Kitobni o'qish: «Братья Нобели»

© Константинов Ф. Ю., Люкимсон П. Е., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Вместо предисловия

В солнечный, погожий, по-весеннему теплый день 10 декабря 1841 года¹ в Стокгольме в школе Святого Якоба с самого утра царила непривычная тишина – там проходили экзамены. Опрятно одетые ученики в одинаковых черных брюках и белых свежевыглаженных рубашках, как стая чаек на ветреном скандинавском берегу, замерев, сидели за партами, решая задачи.

В то памятное утро (в архиве школы бережно хранится лист с фамилиями и оценками) над тетрадями склонили головы 82 ученика, но по итогу экзамена лишь трое добились наивысших результатов, получив табель с тремя заглавными буквами «А», означающими наивысший балл по «прилежанию, разумению и поведению». Самым младшим из трех отличников был болезненный восьмилетний мальчик Альфред Нобель. На торжественной линейке за свои успехи он получит учебник античной истории из рук директора школы, аплодисменты собравшихся, фотографию с заметкой в газете и скромную символичную премию.

Пройдет много лет, и именно в этот зимний день 10 декабря, в том же Стокгольме ежегодно станут чествовать и награждать других медалистов – выдающихся ученых и писателей, удостоившихся самой большой и престижной в мире Нобелевской премии. Из года в год на этих «отличников» обрушиваются бесчисленные «заметки» – только уже в масштабах самых престижных печатных изданий, телепрограмм и интернет-сайтов. Снова и снова в устах собравшихся звучит фамилия Нобель, но не тихо произнесенная полузабытым директором школы Святого Якоба, а звучащая из уст самого Его Величества короля Швеции².

Сколько бы авторов уже ни написали и ни напишут в будущем научных монографий, диссертаций, романов и киносценариев об Альфреде Нобеле, интерес к феномену его предпринимательской (основал 93 завода в 20 странах), научной (получил более 350 патентов), общественной (вместе с братьями строил читальни и школы, больницы и дома для сотрудников своих предприятий) и тем более к его личной жизни (так никогда и не женился и не имел детей) не угасает и, пожалуй, никогда не угаснет.

Но, если задуматься, не менее выдающимися людьми были отец и братья основателя Нобелевских премий. Эммануил Нобель (1801–1872)³ был одним из самых талантливых изобретателей и инженеров своего времени, его по праву можно назвать одним из основателей оборонной промышленности России. Его средний сын Людвиг Нобель (1831–1888) также вошел в историю и как блестящий изобретатель, и как организатор производства, один из главных создателей нефтяной промышленности Российской империи, меценат и инициатор многих социальных преобразований. Первенец Эммануила Роберт (1829–1896), возможно, был менее одарен, чем его младшие братья, но и он оставил свой след в истории России и Швеции. Названный в честь деда сын Людвига Эммануил Нобель (1859–1932) – без сомнения, человек уникальный, в чем-то близкий знаменитому Савве Морозову, не только ставший достойным продолжателем дела отца, но и оставивший яркий след в появлении и развитии ряда новых отраслей российской промышленности.

Словом, многие представители династии Нобелей заслуживают доброй памяти всего человечества и особенно жителей России и Швеции. О каждом из них вполне можно было написать отдельную книгу. Жизнь каждого представляет собой и бесценные уроки для современного поколения предпринимателей и изобретателей, и огромное поле для размышлений о судьбах стран и народов, с которыми столь неразрывно оказалась связана их судьба.

Но в том-то и дело, что написать биографию кого-либо из Нобелей отдельно не получается. Ведь каждый из них тысячами нитей был связан с другими членами своей семьи и всегда помнил об этом. Да, безусловно, между ними бывали размолвки, порой дело доходило до громких внутрисемейных скандалов, но даже в такие времена они продолжали держаться вместе и помогать друг другу. В этом смысле династия Нобелей является самым настоящим олицетворением традиционных семейных ценностей, и, как ни странно, в наши дни, когда эти ценности пытаются поставить под сомнение, именно эта сторона их жизни начинает представлять особое значение.

Поэтому перед вами, уважаемый читатель, книга об истории трех поколений династии Нобелей. Да, возможно, с особым акцентом на жизни и деятельности наиболее известного ее представителя Альфреда Нобеля, но одновременно и о других членах этой замечательной семьи, о взаимоотношениях между ними, о тех мотивах и принципах, которыми они руководствовались в жизни. Да и о самом их образе жизни, который при всей уникальности был весьма характерен для деловой элиты и технической интеллигенции того времени. Словом, это книга о семье – о том, как непросто строить и сохранять отношения с самыми близкими людьми.

Кроме того, в силу переплетения судеб членов семьи Нобелей с российской историей, это еще и книга о России – о первопричинах многих проблем ее сегодняшнего дня и возможных путях их решений.

История у нас получилась довольно подробная, но далеко не окончательная. Хотя бы потому, что в ней – и прежде всего в биографии Альфреда Нобеля – все еще имеется немало белых пятен, поскольку многие связанные с ним архивные документы еще не изучены, а какие-то до сих пор засекречены. Но нет сомнений в том, что Альфред Нобель, его отец и братья были поистине замечательными людьми во многих смыслах этого слова, и потому их имена давно уже заслуживают того, чтобы появиться на обложке с эмблемой знаменитой серии «ЖЗЛ».

Часть первая
Кровь – великое дело

Глава первая
Из грязи в князи

Надо только твердо помнить, что летать высоко легче, чем летать низко, а летать быстро легче, чем летать медленно. Вот и вся наука.

Сельма Лагерлеф⁴.

История рода Нобелей – это довольно типичная история формирования семьи потомственных интеллигентов, тех самых «пролетариев умственного труда», которые развивали культуру, науку и технику в самых разных странах мира, определяя тем самым основные пути их развития во всех сферах жизни. Это история, которая невольно вызывает вопросы о роли наследственности и воспитания каждого из нас, о том, как само место нашего рождения и страна нашего проживания влияет на формирование характера и мировоззрения человека.

Истоки самого знаменитого рода «шведских Нобелей» (поскольку есть еще «датские», «норвежские» и даже «английские», не имеющие отношения к героям этой книги) берут начало от одного фермера и музыканта по имени Улоф Петерссон. Родился Улоф в 1620 году в семье крестьянина по имени Петрус в крохотной деревне Восточный Небеллев (Эстра-Небеллев), располагавшейся вблизи приморского городка Симрисхамна, входящего в административно-территориальный округ (лен) Сконе региона Гетеланд на юге современной Швеции. До Роскилльского мира 1658 года округ Сконе принадлежал Дании, что делает понятным, почему, например, знаменитый алхимик и астроном Тихо Браге, рожденный в Сконе в 1546 году, считается датским, а не шведским ученым. А один из самых успешных футболистов современности, форвард Златан Ибрагимович, рожденный в той же исторической провинции, является, конечно, гордостью Швеции.

На протяжении всего XVII века Шведское королевство было погружено в непрерывные войны и политические смуты. Это не мешало ему неуклонно держать курс на активное сближение с остальной Европой, что подразумевало развитие культуры, экономики и образования; отход на задний план дворянства и усиление того самого сословия, которое в России более позднего периода было принято называть разночинцами – проще говоря, интеллигенции и мещанства. В этом столетии сильные и воинственные шведские монархи неуклонно раздвигали границы страны: Густав II Адольф в Тридцатилетней войне едва не захватил всю Германию, Карл Х Густав по уже упомянутому Роскилльскому миру получил, кроме Сконе, часть Норвегии и остров Борнхольм (хотя вскоре был вынужден их вернуть), а в конце века Карл XII обрушился сразу на всех своих соседей, включая Россию, но надорвался и потерял почти все заморские владения. Его разорительные войны подорвали могущество Швеции и уменьшили ее население почти на треть.

В этих условиях в шведской глубинке жили и пытались в меру сил процветать предки будущих Нобелей. Один из трех сыновей Улофа Петерссона и его супруги Гертруды Мортенсдоттер, названный в честь деда Петрус (чаще встречается написание Петер) Петерссон, родился в 1655-м или 1656 году. Наблюдая в детстве за тяжелой жизнью крестьян родной деревни, он загорелся благородной целью изучить законы и право, чтобы в конечном счете получить должность судьи или адвоката. В 26 лет, в весьма солидном по понятиям своего времени возрасте, Петер отправляется в Упсалу, чтобы поступить в самый престижный и знаменитый университет Швеции. Год у него уходит на подготовку к экзаменам и прежде всего на изучение латыни, без знания которой учеба в университете того времени была просто немыслимой. В том же судьбоносном для него 1681 году Петер сменил фамилию Петерссон на Нобелиус – обязательным условием учебы в лучшем учебном заведении города была латинская фамилия. Ее звучание, с одной стороны, напоминало Петеру название родной деревни, а с другой – означало на латыни «благородный», отражая стремление ее носителя попасть в куда более высокие круги общества, чем те, к которым он принадлежал от рождения.

Учеба на юридическом факультете престижного университета, к тому же вдали от дома требовала немало денег, а потому молодому крестьянину надо было срочно найти источник заработка – желательно в самом университете. Тут он вспомнил о своих незаурядных музыкальных способностях, о том, как часто пел в церковном хоре своей родной деревни, и поступил в университетскую капеллу, благодаря чему на протяжении десяти последующих лет учебы получал специальную музыкальную и королевскую стипендию в 120 медных далеров. Это были не такие плохие по тем временам деньги, хотя немалая часть стипендии уходила на оплату права стать коммунистом – то есть членом коммунитета, предоставлявшего бедным студентам бесплатное питание и жилье. Отсутствие стабильной материальной поддержки привело к тому, что учеба в университете затянулась на годы, и лишь в возрасте примерно сорока лет Петер стал стряпчим в Стокгольмском городском суде. В 1695 году он назначается председателем уездного суда города Упсалы и, кроме того, на протяжении десяти лет (1696–1707) подрабатывает судьей в уездном суде Шюхундры.

В 1696 году сорокалетний судья Петер Нобелиус женится на прекрасной юной представительнице знатного шведского рода Венделе Рудбек, и у пары один за другим рождается восемь детей, из которых лишь четверо доживают до зрелого возраста – обычная для конца XVII века статистика.

Вендела-Катарина Рудбек (1668–1710) была одной из дочерей Улофа Рудбека (1630–1702) – разносторонне одаренного изобретателя, ученого и предпринимателя. Улоф Рудбек, без преувеличений, был технический гений эпохи шведского великодержавия; своего рода Леонардо да Винчи, который мог одновременно заниматься сложными задачами по математике, чертежами по астрономии, исследованиями в области ботаники, а также вопросами философии, музыки, механики, архитектуры. Кроме этого, Рудбек был профессором медицины, физиком и антропологом. В 1653 году именно он первым в мире описал лимфатические сосуды и открыл лимфатическую систему человеческого организма.

Улоф Рудбек в свое время организовывал для студентов и преподавателей «практические уроки» артиллерийского дела и фортификационного искусства, создавал проекты домов и мостов, закладывал будущие ботанические сады и центральные улицы шведских городов, конструировал и реконструировал шлюзы и водопроводы. Разными своими талантами, стремлениями, амбициями, работоспособностью он добился должности ректора университета Упсалы, где среди прочих учился праву и философии Петер Нобелиус, привлекший своими незаурядными талантами сначала внимание профессора, а потом и его дочери Венделы.

В 1707 году судья Петер Нобелиус скончался, оставив вдову и четырех детей перед лицом связанных с уходом кормильца забот и проблем. Спустя три года умерла и Вендела. Наследство ее и супруга было быстренько растащено под разными предлогами ловкими дельцами, но, будучи уже детьми судьи, а не простого крестьянина, их потомки с помощью связей и авторитета дяди по матери Улофа Рудбека-младшего (1660–1740), более или менее толково сумели устроить свою судьбу. Например, старший сын Петера, его полный тезка Петер Нобелиус-младший, пошел по стопам отца и стал юристом. Но для нас куда важнее судьба младшего сына Нобелиуса-первого, Улофа, родившегося в последний декабрьский день 1706 года, ровно за одиннадцать месяцев до скоропостижной смерти отца, и таким образом, не имевшего о нем никаких личных воспоминаний.

В 1714 году Улоф Нобелиус поступает все в тот же Упсальский университет. Но очень скоро выясняется, что юношу куда больше интересует рисование, которому он и отдает все свое свободное время. Взяв уроки у известного художника-портретиста Юхана Клоппера⁵, Улоф решает зарабатывать на жизнь в качестве гувернера в богатых семьях, сочетая этот труд с занятиями живописью, которые тоже приносили ему определенный доход. Затем он благополучно переключается только на заработки от портретов и преподавание живописи, одновременно, как глубоко религиозный человек, посвящая немало времени изучению христианской философии. В 1746 году в возрасте сорока лет Улоф женился на дочери «городского весовщика» (весьма почтенная и хорошо оплачиваемая по тем временам должность) Анне Кристине Валлин (1718–1787), подарившей ему трех сыновей и четырех дочерей, из которых двое умерли в младенчестве, а одна дочь была слабоумной.

В 1754 году Улоф Нобелиус наконец получает вожделенную вакансию преподавателя рисования в университете и в его многодетной семье появляется относительный достаток. Улоф даже решается на переезд, купив большой дом за 4500 далеров, но к концу десятилетия состояние его здоровья резко ухудшается, и 18 февраля 1760 года он уходит из жизни, оставив жене и детям крышу над головой, приличную библиотеку, собрание эстампов, двух коров и прочее имущество. Но вместе с ним и долги, которые надо было вернуть. Так как Анне Кристине до 1767 года отказывали в какой-либо пенсии, семья Нобелиусов стала стремительно нищать, и потому родившийся в Стокгольме в дождливую ночь 22 ноября 1757 года младший сын Улофа Эммануил (Эммануэль) провел детство в страшной нужде. Судя по всему, он не испытывал особой тяги к учебе – лишь в 15 лет поступил в кафедральную школу Упсалы, а в 1778 году сдал вступительный экзамен в университет. Да и то, видимо, неблестяще, так как приступил к учебе только в следующем году после особого поручительства.

В ту пору Эммануил еще мечтал стать врачом, но скоро понял, что учиться на доктора слишком долго и дорого, и потому выбрал профессию хирурга, который, как и фельдшер, относился тогда к среднему медперсоналу. В 1781 году он поступил на должность фельдшера на военном корабле «Фредерик Адольф», но что-то в этих условиях повышенной сложности у него не заладилось, раз уже через два года Эммануил оставляет службу на корабле и в 1784-м переводится в Упландский полк унтер-офицером, что можно рассматривать как понижение. Тогда же он сокращает свою фамилию с Нобелиуса до Нобеля – видимо, чтобы она не звучала слишком напыщенно для унтер-офицера.

В 1787 году Эммануил Нобель сочетается весьма выгодным браком с двадцатисемилетней дочерью бургомистра Карлстада⁶ Анной Кристиной Россель (Руссель, 1760–1795), и после свадьбы уезжает с ней в Упсалу, где сам он, очевидно, надеялся возобновить изучение медицины. На шведском престоле в это время находился Густав III, бывший настолько большим покровителем искусств, что умудрился разбазарить на артистов, художников и поэтов всю казну, а затем, чтобы отвлечь внимание народа от внутренних проблем, затеял в 1788 году войну с Россией, через два года проигранную и завершившуюся Верельским мирным договором. В очередной раз задумаешься, как во все времена действия власти (в данном случае самодурство шведского короля) оказывают влияние на жизни и судьбы простых людей. Если бы, например, Эммануил погиб или стал инвалидом на той войне, возможно, никто из знаменитой династии братьев Нобель не появился бы на свет. Соответственно никакого промышленного, научного, культурного, материального вклада, выдающихся инженерных открытий и изобретений от этой гениальной шведской семьи миру и человечеству бы не досталось…

Согласно Марте Хелене Нобель-Олейниковой, во время войны Эммануил Нобель, приходившийся Марте прадедом, служил в должности младшего лекаря Упландского пехотного полка. Он принимал участие в боевых действиях при Свенсксунде и чуть не попал в плен к русским, а по окончании войны вернулся в Упсалу, где стал студентом-медиком с правом подрабатывать фельдшером. В 1791 году он даже получил как участник войны королевскую стипендию на учебу. Впрочем, спустя год Эммануил оставляет университет и переезжает в провинциальный городок Венерсборг, а затем в Бурос, где продолжает врачевать в качестве лекаря-недоучки. Местные власти закрывают глаза на отсутствие у него диплома врача, тем более что и без него Эммануил Нобель был популярным медиком и активно способствовал массовой вакцинации населения. В эти же военные и скитальческие годы у него рождаются дочери Вендела Кристина (1788–1793), Анна-Шарлотта (1793–1865) и сын Эммануил (1792–1795).

В год смерти трехлетнего Эммануила его отец потерял и любимую супругу, после чего решил заглушить боль одиночества и депрессии в городе Евле (Gavle), где проживал и работал кожевником его жизнелюбивый младший брат Улоф Нобелиус (1758–1840) и где Эммануилу Нобелю повезло встретить свою вторую жену Бриту-Катарину Альберг (1770–1823). Она тоже переживала трагческую смерть супруга, капитана Берндта Мессмана, погибшего во время шторма на Северном море. Общее горе сблизило их, и 24 марта 1801 года Брита-Катарина родила Эммануилу крепкого здорового сына, долгожданного для него первенца – Эммануила Нобеля-второго, будущего отца Роберта, Людвига и Альфреда Нобелей. У Бриты-Катарины от первого супруга уже был сын и две чудесные дочери, а у Эммануила от Анны Россель осталась только семилетняя Анна-Шарлотта.

Супруги стали жить в Евле в доме погибшего мужа Бриты-Катарины – жили в мире и согласии, воспитывая старших детей от предыдущих браков и благословляя небеса за последующее рождение уже их общих детей, девочек Бриты (1803) и Амалии (1805). Этот брак окажется счастливым, что видно по завещанию Бриты-Катарины Альберг, составленному за год до ее смерти в 1822 году. Единственному сыну от этого союза, Эммануилу-второму, суждено было стать промышленником и инженером-изобретателем, неординарным химиком-самоучкой, а самое главное, – отцом трех необычайно одаренных сыновей, каждому из которых будет суждено прославить фамилию предков на весь цивилизованный мир.

Глава вторая
Отец семейства

Без хороших отцов нет хорошего воспитания, несмотря на все школы.

Н. М. Карамзин

Самое время составить подробный портрет отца трех будущих «шведских богатырей», хотя всевозможные заслуги, достижения и черты характера этого незаурядного шведа будут проступать в различном контексте на протяжении всей книги. Тем не менее уже сейчас, «во-первых строках» нашего «письма» об Эммануиле Нобеле, можно сказать первое и главное. Это был настоящий self made man, «человек, который сделал себя сам», упрямо и неотступно продолжая менять себя самого и вселенную вокруг себя на протяжении всей жизни.

Судя по всему, гонорары Эммануила Нобеля-старшего (на какое-то время он отправляется из Евле на север в город Сундсвалле работать лазаретным фельдшером) не позволяли ему достойно содержать семью. В 1815 году, когда сыну исполнилось 14 лет и тот достиг возраста, в котором, по понятиям того времени, мужчина должен начать зарабатывать себе на жизнь, Нобель-старший записывает его в качестве соискателя на какое-либо место в морское ведомство в его родном Евле. В июне того же года Эммануил был взят кают-юнгой на большое парусное судно «Фетида», занимавшееся, судя по всему, грузоперевозками по всему миру, но большей частью в бассейне Средиземного моря. В задачу кают-юнги военного флота, как следует из названия этой должности, входили уборка и обслуживание кают капитана и офицеров на корабле, но на торговом судне речь шла о денщике капитана. Так как в итоге Эммануил Нобель-младший прослужил в этой должности три года, то можно предположить, что он с ней успешно справился.

Неизвестно, в каких именно странах ему довелось побывать за это время, но, без сомнения, в их число вошли Греция, Италия, Египет, Турция, а также, возможно, Франция с Испанией и Португалией. Во время плавания он освоил основанный на итальянском средиземноморский язык «лингва франка». Этот международный язык, служивший главным средством общения моряков всех народов, ходивших тогда по Средиземному морю, вобрал в себя немало слов из турецкого, арабского, французского, испанского и других языков. Не исключено, что за эти три года жизнь юного Эммануила не раз подвергалась смертельной опасности, но и об этом мы знаем очень немного. Известно лишь, что однажды во время плавания он заразился чумой, и трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы не некий Измаил Гибралтар не настоял бы на том, чтобы отправить юношу на берег к врачу. Чуму тогда еще не лечили, и поскольку юноша успешно вылечился, можно предположить, что он болел чем-то другим, гораздо менее тяжелым.

Гибралтар был одним из тех международных авантюристов, какими изобиловал XVIII век, но которые еще встречались и в начале куда более рационального XIX-го. В качестве капитана почтового судна он избороздил почти весь мир; немного торговал и занимался шпионажем в пользу Турции, а в 1810-х годах был генеральным поверенным турецкого паши Египта; среди прочего в его задачу входила закупка в Европе различных видов оружия, в первую очередь артиллерии. С этой целью он и решил направиться в Швецию и использовал юного Нобеля, с которым, вероятнее всего, познакомился в Александрии, в качестве учителя шведского языка. Судя по всему, Эммануил оказался неплохим педагогом, так как, появившись впервые в Стокгольме в 1817 году, Измаил Гибралтар более или менее сносно изъяснялся по-шведски. В то же время знакомство с этим повидавшим разные страны и народы, всесторонне образованным человеком должно было немало дать и самому Эммануилу, имевшему в то время в лучшем случае начальное образование.

Биографы спорят о том, дало ли плавание на «Фетиде» Эммануилу Нобелю те знания и навыки, которые в будущем могли пригодиться ему как инженеру. Многие отвечают на этот вопрос отрицательно, так как в 1810-х годах как раз заканчивалась эпоха парусных судов и начиналась эра пароходов, а значит, паровых двигателей. Даже если кают-юнгу «Фетиды» в какой-то момент и начали обучать тому, как ставить паруса, в будущем эти знания ему никак не пригодились. Но, с другой стороны, на судне должны были быть различные, отнюдь не такие примитивные, как многим представляется, погрузочные механизмы. Наконец, там были и книги, знакомство с которыми для Эммануила Нобеля, безусловно, было полезным.

В июле 1818 года «Фетида» с грузом соли на борту бросила якорь в родном для Эммануила Евле, и он списался на берег. Дома родители ясно дали понять 17-летнему юноше, что им надо позаботиться о будущем его младших сестер, а потому строить свое будущее он может, рассчитывая исключительно на собственные силы. Впрочем, видимо, он был к этому морально готов и бросил себе очередной вызов. Не случайно именно в этом возрасте он сформулирует свой жизненный девиз, которому будет следовать неустанно: «Полагаться лишь на самого себя, а не на других».

«Он начал обучаться строительству и инженерии у кондуктора Лоэлля, – сообщает о жизни своего дедушки в 1818—19 годах. Марта-Хелена Нобель-Олейникова. – Когда Евле готовился к первому торжественному приему короля Карла XIV Юхана и его старшего сына, кронпринца Оскара, придворному кондуктору Фредрику Бэкку поручили почетную задачу подготовить внешние мероприятия. Бэкк взял Нобеля на временную службу. Юный адепт, вдохновленный модной в тот период античной архитектурой, которую, возможно, в отличие от Бэкка, имел счастье видеть собственными глазами в Средиземноморье, разработал проект триумфальных ворот в классическом стиле с колоннами и орнаментом. Эскиз сохранился. Тот факт, что на эскизе отсутствует подпись, по мнению Рагнара Сульмана из фонда Нобеля, не важен, поскольку восемнадцатилетний юноша вряд ли бы стал подписывать набросок, не представлявшийся ему серьезным документом. В такой ситуации именем пренебрегают. Были ли триумфальные ворота возведены по чертежам Нобеля или Бэкк воспользовался собственными идеями – неизвестно. В любом случае Нобель имел к ним отношение. Также ему приписывают проект часовни на кладбище в Евле»⁷.

Отметим, что слово «кондуктор» в ту эпоху в Швеции было синонимом слов «техник», «инженер», а еще точнее – «человек, сопровождающий различные технические проекты». Юный Нобель, скорее всего, выполнял у кондуктора Лоэлля какие-то подсобные работы вроде обводки тушью чертежей, а уж чему он при этом научится, было его личным делом. Но Эммануил был из тех, кто схватывал любое знание буквально на лету, и, если верить Нобель-Олейниковой, уже через год был едва ли не полноправным партнером и соавтором евльского кондуктора. К тому же у него открылся передавшийся по наследству от деда талант к рисованию (еще в бытность кают-юнгой он на досуге рисовал шхуны и различные модели кораблей), а это открывало перед ним путь к карьере архитектора.

Видимо, оценив художественные таланты сына, родители все же оказали ему какую-то, пусть и минимальную материальную поддержку, и в 1819 году мы находим Эммануила Нобеля уже в Стокгольме, в качестве ученика начальной школы Королевской академии свободных искусств (с обучением рисованию), по окончании которой выпускники переходили в Архитектурную школу. В 1821 году мы уже видим целеустремленного Нобеля студентом сразу двух учебных заведений Стокгольма – Архитектурной и Механической школ. В первой он в 1822 году награждается за свои архитектурные проекты почетным знаком Академии искусств, который выдавался только самым перспективным студентам, а затем, в 1824 году, и медалью Тессина – высшей наградой Академии искусств, учрежденной в память о величайшем шведском архитекторе Никодемусе Тессине Младшем (1654–1728).

В тот же период в Механической школе он делает еще более выдающиеся успехи. В 1821 году он представляет на конкурс созданную им модель насоса для ветряного механизма и удостаивается стипендии в 60 риксдалеров⁸, на которую студент мог уже более или менее сносно существовать. Он получает эту стипендию и в 1824, и в 1825 году – сначала за модель передвижного дома, затем за винтовую лестницу, так называемые французские раздвижные двери и чертежи механизма для вязки льна.

В 1825 году Эммануил Нобель, судя по имеющимся документам, оканчивает Механическую школу, а после того, как она в 1826 году вошла в состав Технологического института, вплоть до 1828 года остается при институте чертежником. «В соответствии с предписаниями для Технологического института, чертежник должен был не только преподавать линейное черчение или геометрические проекции, но и “следить за обучением в мастерских, в коих работники занимались, главным образом, обработкой дерева и металла”. Чертежники, или так называемые кондукторы, выполняли также некоторые преподавательские функции. В остальном же “кондуктор” соответствовал инженеру в нашем нынешнем понимании»⁹, – отмечает Марта Нобель-Олейникова.

Одновременно в период 1825–1828 годов Эммануил Нобель стал получать первые заказы на архитектурные проекты. Какое-то время он специализируется на тех самых сборно-разборных легко переносимых деревянных домах, интерес к которым проявил еще в период учебы. Так, в 1825 году он выполнил чертежи такого дома для придворного виночерпия Г. Д. Селлениуса (в качестве чертежника и соавтора известного архитектора Фредрика Блюма), а затем чертежи Вейландтской виллы – летней дачи, построенной для известного стокгольмского маклера на острове Юргорден, в самом центре Стокгольма. Наконец, к Эммануилу Нобелю обратились жильцы большого разрушавшегося на глазах Ронского дома с просьбой укрепить его фундамент и провести капитальный ремонт без выселения. Это была необычайно сложная инженерная задача, но Нобель, судя по всему, с ней блистательно справился.

Летом 1827 года происходит, пожалуй, самое главное в его жизни событие – 26-летний Нобель решает жениться на дочери счетовода Юнаса Андреаса Альселля Каролине-Андриетте, которая была младше его на два года, то есть (опять-таки по понятиям того времени) считалась засидевшейся в невестах. Молодые представили перед венчанием необходимые документы, включая выданную жениху справку о том, что он не имеет никаких изъянов и прочих препятствий для вступления в брак. Ни о венчании, ни о свадьбе и количестве присутствовавших на ней гостей у нас нет никаких сведений, а если за Каролиной-Андриеттой и было дано приданое, то очень небольшое. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что уже через год молодые переехали из района Стокгольма, в котором жили мелкие буржуа, чиновники и прочие представители среднего класса, в район Седермальм, примыкавший к фабричной зоне, где проживали ремесленники и рабочая аристократия. Помесячная аренда двухэтажного дома с тремя комнатами и кухней стоила им 106 риксдалеров и 32 эре. Но даже эта сумма, ненамного превышавшая зарплату муниципального чиновника младшего звена, была, видимо, на первых порах для Эммануила и Андриетты слишком высокой.

Для того чтобы понять, как они жили в тот период, стоит снова обратиться к исследованию Нобель-Олейниковой: «Обстановка в доме была спартанской, имущество скромным. Двуспальная кровать, бюро, чертежный стол, обитый диван, дюжина стульев разной степени износа, два чайных столика, чащи и прочая утварь стоимостью в 20 риксдалеров, две перины с подушками, два покрывала, шесть пар простыней, три пары наволочек, а также стеклянная и фарфоровая посуда стоимостью 10 риксдалеров».

В этом доме 7 июня 1828 года у Нобелей появился их первенец, получивший родовое имя Эммануил и, увы, скончавшийся, не прожив и года. Оставаться в доме, где их постигла такая трагедия, Эммануил и Андриетта не захотели, и вскоре переехали в другой, но в целом похожий дом, где 4 августа 1829 года у них родился сын Роберт Яльмар – первый из трех замечательных братьев Нобелей, которому предстояло войти в историю.

Еще до появления на свет Роберта и смерти Эммануила, в 1828 году, отец будущих великих сынов Швеции, многократно получавших патенты и награды за свои научные и промышленные нововведения и изобретения, сам получил патент на два изобретения – приспособление для глажки белья без утюга (с десятью вальцами) и механический рубанок («строгальную машину»).

Судя по всему, к изобретению разных по значению технических проектов Эммануила подталкивало не только тщеславие и желание заработать. Мы полагаем, в первую очередь его разгоряченный мозг и пытливый ум волновала практическая сторона его смелых идей – польза от их применения шведами, простыми рабочими в их скромных домашних условиях (ему, например, принадлежит проект переносной печи); в промышленных и производственных масштабах (схемы воздушных насосов, модели плавающих мостов). Также он занимался производством различных станков и оборудования и в сфере станкостроения открыл совершенно новый способ (так называемое «механическое движение») преобразования вращательного движения в поступательное, за что в том же 1828 году получил еще один патент. Поражают работоспособность, неиссякаемый внутренний источник идей этого неутомимого шведа, его врожденный дипломатический талант ведения переговоров и многое другое – пытливость и терпение, природное обаяние и завидная удачливость оказываться в нужное время и в нужном месте.

Достаточно вспомнить дишь один случай в бытность работы Эммануила подмастерьем у Фредрика Блюма, когда последний взял его с собой на визит к королю Карлу XIV Юхану в Русерсбергский замок¹⁰. Вечно всем недовольный и капризный король (следствие слабого здоровья и скверного характера) выразил желание отныне наблюдать из окна своих покоев прибрежный город Сигтуну. Блюм растерялся и не нашел чем порадовать короля, зато Эммануил молниеносно сообразил нанять людей и срубить деревья, заслонявшие вид живописных руин монастырей Святого Пера, Святого Ларса и Святого Улофа. Предприимчивость и смекалка Нобеля были справедливо вознаграждены – по распоряжению короля 25 дукатов зазвенели в кармане пиджака Эммануила и вызвали очередную порцию ревности и ворчания Блюма: «Ни единого слова благодарности, невзирая на все приложенные мною усилия, не услышал я из рябых уст его».

Но обиды уходили в прошлое и быстро забывались, когда на светлую голову Эммануила как из рога изобилия один за другим сыпались проектировочные заказы, о которых уже было сказано выше. Нобель в одиночку работал над проектированием и капитальной перестройкой торгового дома «Якоб де Рон и сыновья» в самом центре Стокгольма. А самым известным, наиболее крупным его инженерным достижением и успешно выполненным заказом (из тех, что довелось выполнить до отъезда в Россию) стало строительство в шведской столице наплавного моста через пролив Скуру. В 1830 году Эммануил выиграл конкурс на реализацию этого сложного проекта и спустя два года мост был готов. В ходе работ им были использованы понтоны воздухонепроницаемых металлических и деревянных емкостей собственной разработки. За длительное время работы над наплывным мостом, а также другими проектами (например, изобретением скорострельного ружья) семейству пришлось переехать в более крупный, хоть и обветшалый дом. Он располагался все в том же рабочем районе Седермальм, и именно в нем в среду 27 июля 1831 года Андриетта Альселль родила второго из трех братьев – Людвига Эммануила.

Казалось бы, такое трудолюбие и рвение, такой фонтан технических идей, какой Эммануил щедро проливал во все стороны, должны были приносить ему огромный доход или хотя бы добрую славу; имя, которым можно разумно распоряжаться и капитализировать в последующие партнерские соглашения и проекты. Но, что парадоксально, существенной выгоды, а тем более обогащения «сапожнику без сапог» это не приносило. Периодически его преследовали обиженные заказчики и конкуренты, а также нараставшие, как снежный ком, долги. Видимо, потому, что он безудержно хватался за все и хотел объять необъятное, угодить всем и вся, что еще никому в этом мире не удавалось и вряд ли когда-нибудь удастся.

«В марте 1832 года Иммануил был вынужден передать право пользования участком на Лонгхольмене бургомистру в качестве гарантии по займу. Долги всё росли, и незадолго до Рождества несколько клиентов и работников, объединившись, потребовали объявить Иммануила Нобеля банкротом. Они призывали служителей закона арестовать Нобеля, поскольку ходили слухи, что он уехал из города и скрывается от кредиторов на другом острове в озере Меларен»¹¹. Гневливые письма сорока семи (!) кредиторов в городской суд, вечная жизнь на чемоданах в арендованных домах, многократный срыв сроков сдачи в эксплуатацию то одного, то другого инженерного объекта, снова беременная Андриетта (сыновья-погодки рождались друг за другом) морально давили на кормильца семьи, одновременно все больше опустошая его карман.

Кульминацией бед и несчастий изобретателя стал жуткий пожар, вспыхнувший вместо новогодней елки в его (точнее, арендованном) доме в ночь с 31 декабря 1832 года на 1 января 1833-го, в результате чего все имущество семьи сгорело. Счастьем было уже то, что родителям с двумя сыновьями удалось спастись и остаться живыми. Двухэтажный особняк в Кнаперстаде со всеми многочисленными документами Эммануила (патентами, счетами, деньгами и облигациями), с вещами супругов, детскими игрушками, кухонной утварью и мебелью сгорел практически дотла, и пожар этот был виден всему городу. О нем на следующий день написали в газетах, а биографы Нобелей уже два столетия воссоздают и смакуют его во всех деталях и подробностях.

«Пожар в доме Нобеля разгорелся так мощно, что вскоре начал угрожать располагавшейся по соседству тюрьме. Заключенных срочно отправили на борьбу с пламенем. Некоторым пришлось изрядно потрудиться со шлангами. Другие получили приказ, несмотря на жар, выносить из дома все движимое имущество. <…> К вечеру пожарным все еще не удалось совладать с огнем. Жители Стокгольма, направлявшиеся на балы и новогодние спектакли, могли наблюдать огромное алое зарево, осветившее небо. Работы по тушению пожара продолжались почти до утра, после полуночи их слегка облегчил начавшийся снегопад. На следующий день подвели печальные итоги. Здание сгорело дотла, как и расположенный рядом склад тканей. Семья Нобель лишилась большей части нажитого и всех инструментов. Три больших портфеля с подробными чертежами Эммануила Нобеля также стали добычей пламени. Среди вещей, которые удалось спасти благодаря заключенным, были только сломанный чертежный стол, двуспальная кровать, дубовый диван с обивкой и “женский комод”»¹².

Опасаясь быть заподозренным в умышленном поджоге и заметании следов, 11 января 1833 года в своем обращении в городской суд Эммануил заявил о непомерных убытках, которые «таковы, что, несмотря на искреннее мое желание, я лишен возможности сполна и вовремя возместить каждому из моих кредиторов по взятым на себя обязательствам и займам». Прятать глаза от стыда и обходить стороной долговую яму ему придется годами… Только спустя двадцать лет Эммануил выплатит все взятые займы и, наконец, сбросит с шеи хомут, в который попал хотя и по своей вине, но явно не по заслугам и талантам. Поразительно, но и тут его инициативность и желание вытащить самого себя «за волосы из болота» не знали предела – как мы сказали в самом начале, страсть к изобретательству, техническим авантюрам, тяга к покорению вселенной были у Эммануила Нобеля в крови.

Очевидно, что будущий изобретатель и химик Альфред Нобель унаследует многие качества отца и в первую очередь веру в себя, в свою негаснущую звезду и предназначение, непроходящую в моменты депрессии и отчаяния надежду на счастливые, светлые времена. Но об Альфреде и его братьях речь пойдет ниже. Пока же, несмотря на банкротство, судебные тяжбы, переезды и страшный «новогодний» пожар, Эммануил (откуда только он брал силы?) с высоко поднятой головой вступает в новую для себя авантюру – на этот раз каучуковую. Уже с середины 1833 года (Андриетта в этот момент беременна Альфредом), расталкивая локтями потенциальных конкурентов¹³, он врывается на арену абсолютно новой для себя отрасли промышленности. Само собой, с очередными иллюзиями относительно триумфа и дохода от нового «прибыльного» дела…

В Стокгольме уже несколько лет из каучука, добываемого из застывшего сока южноамериканской гевеи, производили дождевики и различные прорезиненные ткани для гражданских и военных целей. Эммануил «наматывал на ус» восторженные отзывы потребителей каучуковой продукции, посещал все выставки кустарного мастерства, читал в газетах о новинках, сравнивал рекламные кампании изделий из резины разных стран, штудировал химические справочники и журналы в поисках дополнительной информации о свойствах нового материала.

В течение следующего года, постепенно и кропотливо погружаясь в тему, он проводил лабораторные опыты и в ноябре 1834 года, очевидно стремясь избавиться от долгов этим способом, подал заявку на десятилетний патент на «изобретение по производству эластичных тканей и ремней». Предлагал патентной комиссии и властям золотые горы, обещал изготовлять эластичные бинты для хирургического применения, мужские подтяжки и подвязки для грыж; спасательные пояса для мореплавателей, прорезиненные походные ранцы, белье, сумки и чехлы для военных, туристические рюкзаки. С неприятным запахом каучука, на который жаловались клиенты, он планировал бороться собственным методом сырьевой обработки.

Эммануил Нобель не был бы самим собой, если бы не получил патент! Правда, «несущественные» детали его заявки никому из членов комиссии тогда не попались на глаза – а ведь на них явно стоило обратить внимание! В отношении шведской Коммерц-коллегии о состоянии фабрик и мануфактур за 1835 год черным по белому сказано, что некий Роберт Яльмар Нобель получил патент на десять лет «за изобретение по производству эластичных тканей, лент и полос, а также за изобретение по производству, посредством растянутого каучука, воздухонепроницаемых тканей и сосудов». Шестилетним Робертом, первенцем Эммануила Нобеля, была подписана (!) официальная бумага, патентная заявка и по сей день хранящаяся в Национальном архиве Швеции в Стокгольме. Согласитесь, комичный случай в истории патентного дела – хотя, конечно, чего только в истории не бывало… Скорее всего, «съев собаку» на предыдущих научно-технических проектах и прожектах и накопив, помимо долгов, жизненный и профессиональный опыт, Эммануил таким образом намеревался обезопасить себя от притязаний кредиторов в случае провала. Ну а если бы хитроумная авантюра «выстрелила» и дала долгожданный доход, сверхдоход, вся семья разделила бы победу, обретя, наконец, благосостояние.

Но длительное время обводить вокруг пальца Коммерц-коллегию не удалось по объективным причинам. Предоставить патент шестилетнему мальчишке официальные власти никак не могли, и в очередной раз вызвали на ковер человека, заварившего всю эту кашу. Со стеклянными глазами, понуро и смиренно, будто бы не понимая, как это «недоразумение» произошло, Эммануил покатил бочку на саму Коммерц-коллегию с просьбой переписать патентное свидетельство теперь уже на его «честное» имя. Вернее, на двойное имя сына и отца, за чем последовал второй акт трагикомического фарса всей этой истории.

2 мая 1835 года в «Государственном почтовом вестнике» Стокгольма появляется имя Эммануила Яльмара Нобеля, получившего исключительное патентное право на десять лет на «изобретение по производству эластичных тканей и ремней» – далее следовало все вышесказанное. Но гражданина Швеции с таким именем не существовало в природе, а в рукописном варианте патентного свидетельства в записанном имени «Роберт Яльмар» имя «Роберт» было зачеркнуто и хитро заменено на «Эммануил». Благодаря этому получился некий «Эммануил Яльмар», что лишь еще больше запутало дело.

Подводя промежуточный итог повести о «мертвых душах» Чичикова-Нобеля, подчеркнем, что Эммануил Нобель даже не числился владельцем основанной им фабрики по производству каучука. Всю ответственность он возложил на плечи старшего судебного помощника Отто Вестфельдта, который сдавал ему помещение под производственный цех и числился на бумаге владельцем и главным организатором предприятия. Запутанная система займов и выплат, скрываемое число работников и зарплат позволяли держать кредиторов на отдаленном расстоянии, наводить тень на плетень и задвигать любые проблемы в дальний угол. При этом в области маркетинга и рекламы быть на плаву и какое-то время даже преуспевать, убеждая клиентов в том, что товары (на минуточку – 94 наименования!) производятся исключительно высокого качества и что жителям Швеции, в особенности ее отдаленных северных областей, просто необходимо приобрести полезные и практичные изделия из каучука.

Казалось бы, предлагаемые изделия действительно были необходимы и весьма практичны – например, надувные воротники, предназначенные для туристов, долго пребывающих в сидячем положении (аналог тех воротников, что выдаются сегодня в самолетах). А ведь были еще охотничьи сапоги, подстилки для сидений, каучуковые шланги и даже мочесборники для тех, кто имел проблемы с недержанием. Добавьте к этому несколько специальных предложений для разных военных целей, например, прорезиненную непромокаемую ткань для солдатских плащей и палаток. Или ранцы двойного использования, превращаемые при выворачивании в надувные спасательные круги для солдат, переходящих вброд широкие реки.

Среди объективных причин очередного краха Эммануила Нобеля было то, что «резиновый бум» в Америке и Англии начался на несколько лет раньше, чем в Швеции, и состязаться с зарубежными конкурентами, производящими подобные чудо-товары, представлялось делом трудным. Кроме того, как и во все времена и в любой отрасли производства, тут же нашлись «специалисты», днем и ночью копировавшие эскизы, выкройки и лекала, которые разрабатывал путем проб и ошибок Эммануил Нобель.

Окончательно разочаровавшись в людях, в том числе в партнерах-перебежчиках, столкнувшись с повседневным лицемерием, предательством, жаждой личного обогащения, пресловутой коррупцией, Эммануил, памятуя девиз своей молодости «полагаться лишь на самого себя», в который раз поднимает голову и смотрит дальше. Смотрит за горизонты своих возможностей, в прямом смысле за горизонты столичного города и даже государства, не оглядываясь, не возвращаясь к тому и к тем, кто проявил себя, мягко скажем, не с самой приглядной стороны в прежних его начинаниях.

Кредиторы снова портили ему нервы и сон, когда он в очередной раз подал в канцелярию ходатайство с просьбой о погашении долга. Уточним, что до середины XIX века в Швеции существовала система так называемых долговых тюрем, куда заключали недобросовестных должников. Таким образом, любое, даже смехотворное по сегодняшним меркам финансовое преступление могло поставить под угрозу свободу должника и его репутацию, а если он являлся единственным кормильцем, то и лишить всю его семью последнего куска хлеба. Мрачная перспектива заключения побудила Эммануила Нобеля, используя все возможности, еще раз попытать судьбу и во что бы то ни стало выйти на новый виток, новый поворот жизни.

Интуиция и предпринимательский нюх приводят его на министерский ужин, где посланник США в Стокгольме, господин Хьюз¹⁴, хорошо разбиравшийся в военном деле, по достоинству оценил планы Нобеля по производству все тех же каучуковых солдатских ранцев. Он рассказал о проекте изобретателя губернатору города Або (ныне Турку, а в то время самого «шведского» из всех финских городов) Ларсу Габриэлю фон Хартману¹⁵, находившемуся тогда в шведской столице с целью заключения договора о торговле с Великим княжеством Финляндским, входившим в состав России с 1809 года, после очередной русско-шведской войны.

На счастье Эммануила Нобеля, барон Хартман предложил опытному изобретателю «попробовать себя» в России и Финляндии. Нобель, видимо, даже не имел возможности отказаться – отступать было некуда, в ноябре 1837 года судебные приставы описали и реквизировали все его имущество. Поэтому он с благодарностью согласился и бросился оформлять необходимые бумаги. Дорожный чемодан был давно собран и припрятан у друзей, когда 30 ноября Эммануил Нобель явился в канцелярию губернатора на Вестерлонггатан, чтобы расписаться в получении паспорта на имя «И. Нобель, механик». Расписаться одновременно в своем будущем и прошлом, так как роковая дата вступления в силу решения о лишении его свободы – 15 декабря 1837 года – наступало прямо на пятки.

Одолжив какие-то средства у родственников жены, большей частью у тещи Каролины Альселль; оставив в Стокгольме многочисленную семью (Андриетта уже родила не только сыновей Роберта, Людвига, Альфреда, но и девочку Генриетту), Эммануил Нобель в одиночестве, в кромешной ночи, отправляется в новый для себя и своей будущей династии край – в Россию!

Уже в сырой каюте парома «Евле – Стокгольм» он «на коленке» придумывает новые проекты, рисует схемы и эскизы, скучает по родным, но вовсе не по дому и городу, который, как он считает, так несправедливо с ним обошелся. С надеждой Эммануил Нобель засыпает и грезит, что в Финляндии, в России, в любых других передовых странах его замыслы и масштабные идеи наконец найдут воплощение и признание.

Глава третья
Умом Россию не понять…

Дайте детям книги и ручки. Это самое могущественное оружие на свете.

Малала Юсуфзай¹⁶

Обычно путь от Стокгольма до Або занимал чуть менее суток, но начиналась суровая скандинавская зима. Недавно начавший курсировать между двумя городами пароход встал на зимовку, и добираться беглому банкроту (будем называть вещи своими именами) Эммануилу Нобелю пришлось на утлом почтовом катере. Причем часть тяжелого пути пришлось вместе с командой перетаскивать судно по тонкому, то и дело проламывавшемуся льду. По свидетельству Ингрид Карлберг, «не раз и не два Иммануил Нобель вместе с другими пассажирами повисал на перилах по пояс в ледяной воде». Именно во время этого путешествия, когда он не раз в буквальном смысле слова был на волоске от гибели, к Эммануилу, бывшему давно убежденным атеистом, на мгновение вернулась вера в Бога, и, как впоследствии он признавался в записках, он мысленно послал благодарность “Тому, Кто так странно правит судьбами и Кто спас меня ради моих дорогих родных”».

Впрочем, на кону было явно большее, чем судьба его семьи. Погибни Нобель тогда, зимой 1837 года, – и вся история, как России, так и мира пошла бы по-другому. Забегая вперед, скажем, что без мин Нобеля-старшего Россия в Крымскую войну с большой вероятностью потеряла бы Кронштадт, а затем под угрозой британского флота оказался бы и Санкт-Петербург, и тогда итоги этой войны могли оказаться для России куда худшими. Без сомнения, динамит был бы в итоге создан и без Альфреда Нобеля, а Баку и без братьев Нобель все равно стал бы центром нефтяной индустрии мирового значения. Но, во-первых, все это случилось бы несколько позже, а во-вторых, с куда меньшей пользой для нашей страны. Так что немалое счастье России заключалось в том, что Эммануил Нобель 17 декабря 1837 года отметился на российской таможне на озере Эккере, а уже 20-го благополучно добрался до Або.

В те дни город все еще приходил в себя от пожара 1827 года, вошедшего в историю как самый крупный пожар за всю историю Скандинавии. Следы этого бедствия и спустя десять лет были видны повсеместно, но город стремительно строился, и потребность в архитекторах и инженерах была огромна. К тому же близилось Рождество, у жителей было предпраздничное настроение, и лучшего времени для визита к губернатору Ларсу Габриэлю фон Хартману, с которым Нобель познакомился в Стокгольме, и в самом деле придумать было нельзя.

Тут надо сказать, что в те годы среди жителей Финляндии все еще продолжались бурные дискуссии по поводу того, должны ли они бороться за возвращение в состав Швеции или же, напротив, пребывание в составе Российской империи имеет свои выгоды. По мнению И. Карлберг, немалая часть местного дворянства и нарождающейся интеллигенции склонялась ко второму. «Жители Финляндии, – пишет она, – похоже, не терпели от русских особых притеснений. Напротив, некоторые даже оживились после “развода” со Швецией, особенно в среде дворянства и чиновников. Они избавились от тяжкого бремени шведских налогов. Зарплаты выросли, работы стало больше, а жесткая узда Стокгольма сменилась куда более свободным правлением из Санкт-Петербурга. Великое княжество Финляндское получило широкое самоуправление – au rang des nations¹⁷, как высказался Александр I в 1809 году. И даже теперь, в правление куда более деспотичного Николая I, автономия Финляндии нисколько не сузилась. Если бы Карл XIV Юхан поддался на уговоры шведских реваншистов и попытался отвоевать Финляндию, многие жители страны наверняка выразили бы свой протест и попросили шведского короля отправиться домой»¹⁸.

Фон Хартман, бывший в свое время одним из основных творцов шведско-российского мира и являвшийся на тот момент советником по экономическим вопросам наместника Финляндии князя Александра Меньшикова, принадлежал к числу тех представителей шведской элиты, которые верили, что будущее Финляндии связано именно с Россией, и, судя по всему, сумел заразить этой верой Эммануила Нобеля. Хартман, поверивший в немалые способности Нобеля как изобретателя и инженера, весьма радушно принял его в своем доме, помог найти съемную комнату в доходном доме купца Юхана Шарлина, а сразу после окончания рождественских праздников добился, чтобы ему без всяких проволочек был выдан временный вид на жительство сроком на год.

Для начала фон Хартман поручил свежеиспеченному иммигранту сконструировать мельницу с ножным приводом для местной тюрьмы, а также вместе с Шарлиным, ставшим близким приятелем Нобеля, ввел его в высшее общество Або и его деловые круги. Увы, все проекты, которые предлагал Нобель новым знакомым, оказались замками на песке – или, возможно, показались таковыми местным заводчикам, поскольку несколько опережали свое время.

В апреле 1838 года в городской газете Або появилась большая рекламная статья, написанная, как предполагается, самим Нобелем и рассказывающая об огромных перспективах использования каучука, причем прежде всего для изготовления спасательных кругов, которые объявлялись «самой надежной защитой от утопления». Видимо, бывший юнга в данном случае знал, о чем пишет. Заканчивалась статья, как и положено, словами о том, что сейчас в городе находится Эммануил Нобель, готовый принять заказы на изготовление различных изделий из чудо-материала. Увы, судя по всему. заказы ни на спасательные круги, как и ни на что другое так и не поступили, и самой большой удачей Эммануила в Або стал заказ от все того же Юхана Шарлина, поручившего ему сделать проект своего нового дома.

«В готовом виде дом Нобеля выделялся сдержанностью и чистотой классицизма на фоне многочисленных домов в стиле ампир, возникших в огромном количестве в отстраивавшемся после пожара Або. Вероятно, поэтому чуть позднее, в ноябре 1842 года, первая фотография в истории Финляндии увековечила именно дом Нобеля», – отмечает И. Карлберг. Тем не менее, чем дальше, тем больше он ощущал всю бесперспективность своего нахождения в Або, понимая, что вряд ли сможет, живя здесь, обеспечить достойную жизнь семье и расплатиться с долгами. А без последнего о возвращении на родину нечего было и думать.

* * *

Карта его судьбы стремительно переменилась 23 сентября 1838 года, когда, гуляя по набережной реки Аура (Аурайоки), Эммануил встретил только что прибывшего в Або своего старого знакомого по Стокгольму, гофмаршала кронпринца Оскара. Как бы невзначай он упомянул, что взвешивает возможность перебраться в Петербург, и тут же был представлен полковнику русской армии, шведскому барону Юхану Мунку, служившему в столице империи. Назвав Нобеля гениальным изобретателем, гофмаршал попросил барона позаботиться о земляке в российской столице, и тот это любезно пообещал.

В город Медного всадника Эммануил Нобель отправился лишь спустя год после прибытия в Або – в декабре 1838-го, и так как все суда снова встали на якорь, ему пришлось добираться до цели в течение многих дней на дилижансе и на себе узнать, что такое российские просторы с их не самыми лучшими дорогами. Как и в Або, Нобель-старший прибыл в город в самый канун Рождества. Барон Мунк сдержал свое слово и не только выслал ему навстречу своего говорившего на шведском адъютанта, но и ввел в возникшую к тому времени в Санкт-Петербурге большую общину выходцев из Финляндии и Швеции. Дворяне, купцы, заводчики, инженеры, преподаватели различных дисциплин, они на чужбине держались друг друга, не обращая внимания на сословные и прочие различия. По самым приблизительным оценкам, в Петербурге того времени жило не меньше 6 тысяч шведов. Понятно, что далеко не все они были знакомы друг с другом, но при необходимости, как это часто бывает в диаспоре, почти каждый готов был помочь любому из своих соплеменников, если это было в его силах.

В этой компании соотечественников Нобель и встречал Рождество, а затем и Новый, 1839-й год. Все участники застолья говорили на шведском языке. Большинство стремилось выразить ему симпатию, а узнав, что на родине у него остались жена и дети, спешили утешить его словами, что как только дела у него пойдут на лад, он сможет обустроить семью в Санкт-Петербурге.

Никому при этом почему-то не пришло в голову, что он может просто вернуться в Стокгольм – как-то само собой подразумевалось, что перспектив в России куда больше и сама жизнь куда более обеспеченная и насыщенная, чем в провинциальной Швеции. На самом деле это, конечно, была только видимость – обе страны в то время были развиты, а точнее, отставали от остальной Европы в примерно равной степени. Но при этом Стокгольм на фоне блистательного Санкт-Петербурга, уже воспетого Пушкиным и Гоголем, действительно смотрелся небольшим провинциальным городом.

Эммануил Нобель вступал в новый год, раздираемый противоположными чувствами. С одной стороны, у него было ощущение, что он наконец оказался в нужном месте в нужное время, и теперь все должно получиться, особенно с учетом того, что среди его новых знакомых-соплеменников были люди со связями в высшем свете, включая членов императорской фамилии. С другой – будучи воспитанным в протестантском духе, он считал семью высшей ценностью и глубоко переживал разлуку с ней. Да и дело было не только в ценностях – как ясно следует из писем Эммануила Нобеля, он любил свою Андриетту до конца жизни, считая ее привлекательной как женщину и в годы, когда ей было далеко за пятьдесят…

* * *

Что ж, наверное, пришло время сказать, что Андриетта Нобель является героиней этой книги не в меньшей, а в чем-то даже в большей степени, чем ее муж и дети. Может быть, ее нельзя в полной мере называть их соратницей или вдохновительницей, но она – именно та самая женщина, которая стоит сразу за четырьмя великими мужчинами. Именно она находилась рядом с каждым из них во всех, подчас поистине страшных испытаниях и взяла на себя многие их заботы. Как мы увидим в дальнейшем, Андриетта имела огромное влияние на мужа и двух старших сыновей, а что касается ее влияния на Альфреда Нобеля, то оно (опять-таки если судить по письмам) было поистине безграничным во всем, что касалось его личной жизни.

У нас нет достоверных источников, подтверждающих, что Эммануил согласовал свое бегство с супругой, но, думается, такое согласие им было получено. При этом он не мог не сознавать, что поступает довольно подло, бросая жену и детей без всякого содержания. Особенно с учетом того, что по шведским законам того времени женщина не только не обладала избирательным правом, но и вообще считалась недееспособной, то есть не могла без разрешения мужа заниматься любой деятельностью, включая изготовление каких-либо товаров собственными руками и мелочную торговлю.

Поэтому, оставшись без мужа, Андриетта первым делом сняла для себя и детей комнату в одном из спальных районов города, сведя, таким образом, расходы на жилье к минимуму. Однако помогло это ненадолго – в конце января 1838 года скончался ее свекор Эммануил Нобель, изредка подбрасывавший хоть какие-то деньги. После смерти старого Нобеля финансовое положение семьи стало ужасающим. Андриетта была вынуждена съехаться с матерью, сняв для этого жилье на самой окраине Стокгольма, в его полудеревенском квартале Ладугордсландет. О том, в какой бедности жили Андриетта и дети, можно судить по свидетельству Марты Нобель-Олейниковой о том, что одним из самых мучительных воспоминаний Альфреда было то, как он, посланный матерью в лавку, чтобы купить продукты для ужина, потерял выданные ею деньги – монетку в 25 эре.

В поисках источника заработка старшие братья, Роберт и Людвиг, начали продавать на улицах спички. Но, как вскользь замечает Карлберг, «похоже, дальше продажи спичек дело не пошло, в то время как в других районах Стокгольма их ровесники с раннего утра до позднего вечера трудились на чадящих фабриках, хотя труд детей моложе девяти лет был запрещен законом». И это тоже было, безусловно, не случайно. Андриетта, уже узнавшая, каково это – потерять ребенка, не была готова отправить своих мальчиков на такие работы, где их жизнь и здоровье подвергались опасности. В начале октября 1838 года ее постиг еще один удар – в возрасте двух лет умерла единственная дочь Генриетта. А тут еще самый младший, пятилетний Альфред, с рождения отличавшийся хилым здоровьем, стал постоянно болеть и большую часть времени был вынужден проводить в постели. Андриетта, видимо, дала себе слово любой ценой не позволить смерти забрать у нее Альфреда, и старалась как можно больше времени проводить возле его постели, читая ему сказки или ведя задушевные беседы.

Судя по всему, Андриетта многие ночи проводила, бодрствуя у постели сына из опасений, что мальчик внезапно умрет в то время, когда она будет спать. «Моя колыбель была похожа на кровать мертвеца, и в течение долгих лет рядом со мной бодрствовала моя мать, беспокойная и испуганная», – вспоминал годы спустя Альфред Нобель. Думается, именно в эти дни у него возникла особая связь с матерью, переросшая в то, что поклонники психоанализа любят называть фрейдистским комплексом.

Во многих книгах о семье Нобель упоминается домашнее предание о том, что в какое-то время Андриетта то ли открыла лавочку, то ли торговала вразнос овощами и молочными продуктами, но, скорее всего, это не более чем легенда, поскольку, как уже было сказано выше, подобная деятельность считалась бы для нее противозаконной. Вместо этого она открыла домашнюю школу для девочек – из тех, которые тогда во множестве существовали по всей Европе. Математике, иностранным языкам и прочим «ненужным» предметам там, разумеется, не учили, но зато были уроки рукоделия, домоводства и танцев – словом, всего того, что было необходимо девушке, чтобы стать хорошей женой и матерью.

Что касается двух старших сыновей, то они к тому времени начали посещать в Стокгольме школу Святого Якоба, в которой наряду с богословием преподавались азы чтения, письма и арифметики, а кроме того, там нещадно, с каким-то садистским рвением пороли детей за любую провинность. Оценки в школе выставлялись по трем «дисциплинам» – прилежанию, разумению (то есть сообразительности) и поведению. Дети из более обеспеченных семей учились в расположенной неподалеку школе при церкви Святой Клары, но Андриетте Нобель это было не по карману.

Судя по дошедшим до нас документам, Роберт не проявлял рвения и особых способностей к учебе. В 1841 году, как только ему исполнилось 12 лет, подобно отцу, записался помощником стюарда на корабль, держащий курс в Южную Америку, и прослужил на нем до лета 1843-го. Правда, за это время ему удалось несколько раз побывать дома, и каждый раз он привозил матери в подарок великолепный бразильский кофе. Способности Людвига тоже были оценены его первыми учителями как средние, а в сентябре 1841 года в школе Святого Якоба появился и Альфред, которому на тот момент исполнилось восемь лет. С первых же дней учебы Альфред Нобель стал одним из первых учеников, получившим по итогам года табель с тремя «А» (то есть «отлично») и премированный за это, как уже говорилось в начале книги, учебником античной истории.

Способности мальчика были так велики, что программа школы Святого Якоба казалась ему смехотворно легкой, и потому учебный материал он усваивал с ходу, буквально шутя. Помимо высокого интеллекта, у Альфреда оказалось необычайно развитое воображение. Поэтому не раз во время уроков он полностью отключался от реальности, паря в каких-то своих неведомых высях, а когда приходил в себя, то долго не мог поверить, что с момента «отключения» прошло не более двадцати минут или получаса. У него было ощущение, что минула вечность или по меньшей мере несколько часов. «Да, все было совершенно в мире мечтаний, где я становился душой всего. Вокруг меня толпились самые прекрасные, талантливые и влиятельные, и мое детское тщеславие глубоко впитывало ладан самообожествления! Таковой была моя воображаемая жизнь», – признавался Альфред спустя многие годы.

Запомним это признание, так как оно представляет собой ключ к личности будущего создателя динамита и учредителя самой престижной в мире премии. Огромная фантазия и творческое мышление всегда, с самого юного возраста, сочетались с не менее огромной жаждой признания величия его личности. Даже не столько славы, сколько бессмертия, но бессмертия в весьма характерном для его века понимании – в памяти людей, что и считалось большинством его великих современников подлинным бессмертием.

Глава четвертая
Создатель мин

Нельзя пожимать руку со сжатым кулаком.

Индира Ганди

Тем временем Эммануил Нобель постепенно обживался в Петербурге, переживавшем явно не самые лучшие свои времена.

Если с момента своего основания город рассматривался как «окно в Европу», призванное сделать Россию органической частью западного мира, и именно в таком духе его развивали почти все прежние российские самодержцы, то напуганный в самом начале своего царствования восстанием декабристов Николай I взял курс на русские традиционные ценности, которыми были объявлены «самодержавие, православие, народность». Европейский заговор с целью уничтожения России и православной церкви стал idee fix Николая I и его ближайшего окружения, что наряду с сохранением крепостного строя становилось тормозом в развитии России и все больше увеличивало ее отставание от США, Великобритании и Франции. Правда, в Санкт-Петербурге это долго почти не чувствовалось: столица, если понимать под ней не печально известные петербургские трущобы, а высший свет, пользовалась всеми благами цивилизации и вела даже более роскошный и культурно насыщенный образ жизни, чем Париж или Лондон. Но разрыв между столицей и провинцией, жившей давно устаревшими порядками и понятиями, был колоссален.

И. Карлберг пишет: «В одном царь Николай противоречил сам себе. С одной стороны, он желал возродить российское наследие, с другой – после восстания 1825 года не испытывал доверия к своим соотечественникам. Поэтому при его дворе толпились иностранцы, а в столице проживали множество немецких, шведских и прибалтийских инженеров и зодчих. Особенно доброй репутацией пользовались шведы. Когда в столице обосновался Иммануил Нобель, офицеров царской армии обшивал шведский придворный портной, а Карл Эдвард Болин вскоре стал придворным ювелиром. Шведские кузнецы и ремесленники пользовались все большим спросом»¹⁹. Одним из этого множества иностранцев, безусловно, и был Нобель.

Кстати, немало шведов, немцев и представителей других национальностей служили в те годы в российской армии и добирались до очень высоких чинов. Причем служение это было глубоко искренним: многие из них воспринимали Россию как свою новую родину и на первое место ставили ее национальные интересы. И так же, как и многих русских по рождению членов высшего командования российской армии и флота, их тревожила техническая отсталость России, в том числе и в вопросах вооружения. А так как заимствовать ничего иностранного Его Величество принципиально не хотел, надо было создавать свое. И среди прочего на повестке дня стоял вопрос создания как сухопутных, так и морских мин, способных преградить путь противнику и нанести ему максимальный ущерб.

Не исключено, что Эммануил Нобель, услышав об этой проблеме российской армии вскоре после прибытия в Або, еще в 1837 году начал обдумывать идею создания мины собственной конструкции. Во всяком случае, эта версия хорошо объясняет, почему, встретившись на городской набережной Або с гофмаршалом, Эммануил сказал ему, что собирается в Петербург, а также то внимание, которое к нему проявил барон Мунк. А огромные связи шведской диаспоры в Петербурге помогли Нобелю добиться представления генерал-губернатору Финляндии князю Меньшикову и генерал-адъютанту императора и одновременно талантливому инженеру Карлу Андреевичу Шильдеру. Будучи командиром саперного батальона, Шильдер проводил на базе этого подразделения опыты по апробации подводных мин, изобретенных военным офицером и ученым Павлом Львовичем Шиллингом, а также пытался без особого успеха создать подводную лодку собственной конструкции.

Судя по всему, Нобель уже был знаком, пусть и понаслышке, о работах над минами Шиллинга и известного физика и инженера Бориса Семеновича (Морица Германа) Якоби и, отталкиваясь от того, что ему было известно, пытался создать что-то свое, хотя никогда не занимался какими-либо видами оружия. Точные даты того, как развивались дальнейшие события его жизни, неизвестны, хотя некоторые ориентировочные «вешки» все же имеются. Профессор Иван Александрович Дьяконов, к примеру, полагает, что знакомство Нобеля с полковником Николаем Огаревым²⁰, адъютантом великого князя Михаила Павловича, курировавшего все военно-инженерные проекты, состоялось в 1838 году – возможно, по следам письменного обращения Эммануила к Михаилу Павловичу с предложением купить у него патент подводной мины, а возможно, через общих знакомых, и это Огарев уже представил Нобеля великому князю.

В том же 1838 году Нобель открыл первую в России механическую мастерскую в Старой Руссе, где, вероятно, и изготовил первые образцы своих мин, но предприятие оказалось убыточным, что неудивительно – никакие заказы ни на мины, ни на что-либо другое Нобелю получить не удалось. Поздней осенью или даже в начале зимы следующего 1839 года он открывает механическую фабрику уже в самом Санкт-Петербурге вместе с набившимся ему в компаньоны неким шведом Эстремом. Третьим пайщиком нового предприятия стал его будущий сват (впрочем, до этого еще очень и очень далеко), владелец кирпичного завода в Гельсингфорсе Ленгрен.

Увы, и это предприятие с точки зрения бизнеса оказалось неудачным. Причем настолько, что Эммануил многие годы выплачивал Экстрему долг за стартовый капитал, но к 1859 году, когда он покидал Россию, была выплачена лишь половина долга, а после смерти Нобеля-старшего его еще долгое время выплачивали его сыновья. Однако к этому времени Эммануил Нобель, по его собственному признанию, усвоил истину о том, что ничто в жизни не бывает напрасным и случайным – именно то, что кажется случайным обстоятельством, зачастую и ведет к цели.

В ноябре 1839 года по указанию императора учреждается «Комитет о подводных опытах», призванный рассмотреть целесообразность принятия на вооружение армии новых средств обороны портов, и в первую очередь – подводных гальванических мин, созданных совместными усилиями Шильдера и Якоби. Но Комитет подчинен генерал-инспектору по Инженерной части, которым является Михаил Павлович, и в сентябре 1840 года Нобель снова обращается к нему с предложением купить секрет «способа зажигания подводных мин», отличного от гальванического способа, рассматриваемого в Комитете. Из канцелярии великого князя письмо Нобеля поступает к членам Комитета, и настает день, когда он во дворце князя Меньшикова на Невском за одним столом с Шильдером и Якоби обсуждает готовящиеся испытания мин.

Как вспоминал Эммануил в своих биографических записках, Шильдер и Якоби решили провести кабель от начиненных порохом мин к установленным на батарее взрывателям, к каждому из которых должен был быть приставлен солдат. В тот момент, когда над минами проходил вражеский корабль, ознакомленный с их расположением и следящий за акваторией дозорный должен был подать сигнал; солдаты на батарее замыкали выключателем электрическую цепь – и мина взрывалась. Эта техническая идея показалась Нобелю совершенно провальной – по его прикидкам, эффект от таких мин был бы почти нулевым: дозорный мог ошибиться с местом закладки мин, поторопиться или, напротив, слишком задержаться с подачей сигнала; далеко не все мины могли сработать и т. д. Но чтобы не вступать в открытый конфликт с людьми, от которых, возможно, зависело его будущее, вслух он произнес:

– Но ведь это может закончиться удачей лишь один раз из пятисот!

Однако даже такая, очень корректная фраза неожиданно вывела Шильдера из себя (не исключено, что тут сказалась и хорошо известная неприязнь немцев к шведам).

– А что, вы у себя в Швеции придумали что-нибудь получше? – с вызовом спросил Шильдер.

– Не знаю, что там придумали в Швеции, но уверен, что мины можно сделать куда более эффективными, причем без всякого дозорного, – ответил Нобель.

Заметив, что князь Меньшиков заинтересовался возникшим спором, Шильдер потребовал от Нобеля объяснений.

– Корабль должен сам приводить в действие мину в момент столкновения с ней, – пояснил свою мысль Нобель.

– Замечательная идея! Вот только жаль, что пока неосуществимая. Или вы готовы продемонстрировать нам способ ее реализации? Только не на словах, а на практике-с, в ходе эксперимента! – с сарказмом спросил Шильдер.

Надо сказать, что по характеру Нобель-старший был типичным холериком, то есть мог вспыхнуть от любого неосторожно брошенного по его адресу слова. И уж понятно, что он терпеть не мог, когда кто-то пытался выставить его на посмешище. И хотя на тот момент он понятия не имел, как именно следует сделать так, чтобы мина взрывалась только при столкновении с кораблем, он принял вызов и попросил лишь назначить дату проведения испытаний. В итоге было названо 12 октября 1840 года.

* * *

Вскоре Нобель представил на рассмотрение Комитета подробные чертежи своей первой мины, а затем сообщил о готовности к ее испытаниям. Она представляла собой самый обычный деревянный ящик, начиненный порохом (никакого другого взрывчатого вещества на тот момент, по сути, еще не было), установленный на четыре якоря, в который были уложены три детонатора. Но главным новшеством в мине был, безусловно, придуманный Нобелем взрыватель, сердце которого составляла пробирка с серной кислотой, обернутая бумагой, пропитанной той же кислотой. В момент столкновения мины с каким-либо массивным телом пробирка разбивалась; в результате начавшейся химической реакции бумага воспламенялась, поджигала порох – и происходил взрыв.

Испытывать мину решили на Малой Неве, неподалеку от дачи генерала Шильдера на Петровском острове. Вот как рассказывает об этих испытаниях И. Карлберг: «Нобель нервничал. Он потребовал изготовить из грубых деревянных балок плот, который должен был изображать неприятельское судно. “Мину” он сделал из деревянного ящика, в который положил порох и три трубки-детонатора. Он понимал: велик риск, что мина взорвется преждевременно, ибо толчок лодки, с которой они его ставили, может легко испортить все дело. Он еще больше разнервничался, когда выяснилось, что матросы, которые должны были доставить его на место в гребной лодке, говорили только по-русски и не понимали его инструкций. Все они находились в смертельной опасности. Нобель аккуратно пристроил мину на корме и сел в лодку. Только когда мина была спущена на воду и они благополучно вернулись к мосту, он смог перевести дух. Идея сработала. Плот несло к мине. Когда он коснулся трубок-детонаторов, “она немедленно взорвалась, подбросив плот в воздух”, если верить официальному отчету членов комитета, написанному на следующий день. Шильдер был вне себя от радости. Он обнимал и целовал Нобеля, лихо отплясывал на мосту. В рапорте императору комитет не скупился на похвалы. Изобретение Нобеля “превосходило все предыдущие”. Нобелевская мина “с большим успехом” могла применяться в качестве “оружия против подступающего с моря врага”. По сохранившимся оригинальным рукописным документам в Архиве Военно-морского флота в Санкт-Петербурге легко можно увидеть продолжение этой драматической истории. Рапорт о нобелевской мине отослали царской семье, вернее, великому князю Михаилу Павловичу, любимому брату Николая I. Это было вполне естественно. Младшему брату Николай поручил все, связанное с армией и артиллерией, и почти все, что касалось нового огнестрельного оружия, ложилось ему на стол»²¹.

Сам Эммануил Нобель, будучи, как любой архитектор, отнюдь не лишенным способностей художника, запечатлел эти испытания в виде акварельных набросков.

По итогам испытаний Комитет признал предложенный Нобелем запал для подводных мин заслуживающим внимания и рекомендовал оставить изобретателя при Комитете для освоения его изобретения на его условиях: выплате 25 тысяч рублей единовременно с условием сохранения секретности и обеспечение содержания в 25 рублей в сутки на все время сотрудничества. «Хотя воспламенение подводной мины по способу Нобеля представляется небезопасным для своих судов без принятия особых предосторожностей, нельзя не признать, что этот способ во многих случаях с пользой может быть употреблен», – говорилось в отчете Комитета об испытаниях.

Все это, напомним, происходило в октябре 1840 года. Однако в ноябре Нобель заболел, и окончательное решение о его работе при Комитете было отложено до его выздоровления. Тем временем в Комитет поступил рапорт некого лейтенанта Рамстета, который заявил о том, что знает, как обеспечить воспламенение подводных мин пиротехническим способом, аналогичным способу Нобеля. После этого, по словам И. А. Дьяконова, у членов Комитета сложилось мнение, что можно обойтись без сотрудничества с иностранцем Нобелем.

Уже 4 января 1841 года Комитет решает отказаться от изобретения Нобеля и исключает его из своих членов, обосновав это следующими причинами:

а) чрезмерными запросами Нобеля о вознаграждении;

б) незнанием Нобеля русского языка, что потребует дополнительных затрат на содержание переводчика;

г) появившейся возможностью разработки аналогичного способа воспламенения мин собственными силами Комитета.

Одновременно изобретателю были указаны некоторые неприемлемые недостатки его изобретения, в частности, невозможность сделать его мину безопасной для своих кораблей.

Для компенсации материальных и моральных потерь Нобелю предлагалось выдать ему вознаграждение в 1000 рублей.

Впрочем, уже очень скоро стало ясно, что ничего реального за предложением Рамстета не стоит. Собственными силами, без Нобеля, Комитет ничего сделать не сможет, и потому было решено вернуться к сотрудничеству с «господином иностранцем» с выплатой ему 25 рублей в сутки в течение всего времени, пока это сотрудничество продолжалось. И Нобель согласился, хотя, безусловно, изначально рассчитывал на большее. Он понимал, что главное заключается в том, что он «вошел в обойму» инженеров, тесно связанных с военной элитой России и разработками новых видов оружия, и это открывало огромные перспективы. Когда его пригласили на обсуждение конструкции нового ружья, он окончательно утвердился в мысли, что находится на правильном пути.

К осени 1841 года он сумел от первой, по сути, кустарной модели мины продвинуться до того, чтобы представить в Инженерное управление целый пакет предложений, которые, согласно И. А. Дьяконову, включали в себя: усовершенствованную пиротехническую подводную мину; способ делать заграждение из этих мин безопасным для своих кораблей; мину, движущуюся по воде, и способ площадного применения подземных (саперных) мин. Нужно заметить, что к этому времени над работой Комитета сгустились тучи: во дворце были явно недовольны тем, что потраченные на его работу немалые деньги до сих пор не принесли практически никаких результатов, и собирались свернуть его деятельность.

21 ноября 1841 года генералу Карлу Андреевичу Шильдеру было прислано письмо о высочайшем решении продлить деятельность Комитета только до весны 1842-го с условием, что до окончания этого срока Его Императорскому Величеству будут представлены опыты, демонстрирующие обещанные Комитетом достижения. Дальше были только позорная отставка и высочайшая немилость, обрекающая на прозябание. Поэтому предложения Нобеля стали для Шильдера, Якоби и всех остальных членов комитета спасательным кругом, подобным тем, которые он какое-то время назад собирался производить в Або.

27 декабря 1841 года Комитет получил предписание великого князя Михаила Павловича рассмотреть пакет новых предложений Эммануила Нобеля, в который входили:

а) усовершенствованная пиротехническая подводная мина;

б) способ обеспечения безопасности подводных мин для своих кораблей (минный перемет);

в) движущаяся по воде мина;

г) способ площадного применения сухопутных мин.

Вот так и получилось, что в 1842 году деятельность Комитета была связана в основном с оценкой новых предложений Нобеля и получала на это необходимое субсидирование из казны. Говоря современным языком, мина Нобеля стала флагманским проектом Комитета, и ему по указанию самого Николая I было велено ни в чем не отказывать. К примеру, когда весной 1842 года Нобелю для будущего эксперимента понадобились двухмачтовое судно и баржа, в военно-морском ведомстве поворчали, но отказать не посмели.

Сам Нобель отлично чувствовал, насколько его ценят и какие огромные ожидания с ним связывают, а потому во время очередной вспышки ярости угрожал, что бросит все к чертовой матери и вернется в родную Швецию. Суммарно, согласно ряду источников, ему было в этот период выделено 40 тысяч рублей – как на эксперименты, так и на личные нужды. То, что пишет по поводу его финансирования Марта Нобель-Олейникова, увы, не только не проясняет, но и запутывает данный вопрос: «Принимая во внимание степень риска для жизни и здоровья, которому подвергал себя изобретатель взрывчатых веществ, вознаграждение, выданное правительством, было достаточно скромным и составляло, согласно нашим сведениям, по 3000 рублей дважды. Однако Нобель при посредничестве Н. Огарева лично ходатайствовал перед Министерством военных дел о снижении суммы гонорара с предполагаемых 40 000 рублей до 3000 рублей, поскольку ни один эксперимент на тот момент не был окончательно завершен. В докладе министру военных дел Н. Огарев указывает, помимо прочего, что “Нобель не получает никакого жалования в Комитете за свои подводные разработки и поэтому вынужден просить о возмещении расходов и времени, потраченных им для данной цели в ущерб прочим занятиям…”».

В то, что Нобель да еще при посредничестве Огарева, ходатайствовал о снижении суммы гонорара, признаемся, верится с трудом. У Нобеля в Стокгольме в буквальном смысле слова голодали жена и дети, и при всей его честности и благородстве ему было отнюдь не до игр в альтруизм. Да и Огарев, будучи натурой в чем-то романтической, последним качеством особо не страдал. Так что нам остается предположить, что 3000 рублей пошли на нужды изобретателя, а остальная сумма включала закупку материалов, судна для испытаний, привлечение квалифицированных рабочих и прочие расходы.

С помощью выделенных ему средств Нобель значительно усовершенствовал свою мину, и теперь внешне она выглядела, как небольшой дубовый бочонок со вставленным в него запальным устройством. На самом деле бочонков было два – один вставлен в другой, – и это, среди прочих мер, обеспечивало безопасность мины до ее задействования, чему Нобель придавал немалое значение²². Этой же цели служило весьма элегантное решение о размещении запала в жестяном корпусе, который максимально плотно вставлялся в гнездо в бочонке, чтобы в него не попала вода. Принцип запала был тот же, что и в первом образце, но он опять-таки был куда более совершенным и элегантным с технической точки зрения.

Вот как описывает это устройство и систему обеспечения ее плавучести Ю. Дьяконов: «Запальное устройство представляло собой коническую трубу (по габаритам гнезда) со свинцовым наконечником, в котором размещалась стеклянная колба с серной кислотой, обернутая хлопчатой бумагой, пропитанной хлористо-кислым калием. Свободное пространство засыпалось порохом. Стеклянная колба нижним концом закреплялась в свинцовом наконечнике, а на верхний ее конец надевался металлический трубчатый шток длиной 2 фута. Этот шток, выступая за верхние габариты корпуса мины, мог смещаться при воздействии на него корпуса проходящего корабля. Это смещение приводило к излому стеклянной колбы и вытеканию из нее серной кислоты на бумагу, возгорание которой приводило к воспламенению пороховой засыпки, взрыв которой обеспечивал пробивание свинцовым наконечником жестяной оболочки гнезда и зажигание порохового заряда, размещенного во внутреннем корпусе мины. Для безопасного обращения с запальным устройством, при его установке в гнездо – в процессе постановки мины в море, а также при вынимании его из гнезда – при разоружении мины предусматривалось предохранительное устройство в виде жестяного поплавка с конической жестяной трубкой в нижней части. <…> Отверстия в нижней части баллона обеспечивали вытекание воды из него при всплытии мины на поверхность. Повторное погружение мины на глубину приводило к самовытаскиванию запального устройства из гнезда за счет положительной плавучести пустого баллона и, таким образом, разоружению мины без участия человека».

* * *

Еще одним важным изобретением Нобеля, призванным обеспечить безопасность прохождения «своих» кораблей по фарватеру, стал уже упомянутый выше минный перемет. Он представлял собой пустотелое бревно, размещенное на дне поперек заграждаемого фарватера и способное с помощью специального привода вращаться вокруг собственной оси. С помощью прочных тросов (минрепов) мины закреплялись на бревне, и по необходимости минрепы то наматывались на бревно, принудительно уводя мины на глубину, превышающую осадку проходящих кораблей, то, наоборот, возвращали мины на углубление, при котором они становились опасными для неприятельских кораблей. Перемет Нобеля обеспечивал также возможность безопасного разоружения группы мин при вынимании их из воды за счет самовытаскивания запальных устройств из установочных гнезд. Для этого достаточно было вывести мины на поверхность, а затем снова углубить их с помощью перемета.

9 июня 1842 года на реке Охте было проведено первое испытание усовершенствованной подводной мины и перемета Нобеля по программе, которая включала в себя подъем и опускание мин в воде с помощью перемета в течение 38 минут; проверку безопасности путем вкладывания и вынимания запалов в мины, что, как уже было сказано, осуществлялось лично Нобелем, а также проверку непромокаемости мин путем выдерживания их в воде в течение 8 недель. Июньские опыты были в итоге признаны успешными, и 13 июля в Комитет поступило предписание о проведении опытов над минами Нобеля в высочайшем присутствии, на что было выделено 1060 рублей.

Наконец, месяц с небольшим спустя, 15 августа, Комитету сообщили, что окончательное решение о продолжении или закрытии его деятельности отложено до получения результатов опытов над минами Нобеля. При этом опыты над минами Шильдера было указано пока не производить. Только после этого члены Комитета вздохнули с облегчением – у них появлялся шанс продолжить карьеру на прежних должностях, а заодно и спасти репутацию. Решающие опыты с минами Нобеля были назначены на 2 сентября 1842 года у Синего моста через реку Охту. На испытаниях ждали самого императора, но он по каким-то причинам не прибыл. Однако великий князь Михаил Павлович и цесаревич Александр в назначенное время поднялись на наблюдательный пункт, с которого и наблюдали за экспериментом.

Если судить по архивным документам, результаты эксперимента превзошли все ожидания. 17 сентября в Комитет поступило отношение начальника штаба генерал-инспектора с извещением: «Военный министр сообщил от 14 сентября, что Государь, вследствие представления генерал-инспектора о результатах опыта 2 сентября, приказал:

1) выдать Нобелю 25 000 руб. в награду за передачу секрета его мин;

2) передать изобретение Комитету о подводных опытах и причислить к оному Нобеля»²³.

От Нобеля взамен требовалось подписать обязательство «не раскрывать свою тайну никакому иному государству».

Глава пятая
Здравствуй, оружие!

Жизнь – это непрестанная борьба, в которой каждый борется своим оружием. Умный – своим умом, сильный – силой, подлый – подлостью.

Ю. П. Вяземский. Шут

Если на основе вышесказанного у читателя сложилось впечатление, что с 1840 по 1842 год Эммануил Нобель занимался только усовершенствованием своей мины и перемета, то смеем заверить, что он ошибается. Как уже было сказано, в том же 1840 году Нобель был привлечен к решению проблем, возникших с новым образцом ружья, и прежде всего его ударным замком. Этот вопрос был особенно актуальным в связи с тем, что к началу 1840-х годов армии многих европейских стран уже перешли на новые, более совершенные ружья.

«В начале 1841 г., – сообщается в статье на сайте «Memorandum.net», – Иммануэль Нобель представил императору Николаю I ружья с ударным замком своей системы. Одно – новое, оригинальной конструкции – и другое, переделанное из кремневого, с специально приспособленным замком. Ударные замки конструкции Нобеля относятся к замкам так называемой пластинчатой системы. Суть ее заключалась в том, что вместо насаживаемого на брандтрубку капсюля, который разбивался ударом курка и воспламенял заряд, применялась пропитанная ударным составом пластина, она подавалась на наковальню, и курок особой конструкции отрезал кусочек пластины и разбивал находившийся в ней горючий состав. Воспламенение заряда производилось привычным способом: через затравочное отверстие.

Устройство ружей системы Нобеля состояло в нижеследующем. У нового образца ствол обычного пехотного ружья обр. 1828 года в казенной части заканчивался особой формы хвостовиком, на котором монтировался курок со спусковым крючком. Курок коробчатого типа, внутри которого помещалась пропитанная ударным составом пластина и механизм (зубчатое колесико с пружиной), подающий ее в курок и из курка к наковальне. В головке курка помещался резак, с помощью которого отрезался нужный кусочек пластины и ударный молоточек. Наковальня находилась на верхней грани ствола, на срезе казенной части, чуть смещалась вправо. Боевая пружина вставлялась в паз прилива на нижней образующей ствола и фиксировалась осью. Курок имел один взвод. Ложа подобна ложе пехотного ружья обр. 1828 г., но усилена в шейке и в районе помещения замка.

Прибор латунный, такой же, как у ружей обр. 1828 г., за исключением основания спусковой скобы, оно железное, более прочное и несколько другой конфигурации. Переделка кремневого ружья в ударное по системе Нобеля заключалась только в приспособлении нового замка взамен старого. Остальные части ружья не затрагивались.

На замочной доске кремневого замка вместо пороховой полки устанавливалась наковальня, затравочное отверстие которой сообщалось с затравочным отверстием в стволе, а кремневый курок заменялся курком коробчатого типа, конструкция которого описана выше. Боевая пружина и спусковой механизм находились на внутренней стороне замочной доски.

Император заинтересовался оригинальной конструкцией замка и отдал распоряжение рассмотреть изобретение в Комитете по улучшению штуцеров и ружей…»²⁴

8 февраля 1841 года Комитет обсудил ружья с ударным замком конструкции Нобеля в присутствии изобретателя. Участники заседания положительно оценили изобретение, отметив простоту устройства замка и его широкие возможности – прежде всего способность с одной пластиной, находящейся в курке, произвести 140 выстрелов, а в целом из его ружья можно сделать от двух до трех тысяч выстрелов без осечек. В заключении Комитета подчеркивалось, что если запальные пластины окажутся удобными для употребления в войсках, а обещания изобретателя подтвердятся на испытаниях, то именно система Нобеля должна быть принята на вооружение.

К концу июля 1841 года было сделано 10 ружей нового образца, и, прежде чем передать их Комитету, Нобель лично испытал каждое. В августе великий князь Михаил Павлович дал новое распоряжение: предварительно испытать ружья полковнику Огареву и обучить действию из ударных ружей Нобеля 20 рядовых.

17 октября в Царском Селе были проведены испытания 20 ружей системы Нобеля, из которых 10 были переделаны из кремневых принятого в русской армии образца 1828 года и 10 имели новую конструкцию. Полковник Огарев составил подробный отчет об испытаниях, воздав должное простоте устройства системы и удобству ее эксплуатации. Двадцать солдат, принимавших участие в опытах и никогда ранее не имевших дело с ударными ружьями, уже через четверть часа свободно обращались с ними. Успех испытаний был тем более значительным, что они проходили в прохладную погоду, с сильным порывистым ветром и небольшими заморозками: «Руки солдат замерзали, но холод не препятствовал исправному обращению с ударной пластинкою, и солдаты, большей частью недовольные с первого взгляда всякою переменою в отношении ружья, с которым привыкли обращаться, тут все единогласно объявили, что ружья, которыми стреляли, удобны для них во всех отношениях».

Следующее обсуждение ружей конструкции Нобеля в Комитете по улучшению штуцеров и ружей состоялось 5 ноября 1841 года. На этот раз члены Комитета тщательно обследовали оружие, с полной разборкой всех его элементов, и пришли к единому заключению: изобретение Нобеля заслуживает «особенного внимания», поскольку простота механизма, прочность составных его частей и удобство надевания и выдвижения заключенной в курке пластинки делают конструкцию замка наиболее удачной. По внешнему осмотру они нашли конструкцию ружей безупречной и лучшей относительно всех до сих пор рассматриваемых систем. Впрочем, в журнале Комитета подчеркивалось, что речь идет о сравнении пластинчатых систем, а отнюдь не капсюльных.

На том же сайте «Memorandum.net» говорится: «Прежде чем окончательно решить судьбу изобретения Нобеля, члены комитета решили подвергнуть ружья широким, разносторонним испытаниям. Соответствующие опыты должны были подтвердить или опровергнуть сомнения Комитета в устройстве затравочных отверстий замка и ствола в переделанных ружьях. По мнению Комитета, затравочные отверстия очень тонкие и высверлены должны быть “с математической точностью”, чтобы одно соответствовало другому, иначе огонь от пластины не сможет воспламенить заряд. Соблюдение такой точности в работе под силу только высококвалифицированным мастерам, считали в Комитете, и при изготовлении нескольких ружей, а при переделке нескольких сот тысяч ружей это практически невозможно. Более того, смещение затравочных отверстий может произойти от небрежного обращения солдата, например, от неплотно закрепленного в ложе замка.

Чтобы выяснить возможность изготовления ружей Нобеля на оружейных заводах и определить их стоимость, Комитет предложил сделать на Сестрорецком заводе по два экземпляра нового и переделанного ружей под наблюдением капитана Россета (правителя дел Комитета) без участия изобретателя. Для этого следовало отправить на завод одно новое и одно переделанное ружье и на каждом из них прикрепить ярлыки с буквами “А” и “В”.

Проверка надежности ружей была поручена одному из членов Комитета генерал-майору Моллеру 2-му, командиру лейб-гвардии Павловского полка. Моллеру в вверенном ему полку предстояло испытать 750-ю боевыми выстрелами 18 ружей Нобеля – 9 новых и 9 переделанных, два из 20-ти, как известно, были отправлены на Сестрорецкий оружейный завод. Необходимое количество боевых патронов и пластинок должно было быть изготовлено в Санкт-Петербургской лаборатории по указанию изобретателя. Ему разрешалось присутствовать на испытаниях…

17 января 18 рядовых лейб-гвардии Павловского полка под наблюдением изобретателя обучались разборке и сборке ружей и правильному обращению с пластинкой. Освоение ружья не вызвало никаких затруднений. Как отмечалось в журнале испытаний, даже молодым и неопытным солдатам требовалось не более получаса, чтобы разобрать и собрать ружье, а также «вкладывать, задвигать и надевать пластинку». При обучении солдат заряжанию и стрельбе холостыми патронами при морозе в 7 градусов все манипуляции с пластинкой проделывались свободно без всяких затруднений.

В процессе испытаний из каждого ружья, кроме № 14, было сделано 750 боевых выстрелов зарядом в 1 ¾ золотника пороха. Дальность полета пуль и действительность выстрела были вполне удовлетворительными. Из 100 выстрелов на расстоянии 150 шагов попадало в мишень 40 пуль, пробивая 5 мишеней (специально сделанные щиты толщиной в 1 дюйм, стоящие на определенном расстоянии друг от друга). Дальность полета пуль с рикошетами доходила до 700–750 шагов, что соответствовало уровню стрельбы из ручного огнестрельного оружия в 40-е гг. XIX в. Отдача ружья в начале стрельбы была незначительной, по мере накопления нагара в стволе увеличивалась, но не превышала отдачи состоявшего на вооружении кремневого ружья…

…У новых ружей обнаружился, по мнению генерала Моллера, следующий существенный недостаток – слишком наклонное положение затравочного канала от оси канала ствола. Это приводило к тому, что газы, образующиеся при воспламенении пластинки, проникали во внутреннюю часть замка и покрывали курок и боевую пружину значительным слоем нагара. Курок лишался свободного движения и с трудом взводился, удары его делались слабее.

Средняя скорострельность ружей равнялась 3 выстрелам в минуту. Правда, в начале стрельбы она доходила до 4-х выстрелов в минуту, но при продолжительной стрельбе снижалась до 2-х. Напомним, скорострельность кремневых ружей была 1 выстрел в 1–1,5 минуты.

Заряжание ружья, стрельба на походе и лежа производились легко и удобно, также и вкладывание пластинок после бега. Вообще в процессе испытаний, как отмечал генерал Моллер, никаких затруднений не было, кроме двух обстоятельств: в новых ружьях осмотр внутреннего устройства курка в случае какой-либо неисправности, например, отказа колесика подавать пластинку, можно было произвести только при разборке ружья. Иначе нельзя было снять верхнюю доску курка, насаженную на стержень, прикрепленный к хвостовику. В отличие от новых ружей, у переделанных осмотр внутренних частей курка не вызывал никаких затруднений.

Второе замечание, отмеченное в журнале, касалось действия с пластиной. Генерал Моллер вынужден был признать, что вкладывание пластины в курок на походе, требующее особой ловкости, не может быть выполнено каждым солдатом. Эта проблема может быть решена при условии, что первоначально вложенной пластинки будет вполне достаточно для израсходования всех патронов, находящихся в солдатской сумке. При последующем пополнении патронов у солдата будет время для помещения в курок новой пластины.

Во время испытаний были поломки замков у трех переделанных ружей, но они были быстро устранены. В конце испытаний Нобель, убедившись в некоторых недостатках своей системы, в частности конфигурации головки курка и расположения затравочного канала, представил два ружья, одно новое, другое переделочное, улучшенной конструкции. В течение пяти дней из каждого ружья было выпущено до 1500 боевых патронов без одной осечки»²⁵.

Работу над усовершенствованием стрелкового оружия Эммануил Нобель продолжит в будущем параллельно с работой над минами и другими изобретениями. Как уже было сказано, по итогам испытаний мины ему пожаловали 25 тысяч рублей и право основать в Санкт-Петербурге литейную мануфактуру для производства разного вооружения, включая огнестрельное. Это был мощный карт-бланш, позволявший Нобелю войти в число важнейших производителей вооружений в России. А полученные деньги были по тем временам подлинно астрономической суммой, позволявшей очень прилично устроиться в Санкт-Петербурге и наконец вызвать к себе семью.

Уточним, что с декабря 1841 года Нобель арендовал в Санкт-Петербурге квартиру в новом доме, стоящем недалеко от царских оружейных заводов и арсеналов, на Литейном проспекте, 31 (сегодня это Литейный проспект, 34). Квартиру пока еще холостяцкую, но относительно просторную, двухкомнатную, где он рассчитывал при переезде разместить свою семью и прислугу. Четырехэтажный кирпичный доходный дом в стиле эклектики на Литейном 31, построил молодой архитектор Александр Христофорович Пель всего два года назад (1840). И одним из первых, кто решил в нем поселиться, был предприимчивый швед Нобель.

Глава шестая
Снова вместе

Семья начинается с детей.

А. И. Герцен

К осени 1842 года, когда Нобель и Огарев плотно обсуждали планы будущей «механической мастерской», верная Андриетта, «жена фабриканта», сопровождаемая сыновьями Людвигом и Альфредом, а также их добропорядочной и верной служанкой Софией Вальстрем, наконец-то отправилась в долгий путь на встречу с супругом. Сначала на пароходе «Солид» от берегов портового города Евле через Фюрусунд и Аландские острова до Або, а затем, не дожидаясь установки санного пути, по ухабистым, вечно разбитым русским дорогам на дилижансе до холодного Санкт-Петербурга.

Накануне отправки в дальний путь Альфреду исполнилось всего девять лет, и это был первый в его жизни дальний переезд. Перед ним открывался новый мир, иной горизонт, за которым маячил проблеск надежды на лучшую жизнь, а прежняя жизнь, серая, нищая, голодная, с каждой милей отдалялась и отходила в туманное прошлое…

26 февраля 1843 года любимую супругу и не по годам возмужавших сыновей встречает и обнимает в «Северной Венеции» уже не должник с испуганным взглядом неудачника. Теперь это энергичный, пышущий здоровьем деловой человек, востребованный инженер, которому не терпится продемонстрировать свой вес в обществе, компетентность и солидность, а также внимание российских чиновников к его незаменимой персоне.

Спустя четыре месяца, в июне того же года, после завершения плавания по Северному морю в Российскую империю прибыл и четырнадцатилетний Роберт Нобель, чтобы учиться уже не урывками в каюте во время редкого штиля, а дома, на равных с братьями.

Финансовое положение семьи к началу сороковых годов стабилизировалось, следствием чего стало ее пополнение. В конце октября 1843 года Андриетта рожает мальчика, получившего имя Эмиль, а затем – еще одного мальчика Рольфа и девочку Бетти. Но в России, как и в Швеции, в тот период была очень высокая детская смертность – из троих детей, появившихся на свет в Санкт-Петербурге, выжил только Эмиль.

Ютиться в квартирке на Литейном такой большой семье было просто невозможно: отцу для его чертежей и книг требовался отдельный стол, а хорошо бы и кабинет, сыновьям для предстоящей учебы нужна была еще одна комната. А еще требовались детская для Эмиля и нянечки, будуар для матери и какая-никакая гостиная. Словом, пресловутый «квартирный вопрос» обострился до невозможности, и Нобель-старший решил перебраться в одноэтажный деревянный дом на набережной Большой Невки (дом 18 площадью 120 квадратных метров) и этим прицельным выстрелом убил сразу всех зайцев. Он расширил жилую площадь до комфортных условий для каждого члена семьи и главное, приобрел собственные «механические мастерские» поближе к цехам, где смог быстрее и лучше выполнять получаемые заказы.

При этом Эммануил, сам толком нигде не учившийся, убедил себя, что его от природы одаренным детям ходить в школу, пусть даже самую престижную, вовсе не обязательно. Он считал, что необходимые знания по всем предметам, включая иностранные языки, дети вполне могут получить дома. Причем не по усредненной щкольной программе, растянутой на восемь – десять лет, а каждый в своем индивидуальном темпе. Собственно, другого варианта Нобель-старший предложить сыновьям и не мог – как отмечает Бенгт Янгфельдт, в то время «заграничные ученики не имели права посещать российские школы или поступать в российские университеты. Иностранным учителям также не было дозволено преподавать в стране без специального разрешения. Россия Николая I отличалась клаустрофобическим национализмом, и к иностранным влияниям относились с большим подозрением, опасаясь идеологического заражения»²⁶.

С поиском преподавателя истории и языка дело было решено быстрее всего. Нобелю посоветовали нанять русскоговорящего шведа, магистра философии и преподавателя кадетского училища по имени Ларс Сантессон. Этот азартный, остроумный интеллектуал и рассказчик заинтересовал Роберта, Людвига и Альфреда (особенно последнего) вопросами мировой философии и литературы. А заодно научил критически воспринимать информацию, ухватывать суть в законодательных положениях, официальных уставах и документах, так как по своему первому образованию являлся профессиональным юристом.

Любопытно, что мальчики, несмотря на разницу в возрасте, учились вместе – так сказать, по одним конспектам. Из чего прямо следует, что младшему болезненному Альфреду после каждого приступа мигрени приходилось читать больше книг и справочников, чтобы нагнать братьев.

К десяти годам у Альфреда пробуждается интерес к философии. Он читает Платона и Аристотеля, делает из них выписки, переводит сочинения Вольтера с французского на шведский, а потом опять на французский. Уже тогда он выработал правило, которому следовал до преклонных лет – расширять словарный запас путем заучивания целых страниц немецких, русских, французских словарей. Свою физическую слабость и быстрое переутомление он компенсировал высоким интеллектуальным напряжением и поразительной работоспособностью.

Периоды очередной простуды, бессонницы, несварения или головокружения он проводил с книгой в руках или просто лежал, закрыв глаза, наедине с мрачными мыслями, чувствуя себя несчастным отшельником и никого не желая видеть. Думается, еще тогда в его голове прокручивались вопросы о смысле человеческой жизни и смерти, о своем предназначения. Складывается впечатление, что уже в годы юношеского созревания он успел подумать обо всем на свете. Успел наплакаться и настрадаться, полюбить и разлюбить жизнь, разочароваться и снова воспрянуть духом, переболеть всем на свете – от ангины до депрессии и обрести новые силы, чувствуя себя счастливым. Даже замахнуться на грандиозные мечтания – сделать себя и мир вокруг себя здоровее и лучше.

Тем не менее его единственную автобиографическую поэму, написанную в 18 лет, наполняют печальные, даже трагические интонации. Вот отрывок из нее:

 
И вот я снова маленький мальчик.
Слабость по-прежнему делает его
чужаком в том мире, где он живет.
Когда его друзья играют, он —
лишь задумчивый зритель;
лишенный удовольствий своего возраста,
его разум пускает ростки того,
что будет потом.
Воображение парит
в высотах, которые только доступны мысли;
тогда был неизвестен способ
остановить его полет
или хотя бы нащупать границы
упоительных мечтаний.
Прошлое, настоящее, отягощенные
ощущением, что ты несчастен,
казалось, были только трамплином,
первым шагом к будущему счастью²⁷.
 

Не имея сил и желания подолгу гулять на ветреных набережных Санкт-Петербурга, он волей-неволей привыкал к затворничеству в четырех стенах и учился смиряться с одиночеством, которое постепенно станет его уделом. «С младых ногтей» в нем развивается невысказанность и сдержанность, переходящая в замкнутость – черта характера, которую он сохранит уже до смерти.

Но в одном Альфред не знал себе равных – в любознательности, самообразовании, интеллектуальной работе. Справочники, книги, цифры и формулы заменят ему людей, друзей, женщин; вытеснят все остальные интересы. Да что там интересы – вытеснят счастье быть отцом, любящим мужем, счастливым дедушкой – все, что не купить ни за какие деньги, даже будучи очень богатым.

На протяжении жизни, несмотря на переезды из страны в страну, на его столе и в дорожном скарбе всегда находили себе место не только пузырьки с лекарствами и справочники по химическим веществам, но и романы Бальзака, Золя, Гюго и Флобера. Уже став мировой знаменитостью, он держал под рукой томики поэм Лермонтова и басен Крылова; постигал русский дух через сочинения Достоевского, Пушкина, Гоголя, Льва Толстого. Иван Сергеевич Тургенев и вовсе был его любимым писателем. Как справедливо пишет один из первых российских нобелеведов Людмила Арская, «историю его жизни, духовный поиск, который привел к выраженному в завещании призыву к миру, гуманности, уважению к знанию, думается, нельзя понять до конца, не проникнув во все, что связывало его прямо и через цепочку семейных контактов с миром русской науки, литературы, изобразительного искусства, с общественной мыслью России»²⁸.

Но это все будет потом. Пока же его литературный интерес, помимо философии и французских романов, он направляет к классикам английской поэзии – в меньшей степени к Байрону, его «Паломничеству Чайльд Гарольда», и всем сердцем без остатка к Шелли. Он перенимает отношение этого поэта к жизни, к любви и смерти, принимает его фанатичный атеизм, открытый протест против конформизма, его экстравагантный идеализм и пацифизм, противопоставление реального и идеального миров. Уже в преклонном возрасте, размышляя о проблемах мира, он будет неоднократно обращаться к поэме Шелли «Монблан» и философской эпопее «Восстание ислама».

Историк Орландо де Руддер предполагал, что «близость и даже слитность рождения и смерти станет для Нобеля навязчивой идеей. Это один из мотивов поэзии Шелли, любимого поэта Альфреда Нобеля. Всю жизнь его будет мучить неотступный страх быть похороненным заживо…».

Любопытно, что Эммануил Нобель, насмотревшись на состояние Альфреда, напишет и к концу жизни, в 1870 году, опубликует брошюру с описанием своих нереализованных, но замечательных идей. Там, среди прочего, будет представлена конструкция «гробов, которые можно оборудовать таким образом, что человек, впавший в летаргический сон, мог бы при пробуждении сам открыть изнутри крышку с вентиляционными отверстиями (к тому же снабженную сонеткой, чтобы подать сигнал наружу)».

* * *

Кроме маниакального страха впасть в летаргический сон, склонности к пессимизму и мрачным мыслям, Альфред испытывал устойчивую ненависть к войнам, государственному террору, диктаторам и вообще всем политикам. Начитавшись о средневековых пытках, кострах инквизиции, битвах за передел мира, он к двадцати годам уверовал во всеобщее равенство и наивно надеялся на «возвращение» заблудшего человечества к нормам морали, отказ от бессмысленного взаимоистребления.

Альфреду Нобелю, как и многим романтикам и гуманистам той эпохи, казалось, что направить людей на путь человеколюбия, воспрепятствовать войнам, пробудить общественную нравственность способна, как ни странно, культура. Что научный прогресс в сочетании с книгами мудрецов, воспевающих братство и мир, послужат просвещению народных масс. По его убеждению, такое просвещение должно длиться до тех пор, пока каждый народ и, более того, каждый человек не окажется способным взять на себя ответственность за собственное будущее, не начнет строить свою жизнь в соответствии с идеалами разумности и любви к окружающему миру.

Это мнение было довольно распространенным в те годы, да и позже – вспомним имена Льва Толстого и Ромена Роллана, Альберта Швейцера и Николая Рериха. Но на сей раз их сформулировал совсем молодой человек – физически слабый, но обладающий поразительной выносливостью, верой в себя и в людей. Будучи от природы меланхоличным, периодически впадая в глубокую депрессию («жестокая реальность безжалостно разбила идеалы моего молодого сердца»), он в то же время упорно боролся за победу духа над телом. Его дарования и тяга к учебе не укрылись от внимания родителей, и они часто отмечали это в письмах к родным в Стокгольм. «Наша семья просто покорена знаниями нашего милого Альфреда и его удивительной способностью трудиться», – писал Эммануил Нобель брату жены Людвигу Альселлю.

Через несколько лет, осенью 1848 года, в письме тому же Альселлю Эммануил Нобель даст любопытную характеристику каждому сыну: «Людвиг… во многом для своих лет еще несовершенен, но в некоторых предметах, таких как черчение, могу сказать, он намного превзошел свой возраст, а во всем, в чем требуется рассудок и вкус, имеет явное преимущество перед своими братьями. Слава Богу, не могу пожаловаться ни на кого из моих старших ребят, и, судя по тому, что видел я до сих пор, горя мне от них не будет. Что Провидение дало поменьше одному, то другой, кажется, получил сполна. Насколько я могу судить, Людвиг обладает наибольшим талантом, Альфред – наибольшим трудолюбием, а Роберт – наибольшим спекулятивным духом, демонстрируя упорство, которым меня прошлой зимой несколько раз удивлял».

Относительно Альфреда можно добавить к характеристике отца его собственные слова об отношении к жизни, которое он сформулирует позже: «Я считаю жизнь необычайным даром, драгоценным камнем, полученным нами из рук матери-природы для того, чтобы мы сами шлифовали и полировали его до тех пор, пока его блеск не вознаградит нас за наши труды».

Еще одним учителем русского языка и словесности братьев в Санкт-Петербурге стал некий Иван Петеров (вероятно, Петров), который как раз и «заразил» Альфреда любовью к русской литературе, оказав в то же время влияние на развитие его космополитических убеждений. Базовый курс естественных наук им преподавал профессор и академик Юлий Трапп (1814–1908). Благодаря опытным учителям и пристальному вниманию отца Роберт и Людвиг демонстрировали успехи по математике, наперегонки решали логические задачи, живо интересовались инженерными, архитектурными, оружейными проектами, схемами тех или иных станков, устройством паровых машин и плавильных печей.

В те годы в их доме часто бывал деловой партнер отца Николай Огарев, которому было весьма интересно общаться со старшими сыновьями Нобеля. Это вполне предсказуемо – ведь в первую очередь Эммануил возлагал надежды на старших сыновей, приучая их к работе с раннего возраста. Именно в них он надеялся увидеть инженеров, будущих предпринимателей, или правильнее сказать, предпринимателей будущего. И только Альфреда не интересовали беседы в их доме за общим столом. Только ему в отличие от братьев не нравилась математика (заметим, хоть это и не имеет отношения к теме, что Нобелевскую премию в области математики не присуждают). Он пока то витал в облаках с очерелной книгой, то сидел погруженный в мрачные мысли, то в очередной раз лежал больной.

В тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет в нем все еще не горел, даже не тлел огонек страсти к коммерции, техническим устройствам, инженерным изобретениям. Он не интересовался достижениями ни военного искусства, ни науки; его голову еще не занимают свойства химических веществ или материалов. Иными словами, его мало что увлекало, кроме словарей и английской поэзии. Когда учителя давали ему задания, он их выполнял – а потом опять погружался в себя, что-то бормоча под нос и постоянно сочиняя. Ряд биографов полагают, что Нобель после сжег многие свои литературные замыслы, наброски и даже готовые романы.

Ни родители, ни старшие братья, ни домашние учителя не могли подобрать ключик к тайне личности Альфреда Нобеля. Себя он позже называл «тщедушным существом, которое из человеколюбия акушер должен был придушить с первым же его криком». И что-то подсказывает, что в этом определении, данном уже в зрелом возрасте, иронией и не пахнет.

Только одному человеку в полумиллионном Санкт-Петербурге удалось повлиять на него больше остальных. Этим человеком оказался химик-органик, выдающийся экспериментатор и ученый Николай Николаевич Зинин (1812–1880), чье видение будущего, дерзкие замыслы, научные эксперименты и лекции унесут Альфреда в область новых для него увлечений. Забегая вперед, скажем, что в 1855 году именно Зинин сообщит любимому ученику²⁹ о существовании нитроглицерина, вещества чрезвычайно большой взрывчатой силы, которое изобрел итальянец Асканио Собреро³⁰.

Но, прежде чем познакомить будущего шведского химика с русским гением и его научными открытиями, стоит остановиться на истории возникновения «мастерских» Эммануила Нобеля – тем более что их расцвет приходится на вторую половину 1840-х годов, когда знакомство семьи Нобелей с Зининым еще не состоялось.

Глава седьмая
Человек-локомотив

Секрет перемен заключается в том, чтобы направить всю свою энергию не на борьбу со старым, а на создание нового.

Сократ

Выше уже говорилось, что Россия в первой половине XIX века, несмотря на, казалось бы, бездонные природные ресурсы, безмерные территории, выходы к морю и множество других экономически выгодных условий, была страной отсталой. Толковых реформ проводилось и даже предлагалось прискорбно мало, исполнялось же на деле и того меньше. Зерно и разнообразные богатства недр целыми составами вывозили за границу, а изделия промышленности, в том числе тяжелой, теми же составами импортировали. Ситуация стала меняться только к середине века – в 1836 году было принято положение об акционерных обществах, по которому деловитым иностранцам, пронырливым, как тот же Нобель, разрешили на равных с россиянами вступить в конкурентную гонку за развитие промышленного рынка. И как следствие, за получение прибыльных государственных заказов.

С того десятилетия, с начала сороковых годов, европейская часть Российской империи обзаводилась крупными и мелкими предприятиями, мастерскими, фабриками, «заводами и пароходами», а стало быть, новыми рабочими местами и готовой продукцией, производимой на них для нужд государства.

Немногие знают и помнят, что иностранцы в этот период в Санкт-Петербурге не только возводят архитектурные комплексы и ансамбли. Но и, например, как династия шотландских промышленников Бердов в своих новых литейных мастерских, изготавливают металлоконструкции для крупных мостов города и проектируют первый российский пароход, за что получают исключительную привилегию на производство всех пароходов в России.

Как видим, потребность в иностранных специалистах и новых предприятиях, оснащенных станками и оборудованием для производства буквально всего и вся не только в Петербурге и Москве, но и в глубоких уральских, сибирских провинциях (там ведь тоже отсутствовали мосты, котлы и отопление) была первостепенно важна для развития страны. Работы хватало на всех, и каждый дельный иностранец мог выбрать для себя определенную нишу. Тем не менее два десятка первых механических мастерских, возникших к 1850 году, не справлялись с заказами. Развитие промышленности тормозила неповоротливая бюрократическая машина, управляемая прожорливыми казнокрадами.

Реальное положение дел в николаевской России хорошо понимал информированный и прогрессивно мыслящий полковник Николай Огарев. Он-то и оказался наиболее подходящим партнером для Эммануила Нобеля. В любой нужный момент он мог попасть в высокий чиновничий кабинет и добиться определенной резолюции. Так и случилось, когда в феврале 1843 года Огарев по просьбе Нобеля обратился в Департамент мануфактур и внутренней торговли Министерсва финансов с прошением о получении десятилетней привилегии на машины для механического изготовления колес.

Спустя год, в апреле 1844-го, деловым партнерам выдали желанную привилегию и уже осенью они получили разрешение начать производство под торговой маркой «Привилегированная фабрика механического изделия колес и чугунно-литейный завод полковника Огарева и г-на Нобеля». «Колесное» предприятие, что называется, завертелось в литейной мастерской ее бывшего владельца купца Карла Грейсона. Мастерская состояла из двух отдельных одноэтажных корпусов, где Нобель установил паровую машину, четыре плавильные печи и один центральный горн.

С этого времени на Петербургской стороне набережной Большой Невки, где располагались цеха и трудились первые 26 рабочих, в близстоящих домах стали слышны звонкие удары из кузницы и за версту виден дым из кирпичных труб мастерских. Главная проблема у предпринимателей возникла с подбором профессиональных кадров. «Найти специалистов в промышленно отсталой России было очень трудно. Наибольшая часть рабочей силы была привязана к земле, население было преимущественно безграмотным, и, кроме того, было распространено пьянство. Но все же, какими бы совершенными ни были машины, завод не мог управляться исключительно неквалифицированной силой. Как и в случае со Сведбергом, Огареву и Нобелю приходилось выписывать образованных рабочих, служащих, мастеров и инженеров из Швеции и Финляндии»³¹.

Нобель отправлял своих представителей в Швецию с целью вербовки самых квалифицированных мастеров чугунолитейных заводов, которые могли бы технически обслуживать его прокатный стан («станок для производства колесных ступиц»), между прочим, первый в России, установленный именно в мастерских на Большой Невке. Но специалистов приходилось ждать по несколько месяцев, что побудило нетерпеливого Нобеля реализовать у себя идею английского инженера Марка Брюнеля. Тот в свое время предложил британскому военно-морскому флоту «серийное изготовление колес», основанное на принципе механизма машины для изготовления талей – подвесных устройств по перемещению грузов. В единицу времени машина Брюнеля производила то же количество деталей, что и 110 рабочих вручную. Следовательно, помимо внушительного выигрыша во времени и экономии материально-технических затрат, автоматизация процесса дала возможность безопасного управления производством рабочим, не имеющим соответствующего опыта и квалификации.

Бурная деятельность мастерских «Огарев и Нобель» не ограничивалась изготовлением колесных ступиц, благодаря которым их главным образом и помнят. Мастерские в скором времени запустили производство первых в России труб центрального отопления, получили заказ на изготовление металлических стропил для Эрмитажа, железнодорожных костылей и оконных решеток для немецкой церкви Святой Анны. Молва о качестве выпускаемой продукции росла, в заказах отбоя не было. За пять-шесть лет «механические мастерские» превратились в большой завод с литейными цехами, кузницами, прессами, паровыми молотами. Репутация изобретателя росла, а придуманные им конструкции фугасных мин «для уничтожения противника на значительном расстоянии» в очередной раз обратили на себя внимание Николая I и были по заслугам вознаграждены. В 1850 году Нобелю было пожаловано звание купца первой гильдии и в том же, счастливом для него году он наконец-то рассчитался с прежними долгами, заставившими его покинуть родину в далеком 1837-м.

К этому времени партнеры расстались друзьями, когда Огареву был пожалован казенный чугунолитейный завод, перешедший в 1855 году в его собственность. В 1851 году Нобель, выкупив долю партнера, переименовал предприятие в «Литейно-механическую мастерскую Иммануила Нобеля и сыновей», или, сокращенно, «Нобель и сыновья». Наконец-то он смог вовлечь в семейное дело повзрослевших сыновей, усовершенствовать производство, к чему давно стремился, внедрить новые технологии, обучить массу новых рабочих.

Весной того же 1851 года Нобель-старший получает привилегию на «устройство железных стропил с решетинами оконных рам и поручней для лестниц», а также привилегию на «колесоделательные машины», что позволило его мастерской изготавливать оконные решетки и подоконники для Казанского собора, железные жалюзи, двери, высокие ворота для строительства форта «Рисбанк» в Кронштадте. В 1852 году незаменимая мастерская изготовила железные ворота для Северного дока канала Петра I в Кронштадте. Этот заказ был выигран в конкурентном состязании с мастерской уже упомянутого шотландца Берда.

Были еще декоративные пушки, до сих пор привлекающие внимание туристов у здания Артиллерийского училища близ Литейного моста в Петербурге. И паровые лесопилки на передвижных баржах, «пригодные для распиливания бревен в Финском заливе или в устье реки». И революционно новый способ изготовления железной мебели и вручение заводу «малой золотой медали» на мануфактурной выставке в Москве в 1853 году. И не менее новый способ отопления домов, больниц и гостиниц, когда при помощи котла, обеспечивающего циркуляцию горячей воды по тонкостенным трубам, тепло распределялось по всему помещению в считаные часы. Все это справедливо относят к передовым достижениям завода Эммануила Нобеля и в первую очередь самого шведского инженера. Его энергия стала главным «котлом» и ресурсом, источником многолетнего процветания семьи.

Глава восьмая
Страдания юного Альфреда

Умные люди думают, а гениальные – воображают.

Альберт Эйнштейн

Конец 1840-х годов ознаменовался революцией во Франции, откуда революционные настроения быстро перекинулись на другие страны. В феврале 1848 года Карл Маркс и Фридрих Энгельс публикуют свой знаменитый «Манифест Коммунистической партии», извещавший мир о том, что «призрак бродит по Европе, призрак коммунизма». Европу и в самом деле трясло. Почувствовав угрозу своей власти, многие монархи начинают «закручивать гайки», и в России это чувствуется даже больше, чем в других странах. Любое свободомыслие начинает пресекаться, наступают «гражданские сумерки».

Однако для семьи Нобелей это было поистине замечательное время. Заказов для «Литейной мастерской» более чем достаточно. Эммануил Нобель получает наконец звание купца первой гильдии, то есть входит в круги российской торгово-промышленной аристократии. В 1849 году в семье рождается долгожданная дочь Бетти-Каролина-Шарлотта. Роберт уже активно втянут в семейный бизнес, помогает и с поиском заказов, и с управлением заводом, Людвиг тоже начинает помогать отцу, Альфред радует своими успехами в учебе.

На тот же 1849 год, судя по всему, приходится знакомство 16-летнего Альфреда с великим русским химиком Николаем Зининым, автором знаменитой «реакции Зинина» по получению синтетического анилина, открывшего эпоху синтетических красителей. Зинин был одновременно талантливым педагогом, и не случайно именно он считается создателем русской химической школы. Альфред быстро вошел в круг его самых любимых учеников, а кроме того, Зинин сдружился с Эммануилом Нобелем и иногда собирал своих юных учеников у него в доме. Однако чаще всего уроки проходили в доме самого Зинина, где имелась неплохо оборудованная лаборатория, позволяющая проводить опыты и овладевать практическими навыками. Эммануил явно видел в сыне свое подобие, прочил ему будущее ученого и изобретателя, но сам Альфред все еще никак не мог решить, кто же он на самом деле – «технарь» или «гуманитарий», что является его истинным признанием – наука и техника или все же литература.

Впрочем, и вся семья Нобелей, похоже, находилась в это время на распутье. С одной стороны, она стремилась стать частью российской элиты, и потому в доме часто гостили русские промышленники, университетская профессура, а подчас и представители власти вроде Огарева. С другой – Нобели продолжали жить наособицу, считая себя частью проживающего в России сообщества иностранцев, бывали на всех приемах, устраиваемых теми, кто оказался в России «по воле рока», честно делали свое дело, зарабатывая неплохие деньги и способствуя становлению промышленности и других областей, но при этом к самой России и русским относясь отчужденно и как бы свысока. Среди прочего Нобели являлись почти обязательными гостями на проводящихся по четвергам приемах в доме датчан Дезри, где собирался весь цвет живущих в Петербурге эмигрантов из Скандинавии.

Вечера проходили чинно: мужчины за сигарами обсуждали вопросы бизнеса и политики, их жены за другим столом судачили о детях и о том, как стало трудно найти в городе приличную кухарку и горничную, а молодежь пылко спорила о литературе, о коммунизме (цензор и поэт Ф. И. Тютчев запретил перевод на русский «Манифеста коммунистической партии», но они уже прочли его в оригинале), делилась планами на будущее. Альфреду исполнилось семнадцать, так стоит ли удивляться, что он без памяти влюбляется в очаровательную дочь хозяев дома Анну Дезри и теперь с нетерпением ждет каждого следующего четверга? И девушка вроде бы отвечает на его чувства, так что юный Альфред даже начинает задумываться о женитьбе; о том, как рассказать о своей любви родителям и послать их договориться о помолвке, чтобы пусть не сейчас, но через год-полтора отправиться с Анной под венец.

Но тут у него появляется соперник в лице еще одного постоянного гостя на приемах у Дезри – Франца Лемаржа, сына австрийского дипломата, красавца, готовящегося поступать в Сорбонну и мнящего себя будущим великим математиком, этаким новым Галуа. Будучи старше Альфреда на пару лет, Лемарж отнюдь не страдает его комплексами, он куда более открытый и компанейский, но вместе с тем понимает, что такую умную красавицу, как Анна, можно окончательно покорить, лишь доказав свое интеллектуальное превосходство над соперником.

На одном из приемов Франц заводит разговор о роли в будущем человечества науки вообще и математики в частности и как бы невзначай спрашивает Альфреда, как он относится к математике. Тот с достоинством отвечает, что не является ее фанатом, но математику ему преподавали лучшие учителя столицы России, так что он думает, что знает ее не хуже любого первокурсника университета. Тогда Лемарж предлагает ему решить одну из задач, которая предлагается на вступительных экзаменах в Сорбонну.

Юный Нобель приступает к решению задачи, чувствуя, как Анна пристально наблюдает за этим поединком, теряется, никак не может собраться с мыслями и, наконец, сдается. Тогда Лемарж с присущей ему элегантностью демонстрирует решение и затем говорит, что из Альфреда, может, когда-нибудь и получится неплохой литератор, но вот ученый – вряд ли. И вместе с победой крадет сердце Анны – хотя, возможно, девушка уже давно поняла, что родители правы, говоря, что Франц больше подходит ей по возрасту, с ним она может венчаться хоть завтра, и брак этот куда более престижен, чем брак с сыном инженера, который никогда не станет своим в высшем свете.

Через некоторое время семья Нобелей получает приглашение на свадьбу Франца и Анны, но в день свадьбы Альфред сообщает родителям, что приболел, и остается дома. Впрочем, многие исследователи утверждают, что он и в самом деле слег в тот день в постель с высокой температурой. Может, это было следствием нервного перенапряжения, а может, и обычной простудой – кто знает?

Впрочем, есть и такие нобелеведы, которые считают эту историю не более чем легендой, придуманной для того, чтобы объяснить, почему Альфред Нобель не включил в завещании математику в список дисциплин, по которым присуждается его знаменитая премия. И все же авторы этой книги убеждены, что если это и легенда, то она родилась не на пустом месте – какое-то сильное душевное потрясение, вероятнее всего на любовной почве, в 1850 году Альфред, безусловно, пережил.

Не случайно и то, что в это самое время он начинает уговаривать отца направить его на учебу за границу, в тот самый Париж, в который вместе с Анной отправился Франц Лемарж. Да, безусловно, Зинин уже давно подталкивал его к этому шагу с учетом того факта, что, будучи иностранцем, талантливый ученик не мог поступить в университет в России, но несчастная любовь вполне могла оказаться дополнительным триггером для такого решения.

Эммануил Нобель одобрил смелый выбор сына, благо дела у него были на подъеме и деньги, как для оплаты учебы, так и для проживания сына за границей у него были. Однако поступать в университет Альфред не стал, а решил сразу направиться к Теофилю-Жюлю Пелузу (1807–1867) – французскому химику, занимавшемуся среди прочего и взрывчатыми веществами, у которого в свое время стажировался и Зинин, давший Альфреду рекомендацию к своему учителю. К тому времени Пелуз уже разработал легковзрывающуюся нитробумагу, ставшую предшественником нитроглицерина, открытого его учеником Собреро, а также пироксилин, являющийся основой для производства бездымного пороха.

Умудрявшийся работать сразу на многих направлениях, Пелуз создал у себя дома школу-лабораторию, которую посещали многие будущие корифеи химии, и Альфред Нобель стал одним из них. Именно в этой лаборатории он начал проводить первые опыты со взрывчатыми веществами и не только освоил известные на тот момент методы их получения, но и научился той скрупулезности в работе и соблюдении правил безопасности, без которых просто непредставима работа химика и которые в будущем не раз спасали ему жизнь.

Но напомним, что ему только восемнадцатый год, он жаждет чистой, романтической любви, и Париж манит его не только своими всемирно известным памятниками, музеями и театрами, но и множеством соблазнов. Нет почти никаких сомнений, что он какое-то время посещал не менее прославленные, чем Гранд-опера, парижские публичные дома, но очень скоро понял, что такая любовь – не для него.

 
Когда нас страсть одолевает,
Обычный фрукт надоедает,
И грех нас может взять в полон,
И ослепить умеет он.
Я мед греха испить был рад,
Но понял я – в той чаще яд.
 

– так описал он свои первые сексуальные опыты в написанном в те дни стихотворении. Дальше он говорит, что глубоко раскаивается в том, что пошел по этому пути, презирает самого себя, что сладость поцелуя женщины нередко оставляет «дурное послевкусие», что в Париже всем правит «водоворот греха безумный» и «ее величество похоть» и т. д. Все говорит о том, что в первые месяцы пребывания в Париже Альфред подхватил венерическую болезнь, и мы не знаем, удалось ли ему излечиться от нее до конца жизни. Иногда отсутствие у него семьи и детей приписывают именно этому обстоятельству.

Как бы то ни было, «вкусив греха», Альфред с новой силой начинает мечтать о подлинной, большой любви, и вскоре она вроде бы приходит в его жизнь. Во всяком случае, у него рождается стихотворение, в котором он рассказывает, как на одном из балов встречает молодую красивую женщину, приглашает ее на танец и исповедуется ей в своем разочаровании в жизни и в любви, как и положено романтическому герою его любимых поэтов. В другом стихотворении, где красавица уже обретает имя «Александра», он продолжает начатый разговор, жалуясь ей, что «лишь эгоизм и тщету видел всюду», на что Александра отвечает, что мужчина должен в жизни «гордо голову держать» и ставить перед собой высокие цели, а вот предназначение женщины – «в жизнь вашу радость приносить, в беде и счастье рядом быть». В результате герой стихотворения признается, что снова почувствовал себя «бесконечно счастливым» и его взгляд на мир разительно преобразился: «Я мир с ухмылкой презирал, но я другой, я лучше стал».

Судя по всему, это и в самом деле была любовь, и Альфред Нобель даже стал снова подумывать о браке. Но неожиданно Александра тяжело заболевает, и в один из дней лирический герой поэмы находит ее мертвой в постели, в окружении семьи. Ингрид Карлберг считает, что смерть любимой стала для Альфреда поворотным моментом в вопросе выбора между литературой и наукой.

 
С тех пор мне чужды радости толпы,
Но я природы книгу изучаю,
Она бальзам целебный излучает,
Смягчая боль от горестей судьбы,
 

– пишет он в финале. Впрочем, та же Карлберг не исключает, что вся эта история могла быть просто придумана юным Альфредом, но мы опять-таки уверены, что у нее была вполне реальная подоплека. В июле 1851 года он получил из дома письмо о смерти полуторагодовалой сестры и поспешил вернуться в Россию, чтобы быть в эти горькие дни рядом с родителями.

* * *

Но жизнь продолжалась. С мая по октябрь 1851 года в Лондоне проходила первая Всемирная выставка «промышленных работ всех народов», и Эммануил Нобель счел важным послать на нее сыновей – Альфреда и Людвига – с тем, чтобы они ознакомились с последними техническими новинками, которые можно было бы применить в его мастерских. Видимо, перед отъездом за границу и была сделана знаменитая дагеротипная фотография, запечатлевшая молодого Людвига и еще совсем юного Альфреда.

На этой же выставке был представлен тепловой двигатель Джона Эрикссона – соплеменника и даже друга молодости Эммануила Нобеля, только, в отличие от него, уехавшего из Швеции не в Россию, а в США, где он прославился как создатель броненосцев и тепловозов и изобретатель гребного винта. Впрочем, о своей новой родине сам Эрикссон был невысокого мнения. «Ради всего святого, не посылайте ко мне молодежь, – писал он шведскому инженеру, который спросил, готов ли он принимать учеников из числа соотечественников. – Шведскому инженеру здесь нечему учиться. Каторжный труд, мошенничество и показуха – вот всё, что может предложить эта страна».

Альфред Нобель, безусловно, наслышался на выставке о неприветливости и тяжелом характере Эрикссона, но идея теплового двигателя так его увлекла, что он решил, во что бы то ни стало встретиться с его изобретателем и поучиться у него. И потому если Людвиг в начале декабря 1851 года вернулся в Россию, то Альфред направился в Ливерпуль и 25 февраля 1852 года отбыл на корабле в Нью-Йорк. Разумеется, он путешествовал в каюте первого класса, а потому поездка показалась ему не слишком утомительной, а океан – совсем не таким большим, как он себе представлял. Правда, осталось непонятным, для чего в книге регистрации пассажиров Альфред указал, что ему 20 лет и что его целью является остаться на постоянное жительство в Штатах. Хотя – кто знает – может, у него и в самом деле были такие планы.

Увы, той беседы с Эрикссоном, на которую Альфред рассчитывал, не получилось. Слухи о несносном характере изобретателя и его нежелании с кем-либо встречаться и уж тем более принимать кого-либо на стажировку, подтвердились. Если их встреча и состоялась, то она была очень короткой – известно, что Эрикссон сослался на занятость и быстро свернул разговор. Впрочем, насчет занятости он говорил правду – в те дни изобретатель днем и ночью работал над проектом нового корабля и почти не отходил от кульмана. И все же главного Альфред добился: ему удалось заручиться обещанием, что, как только у него выдастся свободное время, «шведский американец» отправит Нобелю через американского консула в Стокгольме чертежи своего двигателя.

В мае 1852 года уставший и разочарованный Альфред Нобель отправился в обратный путь. Но Эрикссон сдержал свое слово: спустя несколько месяцев чертежи прибыли в Санкт-Петербург, и Эммануил с Альфредом немедленно приступили к воссозданию и усовершенствованию детища своего соплеменника. Будучи уверен, что речь идет о двигателе будущего (что, как известно, в итоге оказалось ошибкой), Эммануил Нобель в феврале 1853 года попросил аудиенции у великого князя Константина, старшего брата Николая I, предложив представить ему новый тип двигателя.

Вскоре газета «Северная пчела» сообщила, что «российский инженер Нобель» показал великому князю Константину «значительное улучшение» теплового двигателя, поместив два его цилиндра один в другой, а не один над другим, как у Эрикссона. Новость получила международный резонанс, быстро долетела до Швеции, а затем и до США, где сообщения о «неком Нобеле» восприняли как нарушение авторских прав. Эммануилу Нобелю пришлось поместить в той же «Северной пчеле» опровержение, в котором он сообщил, что газета совершила «неприятную» для него ошибку, утверждая, что он якобы улучшил двигатель Эрикссона, хотя на самом деле лишь внес в него незначительные изменения, эффективность которых не доказана. «Я ни в коей мере не претендую на то, что я в состоянии внести сколько-нибудь серьезные изменения по сути в предмет, вышедший столь совершенным из-под руки такого гения, как Эрикссон», – писал Нобель, подчеркивая, что тем более он никак не намеревался «украсть у Эрикссона хоть часть той благодарности и того восхищения, которые ему должен оказывать весь мир».

К тому времени «Чугунолитейная и механическая мастерская Нобель и сыновья», как и стоящая за ней компания «Нобель и сыновья», уже прочно стояла на ногах. Ее название было отнюдь не проформой, как это часто бывает, а отражало суть бизнеса – Роберт, Людвиг и Альфред действительно работали плечом к плечу с родным отцом, как на производстве, так и в конторе. Над заводом висело множество долгов, которые бывший партнер Эммануила генерал-адъютант Огарев брал под залог их совместного предприятия, но никого из Нобелей в тот момент это не смущало – их доходы были вполне достаточны, чтобы делать в срок все выплаты по кредитам.

Вместе с тем состояние российской экономики в целом, мягко говоря, оставляло желать много лучшего. Трудно сказать, что думал по этому поводу Эммануил Нобель, но вот Альфред с его юношеским пылом ясно чувствовал, что правящая верхушка страны во главе с императорской фамилией, противостоя любым переменам, тянут Россию назад:

 
И главные из них, убийца и блудница,
Подходят для тюрьмы и для борделя.
Но рукоплещут им шуты и шлюхи.
Они – надежда нации? Прозрейте!
Давно хотим мы правды! Маски прочь!
 

– писал Альфред Нобель в те дни о царском семействе.

А Россия тем временем явно втягивалась в новую войну. Что, впрочем, опять-таки не очень беспокоило семью Нобелей. Напротив, война сулила им выгодные заказы, возвращение интереса к минному проекту Эммануила Нобеля, а значит, и новые прибыли.

Глава девятая
На войне как на войне

Люди, заботящиеся лишь о получении максимальной выгоды, едва ли заслуживают уважения, а сознание истинных побудительных мотивов их деятельности способно омрачить радость человеческого общения.

Альфред Нобель

1 июня 1853 года после долгого дипломатического конфликта Россия разорвала дипломатические отношения с Оттоманской империей, а 21 июня оккупировала дунайские княжества Молдавию и Валахию, заявив, что берет их в залог, пока Турция не удовлетворит требования России. Так началась печально известная Крымская война, многие итоги которой определило глубокое техническое отставание России от Запада – парусный флот оказался не в состоянии противостоять самым современным на тот момент кораблям англичан и французов на паровом ходу, а гладкоствольные ружья, которыми были вооружены российские солдаты, не шли ни в какое сравнение с нарезным оружием союзной армии.

То, что дело идет к войне, стало ясно еще зимой 1852 года, и руководство армии и флота попыталось в спешном порядке исправить сложившуюся ситуацию. Правительство разослало промышленникам письмо с призывом как можно скорее наладить создание для русского флота кораблей с классом двигателей, соответствующих тем, что стояли на британских судах. Тем, кто откликнется быстрее всех, обещали долгосрочные и масштабные поставки двигателей для военных кораблей, и Эммануил Нобель решил, что не имеет права упускать такой шанс. Уже в декабре «Нобель и сыновья» подписали договор на изготовление паровых двигателей мощностью 500 лошадиных сил для трех 84-пушечных судов – «Гангут», «Воля» и «Ретвизан». Сумма контракта для того времени была поистине астрономической – 600 тысяч рублей. Никто раньше в России контракта на такую сумму не заключал. Далее последовали заказы на изготовление паровых двигателей для корветов «Волк» и «Вепрь».

В апреле 1853 года компания «Нобель и сыновья» подписала контракт на строительство трех артиллерийских и продуктовых складов в городе-крепости Кронштадте, закрывающем вход в Санкт-Петербург. Одновременно глава семейства вспомнил о созданных им в свое время морских минах и быстро написал соответствующее письмо в Военное министерство, а заодно поделился своими планами с Николаем Зининым. Знаменитый химик в то время как раз занимался нитроглицерином и, в свою очередь, рассказал Нобелю о новом взрывчатом веществе огромной силы, вся проблема использования которого заключается в его небезопасности. Достаточно удара, толчка или любого сотрясения, чтобы нитроглицерин, представляющий собой тяжелую, маслянистую бесцветную жидкость, сдетонировал со страшной силой. Так как дачи Нобелей и Зинина располагались рядом, Зинин пригласил соседа в расположенную рядом с его дачей старую кузницу. Там он нанес жидкость на наковальню, ударил молотом и показал: взорвалась лишь та часть вещества, на которую пришелся удар. Следовательно, если найти надежный способ безопасной детонации нитроглицерина, человечество получит в руки новое и, пожалуй, одно из самых мощных взрывчатых веществ в истории. Альфред присутствовал при демонстрации Зинина, и, как он признавался позже, именно тогда его впервые заинтересовала проблема обуздания нитроглицерина.

Но и Эммануила Нобеля она заинтересовала не меньше, и вдобавок он задумался над тем, что нитроглицерин можно использовать в минах вместо пороха. Этой своей идеей он поделился в письме генерал-инженеру Кронштадтской крепости, и тот ею тоже так загорелся, что немедленно, 27 марта 1854 года, отправил новому министру флота, молодому великому князю Константину (сыну Николая I) следующее донесение: «Когда Ваше Императорское Высочество отъехали из Кронштадта, я получил письмо от иностранца Нобеля о плавучих минах, которые он предлагает для обороны Кронштадта, и считаю своим долгом уведомить о том Ваше Императорское Высочество, поскольку нахожу предложение Нобеля заслуживающим внимания. На случай, если Вашему Высочеству захочется обсудить вопрос с Нобелем, ему приказано явиться к Вашему Высочеству в Санкт-Петербурге».

Это письмо легло на стол царю только в конце марта, сразу после вступления в войну Великобритании. Уже 3 апреля Николай I лично поставил на письме свое резюме «Исполнять!», и в середине апреля «Нобель и сыновья» подписали контракт на производство и размещение в Финском заливе 400 мин.

Военные потребности были так велики, что Нобель-старший отказался от всех остальных заказов и сосредоточился только на военных, но и для их выполнения катастрофически не хватало ни времени, ни рук. Число сотрудников компании перевалило за тысячу, а Эммануил все продолжал искать квалифицированных работников. Понятно, что весной 1854 года большую часть времени всем Нобелям приходилось проводить в Кронштадте. Отец осуществлял общее руководство исполнением заказов, Людвиг работал над паровыми двигателями, Роберт непосредственно устанавливал мины на подходах к Кронштадту, Альфред вел всю официальную переписку и занимался финансовыми вопросами. Среди прочего ему предстояло вывезти из России 120 тысяч рублей на закупку сырья для производства паровых двигателей. Альфред послал заявку на получение разрешения на вывоз денег, получил ответный запрос и из-за загруженности чуть не пропустил дату, когда должен был ответить.

И. Дьяконов пишет: «Конструктивно мина Нобеля образца 1854 г. представляла собой корпус из листового железа конической формы (устанавливалась вершиной конуса вниз), внутри которого располагался пороховой заряд до 10 фунтов (около 5 кг). По мнению Нобеля, и эта масса заряда была излишней. В крышку мины (основание конуса) в специальное гнездо вставлялось запальное устройство, в основу устройства которого был заложен принцип разбивания стеклянной ампулы с серной кислотой, вытекание которой на хлопчатую бумагу приводило к ее возгоранию и последующему возгоранию пороховой засыпки, обеспечивающей возгорание (взрыв) основного заряда мины. Для приведения взрывателя в действие на верхней крышке мины предусматривались 2 подпружиненных горизонтально расположенных металлических штыря, выступавших за габариты мины. При нажатии на какой-либо из штырей корпусом проходящего корабля он смещался к запальному устройству и давил на стеклянную ампулу, вызывая ее излом. При нахождении мины на воздухе (на поверхности воды) специальный поплавковый предохранитель перекрывал металлической “юбкой” подход штыря к стеклянной ампуле. При установке мины на углубление поплавковый предохранитель всплывал, освобождая доступ штыря к ампуле». Некоторые исследователи утверждают, что мины были сделаны из цинка.

Как ни спешили Нобели с выполнением заказов, они все равно запаздывали со сроками – Роберт начал устанавливать мины только 19 мая, когда британская эскадра под командованием адмирала Чарльза Нейпира уже находилась на подступах к Кронштадту. Людвигу пришлось забраться на трубу одного из складов Нобелей, чтобы следить за вражескими кораблями, пока велась работа.

Существует красивая легенда о том, что четыре британских корабля, войдя в Финский залив, якобы 20 июня 1854 года подорвались на дрейфующих минах Нобеля, и это заставило адмирала Нейпира отказаться от плана взятия Кронштадта, выйти из залива и в итоге с позором вернуться в Великобританию. В связи с этим 20 июня празднуется День специалистов минно-торпедной службы в России. День и в самом деле празднуется, и Нейпир в самом деле повернул свой флот назад. Вот только никакого взрыва четырех кораблей не было. Дело заключалось в том, что, узнав о том, какое количество отмелей и банок затрудняет путь к Кронштадту и Свеаборгу, а также услышав о минах, взрывающихся при первом же контакте с кораблем, Нейпир решил не губить флот и людей и отдал приказ «полный назад».

Вместе с тем англичане выловили часть мин Нобеля, одну из них разрядили, отвезли в Ригу и испытали с удвоенным пороховым зарядом. В ходе испытаний мина успешно потопила корабль-мишень. Другая выловленная англичанами мина и по сей день демонстрируется в Национальном морском музее в Гринвиче. Третья мина была выловлена моряками линейного корвета «Дюк оф Веллингтон». Контр-адмирал Сеймур решил показать офицерам, как действует взрыватель, извлеченный из мины, в результате тот сработал в его руках и контр-адмирал лишился глаза.

Стоит заметить, что в уже упоминаемом письме от 18 ноября 1854 года Э. Нобель также предлагал создать «летучие мины», которые должны были «лететь по поверхности воды в заданном направлении и при ударе в бок корабля подбить его». Был среди его проектов и «пароход», способный подходить к кораблю противника под водой и поражать его минами. Но эти проекты на тот момент слишком опережали свое время, казались нереальными, а потому одобрения не получили.

Кстати, за время войны Нобель также подготовил и издал в нескольких экземплярах книгу о разработанной им системе минирования – «Дешевые системы морских укреплений для морских проливов и портов без опасности для человеческих жизней». Иллюстрациями к книге служили акварели самого Нобеля-старшего. Затем книга была переведена одним из сыновей (вероятнее всего, Альфредом) на французский язык.

* * *

Работа над военными заказами отнимала у членов семьи все силы и время. Любопытно, что если привыкший к испытаниям Нобель-старший держался, то его сыновья постоянно жаловались на недомогание. Особенно это касалось Альфреда, который никогда не отличался крепким здоровьем. Его осматривали лучшие питерские врачи, но ни один из них так и не сумел поставить точного диагноза – все ограничивалось самыми разными предположениями. В конце концов они сошлись на том, что все это «от нервов» и усталости и молодому человеку надо просто хорошо отдохнуть, а заодно поправить «общее здоровье».

Поправлять здоровье тогда было принято на различных водных курортах Европы, так что Альфреда решили послать в чешский Франценсбад (ныне Франтишковы-Лазне) – относительно новый, но уже набиравший популярность курорт. Так в начале августа Альфред Нобель отправился в новое путешествие, но, прежде чем оказаться в Богемии, направился в Стокгольм, где жило немало родственников и где прошло его раннее детство.

Альфред начал с того, что навестил бабушку Каролину Вильхельмину, к которой испытывал самые нежные чувства и, поняв, что та живет пусть и не в нищете, но в крайней бедности, дал себе слово решить эту проблему. И он ее решил – оставив дяде для содержания бабушки довольно приличную сумму из выделенных ему родителями денег. Спустя пару месяцев Альфред в письме дяде попросит того выдать бабушке всю оставленную им сумму, а не частями, как они поначалу договорились, заверив от имени матери, что если будет нужно, то Нобели пришлют еще.

Бо́льшую часть времени он проводил в доме упомянутого дяди Людвига Альселля, которого не видел с девяти лет. Дядя покорил его своей преданностью тяжелобольной жене, и в письмах домой он называл его не иначе как «прекрасным и благородным человеком». Одновременно он присматривался к дочери дяди, своей кузине Мине, которую в семье считали наилучшей партией для кого-то из его старших братьев. Сам Стокгольм его глубоко разочаровал – по сравнению с Санкт-Петербургом он казался скучным, провинциальным городом, еще больше обветшавшим со времен его детства. И это впечатление не могли исправить ни появившиеся на улице газовые фонари, ни новое здание телеграфа.

Пробыв на родине несколько недель, Альфред в начале сентября 1854 года прибыл в Франценсбад и прошел «курс лечения водами и ваннами». Среди прочего этот курс обещал извлечение от сифилиса, и, возможно, именно это и привело Альфреда на воды. Нужно заметить, что за прошедшие с того времени полтора столетия курсы лечения на подобных курортах Чехии мало изменились, и те, кто на них бывал, знают, что уже через неделю там начинаешь умирать от скуки – расписанные по часам грязевые и водные процедуры изрядно утомляют, а диета кажется невыносимой.

Альфред Нобель явно переживал те же чувства, о чем и писал родителям, явно считая эту недешевую поездку пустой тратой времени. Единственным развлечением были курортные романы, но большинство дам, приехавших поправлять «общее здоровье», были средних лет, то есть казались молодому Нобелю пожилыми, а если с ними и были дочери, то исключительно в качестве потенциальных невест, и потому матери пристально следили за тем, чтобы они не слишком далеко заходили в отношениях с мужчинами.

Отсюда становится понятно, почему Альфред был так рад, когда курс лечения наконец закончился и он смог отбыть домой. Свое 21-летие, возраст, с которого в то время человек начинал считаться совершеннолетним, он встретил уже в Санкт-Петербурге. Правда, этот город его тоже не порадовал – он заметно изменился к худшему за два с половиной месяца его отсутствия. Если экономические тяготы войны в столице почти не ощущались, то сама общественная атмосфера была крайне напряженной. Несмотря на все усилия газетчиков и цензуры затушевать и смягчить истинное положение дел на фронте, слухи о военных неудачах и огромных потерях ходили по всему Петербургу, и общество искало виноватых в лице командования армии и флота, правительства и самого императора.

Однако у семьи Нобель дела внешне шли совсем неплохо. В январе 1855 года фирма «Нобель и сыновья» подписала новый контракт с Военным министерством на установку еще 1160 морских мин в водах вокруг Або и Свеаборга на общую сумму в 116 тысяч рублей. Одновременно продолжалось производство паровых двигателей для трех новых военных кораблей, и Эммануил Нобель не мог не понимать, что вряд ли уложится в отведенные ему сроки, но был уверен, что закончит все двигатели к осени 1856 года.

2 марта 1855 года, после поражения русской армии в Крыму, скончался Николай I, и на престол вступил его сын Александр II. Как и многие жители России, Альфред и его братья встретили эту весть восторженно – с новым императором многие связывали обновление России, и, заметим, не без оснований. В своих стихах Альфред описывал нового императора как «честного человека», наделенного совестью. Он, кстати, сразу же высоко оценил заслуги Эммануила Нобеля перед отечеством, наградив его золотой императорской медалью «За заслуги», а затем орденом Станислава третьей степени.

В личной жизни семьи в зимние месяцы 1855 года тоже все было замечательно. Людвиг наконец сделал предложение кузине Мине, и теперь осталось лишь дождаться, пока она излечится от своей болезни легких, чтобы сыграть свадьбу.

И все же главным в их жизни была работа. Людвиг в течение 1855 года продолжал работать над созданием паровых котлов, демонстрируя и отличное инженерное мышление, и прекрасные навыки руководителя. Альфреда отец отправил в российскую глубинку к поставщикам сырья, для того чтобы обеспечить его своевременную доставку, то есть, по сути, ему досталась роль снабженца. При этом он, по его собственным словам, оказался в местах, «где все замерзло» и где «не было ни чернил, ни пера, ни мыслей».

Роберт продолжал заниматься установкой мин, а так как зима выдалась холодной, а весна поздней, то ему и его рабочим пришлось для этого прорубать во льду проруби. Вдобавок в марте работы прибавилось: Александр II дал указание поставить вокруг Кронштадта еще 300 «мин Нобеля». Но эта дополнительная работа означала и дополнительные деньги.

Полтора месяца спустя, когда весна 1855 года окончательно вступила в свои права, у Нобелей начались неприятности. В чем именно они состояли, отлично описывает Ингрид Карлберг: «Некоторые из прошлогодних мин остались в воде вокруг Кронштадта. Когда сошел лед, они оторвались и плавали по воле волн. Русский фельдфебель имел неосторожность поднять мину, выброшенную на берег. Первая катастрофа случилась, когда мина взорвалась у него в руках. Фельдфебель находился между жизнью и смертью, десять стоявших рядом солдат лишились зрения, еще десять получили ранения и ожоги. Рапорты о плавающих минах продолжали поступать. Через некоторое время характер сообщений изменился. Дело в том, что многие мины оказались совершенно испорченными и не опасными для неприятеля – еще более страшная катастрофа. Когда плавающие прохудившиеся мины выловили еще и в Свеаборге, русский генерал-майор рассердился и потребовал, чтобы заводчик Нобель прибыл лично и провел инспекцию своих мин»³².

Дальше неприятности пошли по нарастающей. Жалобы из армии на мины Нобеля продолжали поступать непрерывно. Многие из них треснули, а в тех, что держались, промок порох, и они перестали представлять какую-либо угрозу для врага. В сентябре среди привезенных Нобелем в Россию немецких рабочих начались волнения, вскоре переросшие в забастовку. В конце концов Эммануилу пришлось вызвать полицию, чтобы выставить с территории завода одного из зачинщиков беспорядков. Вдобавок соседи «Чугунолитейных мастерских» начали регулярно жаловаться на грохот установленного на заводе нового парового молота, утверждая, что он не только лишает их покоя, но и сотрясает все здания в квартале так, что кажется – еще немного и они обрушатся. А значит, приходилось улаживать с властями и этот непростой вопрос.

Но самый большой удар для семьи последовал 28 ноября 1855 года – в этот день, судя по всему, скоропостижно скончался младший сын Эммануила и Андриетты Нобелей 10-летний Рольф, и супруги уже до конца дней не могли оправиться от смерти мальчика, хотя впереди их ждала еще одна, не менее страшная потеря. Что их спасало, так это, безусловно, любовь – 55-летний Эммануил писал Людвигу Альселю, что, несмотря на горе, его супруга стала еще красивее, чем когда-либо, и эта фраза, говорит очень и очень много.

30 марта 1856 года в Париже был подписан унизительный для России мирный договор, означавший окончание войны. Но для Нобелей это несло лишь новые беды…

Глава десятая
Плывем ва-банк

Совершайте ошибки, но учитесь на них.

Нильс Бор

С весны 1856 года новому российскому самодержцу и его правительству больше не требовалось столько дорогостоящих, к тому же небезопасных и просто опасных мин (кривотолки о «совершенно испорченных» минах распространились молниеносно), экспериментальных моделей ружей и пушек. Пытаясь пополнить опустошенную войной казну, Александр II принял практичное, казалось бы, решение импортировать военную технику из-за границы – это было быстрее и дешевле, чем разрабатывать свою. Завод Нобеля, оборудованный по последнему слову техники того времени и требующий сотен рабочих рук, был оставлен без казенных заказов и быстро обанкротился. Закономерно, что это повлекло за собой нарастающее недовольство рабочих, массовые увольнения и стачки литейщиков и жестянщиков.

Эммануил снова, уже в который раз, оказался на мели, на грани выживания и, по его воспоминаниям, «три месяца пребывал в полнейшем изнеможении», в депрессии, как мы бы сегодня охарактеризовали подобное состояние. Удар оказался непреодолимым даже при его стойкости к невзгодам и регулярным финансовым потрясениям. «Если бы правительство, согласно письменным и печатным декларациям, обеспечило мое, благодаря их обещаниям, укрупненное предприятие работой, то мое положение было бы спасено. В обратном случае я ничем не владею, ибо все вложено в это большое дело».

Рассчитывать в тех условиях на государственные субсидии, которые могли хотя бы частично возместить огромные расходы, шведскому капиталисту явно не приходилось. Из семи публичных торгов, объявленных правительством в 1854–1859 годах, фирма «Нобель и сыновья» не выиграла ни одного, хотя их оферты были обычно выгоднее, чем у конкурентов.

Выход из глубокого кризиса Нобелю виделся только в одном – преобразовать остатки семейного дела в акционерное общество. В 1857 году процентная ставка в государственных банках резко упала, и дальновидные инвесторы обратились к фондовому рынку, чтобы обезопасить свои активы. «Я решил поставить фабрику на акциях. Но и здесь мы столкнемся с большими трудностями, ибо ни один капиталист не желает влезать в дело, которое требует больших усилий. И все же я надеюсь на эту возможность» (из письма Людвигу Альселю).

Его надежды не оказаться в долговой яме и остаться на плаву в сложное турбулентное время отчасти оправдались. В июле 1857 года завод «Нобель и сыновья» был преобразован в акционерное общество «Сампсониевская механическая мануфактура». Старое-новое предприятие договорилось о продолжении поставок паровых двигателей (этот заказ был получен еще в феврале 1856-го) на пароходы частной судоходной компании «Кавказ и Меркурий», совершающей перевозки на Каспийском море и в Волжско-Камском речном бассейне и выполнять заказы для «Финского пароходного общества». Последнее, возглавляемое Рафаэлем фон Гартманом, обслуживало Неву и ее многочисленные притоки, включая маршрут от столицы до Шлиссельбурга, где Нева впадает в Ладогу. В шестидесятые годы заметную роль в развитии этого пароходного предприятия сыграет Роберт Нобель.

Но спасти положение только за счет заказов частных компаний новоиспеченный акционер не мог и поэтому уже спустя два года скрепя сердце вынужден был вернуть акционерам последние кровные сбережения. Оставаться в России без денег, без госзаказов в промышленных масштабах, без мало-мальских связей в обновленных министерских кабинетах иностранный капиталист не считал целесообразным. Начинать очередную сомнительную реконструкцию фирмы, тем более с кем-то в долях, однозначно не желал. Оставив завод, вернее то, что от него оставалось (производственное оборудование, станки и стены), на растерзание прожорливым кредиторам, в середине лета 1859 года вместе с женой и младшим сыном Эмилем он принял решение вернуться на родину.

Добираться до Або Эммануил предпочел один, чтобы на месте осмотреться, прощупать почву, уладить организационные вопросы и через пару-тройку недель спокойно дождаться семью, к которой к тому же присоединилась для возвращения в родной Стокгольм родная сестра Мины и племянница Андриетты Шарлотта (Лоттен) Альсель. Переезд завершится благополучно, но ни Эмиль, ни Андриетта, ни зачинатель династии будущих «русских» промышленников Нобелей в России больше никогда не побывают.

В Стокгольме денег едва хватило на то, чтобы напополам с многодетным рабочим-металлургом арендовать старенькую ферму в пригородном районе Йоханнесдаль (в настоящее время – муниципальный округ Худдинге), и не претендовать ни на что большее в период кризиса и обнищания. Самое поразительное, что, даже в состоянии крайнего эмоционального и финансового упадка, еще до переезда в Швецию, Эммануил сделал один за другим чертежи нескольких изобретений – например, разработал усовершенствованные барометр и манометр, изобрел приспособление для точной дозировки жидкостей. Права была Андриетта, говоря об изобретательной натуре супруга: «Он любил фантазировать, даже лежа на диване».

* * *

Тем временем Роберт, Людвиг и Альфред остались в Петербурге, где на плечи взрослых сыновей Нобеля-старшего легло необычайно ответственное поручение – осуществить ликвидацию семейного предприятия. В те сложные для всех Нобелей годы, пожалуй, только Людвиг, несмотря на хронически слабые легкие и затяжные ангины даже в летние месяцы, более или менее чувствовал себя счастливым – а именно счастливым семьянином. За месяц до отъезда родителей (отец и мать не покидали Россию как раз по причине ожидания рождения внука), в июне 1859 года, у Людвига с Вильгельминой родился крепкий и здоровый первенец Эммануил, получивший имя в честь славного деда.

Мине, узнавшей радость материнства и заботу супруга, захочется иметь еще детей, и даже прогрессирующий туберкулез не помешает ей благополучно выносить еще двух здоровых младенцев – в 1862-м она родит мальчика Карла, а в 1866-м девочку Анну. Людвиг Нобель, с юности рассудительный, серьезный и справедливый, оптимистически считал, что их род в будущем принесет миру и человечеству много блага, и желал стать отцом большого семейства. После ранней смерти Мины от второго брака с Эдлой Констанцией (Константиновной) Коллин (1848–1921) у Людвига будет еще семеро детей, не считая умерших после родов.

Тем же летом 1859 года произошло еще одно событие, во многом определившее дальнейшую судьбу двух других братьев – Роберта и Альфреда. В сущности, речь идет об истории банальной и старой, как мир: оба брата влюбились в один и тот же «гений чистой красоты», которую звали Паулина Леннгрен. Ей было 19 лет, она была дочерью богатого фабриканта из Гельсингфорса Карла Леннгрена и, как многие тамошние девушки из состоятельных семей, время от времени приезжала в Петербург, чтобы побродить по его модным магазинам и портнихам.

Соперничество в любви, вне сомнения, внесло напряжение в отношения между братьями. Но Роберт, видимо, счел, что младшему брату жениться пока рановато, а вот ему в самый раз, и решил, что для завоевания сердца любимой женщины поистине все средства хороши. Мы не знаем и уже никогда не узнаем, что творилось в сердце юной Паулины в те дни. Принимая деликатные ухаживания обоих братьев, она находилась на распутье, не отдавая внешне предпочтения ни одному из них и действуя в соответствии со стихотворением Козьмы Пруткова о доблестных студиозусах Вагнере и Кохе – «мне нравятся очень обои».

Как бы то ни было, переломный момент в этой истории произошел в ночь на 29 августа, когда Роберт просидел до четырех утра за письмом Паулине. Произошло это после того, как ему стало известно, что Альфред накануне попросил девушку о встрече для «серьезного разговора», который он назначил на вторник, 30 августа. Нетрудно догадаться, о чем именно должен был быть этот разговор. В письме Роберт писал, что Альфред – не единственный, кто претендует на ее руку и сердце, что в его груди тоже бьется сердце честного викинга, и потому во время предстоящего разговора ей следует сказать, что она совершила ошибку, давая ему ложную надежду. Затем, по мнению Роберта, ей следовало заявить следующее: «Я должна была сразу сказать, что люблю вашего брата или кого-то другого, но меня так запугали разговорами о вашем тяжелом нраве и меланхолии, подрывающей ваше здоровье, что я не решилась сказать вам правду…»

Дальше, по его мнению, Паулина должна была при объяснении с Альфредом говорить следующее:

«…Я не хочу стать на всю оставшуюся жизнь несчастной жертвой, не имея возможности сделать вас счастливым».

«…Я никогда не испытывала к вам ни малейшей любви, и вы не можете на нее рассчитывать, поскольку мы не симпатизируем друг другу…»

«…Еще до знакомства с вами я любила Роберта и знала и знаю, что он тоже меня любит…. Поскольку Провидение спасло нас от того, чтобы стать несчастными, я хотела бы дать вам, господин Альфред, добрый совет… как можно скорее жениться на красивой девушке с веселым нравом, например на Лоттен. Я уверена, что она сделает вас счастливым…»

Судя по всему, объяснение произошло. В начале сентября Роберт заручился согласием отца Паулины на их брак и сообщил об этом Андриетте. Паулине он рекомендовал не рассказывать о сватовстве Альфреду, а «держаться с ним как можно холоднее; это лучший способ привести его в чувство». Кто знает – может быть, если бы Паулина тогда остановила выбор на Альфреде, вся его жизнь сложилась бы по-другому и он бы умер не в одиночестве, а в окружении преданной жены и детей. И тогда в его жизни не было бы многих событий, о которых пойдет речь в этой книге дальше, а у человечества не было бы Нобелевской премии. Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

Остается добавить, что Альфред сохранит дружеские отношения с Паулиной на многие годы, и ее письма не раз будут служить ему поддержкой в трудные минуты. А что было бы, если бы она в эти минуты была рядом с ним как спутница жизни?

* * *

Ликвидация некогда прославленного машиностроительного предприятия «Нобель и сыновья» была подписана именно Людвигом 3 октября 1859 года.

Усилия Альфреда в переговорах о получении кредитного займа у инвесторов в Париже и Лондоне не увенчались успехом. Еще задолго до закрытия фирмы, обивая пороги европейских банкиров, он то и дело слышал плохо скрытые насмешки: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Роберту, в будущем достойному управленцу и партнеру, хотя и обладающему по натуре склонностью к спекуляциям, в год ликвидации было поручено заниматься, как мы бы сегодня сказали на языке бизнеса, клиентской базой. Разными способами снижать градус недоверия к честному имени отца и прогоревшему (пожар на самом деле случился перед банкротством) семейному делу; вести переговоры и осуществлять разного рода выплаты по прежним обязательствам. Бухгалтерии и разного рода бумаг было достаточно, и для Роберта эта волокитная процедура, как и вытирание слез уволенным сотрудникам, стало университетом жизни перед началом золотоносного и судьбоносного периода работы в Баку³³.

Людвиг, обладая аналитическим складом ума и неподдельным интересом к социальным вопросам, понимая проблемы слаборазвитой в промышленном отношении России, опубликовал в «Журнале для акционеров» ряд статей, среди коих «О медленности развития механической промышленности в России», размышления на тему «Несколько соображений о современном положении российской промышленности». Искренне сочувствуя своей второй родине, он призывал обратить внимание на насущные проблемы – начиная от создания технических школ до принятия мер по изменению промышленной политики на самом высоком государственном уровне. Предлагал строить механические заводы, не зависящие от госзаказов, кардинально менять таможенные правила и снижать непомерные пошлины на импорт из-за границы станков и оборудования.

Другой, на его взгляд, острой проблемой российского машиностроения была нехватка квалифицированной рабочей силы. Немцы и шведы приезжали и занимали места согласно своим специальностям, ввиду чего русских в этих областях было «не видать». Даже то, что крестьяне «выше подмастерья не могут подняться», не мешало предоставить им возможность получения элементарного образования в школах, расположенных вблизи их будущей работы – фабрик и заводов. Разумные, логичные аргументы и предложения Людвига Нобеля, безусловно, основывались на отрицательном опыте их семейной фирмы. Ключевая идея заключалась в том, что в будущем все машиностроение должно перейти в частные руки, а влияние государства ограничиться ролью кредитора – справедливый вывод, если учесть обращение государства с компанией «Нобель и сыновья» после окончания Крымской войны.

Роберт и Альфред активно, по-братски поддерживали Людвига в его стремлении построить на развалинах предыдущего предприятия новое – фабрику, завод или фирму. С более прочным и надежным фундаментом (исходя из опыта, полученного во взаимодействии с отцом и правительством). С привлекательным для инвесторов, для частных и государственных компаний ассортиментом производства – в первую очередь машин и оборудования для нужд крупной гражданской промышленности по всей России.

Репутации Людвига и его личных связей в деловых кругах Петербурга было достаточно, чтобы 1 октября 1862 года арендовать помещение механической мастерской на Выборгской стороне, расположенной напротив их прежнего завода, по адресу набережная Большой Невки, 15. Стартового капитала в 5000 рублей (примерно пять миллионов рублей сегодня) хватило на помещение, в котором были компактно размещены литейная и монтажная мастерские, механический цех и старый док для ремонта небольших судов.

Мина вот-вот должна была родить второго сына Карла, и Людвиг принял решение перевезти семью поближе к новому месту, где ему в первое время работы пришлось бы дневать и ночевать, экспериментируя над моделями и запуская всю цепочку процессов. Он приобрел одноэтажный деревянный дом, довольно большой, в двести квадратных метров, куда перевез с другого берега Невы беременную Мину с трехлетним Эммануилом.

Спустя две недели после подписания договора, 13 октября 1862 года, Людвиг пишет Роберту, сидящему в те дни на чемоданах перед отъездом в Швецию, где он пожелал пройти обучение пивоварению и заняться «полезным делом». «Я надеюсь, вам будет приятно услышать, что я разделался с нашим старым заводом <…>. Я арендовал завод у Ишервуда³⁴ и надеюсь, что смогу справиться, если Господь поможет мне не влезть в долги, ибо первого долга в делах следует избегать, так же как первой ссоры в браке».

Работа, что называется, закипела, и осторожный, плавный запуск производства водопроводных труб различного диаметра, радиаторов и железных печей на станках собственной проектировки (будь то станки строгальные, токарные или фрезерные) состоялся успешно. Пройдет несколько лет, и завод «Людвиг Нобель» возобновит производство колесных ступиц и осей, которыми когда-то занимался Эммануил, а теперь продолжил старший сын дальновидного шведского инженера.

«Колеса Нобелей» с герметично закрытыми втулками, предотвращающими проникновение песка и грязи с российского бездорожья, стали пользоваться всенародным спросом. Спустя двадцать лет, когда каждая колесная ступица обогнет землю по экватору (метафора столь гигантского километража), завод в 1882 году будет удостоен чести изображать российский государственный герб на своих вывесках и изделиях. Это право было получено за «широкое развитие машиностроительного дела, специальное изготовление высокого достоинства механических приборов и распространение в России высокого качества насосов <…>, за прекрасную работу осей, бандажей и других экипажных частей из русского железа, при усовершенствовании производства, совершенно прекратившего ввоз осей из-за границы».

Медные трубы основателя завода, надо признать, задолго до чествования его производственных показателей на российском и международном уровне в каком-то смысле загудели громче других братьев, а может, это и справедливо. На первых этапах становления Людвиг писал Роберту следующее: «Как бы ни обстояло с перспективами Папы и Альфреда, нельзя отрицать, что единственно надежное – мое маленькое дело». Скорее всего, тут дело не в тщеславии Людвига, тем более по отношению к кровным родным, а в том, что его семимильный прогресс затмил сомнительные показатели и Альфреда (что путного он может изобрести в химических лабораториях?), и Роберта с его фантазией стать пивоваром. И отца, немолодого и уже не столь энергичного, едва оправившегося после второго банкротства. Жизнь потом все расставит на места, за Альфредом будет последнее слово…

Пока же завод Людвига усилиями своего основателя и его сотрудников поступательно развивался и в какой-то момент своими показателями обратил на себя внимание Дмитрия Алексеевича Милютина – пожалуй, самого технически грамотного военного в окружении нового императора. Этот государственный деятель занимал при Александре II пост военного министра Российской империи. Военный эксперт Милютин желал сделать Россию независимой от поставок дорогостоящего оружия из-за границы – например, гранат из отлитого в кокилях чугуна, которые вагонами шли из Германии, опустошая казну и хаотично заполняя подземные склады.

Производственные мощности завода Людвига вполне позволяли круглосуточно изготавливать аналогичную продукцию, и к середине 1864 года была выполнена первая крупная поставка – 13 100 гранат. На первом этапе конкуренты и соперники за получение госконтракта попытались было «вставить палки в колеса» Нобелю, но сами явно не могли предоставить заказчику подобных показателей не только в количестве, но и в качестве, надежности и сроках поставки. «У нас есть только одно средство против всего этого – стараться, чтобы государство получило действительно хорошую и безупречную работу и чтобы чиновники остались довольными. В этом наш единственный реальный интерес и лучшая гарантия на будущее», – писал Людвиг Роберту, испытывая определенную гордость за себя и свой род. Дать достойный отпор конкурентам высокими показателями на производстве – дорогого стоит.

Когда машиностроительный завод Людвига получит заказ Артиллерийского комитета и приступит к изготовлению пятидесяти тысяч гранат и стальных бронещитов, Альфред уже давно вернется в Швецию. Но вернется не прохлаждаться, попивая грог в уютных шале или катаясь на весельных лодках, укутанный под стать погоде. Он возвращался в лабораторию к отцу, чтобы объединить усилия и продолжить поиски способов, которые могли бы обезопасить использование и хранение нитроглицерина. Эта проблема волновала юного химика-самоучку и в Санкт-Петербурге, и в Париже, без ее решения приостанавливались дальнейшие исследования, а стало быть, все вложенные средства и усилия оказывались тщетными. Проблема удерживала Альфреда на месте, и он должен был решить ее во что бы то ни стало.

Часть вторая
Продвижение в мире

Глава первая
Отец и дети

Моя родина везде, где я действую, а действую я везде.

Альфред Нобель

Впрочем, до того, как надолго обосноваться в Стокгольме и стать правой рукой отца, Альфред пережил непродолжительный финский период. На Карельском перешейке, недалеко от Ладожского озера, он обратил внимание на небольшой чугунолитейный завод, названный по имени расположенного здесь городишка (скорее даже поселка) Сумпула и предложил его хозяину, отставному капитану Александру Фоку, взять его в компаньоны. Денег для внесения своей доли в дело у него не было, но зато у него было знание самых современных на тот момент технологий, позволявших значительно повысить и объем производства, и качество выпускаемой заводом продукции – трубы для водопроводов, оконные решетки, чугунные столбы и т. п.

Именно свои знания и энергию он предложил Фоку вместо денег. Тот принял предложение – и не прогадал. Уже через полгода Альфред удвоил производство и, соответственно, резко нарастил прибыль, так как очень скоро заказчики убедились, что с новым директором завод дает товар «не хуже петербургского». Весной 1862 года оговоренная с Фоком доля его доходов с завода уже вполне позволяла Альфреду снять просторное имение, посылать какие-то деньги родителям и жить на довольно широкую ногу, став своим человеком в местном «уважаемом обществе», состоявшем из мелкопоместных дворян, купчиков и промышленников. В это же время у него появились матримониальные планы на сестру своего компаньона Ольгу Фок, которая, конечно же, мечтала выйти замуж не за безродного шведа, а за дворянина, и потому в обществе представлялась не иначе, как Ольга де Фок.

Увы, этому роману помешали… стихи. Альфред, видимо, как-то обмолвился, что пишет стихи, но вопреки ожиданиям это не только не вызвало восхищения не очень обремененных интеллектом и (в отличие от питерских барышень) совсем не романтичных местных дам, но и породило насмешки в его адрес. Тем более что, как мы уже замечали, подлинным поэтическим талантом Альфред явно не обладал. Он был сродни тем многочисленным ученым, которые по-дилетантски увлекались литературой или музыкой, но лишь немногим из них было дано оставить след сразу в двух областях – науке и искусстве.

Как бы то ни было, Ольга «де Фок» в ответ на его письмо с намеком на возможное сближение ответила ироничным посланием, не забыв отпустить пару саркастических фраз о его литературных опытах. Ответное письмо Альфреда Нобеля было написано на французском языке, сделавшем бы честь любому уроженцу Франции. Но само по себе письмо было крайне двусмысленным – с одной стороны, он всячески открещивается от обвинений в стихотворстве, заявляет, что не знает ничего более унылого, чем писатели-посредственности, утверждает, что «моя область – физика, а не писанина», а с другой – предлагает ей прочесть новую редакцию своего давнего стихотворения «Загадка».

В это самое время Эммануил Нобель решает доказать себе и всему миру, что он все еще чего-то стоит, и пробует продвигать крутящиеся у него в голове идеи – в основном в области оружия. Так, он пытался создать ружье с восемью стволами, которое одновременно выпускало бы до ста пуль одним залпом, то есть, по сути, предвосхитил идею автомата. Одновременно он решил вернуться к идее создания новых подводных мин – тех самых, которые принесли ему мировую известность в технических кругах, в том числе и в Швеции. Но чтобы повысить их поражающую мощь, ему нужно найти новое, более мощное, чем порох, взрывчатое вещество. Тут-то он и вспомнил о профессоре Зинине, который в свое время продемонстрировал ему всю мощь нитроглицерина, «взрывчатого масла». Его создатель Собреро считал, что от этого его детища человечество должно держаться подальше, так как укротить его невозможно. Но разве он не мог ошибаться?

Прожив полгода в просторном доме, который был ему явно не по карману даже с учетом помощи сыновей, Нобель-старший снимает за весьма умеренную плату двухэтажный дом в некогда дачном поселке, а теперь стремительно развивающемся пригороде Стокгольма Хеленеборге. Но самое главное – к дому прилегают большой участок земли, тянущийся до самого берега моря, и несколько хозяйственных пристроек – идеальное место для создания лаборатории для производства нитроглицерина, изготовления взрывчатых смесей и их испытания. Правда, хозяин дома Вильхельм Бюрместер выразил озабоченность тем, что такие опыты могут быть опасны и, возможно, следует на всякий случай приобрести дополнительную страховку, которую, конечно же, должен оплатить господин Нобель. Однако Эммануил сумел убедить хозяина, что его опыты «не связаны ни с малейшей опасностью ни для кого вокруг», а построенный им высокий забор, отделяющий территорию лаборатории от других жилых домов, вообще дает стопроцентную гарантию безопасности, так что никакой страховки не нужно.

Летом 1862 года Эммануил Нобель в присутствии шести тысяч зрителей провел испытание новой модели своей мины. В конце концов экспериментальный корабль напоролся на мину и взорвался под аплодисменты зрителей. Об удачном эксперименте написали газеты, и он сильно поднял реноме Нобеля как инженера и должен был помочь в привлечении к нему внимания правительства.

Теперь для увеличения мощи своей мины Эммануил решил сделать то, на что раньше никто не решался, – смешать нитроглицерин с порохом. Первые эксперименты оказались удачными – мощность взрывов новой смеси оказалась больше, чем у пороха и глицерина по отдельности, но при этом такой эффект получался не всегда, не говоря уже о том, чтобы взять контроль над нитроглицерином. Нобель-старший делится своими планами и открытиями с сыновьями, и те вроде бы загораются. Мощные мины будут нужны всем – и России, и Швеции, и Германии, и Соединенным Штатам, где как раз идет гражданская война. Если они смогут взрывать только что появившиеся броненосцы, звезда семьи Нобель может взойти с новой силой!

Роберт и Альфред начинают подумывать о поездке вместе с отцом в США, но для этого требуются деньги, много денег. И еще неизвестно, насколько эта поездка окажется удачной. Следовательно, остаются Швеция и Россия – что, впрочем, не исключает Англии, Франции и Германии. Как верно замечает Ингрид Карлберг, вопросом о том, насколько этично предлагать одновременно свои военные изобретения сразу нескольким и вдобавок враждующим между собой странами, Нобели в те дни явно не заморачивались – им важно было вернуть свое финансовое благополучие, и моральная сторона дела их совершенно не волновала. В конце концов, они были «людьми без родины», и даже родная Швеция за столько лет на чужбине перестала быть для них такой уж родной.

С этой точки зрения семья Нобелей представляла собой только-только нарождающуюся породу промышленников и бизнесменов, которая окончательно проявится лишь в ХХ, а то и в ХХI веке, – людей, рассматривающих весь мир как поле приложения своих сил и талантов и чувствующих себя как дома в любой точке планеты, обустраивая ее под себя, а не подстраиваясь под нее.

Между тем, именно в эти годы Швеция переживала ту самую промышленную революцию, которая в итоге и сделала ее одной из самых развитых стран мира. Сеть железных дорог стала стремительно покрывать всю страну, связывая между собой поставщиков и производителей, что приводило к столь же стремительному развитию всех видов промышленности, включая горнодобывающую. Новый король Карл XV бредил идеей Великой Скандинавии, которая включала бы в себя Швецию, Данию и Норвегию, и одновременно приветствовал все новые веяния. За отменой сословного неравенства последовало принятие закона о свободе торговли и предпринимательства, и от всего этого у народа буквально кружилась голова. Шведской армии нужны были новые бомбы и мины, а шведской горнодобывающей промышленности – новая, куда более мощная и одновременно более безопасная взрывчатка, чтобы взрывать рудные породы. Так что Эммануил Нобель справедливо полагал, что его изобретения могут пригодиться и там, и там.

Однако на тот момент его финансовые дела оставляли желать много лучшего. Денег на реализацию задуманных проектов практически не было. К тому же на шее Эммануила и Андриетты Нобель висел младший сын Эмиль – 18-летний шалопай, любящий сомнительные развлечения вроде посещения местных проституток и игорных домов, и то и дело влезающий в долги. Правда, он за очень короткое время подготовился и блестяще сдал вступительные экзамены в университет в Упсале, но ведь за университет тоже надо было платить! Словом, скептически-презрительное отношение трех старших братьев к младшему вполне можно было понять. Они не видели в нем будущей опоры родителей, а их судьба тревожила их в первую очередь.

Накануне 1863 года перед Нобелями забрезжила новая надежда. Эммануила пригласили выступить с докладом о подводных минах перед членами общества «Друзья военного искусства» – закрытого клуба, который фактически определял будущее шведской армии. Эммануил готовился к этому докладу несколько месяцев вместе с Робертом. Сам доклад состоялся 27 февраля 1863 года в присутствии ста человек, среди которых были министры и кронпринц Оскар.

Эммануил Нобель начал с рассказа о том, каких успехов он добился при создании мин в России и как именно они предотвратили прорыв англичан к Санкт-Петербургу, а затем перешел на те новшества, которые он произвел в конструкции мин после возвращения в Швецию. Наконец, он сообщил о создании им «нового пороха», заверив присутствующих, что он будет весьма эффективен и против броненосцев. Затем Нобель произвел «небольшой опыт», смешав на глазах у присутствующих немного пороха с нитроглицерином и взорвав с помощью этой смеси массивную доску.

Успех доклада был впечатляющим. Пресса писала, что после этого эксперимента морской министр решил сделать ставку в береговой обороне на мины Нобеля. После этого Эммануил стал ждать дотаций, но прошел март, наступил апрель, а денег все не было. Тогда он написал находившемуся в Санкт-Петербурге Альфреду, чтобы тот попробовал связаться с главой инженерного департамента Военного министерства России генералом Тотлебеном и рассказал бы ему о «новом порохе». При этом он утверждал, что новый порох в двадцать раз мощнее обычного, и эта фраза вызвала у Альфреда сомнения – он слишком хорошо знал привычку отца к преувеличениям, за которые в прошлом уже не раз приходилось отдуваться им всем. Поэтому при встрече с Тотлебеном он запросил за изготовление четырех мин с новым порохом 1000 рублей, но при этом предусмотрительно заявил, что тот в восемь раз мощнее обычного – чтобы предложение звучало реалистично.

На следующий день он явился в министерство за ответом, но генерала на месте не оказалось. Зато его помощник сообщил, что шеф в полном восторге, так что за деньгами дело не станет. На замечание Альфреда, что он торопится с отъездом в Швецию, чтобы выполнить заказ, помощник пообещал, что в случае задержки с денежным переводом он немедленно известит Альфреда телеграммой по одному из оставленных им шведских адресов.

После пересечения границы Альфред сначала отправился в Упсалу, где встретился с младшим братом. Ему, в отличие от Роберта и Людвига, Эмиль понравился – он оказался очень неглуп. К тому же, что немаловажно, коммуникабелен – умел нравиться людям и завязывать связи, а это для бизнесмена очень важное качество. «Ему не хватает только бороды», – с юмором писал он братьям, поскольку все остальные Нобели к тому времени уже отрастили указанный атрибут мужского достоинства.

Уже из Упсалы он поехал в Стокгольм, к родителям, но радостная в первые часы встреча с отцом в Хеленеборге очень скоро обернулась разочарованием. Все оказалось даже хуже, чем он думал: утверждения отца о новом порохе основывались лишь на нескольких домашних опытах в свинцовой колбе с очень низкой воспроизводимостью экспериментов. Выяснилось, что уже через пару часов взрывная сила пороха пропадала, так как он впитывал в себя нитроглицерин. Впоследствии он поймет, что идея отца в целом была очень перспективной, но тогда, в 1863 году, Альфред понял, что демонстрировать отцовский порох нельзя, и решил задержаться в Стокгольме на несколько недель, чтобы спешно создать новый альтернативный порох на основе перхлората калия, в сущности, являющегося основой любого пороха. Говоря проще, вместо несуществующего изобретения Альфред Нобель решил представить Тотлебену дишь рационализаторское предложение, но это было хоть что-то.

Правда, встреча с генералом так и не состоялась: после того, как Швеция приняла на своей территории философа и революционера Михаила Бакунина, а шведский король не стал скрывать своих симпатий к польским националистам, российско-шведские отношения заметно испортились, а вместе с ними не в лучшую сторону изменилось и отношение к проживающим на территории России шведам. Впрочем, прямого отказа в аудиенции все же не было – Альфреду просто велели ждать.

Но понятно, что сидеть без дела и коротать дни в ожидании такой человек, как он, просто не мог. Да, он не очень верил в перспективность отцовского пороха, но зато был убежден в перспективности нитроглицерина. Но с последним было две основные проблемы: с одной стороны, он мог сдетонировать при любом сотрясении и нагревании, а с другой – как раз крайне низкая степень детонации: взрывается лишь та часть тринитроглицерина, которая подверглась температурной обработке, в то время как остальная его масса просто разлетается в стороны.

У Альфреда появилась идея поместить нитроглицерин в закупоренную стеклянную бутылку и посмотреть, как он сдетонирует вместе с порохом. В июне 1863 года он уговорил Людвига провести такой эксперимент на его заводском участке – на берегу Большой Невки, напротив их бывшего дома. Роберт, недавно отпраздновавший рождение первенца, тоже приехал по делам в Петербург и, узнав об эксперименте, немедленно пожелал к нему присоединиться. На глазах у братьев Альфред осторожно заполнил стеклянную трубку нитроглицерином, плотно закрыл ее пробкой, а затем так же осторожно положил трубку в оловянный сосуд, заполненный порохом, заложив в него, перед тем как запечатать, бикфордовый шнур. Затем он поджег запал, опустил получившуюся бомбу в канаву и…

Грянул мощный взрыв – земля вокруг канавы затряслась, и из нее поднялся столб воды. Это означало, что Альфред нашел способ детонации трудноуправляемого глицерина с помощью пороха. Теперь у него точно было, с чем идти к Тотлебену!

Увы, идти в итоге никуда не пришлось. В конце июня Альфред Нобель получил известие, что русское правительство не нуждается в помощи его семьи, так как у них уже есть мощный порох для подводных мин… на основе нитроглицерина. При этом в письме не было ни слова о тех 1000 рублях, которые ему были обещаны за выполненный заказ. Это была откровенная пощечина, после которой в России, как посчитал тогда Альфред Нобель, ему делать было нечего.

А спустя несколько дней пришло письмо от отца, который спешно вызывал его в Стокгольм, обещая новую сенсацию: ему с Эмилем удалось получить в Хеленеборге новый «стрелковый порох» для пушек и ружей, который вдвое мощнее того, что используется. Осталось только довести его до ума, и тогда российское правительство точно станет главным покупателем этого пороха.

В то же время его старый знакомый Антон Людвиг Файнельм – тот самый, что много лет назад купил у него фабрику резиновых изделий, – стал членом экспертной комиссии по подводным минам, и Эммануил надеялся на то, что он поможет получить ему контракт на производство мин для шведской армии. Более того, его уже, дескать, известили очень влиятельные люди, что король вскоре наградит его 6000 риксдалерами за его изобретения. Словом, сын ему срочно нужен, чтобы «помочь вести дела здесь и за рубежом», а в Россию он пока отправляет Роберта.

Альфред уже хорошо знал цену этим отцовским «сенсациям». Но ехать было надо, и 13 июля 1863 года он снова сошел на шведскую землю, зарегистрировавшись на таможне, как «путешественник из Санкт-Петербурга, прибывший на время». Но на самом деле вернуться в Россию ему было уже не суждено – прежде всего потому, что он сам этого не хотел.

* * *

Поселившись поначалу в доме родителей в Хеленеборге, Альфред тут же окунулся в работу над новым порохом. Нитроглицерина требовалось все больше и больше, и для расширения производства, а также для проведения испытаний Эммануил арендовал у Бюрместера еще несколько сараев и небольшой домик. Он снова заверил арендодателя, что производство безопасно, и никак не изменил страховой полис арендуемой им собственности на случай пожара. Производство нитроглицерина стоило гроши: сырьем для него были отходы стеариновой фабрики, покупавшиеся за бесценок, да и азотная и серная кислота для осуществления реакции Собреро были тоже дешевы. С учетом цен на порох при такой дешевизне производства его продажа теоретически и в самом деле сулила фантастические барыши.

Продолжая быть фанатиком идеи смешения обычного пороха с нитроглицерином, Нобель-старший вместе с Эмилем и Альфредом ставил один эксперимент за другим, не обращая внимания на неудачи.

Неудачей закончилось и испытание подводной мины Нобеля перед экспертной комиссией правительства во главе с двумя министрами – военным и морским. Мина взорвалась слишком слабо, причинив экспериментальному судну лишь незначительный ущерб. Присутствовавшие при этом репортеры были крайне разочарованы, и по репутации Эммануила Нобеля был нанесен болезненный удар.

Альфред все лето 1863 года пребывал в раздражении, считая идею отца тупиковой, но какое-то время следовал всем его указаниям, понимая, что спорить со вспыльчивым и раздражительным Эммануилом бесполезно. Тем более спорить без союзника, а Эмиль пока явно был на отцовской стороне. И все-таки в какой-то момент он начал ставить опыты так, как считал нужным, – постепенно увеличивая долю нитроглицерина в порохе и фиксируя каждую добавку и результаты испытаний нового состава смеси в лабораторном журнале, как учил его Пелуз.

Наконец, Альфред нашел тот оптимальный состав смеси, который был мощнее, чем порох, и годился для применения в стрелковом оружии. Это был несомненный успех, и он подал в Торговую палату заявку на изобретение нового вида пороха… на свое имя. Ни отца, ни Эмиля он в нее не включил. В октябре 1863 года патент на имя Альфреда Нобеля был выдан. Согласно официальной семейной легенде, Эммануил был рад за сына, считая, что и в самом деле вся слава создателя нового пороха должна достаться ему, и от всей души поздравил Альфреда с успехом.

Что ж, возможно, внешне так и было. Но зная историю разработки этого пороха, вспыльчивый нрав Эммануила и последующий ход событий, становится понятно, что старик был в ярости и считал, что сын его попросту обокрал – ведь автором идеи смешения двух взрывчатых веществ был именно он!

Именно после этого отношения сына с отцом начали стремительно портиться, и в начале 1864 года Альфред съехал из дома родителей и поселился на съемной квартире в самом центре Стокгольма. Вместе с тем он продолжил работать в Хеленеборге, так как, во-первых, отцу и в самом деле нужна была его помощь, а во-вторых, у него имелись собственные идеи, для которых требовалась химическая лаборатория, а другой лаборатории у него не было.

Тем временем король выдал Эммануилу Нобелю обещанные 6000 риксдалеров на продолжение экспериментов с баллиститом и назначил испытание нового пороха на начало ноября 1863 года. Король и кронпринц Оскар лично прибыли на испытания и наблюдали, как в пушки загружаются снаряды с баллиститом. Увы, к тому времени смесь успела устареть, глицерин растворил порох, так что залпы получились довольно слабенькими, и на лицах всех участников испытаний было написано разочарование. Чтобы спасти положение, Альфред прямо на месте смастерил бомбу из чугунной кружки, увеличив долю нитроглицерина в порохе, после чего попросил почтенную публику отойти как можно дальше.

Взрыв был такой силы, что кружку отшвырнуло метров на восемьдесят, но было видно, что члены комиссии не столько поражены, сколько напуганы таким результатом. Но правила хорошего тона есть правила хорошего тона, и Эммануилу Нобелю вежливо сообщили, что окончательный ответ по поводу применения его пороха будет дан позже. Как и по вопросу о принятии на вооружение его подводных мин.

Все это давало надежду, которая вроде бы начала оправдываться: в декабре 1863 года министр флота передал в дворянскую палату рисксдага предложение приобрести секрет подводных мин Нобеля в обмен на выплату ему солидной пожизненной пенсии. Но тут в ход обсуждения вмешался «старый добрый друг» Эммануила Файнельм, который, как выяснилось, не забыл давние обиды и в глубине души считал, что является автором идеи создания подводной мины. Отчасти это было правдой – Файнельм создал первую самовзрывающуюся мину еще в 1830 году, и, решив в России заняться созданием подводных мин, Нобель во многом отталкивался от его идеи.

Именно под давлением Файнельма экспертный комитет решил отклонить взятие нобелевских мин на вооружение и использовать мины, созданные… одним из сотрудников военного ведомства. Мины эти, впрочем, практически повторяли по своей конструкции нобелевские, то есть речь шла об откровенной краже и коррупции, стремлении чиновников порадеть «своему человечку».

Эммануил Нобель узнал об ожидаемом решении из газет, вознегодовал и через них же воззвал к справедливости. В качестве компенсации за кражу он потребовал выплатить ему 20 тысяч риксдалеров в виде пенсии. Но хотя пресса была на его стороне, комитет постановил воздержаться от использования мин Нобеля и отклонила его претензии на компенсацию. Король Карл XV лично опубликовал статью, в которой утверждал, что мина, которую он выбрал, совершенно отлична от мины Нобеля и потому все утверждения последнего безосновательны.

Новый, 1864 год семья Нобелей встречала не в самом лучшем настроении. Отношения Альфреда с отцом напряглись до предела. После отказа в пожизненной пенсии финансовое будущее Эммануила и Андриетты представлялось крайне туманным.

Старший брат Роберт разочаровался в своей идее жить за счет пивоварения и создал новую компанию «Аврора» с целью заняться продажей изобретенного всего десять лет назад керосина, который тогда назывался «петролеум» и стал чрезвычайно популярным после создания керосиновых ламп и горелок. Бо́льшую часть стоимости завезенного из США керосина, ламп и «керосинок», которыми торговал Роберт, оплатил Людвиг, что, как он признался в письме брату, сильно пошатнуло его финансовое благополучие. А ведь он еще помогал родителям, Альфреду и Эмилю – и все это на довольно скромные доходы с его небольшого завода в Санкт-Петербурге!

Свои планы на будущее Людвиг по-прежнему связывал с Россией, а точнее, с российской военной промышленностью – он собирался производить ружья, пушки и лафеты. С этой целью он запатентовал на свое имя давнюю идею Эммануила об укреплении пушек жестяными полосами – зная, что отец, находящийся, по сути, у него на содержании, не станет против этого сильно возражать.

Вместе с тем идею Роберта с бизнесом на «петролеуме» он тоже считал весьма перспективной. Да, пока норма прибыли от этого бизнеса оставляла желать много лучшего, так как американская нефть и, соответственно, керосин стоили дорого, но он был наслышан, что где-то там, «за стеной Кавказа», в далеком Баку нашли крупные месторождения нефти. Из-за примитивных методов добычи и трудностей с транспортировкой бакинская нефть стоила на тот момент не дешевле американской, но ведь все могло измениться!

И в следующем году для Нобелей и в самом деле многое изменилось. Но, увы, далеко не все эти перемены оказались к лучшему.

Глава вторая
Укрощение «гремучего дьявола»

Поэзия есть огонь, загорающийся в душе человека. Огонь этот жжет, греет и освещает. Настоящий поэт сам невольно и страданьем горит, и жжет других, и в этом все дело.

Лев Толстой

В те дни Альфред Нобель обживал свою новую квартиру в центре Стокгольма, наслаждаясь всеми преимуществами жителя стремительно развивающейся, живущей насыщенной культурной жизнью столицы. Он стал завсегдатаем двух крупнейших книжных магазинов, любил заглядывать туда, просматривая свежую прессу и книжные новинки, покупал новые переводы английских и немецких классиков на шведский, а также своих любимых Байрона и Шелли в оригинале. А также, разумеется, книги на русском и французском, так как прекрасно владел и этими языками.

Поэзия оставалась главной любовью и тайной страстью всей его жизни. Поэты казались ему небожителями, имеющими магическое влияние на все человечество; поэтическая слава – выше всего остального в мире, и именно жажда такой славы тайно съедала его душу. Согласно биографам, именно в это время он напряженно работал над поэмой, которая в 1864 году уже вмещала в себя более 1000 строк. Показывал ли он кому-либо из известных шведских литераторов эти свои опыты? Никаких сведений об этом нет, но, учитывая, что поведение пишущих людей во все времена похоже, можно предположить, что, скорее всего, показывал, чтобы узнать их мнение и в надежде на похвалу. И именно тот факт, что нам неизвестны его попытки опубликовать свои произведения, а также мнение о них шведских журналистов и литераторов, наводит на мысль, что похвалы он так и не дождался. Что, надо заметить, было ожидаемо и вполне справедливо.

В книжных магазинах Альфред покупал не только книги, но и канцелярские принадлежности, бывшие еще одной его тайной слабостью. В частности, он приобретал элегантные записные книжки и блокноты в кожаных переплетах со страницами, проложенными копировальной бумагой, – это позволяло сохранять копии отправленных писем, и многие письма Нобелей дошли до нас именно благодаря таким блокнотам.

Но содержание квартиры, книги и, вероятнее всего, женщины требовали денег, а их как раз не было. После отказа принять на вооружение мины Эммануила Нобеля Альфред вместе с отцом и братом оказался на пороге финансового краха, а жить на небольшие деньги, присылаемые Людвигом, было унизительно, да и невозможно.

Эммануил немалую часть своего времени тратил на написание бесчисленных жалоб и апелляций в экспертный комитет в надежде изменить его решение, но, судя по всему, их просто никто не читал. Одновременно, как это часто бывает в пожилом возрасте, многие негативные черты его характера обострились. Теперь он был уверен, что является одним из самых гениальных изобретателей своего времени, которого не смогли оценить по достоинству. И, исходя из этой уверенности, пытался указать Альфреду, что тому следует делать.

Оба они прекрасно понимали, что идея создания и производства нового эффективного взрывчатого вещества необычайно продуктивна. И Швеция, и весь остальной мир нуждались во взрывчатке. Причем уже не только и не столько для войны, сколько во вполне мирных целях – для разработки месторождений полезных ископаемых, прокладки железнодорожных туннелей и т. д.

Именно такое новое взрывчатое вещество Альфред Нобель и поставил для себя целью создать в 1864 году. Но в отцовскую идею смешения пороха с нитроглицерином он больше не верил и решил следовать девизу семьи и идти своим путем, совершенно перестав прислушиваться к мнению отца. Понятно, что Эммануила это взбесило, но Альфред сумел сделать Эмиля своим союзником и теперь работал в лаборатории вместе с братом.

Он стал развивать ту идею, которую опробовал вместе с Робертом и Людвигом в Санкт-Петербурге – поиск оптимального варианта, при котором порох выступит в качестве детонатора нитроглицерина или наоборот. В какой-то момент Альфред стал помещать стеклянную пробирку с порохом в сосуд с нитроглицерином, то есть сделал нечто прямо противоположное, чем в Петербурге. Затем он поджигал порох с помощью фитиля – в результате пробирка взрывалась с такой силой и температура взрыва была такой высокой, что весь нитроглицерин мгновенно взрывался.

Это был огромный, фантастический успех! Можно даже сказать больше: это было подлинное озарение, еще раз доказывающее истину о том, что все гениальное просто, и остается лишь удивляться, как до этого никто не додумался ранее.

Тем обиднее было то, что совершенный Альфредом прорыв встретил лишь насмешки отца. Тот напоминал, что в прошлом уже пробовал использовать пробирки в качестве детонаторов и ничего хорошего из этого не вышло. Но куда хуже было то, что Эммануил, по-прежнему вхожий в дома инженерной и научной элиты Швеции и пользовавшийся там уважением, теперь весьма пренебрежительно отзывался о сыне и в этих домах, и его замечания негативно сказывались на отношении интеллигентной стокгольмской публики к Альфреду.

Новый виток в противостоянии между отцом и сыном произошел весной 1864 года, когда Альфред решил запатентовать свое изобретение. Узнав об этом, Эммануил вдруг резко изменил отношение к «детским шалостям» сына, как он называл его манипуляции с пробирками, и заявил, что на самом деле автор изобретения – он.

В этой новой версии нападок Альфред просто продолжил его давние опыты, а теперь хочет присвоить себе отцовское открытие. Альфред в ответ заявил, что отец попросту лжет и занимается мошенничеством и своего открытия он ему не отдаст – как бы это ни было ему нужно для укрепления пошатнувшейся репутации.

В наступившую 30 апреля 1864 года Вальпургиеву ночь между отцом и сыном разразился грандиозный скандал, кончившийся тем, что Альфред хлопнул дверью и отправился на пароходе в город. Оказавшись дома, он тут же засел за длинное письмо отцу, в котором обвинял того в непомерном эгоизме и тщеславии, а также в том, что Эммануил его никогда по-настоящему не любил. Вспомнил и о том, как в 1859 году в Санкт-Петербурге настолько тяжело болел, что врачи уже было решили, что он умирает, а отец, сказав: «Похоже, ты уже на смертном одре», – спокойно вышел из комнаты, а затем отправился в Швецию, видимо, не особенно переживая за состояние сына.

Черновик этого письма, которое, скорее всего, так и не было отослано, сохранился, но долгое время не афишировался Нобелевским комитетом, чтобы не бросать тень на старательно создаваемый годами имидж Нобелей как идеальной семьи, в которой все, как один, трепетно любили друг друга.

Уже после публикации любителей шведской истории пытались убедиться в том, что, выговорившись в этом письме, Альфред Нобель якобы пережил катарсис, и вскоре теплые отношения между отцом и сыном восстановились. Однако И. Карлберг и другие серьезные исследователи биографии Альфреда Нобеля сходятся во мнении, что это было отнюдь не так.

Но вот то, что ссора Альфреда с отцом сильно беспокоила Роберта и Людвига, несомненно, является правдой, и братья поспешили сделать все, чтобы примирить их, посылая обоим письма со словами поддержки и необходимости восстановления мира в семье. Роберт в письме советовал Альфреду «оставить проклятый путь изобретательства как можно скорее, так как от него одни несчастья», и «выбрать себе дорогу посерьезнее». Но это были совсем не те слова, которые могли бы ободрить младшего брата. Правда, Роберт в этом письме передал и пару ободряющих слов от своей Паулины, которую, напомним, по сути дела, отбил у Альфреда, и в ответном письме тот не преминул немного съязвить по поводу брата: «Дорогой Роберт, в твоем письме я нахожу очередное подтверждение, что женщины умнее нас, ибо капитал надежд дает ренту в форме утешения…»

Свое будущее в те дни он связывал с созданным им новым «гремучим маслом», которое, возможно, было слишком мощным для артиллерии и огнестрельного оружия, но могло стать важным шагом вперед в горном деле и прокладке дорог и туннелей.

В июне 1864 года он наконец отправил заявку на регистрацию патента, указав там в качестве сферы применения именно рудники, а заодно стал интенсивно искать рудник, на котором мог бы провести полномасштабные испытания нового детища. Вскоре он вышел на директора цинкового рудника немца Отто Шварцмана, создавшего для разработки руды небольшой рабочий поселок Оммеберг. Цинк был в то время одним из самых востребованных металлов, его добыча сулила огромные прибыли, но дела в Оммеберге шли из рук плохо – прежде всего из-за крайней дороговизны процесса добычи. Шахтеры вручную сверлили и прорубали молотком дыры глубиной в 80 сантиметров, затем закладывали в них порох, и так проходили в лучшем случае 10 сантиметров за час, то есть получали для добычи очень небольшой кусок горной породы. Шварцман считал, что он на пороге банкротства и скоро ему придется закрыть предприятие. В письме Альфреда он увидел забрезживший призрачный шанс на спасение и поспешил на него откликнуться.

В июне Шварцман и Нобель встретились и договорились, что испытания продлятся две недели. Но, по сути, этого срока не понадобилось. Испытания «гремучего масла» или, как прозвали его газетчики, «жидкого пороха» превзошли все ожидания. Газеты захлебывались от восторга, говоря о революции в горнодобывающей промышленности, – скорость проходки увеличилась многократно, ее стоимость уменьшилась в разы, и вдобавок газеты поспешили уверить читателей, что «жидкий порох Нобеля» куда безопаснее для рабочих, чем обычный.

Альфред вернулся из Оммерберга в Стокгольм 7 июля как триумфатор. Неделю спустя он получил патент, который разрешал задачу Зинина о детонации нитроглицерина и превращал вещество, полученное Собреро, из опасного и непредсказуемого в чрезвычайно полезное для человечества.

Заказы от рудников на нитроглицериновую взрывчатку посыпались один за другим. Альфред и Эмиль в спешном порядке расширяли производство нитроглицерина на заводе в Хеленеборге и нанимали новых рабочих. Одновременно продолжались опыты с целью добиться максимальной эффективности нового изобретения, и к ним Эмиль привлек своего товарища Карла Эрика Герцмана, изучавшего химические технологии. Правда, никаких данных об этих опытах не сохранилось.

Лето 1864 года оказалось для Альфреда и Эмиля Нобель необычайно насыщенным. Они постоянно разъезжали по рудникам на демонстрации «гремучего масла», которое перевозили… в обыкновенных бутылках из-под шампанского. Надо заметить, что это было крайне рискованное предприятие, и то, что тогда все обошлось, было настоящим чудом.

Эммануил Нобель в это самое время продолжал делать ставку на мины, рассчитывая, что панскандинавские планы короля в итоге вызовут спрос на его изобретение. Но вот о том, чтобы застраховать завод в Хеленеборге от пожара и другого несчастного случая, ни он, ни Альфред почему-то не думали, и что было тому причиной – опрометчивость или скупость, или и то и другое вместе, теперь остается только гадать.

* * *

В эти самые дни жители соседних домов и владельцы окрестных мастерских, узнав, что на заводе производятся взрывчатые вещества, да еще в большом количестве, не на шутку встревожились и стали жаловаться владельцу Хеленеборга Бюрместеру, требуя принять меры и оградить их от «адских машин» Нобеля, пока они все не взлетели на воздух. И, как оказалось, не зря.

Утром 3 сентября Эммануил, Эмиль и Карл Эрик Герцман, как обычно, отправились в лабораторию производить опыты и новые партии нитроглицерина, а Альфред задержался дома с матерью, так как к нему приехал инженер Блюм, чтобы обсудить возможность совместной работы. Около одиннадцати часов, когда Альфред мирно беседовал с гостем, раздался взрыв такой силы, словно совсем рядом упал даже не один, а сразу несколько пушечных снарядов. Альфреда и Блюма швырнуло на пол; оба они получили травмы головы, причем Блюм – очень серьезную. Над заводом взметнулся столб пламени, который затем сменили клубы черного дыма. В домах, стоявших в десятках метрах от завода Нобелей, выбило стекла, у торговок на расположенном в сотне метров мосту повалило прилавки. По всему кварталу стремительно распространялся сильный запах азотной кислоты.

Вскоре на место прибыли пожарные расчеты и, само собой, журналисты. Пожар потушили довольно быстро, и тогда пожарным, уличным зевакам и журналистам открылась поистине страшная картина. В развалинах были найдены трупы не только Эмиля Нобеля и Карла Эрика Герцмана, но и 13-летнего мальчика-посыльного Хермана Норда и 19-летней лаборантки Марии Нурдквист. Трупы были опознаны не сразу – некоторые из них были без головы, мясо с костей содрано, как, понятное дело, и одежда. Никогда прежде ни шведам, да и вообще кому-либо из людей не доводилось видеть последствий столь мощного взрыва, вдобавок прозвучавшего не на войне, а во вполне мирном тихом квартале.

Еще двумя жертвами взрыва стали работавший в одной из пристроек Нобелей 45-летний плотник Юхан Петер Нюман и жена кузнеца Андерссона, жившего по соседству с Нобелями. Она как раз варила обед на кухне, когда в результате взрыва обвалилась стена; взрывом ей оторвало руку, проломило голову, и вдобавок она – видимо при падении, – повредила позвоночник.

Но Бог или судьба (это уж как кому угодно) хранили Эммануила Нобеля – буквально за несколько минут до взрыва он решил отлучиться с завода домой, чтобы проверить почту. В результате в момент взрыва на него обрушился град камней, но он отделался царапинами и легкими травмами. Впрочем, если учитывать, что в результате аварии Эммануил потерял младшего, 20-летнего сына, а затем на него свалилось множество других неприятностей, трудно сказать, можно ли это назвать везением.

«Гремучий дьявол» вырвался наружу и показал Швеции и всему миру свой страшный оскал.

* * *

Спустя два дня Эммануила Нобеля и Вильхельма Бюрместера вызвали на допрос в полицию, который проходил в зале в присутствии родственников погибших – отцов Хермана Норда и Марии Нурдквист, а также вдовы Нюмана.

Полицмейстер начал допрос с Бюрместера, пытаясь добиться ответа, получил ли он официальное разрешение на произодство на принадлежащей ему территории взрывчатых веществ и что сделал для обеспечения безопасности этого производства. Бюрместер, как и следовало предполагать, все валил на Эммануила Нобеля: дескать, тот заверил его, что никакой опасности эти опыты не представляют. Затем Бюрместер представил полицмейстеру страховку на случай пожара, сулившую возмещение убытков, а на вопрос о том, была ли недвижимость застрахована на случай взрыва, арендосдатчик ответил, что нет, так как это, по его мнению, должен был сделать Эммануил Нобель.

Затем настал черед давать показания Эммануилу, который изо всех сил старался сохранить спокойствие и, безусловно, тщательно подготовился, чтобы выглядеть, как можно более достойно. Но, увы, достойно не получилось. Он начал с того, что они производили нитроглицерин не в помещении, а только во дворе, что намного безопаснее, но вскоре признал, что Эмиль и Герцман в тот день, видимо, получали в помещении именно нитроглицерин для смешения его с порохом, и причиной взрыва могло быть то, что они либо добавили слишком много азотной кислоты, либо случайно перегрели нитроглицерин, доведя его до температуры детонации. Таким образом, причиной взрыва стала неосторожность Эмиля и несоблюдение им правил техники безопасности. Вслед за этим он признал, что на заводе, частично в помещении, а частично во дворе хранилось 130 килограммов нитроглицерина, а также то, что его имущество – ни в доме, ни в лаборатории – не было застраховано.

Газетчики увидели в этих словах признание вины и по обыкновению попытались еще больше сгустить краски, чтобы как можно сильнее напугать публику опасностью, которую несет нитроглицерин для человечества. Таким образом, над делом Эммануила и Альфреда Нобелей нависла смертельная опасность – им могли запретить дальнейшую работу с нитроглицерином не только в Швеции, но и во всем мире. Чтобы хоть как-то смягчить полученный удар, Альфред засел за статью для одной из ведущих тогда, да и сейчас, шведских газет «Афтонбладет» («Вечерняя газета»).

В статье он признавал, что изготовление такого взрывчатого вещества, как нитроглицерин, в жилом квартале, безусловно, было опрометчиво, но пытался доказать, что нитроглицерин куда менее опасен, чем порох, который тоже может в любой момент взорваться на каком-либо заводе по его производству и причинить немалый ущерб. Нитроглицерин, напоминал он, в отличие от пороха не горит, поджечь его достаточно трудно, а взрывается он при температуре 180 градусов, в то время как они никогда не нагревали его выше 60 градусов. Роковой ошибкой Эмиля, по мнению Альфреда Нобеля, стало то, что он забыл, что реакция по получению нитроглицерина является экзотермической, то есть сопровождается большим выделением тепла, возможно, до 180 градусов и выше, а Эмиль не сделал самого главного – не поставил водное охлаждение. Справедливости ради надо заметить, что Альфред был прав насчет необходимости охлаждения, но с цифрами лукавил: при получении нитроглицерина взрыв может произойти и при превышении температуры в 25 градусов. Впрочем, возможно, на тот момент он этого не знал.

«Я очень надеялся, что использование нового взрывчатого вещества, помимо других его больших преимуществ, положит конец горькому списку погибших при взрывных работах. И это уже решено, как и покажет ближайшее будущее, но его польза для общего блага не может облегчить горе родных и друзей от потери, – писал Альфред. – Однако с точки зрения гуманности и государственной экономики в смысле сохранения жизни и экономии труда нельзя отрицать, что все преимущества на стороне нитроглицерина по сравнению с порохом».

Увы, ожидаемого впечатления статья не произвела, а если и произвела, то явно недостаточное. На Альфреда Нобеля с газетных страниц посыпались обвинения в попытке прорекламировать, вопреки случившемуся, свое изобретение, приводя лживые доводы и скрывая от общественности правду не только о взрывоопасности, но и о ядовитости нитроглицерина. Было опубликовано анонимное письмо некого «доброжелателя», который утверждал: «Надежные анализы показывают, что в нитроглицерине содержится один из самых сильнодействующих ядов; одной капли… достаточно, чтобы вызвать сильнейшую головную боль». А затем предсказывал, что «нитроглицерин Нобеля унесет больше жизней рабочих, чем порох за всю его историю». И Альфреду пришлось засесть за ответ в газету на эту ложь и откровенную спекуляцию, явно продиктованную личной неприязнью.

10 октября 1864 года начался судебный процесс над Эммануилом Нобелем и Вильхельмом Бюрместером, который продолжался больше года. В качестве истцов выступали родственники четырех погибших, требовавшие солидных компенсаций за моральный и материальный ущерб, а также жители пострадавших домов. Ни тот ни другой подсудимый виновными себя не признали. Бюрместер заявил, что понятия не имел о том, что его арендатор производил нитроглицерин, да и о том, что это такое, а Эммануил Нобель заявил, что считает себя обязанным возместить ущерб, но только в моральном, а никак не в юридическом плане, но и в моральном плане сделать этого не может, поскольку у него совершенно нет денег для таких выплат.

Между тем требования истцов росли. Вдова плотника Нюмана запросила компенсацию в 600 риксдалеров, отец мальчика – в 175, отец лаборантки – в 250, кузнец Андерссон за расходы по лечению и погребению жены, скончавшейся уже после начала суда, а также за материальный ущерб, причиненный его дому, – 563. К этому прибавились иски жильцов за выбитые стекла и поврежденную мебель, иск за те же выбитые стекла от расположенной неподалеку тюрьмы, и таким образом общая сума исков, согласно Ингрид Карлберг, составила 4638 риксдалеров – сумму для оказавшегося за гранью финансового краха Эммануила Нобеля в самом деле совершенно неподъемную.

На этом фоне особенно бросается в глаза благородство, проявленное отцом Герцмана, скромным часовщиком – он отказался от каких-либо претензий к Нобелю-старшему, заявив, что «моя глубочайшая скорбь такого свойства, что ничто земное не может ее возместить». Карл Эрик Герцман и Эмиль Нобель были, кстати, погребены в одной могиле, так как друзья во время взрыва явно находились рядом, и их останки перемешались.

* * *

Понимая, что родители и брат сейчас, как никогда, нуждаются в их поддержке, Людвиг и Роберт делали все возможное, чтобы им помочь, но эти возможности были, прямо скажем, ограниченны. Братьям все никак не удавалось основательно встать на ноги, а кроме того, у обоих были семьи, содержание которых требовало немалых расходов. Кроме того, было опасение, что даже если они найдут какую-то крупную сумму для помощи родителям, то она будет тут же конфискована для уплаты компенсации. Больше всего их тревожило состояние здоровья родителей: по письмам они поняли, что Андриетта совершенно сломлена гибелью сына и, похоже, не очень сознает, что происходит в суде. Но Эммануил, которого все случившееся потрясло не меньше и который вдобавок понимал, что решение суда может окончательно превратить его в нищего, держался изо всех сил и вел себя как настоящий боец. Кроме того, общественное мнение было явно против него: в адрес семьи Нобелей то и дело поступали письма с угрозами, а однажды на Эммануила напали и столкнули с лестницы.

В качестве свидетеля защиты он привлек своего старого друга, инженера Блюма, который, несмотря на болезнь и полученную в результате взрыва травму, дал показания в его пользу, заявив, что якобы «не раз слышал, как господин Нобель строго наказывал своему сыну Эмилю прекратить эксперименты» (что, скорее всего, было лжесвидетельством).

В свое оправдание Эммануил Нобель заявил, что, хотя он работал с нитроглицерином много лет, ему ничего неизвестно о его токсичности. Больше того – он не раз держал нитроглицерин во рту, и это не оказывало никакого влияния на его здоровье. Кроме того, он заявил, что с 1854 года хранил это вещество в бутылках, и при этом не было ни одного случая самовозгорания. Наконец, на одном из заседаний, в декабре 1864 года, Эммануил затребовал научное заключение Технологического института о степени опасности своей взрывчатой смеси, но у науки на тот момент не было достаточных сведений по этому вопросу.

Кстати, в качестве доказательства безопасности нитроглицерина Эммануил Нобель мог привести тот факт, что в августе 1863 года талантливый химик и активный сторонник применения этого вещества в военных и гражданских целях полковник русской армии В. Ф. Петрушевский изготовил около трех тонн нитроглицерина без всяких последствий, но этот факт, вероятнее всего, ему был просто неизвестен.

Все это огромное напряжение, жизнь на постоянных нервах не могли не сказаться на состоянии здоровья Эммануила Нобеля, которому было на тот момент уже 64 года – весьма солидный для той эпохи возраст. 6 января 1865 года Нобеля разбил инсульт, и он до конца жизни оказался органичен в возможности передвижения.

Впрочем, еще до этого, в период с ноября по начало января, в его жизни и жизни всей семьи Нобелей произошел ряд весьма важных событий…