Kitobni o'qish: «Торговая политика России»

«Русский тариф»

Серия основана в 2005 г.

Составление и научная редакция серии к. и. н. М. М. Савченко

Выпуск 3

Воспроизводится по изданиям:

Струве П. Б. Торговая политика России. СПб.: Издание Кассы взаимопомощи студентов Санкт-Петербургского политехнического института, 1913.

Струве П. Б. Понятие и проблема торговой политики. [Доложено в заседании Отделения исторических наук и филологии 15 ноября 1917 г.] Пг.: Российская академия наук, 1919. С. 2117–2128. (Оттиск из «Известий Российской академии наук». 1918).

Струве П. Б. К критике так называемой теории международной торговли. Пг.: Р. Г. Шредер, 1915. 2, 15 с. (Отдельный оттиск из «Известий Петроградского политехнического института имп. Петра Великого». 1915. Т. 24).

Струве П. Б. Д. И. Менделеев. 27 января 1834 г. – 20 января 1907 г. [Речь, произнесенная в Белграде в собрании русского научного института] // Россия и славянство. 1934. № 231. (Апрель.)

Электронное издание на основе печатного издания:

Торговая политика России / П. Б. Струве. – 3-е изд. – Москва; Челябинск: Социум, 2016. – 256 с. – (Русский тариф; вып. 3). – ISBN 978-5- 906401-63-2. – Текст: непосредственный.

«Торговая политика» Петра Струве

Экономический прогресс общества основан на торжестве более производительной хозяйственной системы над менее производительной, а элементом более производительной системы является всегда человеческая личность, отмеченная более высокой степенью годности.

П. Б. Струве. 1908¹

Признаком силы власти всегда является мера.

П. Б. Струве. 1930²

Петр Бернгардович Струве (1870–1944) был человеком разносторонних дарований, исключительно широких интересов и энциклопедических знаний; он обладал выдающим общественным темпераментом и неутолимой жаждой деятельности. Много лет близко знавший П. Б. Струве С. Л. Франк, определяя сферу его научного творчества и научных интересов, отмечал, что «она охватывала едва ли не все области «гуманитарных знаний» – политическую экономию и статистику, социологию, историю во всех ее подразделениях (политическую историю, историю права и государства, хозяйственную историю, историю культуры), правоведение в двух основных его отделах гражданского и государственного права, историю литературы, по крайней мере XVIII и XIX вв., и, наконец, даже языкознание и философию»³.

Но главной страстью П. Б. Струве была политика: о чем бы он ни писал – в написанном им всегда пульсировала политическая жилка, всегда чувствовалось горячее дыхание политической злобы дня. С ранней молодости приучивший себя мыслить большими линиями развития, он в «злобах дня бегущего» всегда старался ловить элементы, которые связывают этот день с днями минувшими и в то же время дают возможность протянуть от него нити к неведомым дням грядущего⁴. Стоит ли говорить, что многие годы значительная часть творческого наследия П. Б. Струве, в том числе и относящаяся к его работе как экономиста и преподавателя, оставалась в тени гигантской общественной и политической деятельности этого незаурядного человека. В отечественном обществознании к тому же долгое время оценки П. Б. Струве не выходили за рамки строгих политических стереотипов и идеологических конструктов: «легальный марксист», «ревизионист», «апологет капитализма», «представитель вульгарной буржуазной политэкономии», «деятель белогвардейской контрреволюции», «белоэмигрант» и т. д.

Между тем, экономическая тема проникает, по существу, во все творчество П. Б. Струве и выступает значительным массивом оригинальных идей, еще ждущим своих исследователей, систематизаторов и интерпретаторов. Его первая крупная работа «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России» (1894) принесла ему общероссийскую известность, а исследование «Хозяйство и цена» (1913–1917) – ученую степень доктора экономических наук, звания профессора и академика. Усвоив, а затем преодолев марксизм, как политик и экономист⁵, П. Б. Струве стал видным представителем отечественной либеральной экономической мысли, создавшим собственную экономическую теорию. По мнению Р. Пайпса, «даже если бы он не успел отличиться ни в чем другом, экономические труды уже обеспечили бы ему выдающееся место в истории русской мысли»⁶.

Неизменно оставляя за собой право иметь и высказывать мнение по вопросам экономического развития России, П. Б. Струве был убежден, что это мнение должно основываться на «упорной и строгой к себе работе теоретической мысли». Вместе с тем он всегда ясно осознавал высокую субъективную ценность живых наблюдений и, по его собственному признанию, всегда «искал личных впечатлений и из простой жажды подлинной жизни, и в качестве субъективно ценного подспорья, как бы вкусовой приправы к сухим и тяжелым теоретически-книжным яствам»⁷.

* * *

Признавая чрезвычайную сложность объекта экономической науки, П. Б. Струве указывал, что перед этой сложностью «одинаково пасуют и отвлеченная бескровная доктрина, и грубый эмпиризм чисто фактического рассмотрения». Поэтому экономическое исследование, по его мнению, «должно слагаться из умелой комбинации общих теоретических понятий с ясным непосредственным видением конкретных фактов»⁸. Определяя как экономист свои методологические позиции, он отмечал: «Я не проповедую безыдейного описательства, чистого “дескриптивизма” в политической экономии. Я только требую возведения на ясно продуманном теоретическом фундаменте строгих понятий здания систематической и методически работающей эмпирии, опирающейся, между прочим, на широкое применения статистики»⁹.

Выступая как философ экономической науки и экономист-систематик, стоящий на позиции последовательного эмпиризма, П. Б. Струве большое внимание уделял проблемам классификации хозяйственных явлений и процессов, рассматривал систему экономических понятий в ее историческом преломлении. В критическом переосмыслении существующей экономической теории и хозяйственной практики он видел необходимое условие построения собственной версии политической экономии, основанной на идеографическом методе познания, т. е. описании индивидуальных особенностей экономических явлений, возникающих на основе взаимодействия хозяйствующих субъектов. Хозяйственный процесс предстает при этом совокупностью уникальных самостоятельных самоценных событий, не связанных общими закономерностями развития и в значительной мере свободных от социально-исторического контекста, а экономическая теория – наукой, изучающей объективный процесс взаимодействия «индивидуальных» хозяйствующих субъектов.

В монографии П. Б. Струве «Хозяйство и цена» типы хозяйственного строя построены как систематические категории, лишенные какого-либо исторического колорита. По мнению автора, эти категории более удобны и плодотворны, поскольку, будучи чисто систематическими, они гораздо эластичнее и пластичнее иных исторических схем. Такой подход при изучении, например, истории хозяйственного быта категорически отвергает традиционный историзм исторической школы и исключает «всякую возможность насилия теории над историей, идеально-типических понятий и конструкций над реальным многообразием и многоцветностью действительности»¹⁰.

По П. Б. Струве, экономические понятия, выражающие реальные явления хозяйственной жизни, имеют не гносеологическое и методологическое, а онтологическое значение. Центральное место среди них принадлежит цене, отражающей «отдельные оценочные акты», в которых индивид «объективирует» ценность благ. Рассматривая стоимость как производное от цены, точнее от баланса цен, П. Б. Струве подвергает критике экономическую теорию марксизма за придание стоимости субстанциально-онтологического значения; по его мнению, эта категория может иметь значение лишь эпистемологическое. Ученый выступал за то, чтобы «благополучно и бесповоротно покончить с фантомом прежней «объективной» ценности, установив такой реальный ряд: субъективная ценность – цена – меновая ценность…» Отвергая классическую трудовую теорию стоимости, он писал: «Только с этической и социально-политической точки зрения труд – есть единственный фактор создания благ, но к этой этической точке зрения общественной справедливости чисто экономическая проблема ценности не имеет никакого отношения»¹¹. Как видно, здесь ученый в духе критического позитивизма закрывает доступ этическому началу в область экономического знания.

Как экономист-историк П. Б. Струве также выступил ниспровергателем господствующих теорий. При исследовании цен он продемонстрировал, что свободные цены исторически предшествовали фиксированным, а изучая феномен русского крепостничества – пришел к парадоксальному выводу об относительной экономической эффективности барщинного хозяйства в момент его ликвидации (отмена крепостничества, по его мнению, была обусловлена скорее не экономическими причинами, а соображениями политического, военного и гуманитарного характера)¹².

Внимание П. Б. Струве к проблеме потребностей индивида и процессу их удовлетворения с фактическим признанием приоритета личности над обществом в экономической сфере сближает его теорию с праксиологией новой австрийской школы, выясняющей природу и механизм акта индивидуального хозяйственного выбора¹³. Разработка П. Б. Струве учения о цене как центральной категории экономической теории и практики, обоснование философских и методологических оснований теории предельной полезности дают основание некоторым исследователям говорить о его вкладе в разработку экономической теории австрийской школы и философское упрочение политико-экономических корней современного либерализма¹⁴. Есть основания считать П. Б. Струве также родоначальником русского методологического, или «философского», направления институционализма¹⁵.

* * *

По признанию самого П. Б. Струве, большая часть его научной работы «не была бы произведена» без работы преподавательской. Это касается, прежде всего, его деятельности на Экономическом отделении Санкт-Петербургского политехнического института, к которой но приступил в 1906 г. В 1913 г. П. Б. Струве защитил магистерскую диссертацию «Хозяйство и цена» (Ч. 1) и в начале 1914 г. был избран Советом Института экстраординарным профессором по кафедре политической экономии. На протяжении десяти лет П. Б. Струве читал в Институте разные курсы, в которых в значительной мере нашли отражение результаты его научной работы как историка и экономиста. Некоторые из них были подготовлены к публикации на основе студенческих конспектов и вышли в виде литографированных изданий, фрагменты других публиковались отдельными статьями¹⁶. Одна из наиболее интересных работ в этом цикле – публикуемый в настоящем издании лекционный курс «Торговая политика России» (второе издание курса вышло в Санкт-Петербурге в 1913 г.).

Современники и исследователи обращали внимание на то, что П. Б. Струве по своему умственному складу мало соответствовал душевному типу «профессора». Его натуре в гораздо большей мере соответствовало личное творчество и неутомимая исследовательская работа, чем систематическая и упорядоченная педагогическая деятельность. Чтение курсов перед большой, обычно мало подготовленной аудиторией не было его сильной стороной, мало подходило ему. Р. Пайпс, ссылаясь на стенографические отчеты и воспоминания бывших студентов, указывает, что преподавательская деятельность ученого в полной мере раскрыла все плюсы и минусы его сильного, но беспорядочного ума¹⁷. «Кругозор Струве был беспределен, а сила мысли поразительна; он никогда не говорил банальностей. Но лекции страдали от той же хаотичности, которая отличала его публикации. Судя по конспектам, Струве всегда начинал лекцию в довольно строгой манере, но рано или поздно уклонялся в посторонние рассуждения, уводящие все дальше и дальше от центральной темы. Манера преподнесения материала также оставляла желать лучшего. Студенты вспоминают, насколько мучительными им казались длинные паузы, во время которых Струве, роясь в раскиданных перед ним листках, пытался найти нужную цитату или просто подходящее слово…»¹⁸ В качестве педагога, он скорее имел призвание быть личным наставником, действующим на учеников через живую беседу и личное общение. Где он был на месте и незаменим – это в качестве руководителя научного семинара, особенно при более подготовленном составе участников¹⁹.

Ближайшими коллегами П. Б. Струве по Экономическому отделению Института были В. Э. Ден и А. А. Чупров – люди близкие ему по духу, по возрасту и по взглядам на призвание научного работника и преподавателя высшей школы. «В области политики, общей и экономической, мы в эту эпоху были, кажется, во всем солидарны., – вспоминал много лет спустя П. Б. Струве. – Наши взгляды на преподавание и наше понимание – если так можно выразиться – этики научной работы, тоже совпадали. Наши общие ученики, я уверен, чувствовали и знают, в какой мере мы, во многом столь непохожие один на другого, согласно и солидарно как руководители научных занятий работали по-разному, но в одном направлении, над подготовкой молодых сил русской экономической науки и практики».

Несмотря на то что профессорство не было его стихией, П. Б. Струве с искренней теплотой возвращался в воспоминаниях ко времени своей преподавательской деятельности, которая оказалась связана «с первым столь плодотворным и блестящим» периодом истории Экономического отделения Санкт-Петербургского политехнического института, «когда работа этого учреждения – и как учебного заведения, и как центра чисто научной работы – широко и свободно развивалась под защитой могущественного государства и покровительством просвещенной власти»²⁰.

* * *

В экономическом наследии П. Б. Струве внешнеторговая и таможенно-тарифная проблематика занимает значительное место. В ней ученый стремился найти решение волновавших его проблем экономического и социально-политического развития России; эта тематика привлекала его возможностью исследовать на конкретно-историческом материале феномен «экономической свободы», понимавшийся им как необходимая предпосылка для свободы гражданской и политической, как условие культурного развития вообще. В 1921 г. он отмечал: «Русский коммунистический опыт. подтверждает социологическую и политическую истину, гласящую, что собственность и экономическая свобода есть основа и палладиум личной свободы во всех ее проявлениях»²¹.

Сочетание экономической свободы с государственным вмешательством, по мнению П. Б. Струве, есть одна из важнейших характеристик капитализма, находящегося на этапе своего становления. В России этот период наступил в конце XIX в., когда покровительственная политика государства способствовала быстрому экономическому и, прежде всего, промышленному росту. Начало научной и публицистической деятельности П. Б. Струве совпало с кульминационным моментом в отечественной политике таможенного протекционизма – принятием в 1891 г. тарифа, имевшего «решительную тенденцию к покровительственному увеличению пошлин»²² и проводившего «принцип таможенной охраны без всяких пропусков и изъяна»²³. В 1891–1900 гг. таможенное обложение импорта достигало в среднем 33 % его стоимости²⁴.

В ранних работах П. Б. Струве имеются одобрительные высказывания о тарифной политике правительства. Приветствуя разрушение «под свист локомотива» идиллии «земледельческого государства» и «народного производства» (т. е. натурального хозяйства), он в «Критических заметках» обосновывал историческую миссию капитализма, видел протекционизм его закономерным спутником и отвергал утверждения об искусственном «насаждении» российской промышленности. В частности, он с сарказмом замечал, что в России уже обнаружилось «превосходство железных дорог как фактора экономической эволюции над критически мыслящей интеллигенцией и даже – увы! – над общиной»²⁵.

Новая теория русского социального и, главное, экономического развития («легальный марксизм») родилась не из книг, а из впечатлений российской действительности, в том числе голода 1891–1892 гг. Много лет спустя П. Б. Струве вспоминал: «В отличие от народнической и либеральной теорий, эта теория (мой «легальный марксизм») утверждала, что… корень зла вообще, и опустошающих Россию периодических неурожаев в частности, лежит в общей экономической и культурной отсталости страны. Мы полностью восприняли идею, когда-то примененную Марксом к Германии, а именно – что мы страдаем не от развития капитализма, а от недостаточного его развития»²⁶. По признанию П. Б. Струве, «легальные марксисты» сознавали, что их концепция связана с жизненной и влиятельной традицией в экономической политике государства, с могущественными политическими и общественными силами. «В самом деле, – отмечал он, – созревание наших идей в начале 90-х годов совпало с апогеем того чрезвычайно умного и мощного русского “протекционизма”, апостолом которого явился великий русский химик Менделеев, автор не только “периодической системы”, но и русского таможенного тарифа 1891 года, к которому он написал комментарий и апологию под заглавием «Толковый тариф». Витте, тогда еще молодой человек, увлекался теми же идеями и начал проводить их в жизнь. И Менделеев и Витте были поклонниками и последователями Фридриха Листа»²⁷. По воспоминаниям П. Б. Струве, их – тогда социалистов и революционеров – скорее отпугивало, чем утешало это совпадение с буржуазно-националистическими идеями: «ясно помню, как под давлением Потресова я вычеркнул из своей книги фразу, содержавшую сочувственную ссылку на русский протекционизм, как его проповедовал Менделеев и проводили Бунге, Вышнеградский и Витте. Оправдание промышленной и общеэкономической политики, того насаждения капитализма, которое проводилось Менделеевым и Витте, обосновывалось в нашем “марксизме” гармоничной исторической и социологической концепцией, которая питалась нашей неукротимой любовью к свободе»²⁸.

Петр Бернгардович в целом высоко оценивал финансово-экономическую программу С. Ю. Витте, курс министра финансов на форсированную индустриализацию страны представлялся ему вполне оправданным и своевременным. Он считал несостоятельным распространенный в либерально-народнических кругах тезис о несовместимости индустриальной цивилизации западного типа с российским культурно-историческим укладом и не разделял известное мнение о том, что стремление властей выварить русского мужика против его воли в фабричном котле губительно для страны.

П. Б. Струве, как и С. Ю. Витте, была близка теория «национальных производительных сил» Ф. Листа с актуальной для России идеей «воспитательного протекционизма». С. Ю. Витте в 1889 г. незадолго до начала своей государственной карьеры опубликовал работу «Национальная экономия и Фридрих Лист», в которой не только познакомил российского читателя с взглядами в то время малоизвестного в России германского экономиста (первое издание главной работы Ф. Листа «Национальная система политической экономии» на русском языке вышло в 1891 г.), но и стремился показать необходимость создания в России мощной национальной промышленности, защищенной на первых порах от иностранной конкуренции высоким таможенным барьером.

П. Б. Струве видел главные достоинства доктрины Ф. Листа в обосновании тесной взаимосвязи развития сельского хозяйства и обрабатывающей промышленности, а также в признании определяющей роли нации и национального хозяйства в прогрессивном движении современных обществ. По мнению П. Б. Струве, вся новейшая история человечества подтверждает справедливость учения Ф. Листа о неразрывной связи возникающего нового хозяйственного строя с современным национальным государством. «Национальную систему политической экономии» Ф. Листа П. Б. Струве назвал «победной песней торжествующего товарного производства, во всеуслышание провозглашающей его культурно-историческую мощь и победоносное шествие»²⁹. Такого рода высказывания, по мнению оппонентов из народнического лагеря (П. Б. Струве аттестовал их как идеологов натурального хозяйства и первобытного равенства), свидетельствовали о том, что молодой российский «марксист» для обоснования своих экономических воззрений «променял Маркса на Листа»³⁰.

В 1894 г. П. Б. Струве уже усвоил неоднозначность социологического подхода марксизма к сущности внешнеторговой политики, выраженного, в частности, известной репликой К. Маркса в «Речи о свободе торговли»: «Не думайте, однако, господа, что, критикуя свободную торговлю, мы намерены защищать покровительственную систему»³¹. Но он, вероятно, был еще не готов понять всю глубину противоречия между учением предшественника исторической школы Ф. Листа и социально-экономической доктриной марксизма. Напротив, демонстрируя уже тогда неприятие ортодоксального марксизма, П. Б. Струве указывал на взаимодополняющий характер теорий Ф. Листа и К. Маркса: «Тот же самый процесс, который интересовал Листа с точки зрения развития “национальной промышленности”, перед Марксом являлся как процесс социальной эволюции, как развитие капитализма. Оба автора, именно благодаря различию их точек зрения, прекрасно дополняют друг друга»³².

Курс на индустриальную модернизацию стал основой так называемой «системы Витте», осуществлявшейся в период, когда Сергей Юльевич был главой финансового ведомства и определял экономическую политику Империи. «Создание своей собственной промышленности – это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы», – отмечал С. Ю. Витте в 1899 г.³³ Слабую сторону «системы Витте» П. Б. Струве видел не в ней самой, а в том, что она сочеталась, во-первых, с общей реакционной внутренней политикой полицейской опеки над всеми сторонами народной жизни, и, во-вторых, с авантюризмом в о внешней политике: сам С. Ю. Витте не был повинен «ни в том, ни в другом, но он терпел и то и другое и исторически ответственен за это»³⁴. «Экономический либерализм г. Витте, – отмечал он в 1900 г., – находит себе непереходимую границу в его политическом консерватизме»³⁵. Между тем экономический подъем 1890-х гг. не оставил сомнений в индустриальном и буржуазном характере «виттевской» модернизации. Спор русских марксистов с народниками о «возможности» капитализма в России разрешился.

* * *

Сформулированный П. Б. Струве в «Критических заметках» тезис о «внешней торговой политике» как действенном средстве капиталистической индустриализации страны получил развитие в «Торговой политике России» и был дополнен обоснованием связи внешнеторговой политики не только «с самим бытием государства, но и с наиболее ярким обнаружением этого бытия – внешней мощью государства». Это придает внешнеторговой политике огромное культурно-историческое значение, поскольку она выступает «если не всегда, то весьма часто в теснейшей связи с глубочайшими культурными проблемами той или иной эпохи», определяет в значительной мере исторические судьбы народов³⁶. П. Б. Струве подчеркивал, что в отличие от внутренней торговой политики государства, где интересы различных общественных сил противоборствуют и окрашиваются в классовый цвет перед лицом единой государственной власти, во внешней торговой политике поверх этой борьбы интересов внутри государства стоит состязание разных политических целых между собой; над классами совершенно явственно возвышается государство в его отношении к другим государствам, что окрашивает внешнюю торговую политику в национальный цвет. Во внешней торговой политике классовые и общегосударственные национальные интересы переплетаются как ни в какой другой области экономической политики. И в то же время никакая другая область экономической политики не является в такой мере «государственной», как внешняя торговая политика; она отражает в своем развитии все стадии эволюции и укрепления государственной власти³⁷. Таким образом, экономическое «целое» здесь определяется политическим «единством». По мнению П. Б. Струве, английская политическая экономия в лице ее главных представителей «чуяла эту проблему», но никогда не осознавала и не продумывала ее до конца, поскольку созданная ею теория международной торговли осталась абстрактной схемой, имевшей мало общего с реальным взаимодействием живых национально-хозяйственных «целых»³⁸.

Под политикой в сфере внешней торговли П. Б. Струве понимал «не просто распоряжения правительства по таможенной части, а вообще всякое планомерное и организованное воздействие людей на их собственные отношения в процессе товарного обмена». В торговой политике он находил «узел, в который сплетаются нити всего культурно-политического развития данной страны», видел отражение не только экономического уклада, но и «всей духовной физиономии данного народа». Поэтому носителями торгово-политических идеалов в разные эпохи выступали крупнейшие представители целых культурных и культурно-философских течений – Т. Карлейль, Р. Кобден, Ф. Лист, А. Смит, Дж. Чемберлен. В то же время, в распространенном представлении о том, что существование промышленной страны основано главным образом на экспорте и на внешнем рынке, П. Б. Струве видел исторически понятное, но крайне вредное для теории и практики упрощение сложной экономической действительности³⁹. (В последних суждениях нетрудно заметить мотив дискуссии «о рынках» при капиталистическом производстве, участником которой в 1890-е гг. был ученый).

Выясняя природу российского протекционизма, П. Б. Струве ставит вопрос: почему немногочисленный вначале класс буржуазии оказывается способным подчинить себе и своим интересам более влиятельные и многочисленные аграрные классы и при помощи государственной власти навязать стране протекционную систему? Каким образом общественная сила, которая вся или большей своей частью находится в будущем, может управлять настоящим и изменять его? Для правильного ответа, по мнению ученого, необходимо принцип классовой борьбы подчинить принципу роста производительных сил: «Промышленная буржуазия представляет в своем лице более высокую степень хозяйственного развития страны и в своем хозяйственном поведении обнаруживает больше европейских черт, чем классы аграрные. Этому соответствует в русской истории тот факт, что, несмотря на все старания государства в XVIII веке сосредоточить промышленное предпринимательство в руках аграрного класса, оно ускользнуло из его рук, ибо он оказался неспособным к этой экономической функции, требующей более высоких экономических свойств»⁴⁰.

При этом П. Б. Струве был далек от преувеличения прогрессивной роли русской буржуазии и считал, что она в силу своеобразного прошлого страны и особых условий ее настоящего способна «подчас играть глубоко реакционную роль», «что нашу страну во всех отношениях поведет вперед капиталистический строй, но вовсе не командующие в нем классы»⁴¹. П. Б. Струве расходился с Г. фон Шульце-Геверницем при оценке роли крупной московской буржуазии в формировании внутриполитического курса 1880-х гг. Растущим влиянием этого социального слоя германский экономист объяснял не только усиление таможенного покровительства, но и весь характер внутренней политики и общественных настроений тех лет. По мнению П. Б. Струве, корни контрреформ и общественной реакции 1880-х гг. следует искать не в индустриальном, а в земледельческом классе, «обиженном» 19 февраля 1861 г.⁴²

Следует заметить, что в полном взаимных обвинений и упреков политическом диалоге между буржуазно-интеллигентским (кадетским) и предпринимательским флангами русского либерализма тема торгово-промышленной и таможенной политики занимала видное место. Кадетские экономисты, среди которых был и П. Б. Струве, отдавали дань либерально-земской традиции и нередко высказывались против принесения жертв «всепоглощающему индустриализму», выступали за объединение сельских хозяев против протекционистских устремлений промышленников. В то время, когда «Утро России» воспевало «великорусское купечество», идущее на смену дворянину, «Речь» характеризовала московский капитал как косную силу, стремящуюся лишь к монопольным барышам. Между тем, близкий к П. Б. Струве С. В. Лурье в августе 1912 г. в «Русских ведомостях» призывал промышленников и либералов к политическому единению, осознанию общегосударственных нужд и перенесению центра тяжести своих программ в область экономических интересов⁴³.

Вместе с тем, П. Б. Струве был не склонен преувеличивать значение мер таможенного регулирования и считал, что они в большинстве случаев играют гораздо меньшую роль, чем другие факторы хозяйственного развития, причем по мере экономического роста эта роль имеет тенденцию к уменьшению. Рассматривая процесс экономического развития в более широком социокультурном контексте, он приходил к заключению, что успех в международной экономической борьбе может быть достигнут, прежде всего, теми народами, «которые развили в себе наивысшую меру свободной экономической дисциплины». Для их экономических и еще шире – культурных судеб «нет ничего важнее этого сочетания свободы с дисциплиной именно в приложении к хозяйству и труду». При этом П. Б. Струве с сожалением констатировал, что, несмотря на покровительственную политику, вся российская история «мешала и продолжает мешать процессу свободного дисциплинирования человека как творца хозяйства»⁴⁴.

* * *

К 1914 г. П. Б. Струве прошел большой и сложный путь политической и мировоззренческой эволюции от «экономического материализма» к «либеральному консерватизму» и «социал-империализму»; он утвердился во мнении, что свобода личности должна сочетаться с твердой государственной властью, патриотизмом и верностью исторической традиции. Оказалось возможным пересмотреть свою позицию в вопросе о значении внешних рынков для «национального строительства на общеевропейских началах» (по сути, признать справедливость народнического тезиса о необходимости внешних рынков для развития экономики и национальной государственности).

В связи с началом работ по подготовке проекта нового таможенного тарифа П. Б. Струве полагал, что при благоприятной для русского сельскохозяйственного экспорта конъюнктуре у России появилась возможность усовершенствовать систему ввозных пошлин в интересах развития обрабатывающей промышленности, построить тариф рационально, не искажая его соображениями фискального и валютно-политического характера⁴⁵.

Поучительным для России П. Б. Струве считал пример Дж. Чемберлена – радикального мэра Бирмингема, а в последующем харизматичного «глашатая британского империализма и тарифной реформы». В Великобритании политика свободной торговли была поставлена под сомнение на закате викторианской эпохи, когда часть британской политической элиты стала склоняться к идее создания таможенной унии между метрополией и переселенческими колониями по образцу германского таможенного союза (Deutscher Zollverein). Возникло движение за установление протекционистских пошлин на иностранные товары (тарифная реформа) и предпочтительных, т. е. пониженных, тарифов для колоний (так называемые имперские преференции). Лидером движения стал Дж. Чемберлен, который рассматривал введение пошлин как средство укрепления Британской империи – «единого целого», в котором метрополия и колонии являлись «интегрированными частями», каждая из которых должна была нести часть общего бремени в финансах, политике и обороне⁴⁶.

По мнению П. Б. Струве, Дж. Чемберлен – один из самых интересных политических деятелей новой эпохи, направивший преобразовательную энергию в традиционное русло консервативно-национального строительства. Его значение как политика заключалось не в отдельных практических мероприятиях, и даже не в реформах, а в глубоком идейном влиянии на британское общество, в постановке новых проблем, в раскрытии новых горизонтов государственной жизни. Выдвинутый на рубеже веков Дж. Чемберленом план тарифной реформы был революционным, – отмечал П. Б. Струве в 1914 г., и если бы не новейшее повышение цен, мы бы видели в Англии сильнейшую борьбу между фритредерами и протекционистами под старыми лозунгами Кобдена – Брайта и новыми Чемберлена⁴⁷.

Первая мировая война не позволила П. Б. Струве начать, как он того желал, преподавание на историко-филологическом факультете Петербургского университета, а также провести намеченные исследования в области экономической теории и истории. В повестку дня встали «жгучие вопросы» русской экономики и политики. Как вспоминал сам П. Б. Струве, он «запрягся в Особое совещание по продовольствию и вообще с головой ушел в экономику войны»⁴⁸. Война вызвала дезорганизацию внешнеторговых отношений России, изменились баланс, товарная и географическая структура российской внешней торговли, распределение экспорта и импорта по границам. Другими стали задачи и характер внешней торговли, потребовалась коренная перестройка государственной таможенной политики и таможенного дела.

Ставя вопрос об отношении задач и средств торговой политики к задачам внешней политики в условиях войны, П. Б. Струве находил примеры различного его разрешения в мировой истории. Продолжавшаяся большую часть XVIII в. таможенная война между Англией и Францией была, по его мнению, выражением систематического подчинения торговой политики идее и инстинкту политического соперничества; в начале XIX века «любопытнейшим образчиком» подчинения торговой политики задачам общеполитическим и даже милитарным была континентальная блокада Великобритании; О. Бисмарк, напротив, утверждал начало автономии в торговой политике и полагал, что последняя должна быть независимой от общей международной политики государства. Как бы ни решать этот вопрос, заключает П. Б. Струве, – необходимо понять, должна ли наша будущая торговая политика стремиться санкционировать изменения во внешнеэкономической сфере, которые произошли в исключительных условиях войны, или она должна быть нейтральной, предоставив развитие экономических отношений своему естественному течению⁴⁹.

Таможенное объединение Германии и Австро-Венгрии, проект которого разрабатывался в Берлине и Вене в 1915 г., по мнению П. Б. Струве, имело бы в обстановке великой европейской войны значение прежде всего политическое и могло стать «завершением подчинения австро-венгерских стран и народов целям и велениям Германии», а также явилось бы серьезным препятствием на пути устремлений Венгрии к торговой автономии и промышленной самостоятельности⁵⁰. Примечательно, что примерно так же оценивал перспективы австро-германской таможенной унии радикальный социалист Л. Д. Троцкий, который в 1907–1914 гг. жил в Вене и хорошо знал расклад политических сил и экономических интересов в империи Габсбургов. По его мнению, такое объединение равносильно снятию последних помех к господству германского капитала в Центральной и Юго-Восточной Европе, а выдвигаемая как компромисс программа «экономического союза» предполагает лишь понижение таможенных ставок между Австро-Венгрией и Германией, «но означает полное уравнение их боевого архипротекционистского тарифа против всего остального мира»⁵¹.

Россия, как и другие участвующие в войне государства, стремилась к осуществлению мер экономического воздействия на неприятеля, лишению его нужных видов продовольствия, сырья и материалов, ослаблению его экономической и военной мощи. При отправке русских товаров в нейтральные страны предлагалось требовать от их дипломатических представителей в Петрограде удостоверение в том, что русский товар не поступит на неприятельский рынок. Для этого были основания: например, экспорт Швеции в Германию в 1914–1915 гг. возрос с 175 до 486 млн крон⁵². Газеты отмечали хождение в деловых кругах слухов о поставках русского хлеба из Финляндии через Швецию в Германию.

В сентябре 1915 г. П. Б. Струве стал председателем образованного при Министерстве торговли и промышленности Особого междуведомственного комитета по ограничению снабжения и торговли неприятеля. Это назначение явилось проявлением сложных взаимоотношений высшей бюрократии и либеральной общественности во время летнего политического кризиса 1915 г. На Комитет был возложен, в частности, сбор сведений о внешней торговле неприятеля, а также о потребностях России в иностранных изделиях для государственной обороны и связанных с войной нужд⁵³.

Комитет подготовил ряд докладов об экономическом положении неприятельских стран, разработал проекты соглашений с нейтральными странами о гарантиях непопадания неприятелю ввозимых в эти государства товаров, участвовал в подготовке так называемого «русского черного списка» иностранных лиц и фирм, замеченных в участии в торговле с государствами, – противниками России в войне. Комитет поставил вопрос о недостаточности «обычных дипломатических гарантий» от перепродажи третьими странами русских товаров Германии и ее союзникам, предлагал меры по недопущению поставок неприятелю стратегического сырья (например, железной руды из Швеции). К работе в Комитете П. Б. Струве привлек своих учеников по Политехническому институту – Я. М. Букшпана, В. Ф. Гефдинга, Н. Н. Нордмана, В. М. Штейна. Так, в предисловии к изданию «Внешняя торговля Финляндии в годы войны» (Пг., 1916) руководивший работой П. Б. Струве отмечал, что брошюра составлена по поручению министра торговли и промышленности, а текст принадлежит В. Ф. Гефдингу.

На рубеже 1916–1917 гг. Комитет фактически являлся научно-исследовательским и информационным центром, рекомендации которого учитывались при формировании внешнеторговой и таможенной политики России⁵⁴.

Представитель Великобритании в Комитете С. Хор высоко оценил работу комитета под председательством П. Б. Струве: «Если бы не эта группка русских интеллектуалов, кольцо блокады распалось бы, а «центральные державы», несмотря на засовы, крепко запертые с юга и запада, смогли бы поддерживать себя через бреши на севере и востоке»⁵⁵.

В сентябре 1917 г. С. Н. Прокопович и П. Б. Струве направили Временному правительству представление о передаче Комитета по ограничению снабжения и торговли неприятеля в ведение Министерства иностранных дел в связи с образованием еще весной в составе внешнеполитического ведомства Экономического департамента. Первым директором этого Департамента, в сферу деятельности которого вошли внешняя торговля, таможенная политика, торговые договоры, торговое мореплавание, ограничение снабжения неприятеля и др., в апреле – мае 1917 г. был П. Б. Струве. Его назначение состоялось по инициативе близкого к П. Б. Струве юриста-международника и общественного деятеля барона Б. Э. Нольде, занявшего при министре иностранных дел П. Н. Милюкове пост товарища министра. По свидетельству современников, П. Б. Струве «был, в сущности, консультантом по экономическим делам при Нольде, к тому же консультантом вполне теоретического характера», и Борис Эммануилович «в эти дни находился совершенно под влиянием Струве»⁵⁶. Появление в дипломатическом ведомстве «политико-экономического философа» и «крамольного газетира» произвело на служащих большое впечатление. Как вспоминал В. Б. Лопухин, П. Б. Струве «считался знатоком истории революций, ходячей справкой всяческих прецедентов в области революционного движения. Мы от него ожидали компетентного прогноза предстоявших событий в завершение Февральской революции»⁵⁷. Один из сотрудников МИДа вспоминал, что Петр Бернгардович «как-то сразу расположил к себе всех, хотя его откровенность и весь его облик мало гармонировали со все еще строго выдержанным дипломатическим ведомством. Две черты Струве производили сильное впечатление – его искренность, действовавшая подкупающе, и доверие к окружавшим его людям, доходившее до попустительства»⁵⁸. П. Б. Струве пробыл в МИДе недолго и ушел вместе с П. Н. Милюковым и Б. Э. Нольде.

* * *

Навсегда покинув Россию (1920), П. Б. Струве погрузился в организационные и издательские дела, много занимался политической публицистикой, но сохранил интерес к историко-экономической тематике. В 1927 г. в Париже он прочитал курс лекций «Экономическая история России, в связи с ее общей историей и сравнительно с развитием западных стран», в конце 1920-х – начале 1930-х гг. в Белграде – курс «Экономическая история России, в связи с образованием государства и общим культурным развитием страны».

В своей публицистической деятельности П. Б. Струве неоднократно и по разным поводам обращался к вопросам внешней торговли и таможенной политики. Так, в условиях мирового экономического кризиса (1931), откликаясь на результаты парламентских выборов в Великобритании, П. Б. Струве увидел в проблеме британского протекционизма «неотвратимую задачу дня». «Сейчас, как и без малого восемьдесят пять лет тому назад, когда Англия вступила на путь свободной торговли, – отмечал ученый, – тот же самый интерес, который толкал тогда на отказ от… протекционизма, теперь толкает Великобританию на путь приятия протекционной системы». По его мнению, английская свободная торговля, начало которой было дано в 1840-х гг. отменой хлебных пошлин, вводилась ради завоевания внешних рынков. Современный английский протекционизм диктуется тоже борьбой за рынок, но уже за рынок внутренний, поскольку ни о каком первенстве, ни о какой «монополии» Англии в области промышленности нельзя говорить в настоящее время. А между тем свобода торговли как система и как принцип так и осталась особенностью экономической политики Англии и не была усвоена ни одним крупным государством, включая британские доминионы. «Теперь настало время для идей и замыслов Джозефа Чемберлена, – отмечает П. Б. Струве. – И ничто так ярко не иллюстрирует этого огромного поворота в умах и в делах, как… полное крушение… Ллойд Джорджа»⁵⁹.

В 1933 г. в связи с полемикой в русском зарубежье о «плановом хозяйстве», П. Б. Струве отмечал, что вылазки против «экономического либерализма» как против якобы господствующей хозяйственной системы и экономической идеологии есть историческое заблуждение современных неофитов государственного вмешательства, воображающих себя новаторами. В области внешней торговой политики во всех развитых странах за исключением Англии «таможенное покровительство отечественной промышленности стояло нерушимо». По мнению П. Б. Струве, родиной всего новейшего протекционизма являются США, откуда эта идеология проникла сперва в Россию, а затем в Германию: «…и граф Н.С. Мордвинов, и Фридрих Лист были как протекционисты, по существу, учениками Александра Гамильтона». Во Франции новейший протекционизм более самобытен: «…он связан с “континентальной” системой Наполеона I как средством экономической и политической борьбы с Англией и был в этом качестве отчасти бессознательным, но весьма реальным продолжением “кольбертизма”»⁶⁰.

«Отцом новейшего русского промышленного протекционизма» П. Б. Струве считал Д. И. Менделеева, а его работы «Толковый тариф» и «К познанию России» характеризовал как классические произведения русской экономической мысли⁶¹. В 1934 г. П. Б. Струве выступил в Русском научном институте в Белграде с речью, посвященной 100-летию со дня рождения Д. И. Менделеева, в которой дал характеристику мировоззрения ученого в контексте личных впечатлений и воспоминаний студента-первокурсника. (Первый курс естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, на котором учился П. Б. Струве, оказался последним, где читал курс химии профессор Д. И. Менделеев перед своим окончательным уходом из университета в марте 1890 г.) Касаясь взглядов ученого-энциклопедиста в области торговой политики, П. Б. Струве отметил, что «убежденным протекционистом Менделеев был по некоторым глубоко укорененным в самых глубинах его социологического мышления основаниям. Он ясно видел при этом, что примыкает к реально могущественной в истории России, но в то же время непопулярной в образованных классах традиции»⁶².

В эмиграции, особенно в последние годы, с накопившимся грузом политических ошибок, идейных заблуждений и иллюзий П. Б. Струве не избежал участи заложника уходящей эпохи и ее сокрушительного опыта. Но и тогда он стремился найти глубинные корни происшедшего в России революционного катаклизма, обрушившего устои государственности и утвердившего новый деспотический режим. По наблюдению С. Л. Франка, он до конца жизни сохранил свою юношескую веру в ценность экономической свободы и свободы вообще – она оставалась основным догматом его политического и социально-философского миросозерцания⁶³.

Потребность поделиться с читателем многолетними размышлениями о русской истории привела П. Б. Струве к замыслу создания большого исследования по социальной и экономической истории России. Одна из главных идей этого труда – необходимость «блюсти нашу историческую память и памятовать о тех людях, которыми одухотворялась и строилась русская общественность». Одновременно он обдумывал «Историю экономической мысли», для которой изучал общую литературу, начиная с Гомера и греческих трагиков. В этих работах он предполагал в законченной форме изложить свое социально-философское и историко-политическое миросозерцание⁶⁴. Полностью реализовать эти замыслы П. Б. Струве не удалось… (Незаконченный труд П. Б. Струве «Социальная и экономическая история России с древнейших времен до нашего, в связи с развитием русской культуры и ростом российской государственности» был опубликован в Париже в 1952 г.).

«Как исследователь исторического развития хозяйственных отношений П. Б. [Струве] ценен тем, что, приступая к материалу во всеоружии экономических знаний, он умеет объединить наблюдаемые факты в представляющие интерес для экономиста категории и осветить экономической теорией взаимную связь явлений и их историческую преемственность»⁶⁵. Таким увидели одно из главных достоинств экономических трудов П. Б. Струве члены Российской академии наук, рассматривая в марте 1917 г. вопрос об избрании его ординарным академиком по политической экономии и статистике. Этого же достоинства, мы думаем, не лишена и предлагаемая вниманию читателя книга.

Разумеется, в «Торговой политике России», как и в других работах П. Б. Струве, со всей очевидностью выявились сильные и слабые стороны его интеллекта и метода научной работы. К несомненным достоинствам курса следует отнести органичное включение теоретической проблематики в конкретно-исторический материал, следование проблемному подходу при разработке темы и полемичность при выяснении спорных вопросов российской экономической политики. Об эрудиции автора свидетельствует богатство фактического материала, обширность привлеченных литературных источников, «густонаселенность» курса историческими персонажами. Работа изобилует множеством точных наблюдений, интересных оценок и оригинальных выводов. Вместе с тем, очевидна несбалансированность структуры курса, разная степень проработки автором конкретных вопросов и тематических сюжетов, недостаточная аргументированность некоторых суждений.

Настоящая книга, мы надеемся, приблизит к читателю небезынтересную и пока малоизвестную часть творческого наследия Петра Бернгардовича Струве – наследия, которое, как справедливо заметил Б. М. Витенберг, своей громадностью и интеллектуальным богатством вполне способно повергнуть в священный трепет современного гуманитария со всем его нынешним техническим оснащением⁶⁶.

Вопросы внешнеторговой политики исследовались П. Б. Струве в рамках широкого междисциплинарного подхода и, по сути, являлись частью его большой работы как ученого и политика в области общесоциологической теории исторического процесса. В этих исследованиях, проводившихся с привлечением данных мировой науки и осмыслением отечественной интеллектуальной традиции, отразились некоторые значимые аспекты мировоззренческой эволюции самого П. Б. Струве, в частности, нашла воплощение идея «Русского духовного Ренессанса» – возрождения страны в соответствии с ее геополитическим статусом великой державы. Обращение П. Б. Струве к теории и истории внешнеторговой политики, определявшей, по его мнению, исторические судьбы народов, отражает одну из граней его богатого интеллектуального опыта и стремление сохранить научно-мировоззренческую цельность в условиях крушения традиционных идеалов и распада привычных устоев жизни. Этот опыт ученого и мыслителя интересен и сегодня в период нового модернизационного вызова, глобальных социально-экономических и политических трансформаций.

М. М. Савченко

Торговая политика России

Глава I
Вопросы теории торговой политики

1. Понятие торговой политики

В своем курсе торговой политики я постараюсь ввести вас в историю и понимание движущих сил тех воздействий, кото рые оказывало государство на ход русской внешней торговли, прежде всего и преимущественно путем таможенных мероприятий. Прежде чем подойти к этой теме своего курса, я считаю нужным остановиться на понятии внешней торговой политики и путем подбора исторических примеров выяснить культурно-историческое значение торгово-политической деятельности государства.

Под торговой политикой в широком смысле разумеется вообще всякое государственное воздействие на торговлю и слагающиеся в ней общественные отношения. В более же узком смысле слова под торговой политикой понимают внешнюю торговую политику. Внешнюю торговую политику можно определить как совокупность воздействий государства, направленных на создание особо благоприятных условий для торговых интересов членов данного государственного целого в их отношениях к членам других государственных целых.

2. Связь внешней политики с бытием государства

Внешняя торговая политика, какова бы она ни была, предполагает всегда в том или другом виде государственное обособление, наличность сознания известной солидарности и, в частности, известной политической связи между обитателями данной страны, все те психологические и социологические условия, которые неразрывно связаны не только с самим бытием государства вообще, но и с наиболее ярким обнаружением этого бытия – внешней мощью государства.

Во внутренней торговой политике речь идет о соотношении тех или иных общественных сил перед лицом единой государственной власти, о противоборстве интересов, окрашенных только в классовый цвет, причем, конечно, те или другие классовые интересы могут совпадать или расходиться с так или иначе понимаемыми интересами всего политического целого, всего государства, всего общества.

И в области внешней торговой политики существуют и сказываются классовые интересы, играющие здесь крупную роль; одни классовые интересы противополагаются другим, вступают друг с другом в состязание и в сложной комбинации. Но поверх этой борьбы интересов внутри данного политического единства стоит состязание разных политических целых между собою, над классами совершенно явственно возвышается государство в его отношении к другим государствам. Это окрашивает внешнюю торговую политику в национальный цвет, сопрягает ее особенно тесно с самым бытием государства, ибо внешнее отношение, внешняя политика с особенной яркостью выражают бытие государства, как обособленного государства, имеющего свое лицо.

Во внешней торговой политике классовые и общегосударственные национальные интересы скрещиваются и переплетаются так, как ни в какой другой области экономической политики. И в то же время, – повторяю, – никакая другая область экономической политики не является в такой мере «государственной», т. е. связанной с самым бытием государства, как внешняя торговая политика; она отражает в своем развитии все стадии эволюции и укрепления государственной власти. Там, где власть государственная еще не обособилась как особая категория, как ясно сознаваемая специфическая социальная сила, от физических носителей власти, там торговая политика получает характер правительственный или даже династический. Это явление толкуется часто как господство частного права в области публично-правовых отношений. Однако следует сказать, что в подобных случаях скорее частное право выступает перед нами как публичное, а не наоборот. Во всяком случае необходимо признать, что тесная связь внешней политики с бытием государства накладывает на эту область экономической политики особый отпечаток и придает ей огромное культурно-историческое значение. Последнее выражается в том, что проблемы торговой политики, во-первых, выступают, если не всегда, то весьма часто, в теснейшей связи с глубочайшими культурными проблемами той или иной эпохи и, во-вторых, определяют в значительной мере самые исторические судьбы народов.

3. Две системы торговой политики и их соотношение

Если мы пожелаем дать общую схему развития торговой политики, то будет всего правильнее построить ее следующим образом. Соответственно, с общим развитием всех культурных отношений можно различать две главные исторически сменявшиеся системы торговой политики, т. е. торгово-политических отношений государства к социальному материалу, находящемуся в его распоряжении. В основу всех торгово-политических мероприятий кладется либо торговое положение живого деятеля торговли – торговца, либо торгово-политическая природа объекта торговли – товара. Это разграничение, конечно, очень схематично, однако в качестве хотя и грубой, но основной схемы оно может быть весьма полезно. Соответственно, одну из этих систем торговой политики я назову персональной, другую – реальной. Первая из них привилегирует или исключает лица, вторая привилегирует или исключает товары. Персональная система развивает гостинное право (право чужеземцев), реальная – право таможенное. Эти системы в своей основе имеют один и тот же субстрат и в действительности неизбежно должны комбинироваться, потому что товар всегда так или иначе прикрепляется к лицу. Поэтому для характеристики эпох торговой политики существенна не исключительная наличность той или иной системы, а та пропорция, в какой в данную систему торговой политики входит тот или другой элемент. В каждой из этих систем возможна разная степень регулирования со стороны государства (либерализма или покровительства) или, выражаясь современными, более конкретными торгово-политическими терминами, возможна разная степень протекционизма или фритредерства. От торговли могут быть исключены или иностранные товары, или иностранцы-чужеземцы. Гостинное право характеризуется регулированием личных отношений, таможенное право обращает все внимание на объект торговли – товар.

4. Историческая смена систем торговой политики

Из курса торгового права вам уже известно, что торговое право эволюционировало от субъективизма к объективизму, от права купцов к праву торговли. Между развитием торгового права и развитием систем торговой политики имеется известная аналогия, которая коренится в самом существе дела, в историческом ходе процесса развития права – в партикуляризме права (сперва национальном или племенном, а потом сословном) древнего мира и в особенности средних веков, в противоположность универсализму права, характеризующему наше время. Я говорю главным образом о средних веках, так как древний мир на исходе создал универсальное право: римское право прониклось универсализмом, но лишь в эпоху jus gentium⁶⁷. Если ни в эту эпоху, ни ранее им не было выработано особого торгового права, то это потому, что самая торговля была мало развита даже в эпоху расцвета римского права. На причинах этого явления и на спорах о нем я останавливаться не буду.

Я сказал уже, что гостинное право в разные эпохи отличалось различной степенью либерализма, причем развитие его не может быть изображено в виде прямой линии. Одно время, с легкой руки А. Геерна, которого переводил еще наш историк М. П. Погодин, было широко распространено мнение, что в Древней Греции господствовала свобода торговли. Но этот взгляд еще с начала XIX в. был опровергнут А. Беком в его классическом труде «Государственное хозяйство Афин», вышедшем в 1819 г. Хотя этот взгляд иногда высказывается и теперь, он не имеет, однако, ни малейшей опоры в истории и является поверхностным проецированием идей Адама Смита в совершенно иной мир. Наоборот, можно сказать, что торговая политика эпохи расцвета Афин была эпохой своеобразного античного «империализма», характеризовавшегося не свободой торговли, а торгово-политической эксплуатацией «союзников» в пользу граждан первенствующего в союзе города. Орудием этой эксплуатации была монополизация в их руках товарного обмена. Такой же характер носила и торговая политика Карфагена. Наоборот, известным либерализмом характеризуется торговая политика Римской республики до превращения ее в мировую державу, т. е. до низвержения Карфагена, завоевания Греции и Малой Азии. После этого в республиканскую эпоху господствовали противоположные – эгоистические тенденции. Империя снова стала либеральной. Таким образом, развитие здесь шло не по прямой, а по ломаной линии. В связи с либеральной торговой политикой Рима развилось либеральное общенародное право jus gentium, творимое претором.

Если будем далее обозревать историю, то увидим, что в противолиберальном духе развилась торговая политика и, в частности, гостинное право итальянских торговых и капиталистических республик, яркой представительницей которых была Венеция. Это уже меркантилизм в городских рамках без того размаха, который меркантилизм получил в территориальных государствах.

Одновременно с этим мы видим тип другой, более либеральной торговой политики. Такой либерализм характеризует торговую политику другой главной капиталистической страны средневековья – графства Фландрии. Известный историк Бельгии А. Пиренн определяет эту политику как вполне либеральную и даже фритредерскую (nettement liberate et lon dirait volontiers libre-echangiste). Политика фландрских графов состояла в покровительстве чужеземным купцам или гостям. Этот характер политики тем более замечателен, что политика Фландрии, бывшей в средние века развитой капиталистической страной, не может быть объяснена исключительно теми же причинами, какими объясняется либеральная торговая политика королей Англии. Англия в то время была бедной аграрной страной, и ее короли за деньги покровительствовали иностранным купцам.

Таким образом, вы видите, что, во-первых, развитие не идет в одном направлении и что, во-вторых, в разные эпохи, соответственно, различным общественным условиям, и ввиду различных исторических обстоятельств каждая страна развивает особую торговую политику, особую в смысле степени либерализма и протекционизма. По типу, однако, политика указанных стран была политикой, в которой преобладала персональная система.

Я говорил уже, что древности нельзя приписывать господства принципа свободы торговли. Наоборот, нужно сказать, что монопольное начало пронизывало хозяйственную жизнь классической древности. Нигде начало государственной монополии не достигло такого развития, как в эллинизированном Египте. Последний представляет совершенно исключительный в истории случай развития государственно-монопольного начала.

5. Монопольное начало древности и меркантилизм

Нельзя ли сопоставить это господство государственного начала в Египте с «меркантилизмом», с экономической политикой нового абсолютного или полицейского государства? Это очень соблазнительно: по-видимому, оба явления окрашены в один и тот же социальный цвет. Однако на самом деле подобное сопоставление было бы совершенно ошибочным. Конечно, в меркантилистическую эпоху тоже существовали государственные монополии, было тоже огромное напряжение государственности. Вы ясно представляете себе из курса истории хозяйства и других общих курсов, что меркантилизм неразрывно связан с государством. Это положение стало уже общим местом с тех пор, как Г. Шмоллер формулировал: «Меркантилизм в своей глубочайшей основе был ни чем иным, как образованием государства, но не просто образованием государства, а образованием государства, идущим рядом с образованием народного хозяйства».

Но основой меркантилизму служила совершенно иная социальная система, чем та, над которой оперировало государство древности. Государственный меркантилизм вырос из городского протекционизма. Вся система городской политики была направлена на обогащение промыслами и торговлей городских жителей. Город не есть в экономическом отношении самодовлеющее целое, но город раньше, чем отдельные лица, как известное целое, проникнут систематическим стремлением к обогащению. Правда, в городской политике еще сильна тенденция не только к обогащению, но и к ограждению потребления путем разнообразных мероприятий, но эти тенденции не идут вразрез со стремлением к обогащению. В городской политике впервые вырабатывается теория и политика торгового баланса, устанавливается ограничение вывоза денег и благородных металлов, практикуются запрещения вывоза производственных средств и сырья (хлеба, шерсти, шкур), словом, развивается сложная совокупность торгово-политических мероприятий меркантилизма, на которых я не буду здесь останавливаться.

Против эксплуатации деревни городом восстают интересы аграрных классов. Города отстаивают свои старые права: территориальная власть, которая постепенно подчинила города своей власти, выступила примирительницей противоречивых интересов города и деревни и на более широкой основе развила ту же политику городов, сломив только их хозяйственный эгоизм. Меркантилизм в том и состоит, что принцип городской эгоистической политики переносится на более широкую площадь государства, целой страны, нации. Вместо единого городского рынка возникает единый территориальный рынок. Территориальное государство объединяет в своих руках монетное дело. Так в результате объединяющей деятельности государства образуется народное хозяйство. В его образовании характерным является сочетание экономического момента, подготовленного торговым и промышленным развитием городов, с моментом политическим, привхождение которого расширяет сразу поле экономических отношений.

6. Влияние открытия новых стран на торговую политику

Этот процесс совпал с другим, огромной важности, процессом, с открытием новых стран, можно сказать, новых миров. На основе промышленной культуры, созданной городами, торговля получила огромный толчок. К этому времени для торговли Запада закрывается Ближний Восток (Левант), но открываются Америка, Африка и азиатские страны. Это имело огромное значение для всего хозяйственного развития и, в частности, для развития торговой политики: торговая политика становится под знаком политики колониальной. Возникают колониальные державы: великая Испания, великая Португалия, великая Франция, великая Голландия, великая Британия; поднимается великая борьба между ними, борьба, в которой вырабатывается все современное мировое хозяйство. Для понимания этого процесса образования мирового хозяйства лучшим руководством является классическая книга: Д. Сили «Расширение Англии», имеющаяся в русском переводе. В этой книге с замечательной пластичностью и силой изображен процесс выковывания колониального могущества Англии в борьбе с другими великими державами⁶⁸.

Если мы попытаемся выяснить экономическую философию этой эпохи, то раскроется следующая связь явлений: в эпоху развития колониальной политики победителями оказались наиболее производительные и работоспособные нации. Меркантилизм был в ту эпоху выражением государственной политики наивысшей производительности; в этом его великое культурно-историческое значение. Конечно, неверно было бы утверждать, что меркантилизм создал эту наивысшую производительность. Наоборот, скорее можно сказать, что наивысшая производительность воспользовалась меркантилизмом как своим рычагом.

7. Судьбы Англии и Испании как колониальных держав

С этой точки зрения поучительны судьбы Испании. Величайшая колониальная держава не удержала своего могущества, пала в экономическом и политическом отношении. Рядом же с ней поднялось и заняло ее место недавно еще отсталое земледельческое государство – Англия. Так, когда мы рассматриваем ход торговой политики с более широкой точки зрения, то перед нами встают две великие исторические проблемы торговой политики: как поднялась Англия, как пала Испания?

8. Судьбы Англии

В Англии норманнская военная монархия создала государственное единство с сильной центральной властью. До XIII–XIV вв. Англия была бедной аграрной страной. Тут интересно проследить развитие гостинного права Англии в связи с ее общей эволюцией. В раннее средневековье Англия чуждалась иноземцев, которые стояли выше англичан. В этом вопросе сильная центральная власть английского государства сыграла крупную роль. Я уже говорил, что торговую политику фландрских графств нельзя сопоставлять с торговой политикой английских королей: английские короли поощряли иностранных купцов не от богатства своей страны и не от своего богатства, а от бедности страны и от своей бедности. Король и лорды поощряли иностранных купцов, давали им привилегии и сурово нарушали права своих городов. Это продолжалось до конца XIV в. С конца KIV в. до второй половины KV в. идет борьба между горожанами и привилегированными иностранцами; ко второй половине KV в. горожане одолевают, но не совсем. В период с 1461 по 1547 г. государственная власть Англии вынуждена устранить привилегированное положение иностранных промышленных колоний. В конце ХVI в. и начале XVII в. исчезают последние привилегии иностранцев: ганзейские вольности отменяются.

Процесс этот совершенно логичен и правилен. Иностранцы нужны были Англии как учителя. Выучившись от них коммерции и промышленности, англичане стряхнули с себя их иго и заступили на их место. В процессе промышленного и торгового развития Англии практикуются самые различные средства, при помощи которых Англия создает свои собственные личные силы торговли и торгового капитализма и ставит их на службу национальному производству. В этой системе средств и методов, как известно, крупную роль сыграла навигационная политика – планомерное поощрение отечественного судоходства⁶⁹. Тем не менее в момент смерти Елизаветы Англия отнюдь не была еще экономически передовой и могущественной страной, но уже в эту эпоху заметен неудержимый национально-экономический и национально-политический подъем. Рядом со всесторонним протекционизмом идет прямая вооруженная борьба сперва с Голландией и потом с Францией. И о навигационной политике можно сказать, что она есть часть той завоевательной политики, которая создала Великую Британию⁷⁰. В основе торжества Англии лежит в конце концов непрерывное усовершенствование качества труда, непрерывный подъем культуры и дисциплины труда, по отношению к которому государство являлось лишь могучим рычагом. Эта сторона дела выступит перед нами еще явственнее, когда мы обратимся к другой исторической проблеме торговой политики, а именно к вопросу о падении Испании.

9. Судьбы Испании

Проблема эта чрезвычайно сложна и до сих пор не вполне разъяснена, отчасти потому, что вопрос, весьма сложный по существу, осложняется еще тем, что к его рассмотрению часто примешивались и примешиваются самые разнообразные, большей частью политические, тенденции. Рассмотрение этого вопроса и современниками, и историками связывалось всегда с разного рода идейными и политическими симпатиями и антипатиями, с точки зрения которых и рассматривается положение и развитие Испании в эту критическую для нее эпоху, когда ее судьбы были самым тесным образом, в государственном и культурном отношениях, связаны с судьбами всей мировой культуры. Это была эпоха наибольшего могущества Испании, время наибольшего влияния ее на жизнь других стран и к тому же эпоха напряженной политической и религиозной борьбы.

За расцветом могущества Испании быстро последовал ее упадок. Тем интереснее выяснить его причины. Задача затрудняется не только тем, что в рассмотрение этой сложной проблемы вносились разные тенденциозные предпосылки, затруднявшие анализ: самая проблема, как частный случай общей проблемы развития производительных сил, никогда еще не была ясно поставлена. Нельзя достаточно настаивать на том, что вопрос о развитии производительных сил той или иной страны об условиях, которыми оно определяется, принадлежит к труднейшим вопросам истории хозяйства и социологии. Они приводят к постановке таких вопросов, при освещении которых раскрываются конечные проблемы существования и развития хозяйства. Но именно то обстоятельство, что вопросы торговой политики упираются, в конце концов, в величайшие и конечные проблемы развития народного хозяйства, придает торговой политике такой огромный культурно-исторический интерес.

10. Значение и трудность проблемы упадка Испании

Я остановлюсь теперь на вопросе об упадке Испании, как исторической проблеме торговой политики. Эти вопросы о подъеме Англии и об упадке Испании я ставлю в введении к своему курсу не для того, чтобы ознакомить вас с фактами, как таковыми, а для того, чтобы ввести вас в основные проблемы, при свете которых исторические перспективы фактического рассмотрения вопросов торговой политики какого-либо отдельного государства расширяются до общих проблем экономического развития. Проблема упадка Испании может казаться проблемой по преимуществу общеисторической, а ее экономический аспект второстепенным. Но это не так. Я буду рассматривать эту проблему под тем специальным углом зрения, под которым она должна предстать перед экономистом, вдумывающимся в основные пружины, определяющие развитие торговой политики. Факты, относящиеся к этой проблеме, можно было бы представить в довольно простом и стройном виде, хотя следует сказать, что экономист находится в данном случае в затруднительном положении, так как интересующая его область мало затронута настоящим историко-экономическим исследованием. Указаний на те проблемы, которые возникают при рассмотрении процесса экономического упадка Испании, нужно разыскивать в массе отдельных фактов, излагаемых в исторических исследованиях, и в тех общих местах, которыми привыкли оперировать историки, касавшиеся вопросов экономической истории Испании. Специально экономическая литература мало занималась этим вопросом под тем углом зрения, под которым его нужно рассматривать, она не ставила его как историческую проблему торговой политики.

Фердинанд и Изабелла, объединившие в своих руках два главнейших государства Испании – Кастилию и Арагон, – водворили известный правопорядок на месте полной общественной анархии. Но им не удалось, конечно, сразу создать на основе «меркантилистической» политики тех промышленных сил, которые сложились и в большинстве других государств гораздо позже. Тем не менее мы можем сказать, что около 1500 г. промышленность Испании стояла на относительно высоком уровне. С другой стороны, на это знаменитое царствование, занимающее столь видное место даже в учебнике Д. И. Иловайского, падает открытие Америки (1492). В силу этого факта Испания стала первой в мире колониальной державой. Сопоставим, с одной стороны, этот факт и упадок Испании – с другой, а затем эти два факта сопоставим с тем, что мы знаем о «меркантилизме», как о совокупности методов подъема производительных сил страны, как о системе, состоящей в потенцировании этих производительных сил страны вмешательством государственной власти. Вспомним, что меркантилизм означает не только рождение народного хозяйства в историческом и систематическом смысле, но и рождение нового государства, и что, следовательно, всякое приращение политического могущества должно было бы идти на пользу усиления экономического могущества государства. Здесь же, в Испании, мы видим приращение политического могущества и экономический упадок. Таковы данные и соображения, при свете которых все трудности проблемы упадка этой страны выступают так ярко.

11. Обычные объяснения упадка Испании

Обычно этот процесс, имеющий огромное историческое значение, объясняют так: Испанию погубили католицизм и инквизиция; погубили ее испанские гидальго – дворянство было до последней степени лениво, презирало труд и потому оказалось несостоятельным в экономическом отношении. Или говорят, что испанские государи слишком хищнически обращались с платежными силами населения, выжимая податным прессом все, что население могло дать в данный момент. Мне думается, что экономист не может удовлетвориться этими объяснениями, хотя в них содержатся указания на известные конкретные факты.

12. Взгляд В. К. Пискорского и критика его взгляда

В России, насколько мне известно, имеется единственный специалист по истории Испании – это проф. Казанского университета – В. К. Пискорский. Им издана история Испании и Португалии (серия исторических сочинений, выпускаемых под редакцией проф. Н. И. Кареева и проф. И. В. Лучицкого). Вот в каких словах историк характеризует тот процесс, который обнаружился с совершенной ясностью во второй половине XVI в. при преемниках Карла V: «Меркантилистическая политика последнего (Карла V – Ред.), доведенная до крайности, ставила себе задачей обеспечить за Испанией исключительное обладание всеми благородными металлами, добывавшимися в Америке. Колонии интересовали правительство лишь постольку, поскольку могли снабжать его золотом, серебром и драгоценными камнями. Стремление к быстрой наживе, охватившее правительство и общество, вместе с возраставшим отвращением населения к труду исключало возможность разумной эксплуатации богатств колонии. Земледелие и промышленность были поставлены на задний план. Торговля подверглась целому ряду ограничений, одинаково вредных как для колоний, так и для метрополии. Цены на предметы потребления вследствие обилия денег в стране и сокращения производства сельской и городской промышленности страшно поднялись, между тем как доход и заработок земледельца и ремесленника оставались почти на прежнем уровне. Положение трудящихся классов общества становилось еще тем печальнее, что тяжесть налогов не уменьшалась, а увеличивалась. Как ни старалось правительство путем мелочной регламентации ввоза и вывоза удержать в стране золотую и серебряную монету, она быстро ускользала за границу. Да и иначе быть не могло, раз Испания сократила производство самых необходимых предметов и, испытывая даже нужду в хлебе, принуждена была обращаться за помощью к иностранной промышленности и торговле. Число производительных элементов общества также постепенно сокращалось; труд земледельческий и ремесленный не только не обеспечивал благосостояния за населением, но и рассматривался как унизительный. Зато ряды солдат и монахов постепенно расширялись и грозили охватить собой всю нацию, избавлявшуюся таким образом от податного бремени и унижений. И вот скоро оказалось, что государство, обладавшее богатейшими в мире серебряными и золотыми рудниками, не только не было в состоянии доходами с них покрывать свои расходы, но принуждено было для удовлетворения своих растущих нужд заключать внутренние и внешние займы, устанавливать новые обременительные для народа налоги, прибегать к фальсификации монет, чеканить в изобилии медную монету и заставлять народ принимать ее по курсу «серебряной». Таким образом, народное благосостояние и государственное хозяйство были подорваны в своих корнях⁷¹.

Если вы вдумаетесь в эту цитату, то увидите, что здесь дан целый ряд экономических загадок, который выстроен в один ряд историком с абсолютной, на мой взгляд, наивностью. В сущности, он не постарался дать вопросу никакого другого разрешения, кроме ссылки на то, что в Испании дворянство было лениво, а правительство – плохо. Экономист ничего не может извлечь из этой характеристики положения. Он должен идти дальше, ему нужно выяснить, можно ли в Испании говорить о меркантилизме и вообще о какой экономической эпохе идет здесь речь. Меркантилизм состоит в сочетании экономической силы населения и политического могущества государства, и притом в использовании политического могущества для наращения экономической силы. Тут же в Испании мы видим, что политическое могущество направляется на подрыв экономической мощи, и огромное колониальное расширение рынка вместе с приростом политической силы приводит не к расцвету, а к упадку хозяйства страны. Где же причина этого явления?

13. Взгляды М. Бонна и его критика в связи с внешней торговой политикой Испании в эту эпоху

Один из исследователей экономистов, занимавшихся проблемой упадка Испании, формулирует положение иначе и притом в терминах, которые дают если не решение, то, по меньшей мере, заключают наукообразную постановку проблемы, а не лишенный связи набор отдельных черт. Это автор немецкого исследования экономического упадка Испании М. Бонн, ученик Л. Брентано. «Испания нашла рынок сбыта, собственно говоря, не созрев для него. Были заметны только слабые зачатки законодательства, направленного на расширение производства. Внезапный поворот событий, созданный открытием Америки, и, следовательно, расширением рынка, привел к тому, что не производство господствовало над рынком, а рынок господствовал над производством»⁷². Спрашивается, однако, почему это плохо? Уже А. Смит учил, что сбыт управляет производством; да и вообще нельзя понять всю историю промышленности, упуская из виду то обстоятельство, что размеры рынка определяют размер, интенсивность и характер производства, а в силу этого и характер социальных отношений. В цитированных словах содержится только постановка проблемы, но никакого объяснения ее не дано. Тот же автор продолжает: «Производству отнюдь не удалось удовлетворить требованиям расширившегося рынка. Цены непрерывно росли; с этим ростом цен общество, затронутое им, хотело бороться. Но как? Так же, как во всех других областях жизни, так и в торговой политике прогресс состоит преимущественно в подражании». Кому же надлежало подражать? «Не существовало, – продолжает Бонн, – никакого образца, от которого можно было бы научиться, что следует делать производству, которое готовится и готово к завоеванию мелких рынков, но внезапно натыкается на рынок, спроса которого оно не может удовлетворить». Тут создалось положение, парадоксальное с точки зрения меркантилизма.

В 1548 г. законодательное собрание – кортесы – петиционируют перед королем в таких выражениях: «Дела дошли до того, что народ Испании не может далее выносить этого: так сильно повысились цены. Изыскивая средства против этого, мы узнали, что большой вывоз товаров из Испании в Индию (т. е. в Вест-Индию, в Испанскую Америку) вредит не только нашей стране, но также и прежде всего самой Индии». «Так как обе страны могут обходиться своими товарами, то мы просим Ваше Величество запретить вывоз из нашей страны в Индию». В частности, кортесы петиционируют о том, чтобы сукно, шелк, кожи, железо, сталь не вывозились в Индию.

Неужели это была меркантилистическая политика? Нет, с точки зрения экономической и государственной сути меркантилизма подобная политика – абсурд. В интересах чего должен был быть ограничен вывоз товаров из Испании? В интересах понижения цен товаров, следовательно, в интересах потребления. Ведь мы знаем, что в то время, как запрещался вывоз и правительство регулировало качество испанских товаров, привоз иностранных товаров широко разрешался⁷³.

Кортесы добились своего. В 1552 г. вывоз всех испанских товаров был чрезвычайно затруднен, если не совсем запрещен, между тем как ввоз самым опасным образом был поощряем. В то время как испанский шелк ни в какой форме не мог быть вывозим из Испании, ввоз шелковых изделий в Испанию был совершенно свободен. Еще хуже сложилось дело для шерстяного ткачества. Иностранные ткачи были свободны от всякой регламентации, между тем как для производимых внутри страны тканей она была не только сохранена, но испанским ткачам было даже запрещено производить самые тонкие и потому самые дорогие сукна. Другой немецкий исследователь К. Геблер, занимавшийся той же экономической проблемой упадка Испании, говорит, что упомянутые запрещения были установлены ради того, чтобы оградить народ от бесполезных трат⁷⁴.

Любопытно, что эта политика, являющаяся меркантилизмом навыворот, сходила и сходит до сих пор за политику «меркантилистическую». Эволюцию испанской экономической политики от охраны производства к охране потребления можно иллюстрировать следующей исторической справкой. В 1491 г., при Фердинанде и Изабелле был издан закон, повторенный в 1534 г., закон, который разрешал ввоз иностранных товаров под условием соответственного вывоза испанских товаров. В 1553 г. всякого вывозившего из Испании известное количество шерсти обязывали взамен ее ввозить некоторое количество сукна и холста.

Таким образом, мы видим, что под влиянием, идущим из недр самого общества, по инициативе общества, возникает политика, которая диаметрально противоположна меркантилизму и которую мы можем охарактеризовать как политику ограждения потребления, а не ограждения производства. И Геблер, который, впрочем, неясно представлял себе экономическую проблему, так как смысл явлений, о которых он говорил, оставался ему темен, все-таки правильно подчеркивает, что законы 1552 г. «составили эпоху в развитии испанского хозяйства». Ибо «они устранили большую часть тех преград, которые сдерживали ввоз», и «эти преграды никогда с прежней строгостью не были вновь воздвигнуты».

14. Историко-психологическая оценка меркантилизма

Тут нужно сделать одно, не лишенное общего значения, историческое наблюдение, которое я попытаюсь обобщить в историко-психологическую характеристику. Замечательно – и этот факт в его общем значении до сих пор не оценен ни историками, ни экономистами, – что политически и экономически пали не меркантилистические страны, упражнявшие политику протекционизма, т. е. политику поощрения производства. Наоборот, пали государства, где государственная власть в ту эпоху, когда складывались новые экономические, т. е. производительные силы, и формировался новый «экономический» человек, создалась новая хозяйственная и социальная психология, была мобилизована в целях охраны потребления, а не производства.

Под эту общую характеристику подпадает и экономическая политика другого государства, которое, в конце концов, в силу целого ряда и внешних неблагоприятных условий претерпело полный упадок и утратило свое государственное бытие. Мы имеем в виду Польшу, где в XVII в. в интересах известных классов практиковалась та же политика охраны потребления, а не охраны производства. Вот как характеризует этот процесс новейший историк общественного строя Польши в ту эпоху С. Кутшеба: «Торговля переходит в руки шляхты, которая теперь уже сама, непосредственно, вывозит свой скот, золу, хлеб и т. д…Торговля польских городов ограничивается посредничеством в привозе товаров из-за границы. Отсутствие охранительных пошлин убивает цеховую промышленность, иностранные товары заливают рынки, цехи падают все сильнее»⁷⁵.

Важно в этих словах то, что политика охраны потребления, за которую стоят определенные общественные классы, подрывает уже существовавшую промышленность. Таким образом, политика не потенцирует промышленных сил страны, не толкает их вперед, а даже их разрушает. Тут мы можем нащупать историко-психологическую основу меркантилизма и протекционизма вообще, которая объясняет нам мировое экономическое значение этой системы. Это объяснение можно выразить в форме такого краткого рассуждения.

Когда государство в качестве концентрирующей общественные силы организации поощряет производство, оно берет человека, как хозяйственную величину, за самую активную его сторону, оно идет навстречу тому элементу в человеке, который выполняет творческую функцию в хозяйстве. А в то время, когда концентрированная в государстве политическая сила общества проводит политику ограждения потребления, как такового, то она берет хозяйственного человека за его пассивную сторону, не толкая его вперед, не поощряя его активной приобретательской стороны, а поощряя его пассивную сторону, выражающуюся в той сфере хозяйственной деятельности, которая объединяется под наименованием потребления. И не случайно, что там, где мы видим политику ограждения потребления, там носителями этой политики являются более пассивные, более косные в экономическом смысле аграрные классы, со слабо выраженной приобретательской психологией. Ясно это сказалось в Испании; то же самое, но не столь ясно, обнаружилось и в Польше. Стало уже общим историческим местом то положение, что шляхта погубила Польшу. Я не считаю себя настолько компетентным, чтобы поддерживать это положение в общей форме, но несомненно, что политика ограждения потребления диктовалась интересами земледельческого класса, которому в развитии народного хозяйства не принадлежит вообще творческая движущая роль.

В том, что государственная политика меркантилизма, общее протекционизма, в те эпохи, когда она является творческой силой, берет человека за его активную сторону и толкает вперед, – в этом историческая роль протекционизма вообще. И когда мы обратимся к конечному этапу этого процесса, к тому, как пал протекционизм в Англии, то мы увидим, что совсем не те интересы потребления, как таковые, которые так назойливо подчеркивались и подчеркиваются в литературе, не экономически пассивные интересы определили падение протекционизма в Англии. Интересы самого производства создали английскую свободу торговли. Английское фритредерство не есть выражение интересов английского потребителя, а есть выражение окончательной зрелости, окончательного подъема английского производства, которое не только уже не нуждается в подпорках протекционизма, а, наоборот, в интересах удовлетворения своей безграничной активности сбрасывает с себя путы всякой охраны.

15. Неправильность классового объяснения происхождения протекционизма

Такова одна сторона исторической и психологической проблемы протекционизма. Но есть другая сторона, другой вопрос, который возникает при рассмотрении этой проблемы. Этот вопрос, конечно, тесно связан с тем, что только что развито и подчеркнуто нами, но в нем есть и свое содержание, и свой интерес.

Часто стремятся свести историческое объяснение протекционизма к действию известных могущественных классовых интересов. Это верно в отношении определенного отрезка времени, верно, например, в отношении современных Германии, России, Соединенных Штатов. Однако подобное объяснение в применении к генезису протекционизма не только не достаточно, но и неверно по существу. Это объяснение наталкивается на одно непобедимое возражение. А именно: те общественные силы, те классовые элементы, которые предполагаются творцами протекционизма, исторически в сущности являются продуктом этого протекционизма, а не его творцами. Таким образом, историческое объяснение протекционизма из классовых интересов, насилуя факты, представляет один из тех примеров, когда нельзя объяснять известного экономического процесса из классовой структуры общества, когда только насильственным образом, софистическими построениями можно создать видимость такого объяснения, но не более. Протекционистская система потому исторически не может быть объяснена как выражение торжества определенного экономически более сильно класса, что протекционистская система есть сама не результат этой экономической силы класса, а наоборот. (К. Маркс отмечал это в «Капитале», не вдумываясь в социологическую суть проблемы, что естественно, так как одно лицо не может вдумываться в слишком большое количество вопросов). Она есть одно из тех орудий, которые перемещают реальную экономическую силу из одних экономических слоев общества в другие.

На том, какое общее решение проблемы будет дано, если мы примем такую постановку вопроса, мы теперь и остановимся.

16. Общая характеристика протекционизма и его значение для отдельных стран

При рассмотрении исторических проблем торговой политики я остановился на характеристике и уяснении того основного явления торговой политики, которое известно под названием протекционизма, или иначе системы таможенного покровительства. Последнее словосочетание суживает, однако, понятие протекционизма, потому что охрана производства может осуществляться не только средствами таможенного покровительства. Я уже подчеркнул то основное положение, которое вытекает из более глубокого рассмотрения исторической проблемы торговой политики и состоит в том, что протекционизм имеет крупное прогрессивное значение в развитии производительных сил, так как он берет человека за его активную сторону, как производителя продуктов или, выражаясь общее, как приобретателя. Конечно, можно сказать, что протекционизм дает производителям незаслуженную премию и что эта незаслуженная премия скорее побуждает к пассивности, чем к активности в хозяйственной деятельности. Эта сторона дела является, однако, уже вопросом факта, вопросом исторической комбинации целого ряда психических условий, душевных свойств, в зависимости от которых избыток, получаемый благодаря покровительству хозяйствующим субъектам, усыпляет или, наоборот, возбуждает их хозяйственную энергию.

Совершенно независимо от этого специального вопроса, который по отношению к общему вопросу всегда является вопросом частным, решаемым в зависимости от конкретной комбинации фактов, мы смело можем сказать, что производство, приобретение, добывание дохода представляет собой активную, творческую сторону хозяйственной деятельности, потребление же и затрачивание доходов представляет ее пассивную сторону. Быть может, в этом и лежит разгадка того факта, что всегда бывает легче мобилизовать интересы производителей, чем интересы потребителей. Будучи, на первый взгляд, парадоксальным, этот факт между тем постоянно встречается в истории хозяйственного быта и в современной жизни. В то время как общество разделяется на целый ряд производительных групп, интересы которых в известном смысле сталкиваются и при данной экономической системе абсолютно никогда не могут быть примирены, оно, по-видимому, должно было бы объединиться могущественным потребительским интересом. На самом же деле мы видим, однако, что этот общий потребительский интерес пасует перед интересом производителей, разделяющих общество на известные группы. Это явление, как я уже намекнул, стоит в связи с психологическим различием, существующим между производством и потреблением, общее сказать, между добыванием дохода и его истрачиванием.

Исторически протекционистская система падает там, где в силу роста общественного хозяйства происходит совпадение интересов производителей и потребителей, там, где они сливаются. Теперь, например, трудно сломить свободу торговли Англии. Сделать это – значило бы не только обезоружить пассивные интересы потребителей, но подорвать и те активные интересы производителей, которые связаны со свободой торговли. И производители, и потребители привыкли к ней, так как она утверждена целыми десятилетиями, и самое отрицание ее теоретически мыслится как посягательство на что-то окончательно установившееся, непререкаемо признанное национальным экономическим сознанием. Это одна сторона общей проблемы протекционизма.

Другая сторона этой проблемы сводится к вопросу о конкретной роли протекционизма в процессе экономического развития отдельных стран. Прежде всего здесь нужно сделать одно общее замечание.

Конечно, таможенное покровительство является важным фактором промышленного развития страны. Но мне думается, что всегда с известным правом можно утверждать, что оно является более важным фактором в психологическом смысле, чем в реально экономическом. Значение этого фактора для судеб промышленности преувеличивается как противниками, так и защитниками протекционизма. Гораздо важнее те общие условия экономического развития или, точнее, те изменения в этих условиях, которые не зависят от установления обществом охранительных норм, составляющих содержание протекционизма. Изменения в этих условиях имеют гораздо большее и прямо решающее значение для процветания и падения как отдельных отраслей, так и всей промышленности в целом. Таким образом, постановка на очередь вопроса о таможенном покровительстве, как о задаче экономической политики государства, и условия успешности этого вида государственного вмешательства зависят от других, более коренных моментов экономического развития. Такими моментами являются: степень населенности страны, степень развития ее производительных сил и производственных отношений, наконец – и это нужно иметь в виду – естественные и географические условия страны.

17. Социально-культурный смысл протекционизма

Ввиду практической важности и огромного теоретического интереса протекционизма мы теперь попытаемся установить в общих чертах социально-культурный смысл этого крупного явления. При разрешении поставленного вопроса всего правильнее отправляться от некоторых общеизвестных фактов и попытаться углубиться в их смысл.

Во всех культурных государствах вопрос о таможенном покровительстве является предметом более или менее сильной борьбы между аграрными и промышленными классами. Общая схема исторического развития этой борьбы и, следовательно, развития таможенного покровительства в более или менее развитых обществах представляется так (это представление верно, по крайней мере, для новейшего времени в отношении большинства культурных стран; есть, правда, некоторые важные уклонения от этого правила, но я строю эту схему, не стремясь охватить ею всех конкретных проявлений протекционизма, а желая только ярче осветить вопрос о протекционизме вообще).

Пока в стране преобладает земледелие или, по крайней мере, земледельческие продукты не ввозятся, а вывозятся, аграрные классы, сами не нуждаясь в покровительстве, настроены в духе свободной торговли. Это положение не абсолютно; ему отчасти противоречит факт аграрного протекционизма в Англии, хотят этот последний, при всем его значении для Англии, не был всесильным, а аграрные классы в целом ряде отдельных вопросов (например, в вопросе о вывозе шерсти) были побиты промышленниками. Наоборот, сравнительно слабые – слабые численно и в смысле реального развития производительных сил и силы сопротивления по отношению к иностранной конкуренции – промышленные классы в этой стадии являются решительными сторонниками таможенной охраны и всячески стараются ее усилить и раздвинуть.

Дело меняется, когда аграрные классы начинают, в свою очередь, нуждаться в покровительстве. Тогда между ними и промышленными классами устанавливается протекционистское единомыслие. Различие интересов забывается ради повелительно выдвигающейся основной цели, на которой сходятся обе ссорящиеся стороны: добиться признания и возможно большего осуществления принципа «охраны национального труда» вообще. Это, так сказать, момент компромисса между руководящими и в то же время антагонистическими классами. Аграрные классы, конечно, по общему правилу, страдают от покровительства обрабатывающей промышленности, но они сознают необходимость принести жертвы для того, чтобы достигнуть главного – покровительства земледелию, и вступают в компромисс с промышленной буржуазией. Новейшая протекционистская эра Германии с таможенной реформой О. Бисмарка (с 1879 г.) представляет нам наиболее яркий образец такого протекционистского компромисса между аграрными классами и промышленной буржуазией.

Наконец, промышленность крепнет и перестает сама нуждаться в покровительстве, а, наоборот, сама становится могущественно заинтересованной в наибольшей свободе обмена, так как такая свобода сулит открыть ей все внешние рынки или, по крайней мере, в наивысшей степени облегчить сбыт на них товаров. Этот случай не имеет абстрактного значения; нельзя сказать, чтобы он всегда воспроизводился при аналогичных условиях. Но под эту схему подходит классический случай торжества принципа свободы торговли в Англии, когда буржуазия становится фритредерской, а аграрные классы, в интересах самосохранения, решительно поддерживают протекционизм. Этот конфликт Англия пережила более 50 лет тому назад, и в 1846 г. с отменой хлебных пошлин он кончился полным поражением аграрных классов. Германия, по-видимому, недавно приближалась к такому же конфликту, который очень резко обозначался в общественном сознании и до сих пор резко разделяет партии, и сила которого отчасти маскируется разного рода другими привходящими политическими и социальными антагонизмами, но который развернулся бы во всю ширь, если бы последних не существовало, и политический строй Германии давал бы возможность развернуться всем политическим силам. Во Франции, где фритредерство никогда не имело настоящей почвы, но очень крикливо выражалось в литературе, протекционистский компромисс аграрных и промышленных классов стабилизирован на вечные времена, так как хозяйственное состояние Франции также известным образом стабилизировалось: оно относительно неподвижно, неподвижно в сравнении с другими странами вследствие отсутствия прироста населения.

18. Фритредерство русских аграриев

Наше отечество находится приблизительно в той стадии экономического развития на современных началах, в которой аграрные классы проникнуты более или менее определенным фритредерским духом и враждебны протекционизму. Было бы в высшей степени поверхностным – это означало бы дилетантизм в экономических вопросах – считать русское фритредерство просто направлением интеллигенции, в числе прочих свобод увлекающейся и свободой торговли. Конечно, свобода торговли выдвигалась у нас всегда во имя потребительских интересов, но не это придавало классовую окраску фритредерству, а то, что за ним стоял господствующий аграрный класс. Русское фритредерство является выражением интересов того класса, который в своем лице активно представляет наиболее исконный «промысел» страны. Поэтому русское фритредерство не менее русского протекционизма могло бы притязать на именование «национального» направления, тем более, что большинство русского населения принадлежит к аграрному классу. Вследствие этого интересы большинства населения, если брать их в самом простом, вульгарном смысле интересов населения, как покупателей и потребителей, должны бы требовать возможно полного проведения принципа свободы торговли в русской торговой политике.

Что же мы наблюдаем в России? Аграрный земледельческий класс пользуется у нас в государстве таким огромным весом, известная часть его, принадлежащая к дворянскому сословию, обладает такими огромными юридическими преимуществами перед всем прочим населением, что существование в нашей стране строго протекционистской системы, противоречащей аграрным интересам, может представляться чистейшей загадкой. Отчасти эта загадочность отражается и в литературе. Действительно, как часто раздавались и раздаются у нас голоса (теперь этот вопрос отступил на задний план и утратил свою остроту в силу ряда временных обстоятельств и, главным образом, в силу того, что торгово-политическое положение закреплено торговыми договорами и никаких практических проблем торговой политики теперь почти не выдвигается и т. д.), приглашающие порвать с «неестественной» и прямо убыточной для страны торговой политикой и в интересах земледельческого населения бросить на произвол судьбы искусственно порожденную и вскормленную промышленность, высасывающую из страны все жизненные соки? Эти голоса раздаются не только со стороны не влиятельной в государстве интеллигенции; часто они принадлежат лицам, занимающим влиятельное положение на верхах бюрократии и общества, принадлежащим к правящим классам и представляющим его интересы. С этой точки зрения постоянно велась борьба с политикой С. Ю. Витте как со стороны аграрных элементов, стоящих вне бюрократии, так и со стороны самих бюрократов, отстаивавших интересы аграрных классов (П. Х. Шванебах). Тем не менее самый факт, что, начиная с царствования Петра I, когда Россия вступила в экономическую семью европейских государств, у нас держится протекционистская система, является загадкой, требующей разрешения.

19. Реальные основы протекционизма

Попытаемся дать себе отчет относительно того, на каких реальных устоях основывается существование протекционизма в тех странах, где интересы большинства населения, как потребителя, находятся в противоречии с этой системой.

Когда говорят, что протекционизм обогащает отдельных предпринимателей, то, высказывая неоспоримую истину, справедливо указывают и на то, что он поднимает одни классы населения за счет других. Но спрашивается: почему же одни, не только властвующие, но и, несомненно, более многочисленные и могущественные классы должны поступаться своими интересами в пользу других? Вульгарный ответ на это, гласящий, что этим «другим» приходит на помощь государственная власть и политика государства, в данном случае таможенный протекционизм, определяется неправильным, ошибочным взглядом на условия экономического развития и народного благосостояния. Итак, нам предлагают верить в то, что экономическое развитие страны и промышленная политика государства определяются заблуждениями государственных деятелей, отдающих свою власть и свое влияние на служение интересам отдельных лиц и немногочисленных групп, в ущерб большинству населения.

Такое объяснение, на первый взгляд, может показаться весьма удовлетворительным и весьма радикальным, но если в него вдуматься, то, конечно, его нельзя признать верным: им нельзя удовлетвориться при теоретическом рассмотрении такого крупного исторического явления, как протекционизм. Я уже упомянул, что всякая попытка объяснить протекционизм как факт, выражающий собой борьбу классов, приводит к необходимости дать ответ на проблему: почему немногочисленный вначале класс буржуазии оказывается в силах подчинить себе и своим интересам более могущественные и более многочисленные аграрные классы и при помощи государственной власти навязать стране протекционную систему? Словом, почему слабый класс одерживает верх над сильным?

В таких случаях часто говорят, что фактическая сила находится уже в руках этого класса и что он, в действительности, не слабый, а сильный. Но в данном случае это совершенно неверно. Я уже подчеркнул, что протекционная система не есть результат имеющейся уже налицо силы класса, заинтересованного в протекционизме, а есть одно из тех орудий, которые перемещают реальную экономическую силу из одних слоев общества в другие, т. е. в начальные эпохи промышленного развития протекционизм вовсе не служит показателем уже совершившегося перемещения социальной силы. Таким образом, указание на факт классовой борьбы не устраняет «загадки», а усложняет ее. При таком положении проблема может быть выражена в таком вопросе: каким образом общественная сила, которая, как таковая, вся или большей своей частью находится в будущем, может управлять настоящим и изменять его?

В отношении этого вопроса сторонники протекционизма обыкновенно приводят аргумент об общегосударственной полезности протекционной системы и вызываемом ею промышленном развитии страны. Эта ссылка опровергается часто как буржуазно-лицемерная. Но следует сказать, что к ней, пожалуй, применим тот афоризм, по которому и самая дурная книга содержит крупицу истины, и который мы можем развить в более общую формулу, гласящую, что и самое ложное мнение может содержать серьезный намек на истину.

Если мы теперь действительно задумаемся над тем, что представляет собой совокупность явлений, которая приводит к развитию протекционизма, то мы можем сказать, что промышленная буржуазия потому диктует и может диктовать стране протекционизм, что экономическое развитие, одним из необходимых исторических условий которого является протекционизм, знаменует собой переход к высшей хозяйственной системе сравнительно с тем земледельческим укладом, на смену которого идет эта новая хозяйственная система. Она представляет из себя высшую ступень, так как подымает производительность труда («производительные силы») в стране, разнообразит этот труд путем широкого общественного разделения и всем этим повышает емкость национальной территории по отношению к населению, т. е., выражаясь проще, дает возможность на этой территории существовать большему, чем прежде, числу людей. Таким образом, нам станет ясным, что борьба общественных классов всегда происходит на объективной, материальной почве борьбы различных хозяйственных систем, борьбы, в которой верх одерживает высшая, более производительная система. Чтобы понять изучаемое явление, мы должны принцип классовой борьбы подчинить принципу роста производительных сил. С точки зрения этого последнего принципа оказывается, что протекционизм побеждает совершенно неизбежно, как более производительная система национальных экономических сил, и этому соответствуют те психологические соображения, которые я развил выше.

Класс, являющийся носителем этой высшей системы, обнаруживает и качества, необходимые для борьбы и победы в процессе смены экономических форм. Один либеральный немецкий экономист, хорошо изучивший хозяйственную жизнь России, Г. фон Шульце-Гевернитц высказал следующее, на первый взгляд парадоксальное, суждение: «Московский фабрикант – первый русский европеец». В этом мнении, не совпадающем с нашим представлением о Тит-Титычах, заключается глубокая истина, которую не следует игнорировать. В нем, в сущности, выражается тот факт, что промышленная буржуазия представляет в своем лице более высокую степень хозяйственного развития страны и в своем хозяйственном поведении обнаруживает больше европейских черт, чем классы аграрные. Этому соответствует в русской истории тот факт, что, несмотря на все старания государства в XVIII в. сосредоточить промышленное предпринимательство в руках аграрного класса, оно ускользнуло из его рук, ибо он оказался неспособным к этой экономической функции, требующей более высоких экономических свойств.

Из этой общей, историко-философской точки зрения на протекционизм вытекают и некоторые конкретные выводы, которыми мы можем со значительным основанием руководиться, как известными направляющими идеями при конкретной оценке протекционизма в тот или иной исторический момент, в той или другой стране.

20. Техническая сторона таможенной политики (тарифы)

После того общего обзора, который я посвятил социальной сущности торгово-политических проблем, я перехожу к тем вопросам, которые связаны, так сказать, с техникой этой отрасли экономической политики государства.

Если вы возьмете в руки современный таможенный тариф любого государства, то получите довольно объемистую книгу с довольно сложным, с одной стороны, и, с другой, с довольно простым содержанием. Этот современный таможенный тариф бесчисленным количеством переходных ступеней соединен с мероприятиями государства, которые по существу имеют очень мало общего с книгой, которая у вас в руках.

Когда вы обратитесь к русскому таможенному тарифу, то у вас окажется в руках книга в 175 страниц. Вот официальное издание русского таможенного тарифа по европейской торговле – издание Министерства торговли и промышленности: «Таможенные тарифы по европейской торговле (общий и конвенционный) с изменениями и дополнениями по 16 февраля 1906 г. СПб. 1906 г.». Хотя это издание официальное, но, в сущности, это не то, что юрист бы назвал официальным изданием закона. Юрист должен обратиться к «Собранию узаконений и распоряжений правительства» или к «Полному собранию законов». Для практики, однако, совершенно достаточное «официальное» значение имеет и то сводное издание, которое на основании разных первоначальных и имеющих аутентическое значение актов составляет Министерство торговли и промышленности для пользования должностными лицами и широкой публикой.

Если мы сначала беглым образом рассмотрим этот русский таможенный тариф начала ХХ в., то увидим, что он представляет собой чрезвычайно специализированный список разного рода товаров, которые распадаются на три основные группы. Последние приводятся по литерам: А. Роспись товарам привозным – это допущенные к привозу товары. В. Роспись товарам, запрещенным к ввозу. С. Роспись товарам отпускным – в ней указаны немногие товары, подлежащие обложению при вывозе из России.

Две первые группы (товары, допущенные и запрещенные к ввозу) объединяются в том отношении, что по отношению к ним существует сплошная нумерация; они составляют 241 номер в этом тарифе по европейской торговле. Товары же отпускные предусматриваются таможенным тарифом всего в 11 номерах.

Спросим себя, что представляет из себя этот список? Этот список есть перечисление товаров с обозначением тех сборов, взимание которых приурочивается к ввозу этих товаров. И мы видим, как постепенно, по мере развития, с одной стороны, производительности народного хозяйства и, с другой – таможенного обложения, разрастается этот список.

Когда был составлен новый, теперь уже функционирующий германский таможенный тариф, он вызвал, как известно, ожесточенную борьбу общественных сил. Он был объектом упорной борьбы и в германском народном представительстве. Выработан он был в такой специализированной форме, что совершенно справедливо утверждали, что для того, чтобы не допустить превращения этого проекта в закон, достаточно добросовестно обсуждать его по статьям, разбирая отдельно каждую его статью, так как подобное обсуждение статей при их огромном количестве явилось бы… обструкцией. Этому обсуждению по потребному для него количеству времени не было бы конца-края. В первоначальном проекте германского тарифа было 1365 номеров (статей); в окончательном проекте, ставшем законом, – 946 номеров. Но число ставок, т. е. обозначений товаров, которым противостоит обозначение размера пошлины, гораздо больше, а именно 1447⁷⁶. Я отметил этот факт, чтобы иллюстрировать чрезвычайную сложность современных таможенных тарифов. С другой стороны, развитие фритредерской политики в Англии привело к чрезвычайному упрощению английского тарифа. В 1789 г. он состоял из 1250 ставок, которые в 1845 г. сократились до 590 и в 1862 г. – до 44.

21. Общая история таможенного тарифа

Спросим себя: откуда развился, какие корни, какие наслоения имеет этот инструмент, при помощи которого осуществляется, с одной стороны, косвенное обложение (об этом детальнее вы узнаете в финансовом праве) и, с другой стороны, охрана отечественного, национального производства?

Вопрос этот в литературе до сих пор является очень слабо разработанным, до сих пор не существует, строго говоря, ни одной сколько-нибудь удовлетворительной обобщающей работы по истории таможенного обложения, как такового. Существуют истории разных национальных таможенных обложений, но нет по этому вопросу общего труда, который трактовал бы этот вопрос с полной ясностью.

С другой стороны, несомненна историческая связь того обложения, которое в настоящее время практикуется как таможенное обложение, с разного рода пошлинами в точном смысле слова. Финансовая наука называет, как известно, пошлинами в тесном смысле слова те сборы, которые государственная власть или вообще всякая управомоченная власть взимает в возмещение известного рода услуг, оказываемых этой властью населению. Но это только один корень таможенного обложения.

22. Теория И. М. Кулишера о происхождении таможенного обложения

В новейшее время была сделана в нашей русской литературе попытка дать весьма широкую теорию происхождения таможенного обложения. Автор ее, исходя из фактов взимания разного рода пошлинных в тесном смысле слова сборов, пытается установить, что в сущности таможенные пошлины возникли первоначально из грабежа, или обирательства, которое практиковалось сильными людьми в средневековой Европе. Эта теория выставлена русским экономистом И. М. Кулишером в его работе «Очерки по истории таможенной политики»⁷⁷.

Эта теория, однако, с одной стороны, совершенно не считается с фактами таможенного обложения, существовавшего в «классической древности». Таможенное обложение практиковалось в греческих государствах-городах и в Римской империи⁷⁸, где совершенно не существовало тех условий феодального разбойничества, на которых строит свою теорию И. М. Кулишер. Эта теория прикрепляется, я бы сказал, прицепляется к мелочным анекдотическим сторонам процесса. Конечно, в средние века, в эпоху кулачного права и феодальных разбоев в гомерических размерах применялись всякого рода насилия. Но как бы они ни были велики, было бы столь же верно говорить, что таможенное обложение выросло из обирательства сильными людьми торговцев, передвигающихся через их территорию, как на основании всем известных фактов русской жизни утверждать, что в современной России главная функция полиции, как института, состоит в том, чтобы производить экспроприации. По фактам, имеющим чрезвычайно важное показательное значение для тех или иных сторон жизни, но не относящимся к сущности дела, а представляющим особого рода злоупотребления, облегчаемые всей обстановкой, в которой разыгрываются эти факты, нельзя заключать о существе явлений.

23. Первоначальная неразличимость внутренних и внешних торговых пошлин

На самом же деле тем основным моментом, который мы должны поставить во главу угла при генетическом объяснении таможенного обложения, – в процессе его развития мы можем различать несколько наслоений – должен служить совершенно другой факт, который обнаруживается и там, где мы имеем дело с условиями чрезвычайно примитивными, гораздо менее сложными, чем условия европейского средневековья. А именно, первоначально, и принципиально, и исторически в таможенном обложении мы видим полную неразличимость внутренних и внешних пошлин. Принципиально с точки зрения той эпохи, в которую возникло таможенное обложение, внутренние и внешние товарные сношения различаются не по товарам, а по лицам. По отношению же к товарам наблюдается полная неразличимость, чуждая современности. Более того, персональная система торгово-политических мероприятий в иных случаях практически прямо благоприятствовала товарам иноземного происхождения (в некоторых случаях, в силу указанного привилегирования иноземцев, диктовавшегося фискальными интересами, часто практиковалось дифференциальное обложение в пользу иноземцев, а не в пользу своих подданных). Если мы будем помнить этот факт – первичную принципиальную неразличимость с точки зрения обложения внутренней и внешней торговли – помнить, что обложение товара совершалось независимо от его происхождения, товар облагался как таковой или, правильнее сказать, обложению подлежал акт продажи, акт предложения товара на рынке, то из этого общего положения мы должны вывести совершенно другую конструкцию генезиса таможенного обложения, чем та, которую предложил И. М. Кулишер.

24. Связь таможенного обложения с «рыночным правом»

Имея в виду это общее положение, совершенно естественно, если, начав размышлять о всей совокупности условий, при которых происходила торговля в те эпохи, мы нащупаем связь таможенного обложения с совершенно другим, гораздо более общим и имеющим большее принципиальное значение институтом старого строя торговли. А именно, таможенное обложение товаров на первых порах торговли стоит в теснейшей связи с так называемым «рыночным правом» (Marktrecht).

«Рыночное право» означает, что над тем местом, где протекает товарный обмен, и над той совокупностью отношений, которые складываются при обмене и по поводу обмена товаров, признается известное верховенство «господина» этого рынка (Marktherr), власть, дающая ему возможность регулировать и эксплуатировать в финансовом отношении торговый оборот. С точки зрения этого рыночного права, или рыночной регалии, совершенно объяснима первоначальная неразличимость, принципиальная слитность внутренних и внешних таможенных пошлин и полная слитность таможенного обложения со всякого рода торговыми сборами вообще.

Первоначально всякого рода таможенное обложение и обложение привозимых извне товаров, поскольку мы не встречаем простого и прямого отрицания права иноземцев вступать на данную территорию и вести какие-либо сношения с местным населением, являлось таким же осуществлением рыночной регалии, как и все прочие торговые сборы.

Не просто странно, а прямо несообразно объяснять происхождение таможенных сборов из грабежа, практиковавшегося феодалами Западной Европы в средние века, когда мы имеем картину междуплеменных торговых сношений, при которых осуществляется и в очень явственные формы отливается рыночная регалия в современной Африке в условиях гораздо более первобытных, чем условия, имевшие место в Европе средних веков. В современной Африке чрезвычайно развиты рынки и рыночные сношения между разными племенами, и на этих рынках власть предъявляет и осуществляет совершенно определенные права регулирования и обложения⁷⁹.

25. Идея единства таможенной территории

Из этого простого, но кардинального для всей эволюции таможенного обложения факта вытекает и другой факт, с которым мы должны считаться в истории таможенного обложения.

«Таможенная территория» и «таможенные границы» – понятия, тесно связанные между собой, – это явления или учреждения, которые развиваются лишь постепенно в процессе дифференциации внешнего обложения товаров от внутреннего, в процессе, так сказать, экономической и финансовой интеграции внутри данной территории и экономической и финансовой дезинтеграции, разобщения различных территориальных и национально-государственных целых.

Из разного рода курсов вам известно, как долго существуют внутренние таможенные пошлины. В России они падают лишь во второй половине XVIII в. Во Франции, несмотря на сознательные усилия государственной власти, которые имели в виду создание юридического единства государства и при помощи средств единого централизованного государства стремились поднять на высшую ступень производительные силы страны, во Франции создание единой таможенной территории является делом только Великой Революции. Если мы возьмем германские государства, – я не говорю уже о том, что таможенное единство современной Германской империи является продуктом новейшего политического развития, которое завершилось только теперь, то мы увидим, что создание единой таможенной территории внутри отдельных государств осуществилось тоже только в XIX в. Обращаясь к Соединенному Королевству, мы найдем, что создание единой таможенной территории шло целым рядом этапов, что оно закончилось только в XIX в., и что в XVII–XIX вв. части, входящие в состав Соединенного Королевства (Англия, Ирландия и Шотландия), представляли в таможенном отношении disjecta membra⁸⁰ так же, как они были таковыми в отношении государственно-правовом.

Таким образом, идея единой таможенной территории, которой соответствует идея таможенных границ, есть создание новейшего времени.