Kitobni o'qish: «Стихотворения»

«Как вы, я петь бы мог…»

 
Как вы, я петь бы мог
Заката пышный блеск,
Луны сребристый рог,
Волны дремотный плеск.
Я также бы нашел
И нужный склад, и слог,
Ко мне б не хуже шел
Дешевый ваш венок!
 
 
Но взор прозревший мой
В испуге увидал –
В неволе край родной,
В позоре идеал.
И рай надежд моих
Развеян, как мираж…
Вот отчего мой стих
Так не похож на ваш!
 

1890.

Гимн любви

 
Под хохот злорадный могучего зла,
Под стон непогоды мятежной,
Как ландыш укромный, любовь расцвела
В душе боязливой и нежной.
Лазурные грезы ее стерегли
Не добрые феи и гномы,
А стаи шакалов, бродивших вдали,
И злобно роптавшие громы.
Преграды со всех поднимались сторон,
Как сказочных стран великаны, –
Различие веры, враждебность племен,
Людских предрассудков туманы.
Все призраки ада, все духи скорбей
Теснились к ее изголовью;
Но бодрствовал ангел хранитель над ней
С небесной своею любовью!
 
 
И пытки самой не страшилась любовь!..
Судьба тогда злей ополчилась:
Друзей наших брызнула чистая кровь,
За нами – тюрьма затворилась.
Томленье разлуки, людская вражда,
При жизни весь ужас могилы…
Без вести живой за годами года,
Убившие лучшие силы…
 
 
Ах! часто я чудного демона клял,
Который так долго и жадно
Из сердца всю лучшую кровь выпивал,
Томил и терзал беспощадно.
И звал я отжившею ложью любовь,
В грядущее мысль устремляя;
Но гнев укрощался – и славил я вновь
Ее, как посланницу рая.
И свято я верю, мой друг: победить
Любовь и могила не властна!
Векам она будет далеким светить,
Как греза эдема, прекрасна!
 

1894.

К Родине

 
За что любить тебя? Какая ты нам мать,
Когда и мачеха бесчеловечно-злая
Не станет пасынка так беспощадно гнать,
Как ты детей своих казнишь, не уставая?
Любя, дала ль ты нам один хоть красный день?
На наш весенний путь, раскинутый широко,
Ты навела с утра зловещей тучи тень,
По капле кровь из нас всю выпила до срока!
Как враг, губила нас, как яростный тиран!
Во мраке без зари живыми погребала,
Гнала на край земли, в снега безлюдных стран,
Во цвете силы – убивала…
Мечты великие без жалости губя,
Ты, как преступников, позором нас клеймила,
Ты злобой душу нам, как ядом, напоила…
Какая ж мать ты нам? За что любить тебя?
 
 
За что – не знаю я, но каждое дыханье,
Мой каждый помысел, все силы бытия –
Тебе посвящены, тебе до издыханья!
Любовь моя и жизнь – твои, о мать моя!
И, чтоб еще хоть раз твой горизонт обширный
Мой глаз увидеть мог, твой серый небосвод,
Сосновый бор вдали, сверканье речки мирной.
И нивы скудные, и кроткий твой народ,
За то, чтоб день один мог снова подышать я
Свободою полей и воздухом лесов, –
Я крест поднять бы рад без стона и проклятья,
Тягчайший из твоих бесчисленных крестов!
В палящий зной, в песке сыпучем по колени,
С котомкой нищего брести глухим путем,
Последним сном заснуть под сломанным плетнем
В жалчайшем из твоих заброшенных селений!..
 

1890.

«О, пасынок природы нелюбимой…»

 
О, пасынок природы нелюбимой,
Изгнанья край!
Ни голубых озер,
Ни темных рощ: пустынный, нелюдимый,
Грядами гор стесненный кругозор.
Спеша, иду на голую вершину,
В надежде там родной сыскать простор –
Открытый вид на мирную долину,
Иль на густой, в короне снежной, бор.
Забвенья миг… И вот мечтою смелой
В больной душе роскошный создан пир:
Не там ли, там за этой гранью белой,
Лежит и он, отчизны светлый мир?
Вот верх скалы… О, тише, сердце, тише!
Поднялся я – и слезы чуть сдержал:
Ряд новых гор, еще мрачней и выше,
К отчизне путь сурово преграждал!..
Спускалась ночь; кричала где-то птица;
Валился снег на свежий волчий след…
Мечтатель, стой! Прочна твоя темница –
На родину пути отсюда нет!
 

1894.

«Не в шуме гроз, не в красоте стыдливой…»

 
Не в шуме гроз, не в красоте стыдливой
Румяных зорь мне снится край родной,
Не в блеске дня над опаленной нивой, –
Он снится мне под утреннею мглой.
 
 
Густой туман клубится над полями;
Как призрак, бор синеет вдалеке;
Едва блестит за влажными кустами
Отсвет зари в извилистой реке.
 
 
Вот сонный пахарь едет в отдаленьи, –
Поник Гнедко, чуть дребезжит соха…
Вот каркнул грач… И мертвое селенье
Рог огласил тревожный пастуха.
 
 
Промчался в даль работы зов бодрящий,
Но солнца лик еще в туманной мгле.
И столько грусти кроткой и щемящей
Везде, во всем – на небе, на земле!
 

Курган. Январь 1898.

«Проклятье – ваш удел, безумные века…»

 
Проклятье – ваш удел, безумные века…
Когда отживший мир народы перестроят, –
Не все исчезнет зло, не замолчит тоска,
И язвы новых ран заноют.
 
 
Где свет сплошной горел, увидим бездну тьмы;
Победу возгласив, узнаем гнев бессилья
И снова разбивать о душный свод тюрьмы
Мы будем трепетные крылья!
 
 
Но и в уныньи злом, в ночи без маяка
Ни разум мудреца, ни пылкий дух поэта,
Мечтая и скорбя о днях любви и света,
Не обратятся к вам, проклятые века!
 

1892.

«Волна упала, прошумев…»

 
Волна упала, прошумев,
Блеснув, как дивное виденье…
Погибло наше поколенье –
Любовь угасла, замер гнев!
 
 
Но так был грозен этот блеск,
Что полночь дрогнула пугливо…
И до поры иной, счастливой
Дойдет волны погибшей плеск!
 
 
И волны новые придут
На берег, сумраком повитый,
И жизни острые граниты
Усилий их не разобьют!
 

1898.

Тишина

 
Вечер румяный притих, догорая,
Лист не прошепчет в лесной глубине;
Тучек перистых гряда золотая
В недосягаемой спит вышине.
 
 
Тихо мелькнула звезда, и другая…
Ночь надевает свой царский венец.
– Мука, великая мука людская!
Стихла ли ты, наконец?
 

1899.

Песня труда (Из Бланчарда)

 
– Братья, нет силы терпеть! Мы устали
Биться за жизнь, эту жизнь нищеты и печали!
Красного солнца хотим мы, душистых цветов, –
Да, это богу угодно, – мы требуем: «Восемь часов!»
 
 
Всюду на фабриках, в доках в собраньях взывайте народных:
Восемь часов для труда! Восемь для сна! Восемь – свободных!»
Наши воды, что пасутся, покончивши труд,
Птицы небесные, звери – счастливей живут.
 
 
О, если так… для чего же душа в нас живзя?
Сдвинемся, братья, сомкнёмся! Всюду, от края до края!
Если молчать будет голос нужды и труда,
Камни немые начнут вопиять от стыда!
 
 
Верьте: не темная сила – дух правды и света
Нас призывает стоять, не страшась перед богом ответа.
Тот, кому образ свой вечный с любовью он мог даровать, –
В прахе, как червь бессловесный, не должен лежать!
 
 
Пусть же звучит и в полях, и в собраньях народных:
«Восемь часов для труда! Восемь для сна! Восемь – свободных!.»
 

1898.

«Радость, влюбленная в солнце и смех…»

 
Радость, влюбленная в солнце и смех,
Льнет к золоченым палатам;
Горе людское, в сторонке от всех,
С видом стоит виноватым.
 
 
Радость криклива: ей нужен исход,
Ей в одиночестве тесно.
Мышкой пугливою горе шмыгнет,
Скроется в норке безвестной.
 
 
В темных подвалах, в мансардах глухих,
Миру незримые, льются
Слезы несчастных, голодных, больных, –
Силы последние рвутся…
 
 
Если же к радости шумной с мольбой,
Полною трепетной муки,
Горе людское протянет порой
Тощие, бледные руки, –
 
 
Взгляд ему злобный она подарит,
Оскорблена безгранично:
«Что за навязчивый голос и вид!
Горе должно быть прилично».
 

1899.

Первый дождь

 
Грустят поля под бурыми снегами.
Раздетый лес окован мрачным сном…
Нет сил страдать! Как узник за стенами,
Томится мир в затишьи ледяном!
И ночь сошла, как крыша гробовая…
Вдруг, странный шум раздался в тишине, –
Как будто птиц неслась большая стая,
Огромных птиц в незримой вышине.
Сильней, слышней… С тревогою тяжелой
Блуждает взор по темным небесам…
И первый дождь, как молодость веселый,
Могучий дождь ударил по полям!
Как он хлестал! Как налетал он шумно,
За строем строй кидая звонких стрел!
С каким огнем и радостью безумной
Он песнь борьбы, не уставая, пел!
……………….
Всю ночь, гремя, стихии бушевали…
Под утро смолк нестройных голосов
Сердитый спор; лишь капли лепетали.
Как вздохи умирающих бойцов.
Блеснул рассвет… Где ж бурый снег? Стыдливо,
Как юная невеста под фатой,
Глядит земля с улыбкою счастливой,
И льется трепет жизни молодой…
 

1900.

В плену

 
Душа моя в плену, – в плену у тяжких дум,
У дней без радости, у ночи без рассвета!..
Ни мирный сон полей, ни улиц пестрый шум
Не будят больше в ней созвучного ответа.
 
 
Рвануться бы, стряхнуть докучный гнет цепей,
Взмахнуть бы широко орлиными крылами!
Но цепи – где они? Вдоль стен тюрьмы моей
Не ходит часовой с бессонными глазами.
 
 
Куда, куда бежать? Пустынен кругозор,
Зной опалил его дыханьем черной скуки…
И солнце, как сквозь дым, бросает мертвый взор,
И призрачны, как сон, и радости, и муки!
 
 
Душа моя в плену!.. И грезится в дали
Ей край пленительный, волшебный край свободы,
Где шумный жизни пир, цветущий пир земли,
Кипит, как вешние сверкающие воды…
 
 
– Далекой юности блаженные края!
Как все там солнечным залито светом было,
Как сердце верило и пламенно любило
Весну, людей и жизнь…
В плену душа моя!
 

1900.

У сфинксов

 
Вот они… Дремлют, как встарь, над Невою…
Город вечерней окутался мглою,
Цепью бегут золотой огоньки,
Слышатся мощные всплески реки.
 
 
В маленькой шапочке, в кофточке тонкой,
Девушка, с обликом нежным ребенка,
В полосу света бесшумно вошла;
Юноша рядом – со взором орла.
 
 
В тень я укрылся за темным гранитом.
Влажного ветра порывом сердитым
Несколько слов до меня донесло.
Он говорил, улыбаясь светло:
 
 
«Нет, бескорыстные жертвы не тщетны,
Это сгущается мрак предрассветный,
Грозный девятый вздымается вал, –
Час избавленья желанный настал!..»
 
 
Дальше прошли и в тумане пропали,
Смелые ж звуки все, будто, дрожали,
Сфинксов будя очарованный сон,
В сердце моем отзываясь, как стон.
 
 
Вспыхнуло что-то во мраке душевном,
Бурно прошло дуновением гневным…
Словно вперед я сумел заглянуть –
В темную ночь, на грядущий их путь.
 
 
В чуждых, пустынных снегах утопая,
Стелется он без конца и без края…
Что там, вдали, так уныло звенит?
Что так душа безутешно болит?
 
 
В мертвом краю, в безотрадной разлуке,
Годы потянутся, полные муки,
Полные злобы, бессильных угроз,
Гибели всех упований и грез…
 
 
Холодно. Ветер сильнее… Сердито
Плещутся волны о глыбы гранита.
Газ в фонарях задрожал, зашипел…
– Сфинксы, откройте: где скорби предел?
 

1903.

Ледоход

 
Берег пустынный опять пробужден –
Свист, гоготанье веселое, стон…
Лед на реке посинелый лежит,
Вздулся сердито и гулко трещит.
Холодно, жутко…
Но радостно-дик
В небе высоком несущийся крик.
«Скоро, уж скоро!» – поют журавли,
– Скоро! – холмы отвечают вдали.
Сердце безумной тревоги полно,
– Скоро! – восторженно вторит оно:
Порваны путы тяжелого сна –
Это шумит молодая Весна!..
 
 
Сумерки. Ветер подул верховой.
Лед шевелится внизу, как живой…
Странные думы родятся в уме:
Грозное что-то куется во тьме!..
 

1903.

«Тук-тук!..»

 
Он вернулся, мой старый, проклятый кошмар:
Загремела тяжелая дверь –
И опять я один в ненавистных стенах,
Как в ловушку захлопнутый зверь!
Все, как прежде: с тройною решеткой окно
И со сводом глухим потолок…
Тускло светит ночник; в тишине гробовой
Громко кровь ударяет в висок.
Словно кто-то настойчивый злобно твердит:
«Нет возврата! Надеждам конец!
Молчаливою бездной навек отделен
Ты от мира живых, ты – мертвец».
 
 
Вдруг я вздрогнул… Прислушаться жадно спешу:
Чу! невнятный, таинственный звук…
Будто кто-то в стене молоточком стучит:
«Кто ты? Кто ты, товарищ? Тук-тук!»
И к холодному камню, дрожа, я приник.
«…Брат! Уж близок последний мой час;
Враг жестокий, не зная пощады, терзал –
Я разбит, но я честь мою спас.
Если родину ты повидаешь опять –
Ей снеси мой прощальный привет,
Братьям милым скажи»…
Молоточек замолк…
Что с тобой мой печальный сосед?
Вот с угрозой в дверях злобно щелкнул «глазок» –
И вскочил я, как раненый зверь…
……………………
– Нет, не сдамся, не сдамся я вам, палачи!
Вы могли мое тело сковать,
Но свободную душу бессильны убить.
Не хочу я, не буду молчать!.. –
Что-то грудь мне сдавило железным кольцом…
– Ах!.. – и сбросил я тягостный гнет.
То был сон!..
Но от боли я вновь застонал:
На яву тот же ужас гнетет!
Без решеток тюрьма и без каменных стен,
А безмолвие то же вокруг…
Лишь, порой, заглушённый призыв долетит.
«Брат, ты слышишь! Откликнись! Тук-тук!»
 

1903.

«День без ясного солнца, без месяца ночь…»

 
День без ясного солнца, без месяца ночь,
Будто тени, уносятся прочь!
И в толпе, и один, я всегда одинок:
Я – как вырванный с корнем цветок.
 
 
Опаленный грозой, тих и сумрачен сад –
Только пни сиротливо торчат.
Не ласкает его мягкий солнечный луч,
Не поит сладко шепчущий ключ…
 
 
И в зеленом шатре уж певец не гостит:
Песни спела душа – и молчит!
Дальше, дальше бежит шумной жизни поток…
Я – как вырванный с корнем цветок!
 

1904.

Лесные тайны

Горелый лес

 
Грустный мир деревьев опаленных.
Черных пней, обугленных стволов…
Вон – дымки еще в вершинах сонных,
Струйки красных хищных языков.
Нет! то рыжих хвои висят лоскутья…
Умер лес, кладбища сон кругом…
Но смотри: все в нежных почках, прутья
Снизу светлым брызнули ключом.
Обвили зеленые листочки
Голый ствол; веселые цветы
Там глядят из обгорелой кочки…
– Здравствуй, жизнь! Сильнее смерти ты!
 

1907.