал о Наташе и решил, что она, Наташа, – его любовь на всю жизнь. Поэтому, и в знак своего решения, он нацарапал на чёрном пластмассовом пистолете её имя и фамилию, а когда вернулся в школу после болезни, то написал Наташе записку…
Нет, не так было. Сначала Наташа, конечно, обратившая внимание на влюблённого мальчика, подумала, что он заигрывает с её подругой, и бросила на перемене Пете записку, в которой значилось: «За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь!» На что Петя немедленно ответил на якобы английском: «I like only you!» (слова «love» Петя не знал, его в школе не проходили). И вот (ну, этого Петя уж никак не ожидал!): Наташа положила его записку на стол учительнице. Поплыли какие-то намёки на вызов родителей… и прочая тоскливая муть. Ну и ладно… Наташиным длинногубым ртом хорошо произносить «киш-миш», а Светиным бантичным ротиком – «изюм»…
Через несколько лет Наташа, переведшаяся к тому времени в другую школу, пришла на встречу класса. Она много курила, смотрела на Петю мохнатыми глазами, но ему было уже всё равно.
12 декабря 2013 г.
Бессмертник
День рождения у бабушки бывает всегда 31 мая. Это Петя хорошо запомнил. Значит, бабушка родилась во время каникул, когда все живут в Сорокине. Занятия в школе заканчиваются 15 мая, и Петя с папой сразу уезжают в Сорокино! Ура! На пароходе! Пароход «Коккинаки» отходит в 9 часов 15 минут вечера. Как раз солнце садится на той стороне Химкинского водохранилища, где есть такая взлётная полоса для гидросамолётов, их называют «гидры». Полоса уходит в воду. И «гидры» потом летают над водохранилищем и садятся на него с ревом и брызгами! Они выкрашены в красный и синий цвета и взлетают с воды – так здорово!
На пароходе «Коккинаки» надо ехать долгодолго, зато сидения мягкие, но низкие: чтобы посмотреть в окно, надо встать. Только смотреть-то не на что: тьма. До причала надо добираться сначала на 46-м автобусе, потом от «Павелецкой» на метро до «Аэропорта» (там ещё такие красивые ажурные вывески), потом на троллейбусе уже до Северного речного порта. Как же он красив! С гербами наших республик! И затем – на пароход… Сначала пристань «Левобережная», но она почему-то справа, папа объяснял, но Петя не очень понял: какие-то течения из Волги в Москву-реку. Хм… Волга? Это ж так далеко… За «Левобережной» – остановка «Дубовая роща». Здесь уже совсем темно, только чуть светится заря и чернеют дубы. В «Дубовой роще» заводят иногда страшный мотор. Он ревёт так, что в Сорокине слышно, и потом в небо поднимается облако оранжевого дыма. Папа говорит, что это испытания. После «Дубовой рощи» – бесконечный путь до «Водников», мотор парохода шумит и хочется спать… Слева чуть видна надпись, выложенная белым камнем: «ГЛУБОКАЯ ВЫЕМКА». Берег высокий и загораживает всё небо. Папа говорит, что канал строили заключённые. Петя спросил: «Они плохие, да?» Но папа ничего не ответил.
Наконец, «Водники», «Хлебниково», «Троицкое» и «Чиверёво»! Красная кирпичная часовня на берегу, прямо возле причала. Там склад. Вот матрос убрал трап, пароход отчалил и вышел на простор Пироговского водохранилища! Ночь.
Чуть светятся огоньки в Осташкове. Церкви не видно, но Петя знает, что она там. Мимо Бухты Радости, залива со старым кладбищем на мысу и старыми берёзами – Сорокино! По трапу, который придерживает матрос, на берег с папой за руку. По узенькой тропинке между домами вверх, а дальше привычной дорогой домой. Темно – хоть глаз выколи! Мимо «пятачка» (это где танцуют по выходным, такое вытоптанное место у огромного раскидистого дуба), мимо деревенской школы, направо в калитку, оставляя огромное картофельное поле слева (Иван Назарыч будет его пахать на лошади!) – домой. Там ждет бабушка с оладьями и чаем. Оладья толстые, горячие, вкусные! Папа о чём-то серьёзно говорит с бабушкой, и после чая все ложатся спать.
В 11 вечера папа тихонько слушает последние известия, а Петя лежит в смежной комнате и смотрит на скучно качающийся маятник старых часов, на икону Гурия, Самона и Авива в углу и не замечает, как засыпает под уверенный голос диктора: «…наш корреспондент передаёт из Темир-Тау…».
Утром папа уезжает с первым пароходом в 5 часов 40 минут, когда только-только рассветает. У папы ещё занятия в старших классах и потом экзамены. У мамы тоже. Так что Пете с бабушкой жить вдвоём целый месяц…
Утром, когда папы уже нет, Петя завтракает с бабушкой кашей, бутербродами и кофе. Бабушка презирает обычный кофе, называя его «брандахлыст», и заваривает себе отдельно: крепкий и с цикорием. Зачем цикорий и что это такое, Петя не знает, но и не спрашивает.
'I
Ох, если бы после завтрака бабушка отпускала гулять, играть с рыжим котом Васькой, гоняться вместе с ним за курами… Нет же! Надо садиться и писать дневник, а ещё хуже – читать дурацкую книжку Свирского «Рыжик». Тоска! Там какой-то Полфунта, циркачи, клоуны. И читает Петя плоховато, и бабушка сердится. Когда эта книжка кончится? Наверное, никогда.
Зато 31 мая чтение отменяется! И дневник отменяется! У бабушки день рождения. Она рассказывала Пете о цветке, который называется «бессмертник», и ещё о белом клевере «кашка».
И Петя представляет, что белый клевер, пахнущий так трогательно (он растёт везде-везде по опушкам), – как раз и есть бессмертник.
Вот, думает Петя, нарву много этих бессмертничков и подарю бабушке на день рождения. Может быть, ей понравится? Надо ещё нарисовать и написать поздравление. Что писать? Главное – без ошибок, а то бабушка рассердится.
Он сам мог бы сходить за цветочками, но бабушка его одного не пускала. Пришлось идти с ней и рвать клевер кашку при ней. Но уж рисунок Петя сделал втайне.
Он нарисовал «гидру» на воде с волнами и написал: «Миля баба Каня! С днём рождения!» Прочитав надпись, Петя похолодел: целых ДВЕ ошибки! Что будет!.. Но, к удивлению Пети, бабушка осталась очень довольна и всё повторяла: «Как ты хорошо написал: “Миля
Каня!”» Ну разве можно понять, когда хорошо, а когда плохо?!
Бабушку зовут Клавдия. Пете сказали звать её «Кланя», но у него никак не выговаривается буква «л» и получается: «Кваня». А тут Петя ещё пропустил букву! И что же? С тех пор, с того дня рождения имя «Каня» так и прилепилось к бабушке. Ух, эта буква «л»! Нельзя сказать «лодка», – выходит «водка»! Водку пьёт Иван Наза-рыч, а Марьстепанна его ругает, а то и бьёт…
Скоро приедет папа! И мама. Она сейчас пропалывает лук в Текстильщиках с учениками старших классов. Будем с папой ходить купаться по утрам и в лес. Баба Каня уедет в Москву. Будет долгое-долгое лето, с жарой, с грозами, такими страшными, и папа будет легонько отодвигать занавеску на низком окошке и говорить:
– Нет-нет, эта уже проходит, разъяснивает…
16 декабря 2013 г.
Видал-мендал-мендалевич-мендалюха
– Видал-мендал-мендалевич-мендалюха! – громко и весело приветствует дачников Яков Давыдыч. Он хорош: в кожаном пальто, в очках и с зонтиком! Что означают эти странные и такие смешные слова, Петя не знает, но главное – сразу становится весело и празднично.
Яков Давыдыч – врач, он приезжает из Москвы на выходные. И, когда он приезжает, сразу поднимается шум, как от ветра, и мама и тётя Галя накрывают стол на террасе. И выходит папа
в своей вечной красно-коричневой тюбетейке, и смеётся одними глазами, они такие тёмные, Петя потом узнал, что такие глаза называются карие. Хм… «карие»… как-то не очень, как у лошади. А папины глаза не «карие», а весёлые, и ещё у него усы, и щетина на щеке. Чтобы папа обратил внимание на Петю, вместо того чтобы бесконечно беседовать с Яков Давыдычем и Геннадием Антоновичем, Петя хватает его рукой за щетинистую щеку и поворачивает к себе. Папа даже не сердится, а смеётся и… продолжает беседовать со взрослыми. Ну и ладно. Петя смиряется с папиным невниманием, берёт бабочку на длинной палке с колёсами, которая машет железными крыльями, когда едет по дорожке, и идет гулять с Зоей во двор. Бабочка-то на самом деле Зоина, и Петя взял её без спроса. Зоя обижена: «Зачем ты взял мою бабочку?» – и её глаза, тоже карие, но большие, гораздо больше папиных, наливаются слезами. Петя на мгновение отвлекается от бабочкиных крыльев и глядит на Зоины глаза: «Ух ты, какие огромные!» – думает Петя.
– На, играй! – бросает он Зое и бежит на террасу, но почему-то видит перед собой не ступеньки, не белые тазы, выставленные сушиться на приступке, а Зоины чёрные кудрявые волосы и глаза.
В полдень, когда солнце жарит вовсю, все идут в лес, а через лес на шоссе. Но сначала проходят мимо сосны-лиры, так папа её называет, потому что он говорит, что её раздвоенный ствол похож на лиру. Петя знает, что такое лира, но играть на ней, наверное, скучно, так как совсем мало струн, не то что на рояле в Москве!
Зато на шоссе начинается самое интересное: Петя снимает сандалии и папа разрешает ему шлепать босыми ногами по асфальту! Вот это удовольствие! Какой нежный асфальт! Не то что дорожки в лесу с сосновыми иголками, по которым папа тоже велит бегать босиком. Машины ходят по шоссе редко, и можно вдоволь набегаться.
Папа снимает Петю и на шоссе, и возле сосны-лиры. У папы аппарат «Кодак», такой смешной: он выдвигается вперёд, и всё в нём вверх ногами! А плёнку в него можно заправлять на свету, потому что сначала идёт такая красная бумага, на которой в конце нарисован палец, и когда видишь этот палец, то надо аппарат закрывать, чтобы не засветить пленку.
Вечером сыновья тёти Сони зовут Петю в шалаш. Они его сами построили. Надо залезать в узкое отверстие, и это страшно, но Юра смеётся, и Петя лезет, хотя без всякого удовольствия. Тётя Соня снимает в соседнем доме с бабой Верой, дядей Жоржем и тремя сыновьями. Тётя Соня всё время посмеивается, баба Вера очень старенькая и мудрая (так все говорят), зато дядя Жорж – он великий человек: он делал кремлёвские звезды, красные, которые ночью горят!
В понедельник все уезжают: папа с выцветшим зелёным рюкзаком за плечами и с Яков Давыдычем, дядя Жорж ковыляет с палочкой по тропинке… Остаются мама, тётя Галя, Петя и Зоя. Делается так тихо, что слышен перестук колёс поездов на железной дороге и далёкие, грустные гудки паровозов.
17 декабря 2013 г.
Дождливое лето
«Льёт и льёт. Льёт и льёт. Ну, каждый день льёт дождь. Грязь стоит непролазная. Ноги разъезжаются. А хозяйка идёт в сапогах с бидоном молока и улыбается мне в окно. Ей хоть бы что! Такое лето, ужас… Когда же приедет папа? Локти на подоконнике устали, и глаза слипаются смотреть на дорожку: вдруг папу пропущу?» – полусонно думает Петя и в конце концов засыпает, и мама относит его в кровать.
А когда просыпается, то – ура! – папа уже приехал! Петя слышит его голос на терраске и позвякивание чайной ложки в стакане с чаем. У папы такой большой круглый стакан и в подстаканнике. Говорят, подстаканник серебряный. И что? Он на самом деле какой-то серенький с чёрными пятнышками. Петя видит сквозь занавеску необычный жёлтый свет. Он привстаёт на кровати, легонько отодвигает занавеску: солнце!
Папа берёт Петю из кровати в одних трусиках и несёт на завалинку, туда, где много солнца. Они там сидят пятнадцать минут и ловят какие-то лучи, чтобы Петя закалялся и не болел зимой. Папа говорит, что эти лучи бывают только по утрам. Зато клевачий петух всегда ходит около Пети, смотрит искоса и хочет клюнуть за голую ногу. Он однажды и клюнул! С того раза Петя его очень боится.
Днём все идут на речку. Там есть ива в пять обхватов! Петя становится с одной стороны ивы, папа с другой, мама берёт Петю за руку, и все обнимают иву, но до папиных рук не дотянуться: такая толстая ива! Папа её нарисовал в блокноте.
А на той стороне жёлтый длинный дом, который называется «санаторий». Туда не пускают, но в заборе не хватает одного чёрного прута, и если пролезть, то можно погулять по парку, потом пройти через лес к другой деревне, где живёт Иван Сергеич и есть колодец «журавль» с длинной-длинной жердью, к которой привязано ведро.
На другой день дождь принимается снова, и у папы «простреливает поясница»: он ходит согнувшись и говорит, что у него «прострел», потом лежит на кровати в узкой комнате с одним окном и через день уезжает в Москву. А спустя неделю мама с Петей тоже перебираются в Москву, так как вечный дождь и слякоть терпеть невозможно!
Дождливое лето плавно переходит в осень. Папа с мамой каждый день уходят в школу, и Петя остаётся дома с няней Феней и бабой Саней. Феня занимается стиркой и готовит обед. Она так смешно говорит: «Глаза страшат, а руки делают!» Папа говорил, что Феня – «старабрядка», странное слово, что оно значит, Петя не спрашивает. С бабой Саней хорошо играть. Она такая большая, в кофте с перламутровыми пуговицами и с палочкой. Баба Саня любит играть в поездку на юг на поезде с паровозом. Петя садится на подушку за её спиной и изображает машиниста, а баба Саня – кондуктора и кричит не своим голосом:
– Тула! Тульские прянички! Орёл! Орловские яблочки!
Баба Саня помнит взятие Плевны. Она тогда была маленькой девочкой и приговаривала: «Плевну взяли – яблоков купили!» Баба Саня рассказывает Пете про Скобелева и про своего умершего мужа, Петра Ивановича, начальника
Нижегородской железной дороги. Она говорит, Петрываныч был очень добрый и весёлый и очень любил бабу Саню.
Так проходит осень. Наступает зима. А там и Новый год! Баба Каня дарит Пете на Новый год большущую книгу «Круглый год». Она коричневая, с картинками и очень вкусно пахнет. Ее достала подруга бабы Кани Ольгыванна, которая работает в библиотеке Ленина! Петя открывает первую страницу. На ней нарисована девочка, она складывает из кубиков слова.
Баба Каня строго спрашивает:
– Прочитай, что у девочки вышло, какое слово?
Легко сказать, прочитай…
– «Т» и «а» будет… «та». «Л» и «и» – «ли»? Правильно?
– Читай, читай дальше! – наклоняется к Пете баба Каня. – Какая последняя буква?
– «Н», да?
– А первая?
– Первая «с».
– Ну, и что же вышло?!
Петя краснеет от напряжения и забывает буквы, которые уже распознал. Уф… Но тут мама зовёт пить чай, и Петя срывается с места и стремглав бежит от всех этих букв к столу. Слово остаётся непрочитанным.
18 декабря 2013 г.
День рождения папы
На «деньрождение» папы, в феврале, бывает так здорово! Приходят гости: Марьпетровна, Владимирваныч, Бакушинские и Полянские, Палниколаич с женой, которую все почему-то называют «Екатерина Великая», хотя она Лидия Алексеевна. Папа говорит, что Лидия Алексеевна на неё, на императрицу Екатерину, очень похожа. Все сидят за раздвинутым на три доски круглым столом, едят много вкусного и пьют красное и золотое вино, и даже водку, которая называется «Столичная». А вилки и ножи кладут на такие стеклянные маленькие гранёные колонны, – это чтобы не испачкать белой скатерти. А какие рюмки и стаканчики! Они не звенят, они поют! Папа говорит: «Баккара».
Немного поев, все оборачиваются к роялю. Папа играет, а Марьпетровна поёт сопрано: «Дремлют плакучия ивы, тихо склонясь над ручьом…» и «Не говорите мне о нём…» и много ещё. При этом она делает ужасно смешную гримасу и прижимает руки к груди. Иногда Влади-мирваныч тоже поёт красивым баритоном: «И мой сурок со мной…» А Александр Владимирович – худой, потому что он лечится голодом от всех болезней, говорит о «филёлёзии» и о «ёзях», хотя он математик.
Но в самый разгар праздника Валентина Константиновна, взглянув на Петю поверх тяжёлых очков, вдруг говорит папе:
– Давайте попросим Петеньку сыграть нам!
Валентина Константиновна – учительница музыки, даже мама у неё училась. Праздник съёживается страхом. Но играть надо, ничего не поделаешь. Петя послушно садится за рояль и играет инвенцию Баха и сонатину Клементи.
– Круглее пятый пальчик! – говорит Валентина Константиновна, – и большой не отставляй в сторону! – И, обращаясь к папе: – Ну что ж, Сейсаныч, есть успехи.
Петя соскакивает с табуретки и бежит на кухню к Фене. Там он сидит у плиты и болтает ногами и языком. Но вот звонят в дверь два раза.
– Это к нам!
Феня идёт открывать. Петя любопытствующее выглядывает из кухни. Пришла Бетя Львовна! И с ней Лена!! Ура!!! Бетя Львовна – директор папиной школы. Такое у неё смешное имя! Даже в деревне хозяйка называла её «Петя Львовна»! Она маленькая, кудрявая, с огромными карими глазами и янтарной брошкой на фиолетовом платье. Зато Лена – о! Лена – это Петина любовь! Она дочка Бети Львовны, она замечательная и в очках. И фамилия у неё совсем другая: не Мейтис, а Волкова. Лена разговаривает с Петей, как со взрослым.
Наконец, Петю смаривает усталость и клонит в сон. Баба Каня отводит его за шкаф и укладывает в постель. А гости, как ни в чём не бывало, продолжают громко и весело разговаривать, петь, играть на рояле… Но Петя уже не слышит: он крепко спит под ярым взглядом святителя Николая с тёмной иконы в кивоте.
19 декабря 2013 г.
Стаксель
Игорь, старший сын тёти Сони, решил сделать Петю настоящим мужчиной. Но как? Петя и так купался каждый день с утра вместе с папой, закалялся и даже немного гордился, когда хозяйки деревенских домов спрашивали папу:
«Ой, Саныч, ну куда ж ты малого тянешь? Ведь холодно!», при этом слово «холодно» они произносили с ударением на последнем слоге. А когда папы не было, то мама, «скрепя сердце» – (интересное выражение! Что, сердце скрипит?!) – тоже водила Петю купаться, что в тепло, что в холод. И даже есть фотография, где Петя в тюбетейке и с полотенцем через руку, а мама в платье в горошек и морщится от ветра и холода.
Так вот. Игорь смастерил парусную лодку. Он, Игорь, мастер мастерить, он химик, и у него в квартире какие-то невероятные переплетения стеклянных трубочек. Но сочинение на аттестат зрелости Игорь писал на «свободную тему»: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», потому что литературы Игорь не знал, а интересовался только химией. У Игоря было насмешливое лицо, будто он знал что-то такое, чего не знал никто, по крайней мере, Петя.
Лодку Игорь выточил из бруска дерева, потом вырезал в днище паз и вставил в него киль, то есть такую фанерку, которая не даст лодке перевернуться. Ох… Дальше Игорь мастерил мачты и паруса из тряпочек…
Ну, наконец лодка была готова.
Пете надлежало за всем процессом следить, но он отвлекался на кудахтанье кур, на шум ветра, на звонкий бой дождя по железной крыше, на голоса тёти Сони и дяди Жоржа, такие мирные, беспечные, тёплые… И ничего не мог запомнить, что говорил Игорь.
А когда лодка была совсем готова, Пете надлежало выслушать урок от Игоря и запомнить названия всех парусов. Господи, как же это скучно, и зачем? Игорь говорил: «Вот стаксель, вот грот…» Но Петя не мог сосредоточиться на этих чужих названиях.
А завтра надо было «сдавать экзамен» Игорю! Кошмар, тюрьма! Скорей бы прошло завтра! Ну точно как поход к зубному врачу! И не убежишь…
Завтра наступило. Петя что-то лепетал Игорю… Потом пускали лодку в корыте с водой, но она накренялась и черпала воду передним парусом. Что было потом, Петя уже не помнил, так как на водохранилище начались лодочные гонки. Дул сильный ветер, и водохранилище сделалось тёмным, цвета «Умбры» или «Зелёной земли» – этими красками рисовал папа. И по коричнево-зелёным волнам плыли разноцветные парусные лодки. Красота!
20 декабря 2013 г.
Bepul matn qismi tugad.
