Kitobni o'qish: «Нервы на пределе. Почему стресс – не слабость, а биология, и что с этим делать»

Глава 2. Краткая история стресса

Неоспоримый факт: стресс существовал всегда. Из этой главы вы узнаете, что современное понимание феномена стресса сформировалось относительно недавно – менее века назад. Современное представление о стрессе почти одновременно появилось в научной лаборатории и вошло в западную культуру. Мы рассказываем эту историю неслучайно: чтобы понять стресс, необходимо сначала разобраться, что он собой представляет.

Новая эпоха в понимании стресса началась незаметно в университетской лаборатории Монреаля в 1936 году. Там Ганс Селье, наш старый знакомый из первой главы, начал вводить крысам токсичные субстанции. Этот момент стал поворотным в изменении представлений о стрессе и его роли в жизни общества.

Селье родился в Австро-Венгрии, но почти всю свою жизнь занимался научной деятельностью в Канаде, где написал более 1700 научных статей и тридцать девять книг. Он считается ключевой и противоречивой фигурой в изучении стресса. Его теория «общего адаптационного синдрома» фактически заложила основы современной физиологии стресса, показав, что целый ряд на первый взгляд не связанных заболеваний может быть вызван хроническим стрессом и многократной активацией гормональной «системы оповещения» организма.

В то время лабораторных опытов Селье было недостаточно для доказательства этой теории, а некоторые критики и вовсе считали их неубедительными. Селье посвятил свою карьеру продвижению именно этой теории; он не стремился открывать новые концепции, а стал неустанным глашатаем «эпохи стресса». Его научный вклад велик, но именно эта просветительская роль стала решающей.

Селье и его сторонники утверждали, что стресс стал повсеместным культурным феноменом; его распространение началось в Северной Америке и постепенно охватило весь мир. Эта идея была щедро приправлена индивидуализмом: Селье считал, что стресс – проблема, с которой человек должен справляться в одиночку, при этом у кого-то это получается лучше, а у кого-то хуже. Он не полагал, что стресс провоцируют внешние силы, которые можно изменить или которым можно противостоять. Таким образом, его концепция стресса была пропитана чувством вины: в этой парадигме люди, не справлявшиеся со стрессом, чувствовали, что провалили некий жизненный экзамен.

Кроме того, по Селье, стресс был болезнью мужчин-руководителей. Именно ему мы обязаны стереотипным образом высокооплачиваемого босса, непременно мужчины, который работает допоздна в офисе со стеклянными стенами и страдает от язвы желудка. Это и есть типичный пациент с хроническим стрессом, но никак не рабочий на фабрике или женщина, совмещающая работу, уход за детьми и ведение домашнего хозяйства.

Это ни в коем случае не умаляет значимость открытия Селье и его блистательную карьеру. Молодому специалисту биохимического отделения Макгиллского университета в Монреале поручили идентифицировать тогда еще неизвестные женские половые гормоны, вводя крысам экстракты яичников коров. Селье наблюдал за реакцией, после чего крыс умерщвляли и проводили вскрытие.

Независимо от того, какой экстракт он вводил, результаты были одинаковыми: увеличенные надпочечники, повреждение лимфатической системы, играющей ключевую роль в иммунном ответе, и пептические язвы желудка и тонкой кишки. Это заинтриговало Селье, и он решил заменить инъекции на искусственные стрессовые ситуации, например выносил крыс на крышу лаборатории в зимний мороз или заставлял подолгу бегать в колесе. Физиологические результаты остались теми же. Так наметился паттерн.

Селье, которому родители дали имя Янош, был необычным ученым. Он родился в Вене и провел детство в Комароме, на границе Венгрии и Чехословакии. Изучал медицину и органическую химию в Пражском университете. Мальчик, выросший на стыке культур Австро-Венгерской империи, с детства говорил на четырех языках. После окончания университета Селье уехал в США и начал научную карьеру в Университете Джонса Хопкинса. В 1932 году знаменитый биохимик Джеймс Коллип, один из группы ученых, выделивших инсулин в 1920-х годах, пригласил Селье в Макгиллский университет.

Поворотным моментом для Селье стало обучение на медицинском факультете Пражского университета. В своем бестселлере «Стресс жизни»¹⁵ он вспоминает 1925 год, когда он и другие студенты-медики закончили теоретическую часть обучения и впервые в жизни столкнулись с реальными пациентами. «Меня, новичка, тогда поразило… как мало признаков и симптомов были характерны всего для одной болезни; большинство подходили ко многим или даже ко всем болезням», – писал он, называя это в шутку «синдромом больного». Когда он рассказал об этом другим врачам, они лишь посмеялись¹⁶.

Гениальность Селье заключалась в том, что он сумел связать это не поддающееся определению общее недомогание с идентичными симптомами крыс, вызванными инъекциями, холодом или истощением. Это позволило ему выявить ключевую роль гормональной реакции на дестабилизирующие внешние факторы, которые он назвал стрессом. Слово «стресс» в современном значении впервые появилось в научной работе Селье 1935 года, где он описывал свои опыты с крысами¹⁷. Через год он пока еще робко изложил свою теорию в короткой статье для британского журнала Nature – «одна колонка и семьдесят четыре строчки». Согласно наблюдениям Селье, биологическая реакция крыс на «пагубное воздействие» – инъекции веществ, чрезмерный холод и утомительную физическую активность – всегда была одинаковой. Сначала возникала тревога, затем стадия, которую Селье называл «сопротивлением», и, наконец, если это воздействие продолжалось, наступали истощение и смерть¹⁸. Ученый дал этому процессу загадочное название «общий адаптационный синдром».

В десятках последующих статей и научных работ эта идея, которую он иногда без лишних премудростей называл «синдромом Селье», развилась во всеобъемлющую гормонально-психическую концепцию стресса. Согласно ей, повторяющееся или чрезмерное воздействие внешних факторов связано с рядом заболеваний и состояний. У крыс это были язвы, повышение кровяного давления, астма и некоторые виды рака. Ключевую роль играл повторяющийся характер стрессоров – выражаясь медицинским языком, хроническая природа стресса, – а также выработка кортизола и прочих гормонов пролонгированного действия в противовес краткосрочным выбросам адреналина и норадреналина в экстремальных ситуациях, о которых мы говорили в первой главе. Не считая ряда научных неточностей, Селье описал современную концепцию хронического стресса.

С первыми работами Селье связаны забавные курьезы. Например, существует теория, объясняющая, почему у крыс из первого опыта, которым просто вводили препараты, не подвергая их воздействию холода и не заставляя бегать в колесе, возникли стереотипные симптомы стресса. В научной среде ходит легенда, что Селье был блестящим теоретиком, но не самым умелым практиком. В частности, он не умел обращаться с крысами, и язвы у них возникли не из-за введения гормональных экстрактов, а потому, что он слишком сильно сжимал их или часто ронял, после чего гонялся за ними по всей лаборатории.

Другой курьез – его семантический вклад в мировую науку. Каким бы блестящим полиглотом Селье ни был, он писал свои научные труды на языке, который был для него пятым или шестым, и выбрал для обозначения своего феномена слово «стресс», не подозревая, что этот термин уже давно используется в физике и означает воздействие силы на физическую материю. В первой статье для журнала Nature Селье также использовал термин «реакция тревоги», но потом решил, что она описывает лишь первую фазу «синдрома». Один его коллега, работавший с ним в последние годы жизни, слышал, как он жаловался, что «если бы он лучше владел английским языком, то вошел бы в историю как отец концепции “напряжения”»¹⁹.

Справедливости ради отметим, что его определение было не таким уж лингвистическим новаторством. Слово «стресс», происходящее от латинского stringere – «туго натягивать», появилось в английском языке еще в XIV веке и обычно обозначало физический дискомфорт. Постепенно значение слова изменилось: фокус сместился с внешних факторов на внутреннее состояние, и даже после того, как термин взяли на вооружение физики и инженеры, некоторые писатели XIX века называли стрессом медицинские последствия продолжительных физических страданий, то есть практически то же, что имел в виду Селье. Как бы то ни было, его определение прижилось и распространилось. В книге «Стресс жизни» Селье рассказывает, как читал лекцию во Франции и не мог вспомнить подходящее французское слово для стресса, поэтому назвал его le stress. Это существительное до сих пор есть во французском языке, как и der Stress в немецком, el estrés в испанском, o estresse в португальском и так далее²⁰.

В 1930-е годы, на которые пришлось открытие Селье, популярное понимание стресса почти не отличалось от викторианской психосоматической концепции нервных расстройств и истерии, причиной которых якобы являлись «пары из матки». Ярким примером викторианского мышления был Джордж Миллер Бирд, американский врач и специалист по заболеваниям нервной системы, которому мы обязаны введением диагноза «неврастения» – этим словом в XIX веке называли практически все нервные расстройства.

Бирд считал, что в человеческом организме содержится ограниченный запас так называемой нервной энергии, а истощение этого запаса из-за внутренних переживаний или внешних факторов приводит к возникновению различных болезненных симптомов: усталости, высокого кровяного давления, головных болей²¹. Бирд описал эту концепцию в своей книге 1881 года с поэтичным названием American Nervousness, Its Causes and Consequences («Американская нервозность»). Как и Селье, он был превосходным популяризатором своих идей и привел огромный список возможных симптомов неврастении, включавший в том числе зубную боль, склонность отводить взгляд и говорить одно, а подразумевать другое. Он также полагал, что количество нервной энергии передается по наследству, а неврастения – проблема преимущественно обеспеченного класса.

Предвосхитив клише, согласно которому стресс – это результат невыносимого темпа современной жизни, Бирд утверждал, что неврастении в прошлом не существовало, как не существует ее в бедных странах. Он называл пять современных и весьма конкретных причин этого состояния: паровая энергия, телеграф, наука, газеты и журналы, а также «умственная активность женщин». К мелким усугубляющим факторам он относил сухой воздух, гражданские и религиозные свободы и «феноменальную красоту американских женщин из высшего общества».

Некоторые современники Бирда считали его шарлатаном, а его теории – попыткой подать под научным соусом те же распространенные опасения по поводу повышенной усталости и тревожности, из-за которых люди покупались на рекламу «эликсиров для укрепления нервной системы» и патентованных пилюль, содержащих что угодно – от относительно безопасного железа до куда менее безопасных стрихнина и мышьяка. Тем не менее бирдовское понимание стресса и новое восприятие Селье некоторое время сосуществовали. Даже в конце 1950-х в газетах рекламировали средства вроде филлосана «для укрепления нервов и повышения физических и жизненных сил». В 1968 году неврастения²² все еще значилась в перечне психических расстройств Американской психиатрической ассоциации, хотя в 136-страничном пособии ей уделили всего семьдесят пять слов²³. Однако постепенно все стало меняться. И как и во всякой социальной революции, свою роль сыграла война.

Солдатское сердце

Война – очевидный источник экстремального стресса, и к моменту возникновения теории Селье она уже подтолкнула ученых к нескольким открытиям, хотя некоторые из них оказались фальстартами. Во время Гражданской войны в США врачи выявили состояние, названное «солдатским сердцем»: учащение сердцебиения и сбивчивое дыхание у солдат. В современной медицине по этим симптомам сразу бы заподозрили наличие ПТСР, посттравматического стрессового расстройства. Но в то время их считали симптомами физического переутомления и даже грешили на слишком тугие лямки рюкзака.

Прошло полвека, и в Первую мировую войну возник феномен контузии. Поначалу врачи считали контузию повреждением мозга в результате взрыва, хотя многие страдавшие ею не получали физических травм. Но существовала и другая точка зрения. Уильям Риверс, пионер психиатрии, изображенный в трилогии Пэта Баркера Regeneration («Регенерация»), лечил контуженых солдат, в том числе поэта Зигфрида Сассуна, методом разговорной психотерапии, основанной на фрейдистском психоанализе.

Селье родился в 1907 году и стал свидетелем хаоса, охватившего мир в начале XX века. Ему было одиннадцать лет на момент распада Австро-Венгрии, где он жил с отцом-венгром и матерью-австрийкой. В 1936 году, когда он выдвинул свою знаменитую теорию стресса, Европа находилась на грани очередного разрушительного конфликта, которому предстояло затронуть не только солдат, но и гражданское население, поскольку во Второй мировой войне впервые были предприняты массированные бомбардировки городов. Тогда и выяснилось, что, подвергаясь внезапному экстремальному стрессу, который они не в силах контролировать, люди, как и крысы, начинают болеть.

В сентябре 1940 года с началом бомбардировок Лондона одаренные студенты-медики Дэвид Уинзер и Дональд Стюарт, проходившие практику в городской больнице Чаринг-Кросс, заметили, что за несколько дней в больницу поступили семь пациентов с прободными язвами желудка – серьезным заболеванием, при котором из-за язв разрушаются стенки пищеварительного тракта. В обычной практике такое заболевание встречалось не чаще раза в месяц. Студенты написали в восемнадцать лондонских больниц с просьбой просмотреть записи с 1937 по 1940 год и понять, наблюдается ли общая тенденция. Несмотря на некоторые затруднения – одна больница была разрушена в ходе бомбардировок, – вскоре выяснилось, что тенденция есть.

Отчет о своем открытии Уинзер и Стюарт опубликовали в февральском выпуске медицинского журнала The Lancet («Ланцет») за 1942 год. В статье говорилось, что за «контрольный период» с января 1937-го по август 1940 года в шестнадцать лондонских больниц поступало в среднем 25 пациентов в месяц с прободными язвами. Однако в сентябре и октябре 1940 года, то есть с началом бомбардировок, это число возросло до 64 пациентов в месяц. Рассмотрев возможные причины, в том числе «спешку при приеме пищи» и вполне объяснимое увеличение потребления алкоголя и табака, Уинзер и Стюарт заключили: «Вероятная причина такого роста заболеваемости – тревожность»²⁴.

В 1944 году те же двое медиков опубликовали еще одну статью в The Lancet, где привели следующую статистику. В ходе операции «Блиц», которая длилась с сентября 1940 года по май 1941-го, число ежемесячных обращений в больницы с прободной язвой немного снизилось после первых недель бомбардировок, но все же осталось выше, чем в контрольный период, – 35 пациентов в месяц. С окончанием операции «Блиц» число снизилось до изначальной отметки²⁵. Эта статистика подтверждала теорию Селье о «режиме тревоги» и «режиме сопротивления» организма, причем симптомы у всех пациентов были одинаковыми: язва желудка.

Примерно в то же время Королевское медицинское общество организовало срочное расследование причин чрезвычайно высокой распространенности желудочно-кишечных заболеваний среди британских солдат, отправленных во Францию в составе Британского экспедиционного корпуса, – тех самых, кого в мае и июне 1940 года эвакуировали из Дюнкерка. По статистике, почти 15 процентов всех военных, возвращенных в Великобританию еще до событий в Дюнкерке, страдали язвой желудка. Однако в официальном медицинском отчете психологические факторы исключались, а причиной язв назвали чрезмерное употребление жирной пищи²⁶.

Эти данные привлекли внимание Селье, который находился вдали от бомбежек в мирном Монреале. В письме в журнал The Lancet в феврале 1943 года он отметил исследования прободной язвы и разногласия медиков по поводу их причин. Он вспомнил, что у крыс в его лаборатории также появлялись язвы, и увеличение подобных заболеваний у людей в военное время, по его мнению, доказывает существование «синдрома – соматического проявления состояния общей мобилизации организма, столкнувшегося с внезапной критической ситуацией»²⁷. Другими словами, это служило доказательством, что хронический стресс приводит к физическим заболеваниям.

Селье был чрезвычайно занятым человеком. Он курировал множество исследований в различных областях, привлекая финансирование как от государства, так и от фармацевтических компаний. Многие из этих исследований были связаны с искусственными стероидами, в том числе их способностью обезболивать и бороться с усталостью, что особенно интересовало армию США (Селье был ее консультантом). С начала работы в Макгиллском университете в 1932 году до переезда в Монреаль в 1945 году он стал соавтором около трехсот научных статей и написал четырехтомную «Энциклопедию эндокринологии». В 1946 году Селье опубликовал обширное исследование объемом более ста страниц, посвященное общему адаптационному синдрому. Была только одна проблема: вся эта продуктивность никак не способствовала его признанию в научной среде. Даже Уолтер Брэдфорд Кэннон, американский физиолог, создавший концепцию гомеостаза за три года до знаменитых опытов Селье на крысах, не был его сторонником. (О гомеостазе мы еще поговорим подробнее.) Кэннон, которому Селье посвятил свою статью 1946 года, упрекал его в недостаточном объеме лабораторных опытов, подтверждающих теорию. То же говорили и другие ученые: не хватало связующего звена между результатами экспериментов на крысах и состоянием человека, испытывающего стресс. Один исследователь утверждал, что концепция Селье представляет собой замкнутый круг: «Стресс – это и состояние, и его результат, и одновременно его причина»²⁸.

Несмотря на шквал скепсиса, который, безусловно, не мог его не ранить, Селье оставался слишком уверенным в своей правоте, чтобы отказаться от своей теории или хотя бы ее пересмотреть. Один из его рецензентов с легкой досадой писал: «Доктор Селье – человек множества талантов, но скромность среди них отсутствует»²⁹. В начале 1950-х Селье вынес свои идеи на широкую публику. И это повлияло на восприятие стресса обществом гораздо сильнее, чего его научные публикации.

Глобальный феномен

Все началось с лекционного тура по США и Канаде, приуроченного к выходу его популярной книги 1952 года «История адаптационного синдрома»³⁰. К середине 1950-х идеи Селье уже цитировали в иллюстрированном издании Mens sana in corpore sano («В здоровом теле здоровый дух»), где британцы искали ответы на все вопросы о медицине, браке и материнстве. «Профессор Селье приходит к выводу, что стресс – важный фактор возникновения практически всех физических заболеваний, за исключением травм, инфекций и отравлений. Это еще одно подтверждение, что тревожиться может быть опасно для жизни»³¹.

В 1956 году Селье выпустил книгу – практическое пособие, иллюстрирующее его теорию. Его труд «Стресс жизни» стал международным бестселлером, который перевели на десятки языков и издают до сих пор. Он сочетает в себе элементы двух жанров: научных мемуаров и пособия по самопомощи. Селье начинает с воспоминаний о своих ключевых исследованиях, сопровождая текст диаграммами и время от времени демонстрируя шокирующие фотографии мертвых крыс. Некоторые открытия Селье поразительно совпадают с современными данными о стрессе: например, Селье заявлял о связи хронического стресса с воспалительными заболеваниями, включая диабет II типа. Но есть в книге и то, что кажется странным, например список симптомов, по которым можно определить у себя стресс, – от очевидных вроде «непреодолимого желания плакать, бежать и прятаться» до необычных вроде «пронзительного смеха»³².

Самое поразительное, пожалуй, то, что Селье рассматривал свою теорию не как частный аспект здоровья, а как универсальный ключ, объясняющий почти все болезни. Он называл это «универсальной концепцией заболеваний». При этом его подход был крайне индивидуалистичным. Каждый человек, пишет Селье – и под «человеком» подразумевает в первую очередь мужчин, – обладает «непреодолимым природным стремлением к эгоистичному накоплению всего, что может поддержать его гомеостаз в непредвиденной ситуации, с которой его сталкивает жизнь». И добавляет: «Наказание за неуспех в великом процессе адаптации – болезни и несчастье»³³.

Селье не рассматривал возможность того, что человека – мужчину или женщину – могут с рождения окружать безвыходные обстоятельства, делающие его борьбу со стрессом крайне сложной или вовсе невозможной. Зато этот альтернативный сценарий тихого и совсем не героического отчаяния быстро взяли на вооружение фармацевтические компании. В 1955 году, за год до публикации «Стресса жизни», Wallace Laboratories выпустила милтаун (мепробамат) – первый транквилизатор, поступивший в свободную продажу в США. Уже через два года на мепробамат приходилась треть всех рецептов в США.

Селье не принимал транквилизаторы. Казалось, запас его энергии неиссякаем. Его коллеги отмечали парадокс: самый знаменитый популяризатор теории стресса XX века работал по 10–14 часов в день без выходных и отпусков, вставал до рассвета, ежедневно плавал и ездил на велосипеде на работу. Помимо нескончаемого потока статей, книг и научных работ, он регулярно выступал с лекциями по всему миру, трижды был женат и имел пятерых детей.

Хвалебные статьи в популярных журналах, таких как Time и Reader’s Digest, привели к распространению его идей, и постепенно Селье начал затрагивать в своих работах и политические темы. В своей поздней книге «Стресс без дистресса»³⁴ он выступал против чрезмерного альтруизма, утверждая, что без морального или материального поощрения люди работать не станут. В противном случае, предупреждал он, человек будет «искать деструктивные, революционные способы реализации своей базовой потребности в самостоятельной деятельности»³⁵.

Постепенно идеи Селье начали жить собственной жизнью. В начале 1970-х предприимчивый журналист-фрилансер и самопровозглашенный футуролог из Нью-Йорка Элвин Тоффлер выпустил чрезвычайно успешную книгу Future Shock («Шок будущего»), явно находясь под влиянием Селье. В книге он описывал феномен, который характеризовал как «психологическое состояние, возникающее, когда люди или целые общества переживают слишком масштабные перемены за слишком короткий срок»³⁶. «Шок будущего» стал первой книгой популярной трилогии, посвященной тревогам и чувству дезориентации, связанным с чересчур быстрыми изменениями в мире. Именно Тоффлер ввел в обиход термин «информационная перегрузка». Через два года по книге сняли документальный фильм с участием Орсона Уэллса. «Мы живем в век тревоги и в эпоху стресса, – говорил режиссер, прогуливаясь по аэропорту. – Мы стали жертвами собственной технологической мощи и жертвами шока – шока будущего»³⁷.

Через несколько лет Селье и Тоффлер объединились и учредили Американский институт стресса, который описывали как «информационную биржу по всем вопросам, связанным со стрессом»³⁸. Заявленный спектр тем был широким, но состав совета попечителей сулил довольно одностороннее восприятие проблемы: помимо врачей и других специалистов, туда вошли представители Республиканской партии, включая бывшего кандидата в президенты Барри Голдуотера и Боба Хоупа, комика и близкого друга Ричарда Никсона. При таком составе рассчитывать на масштабные реформы, которые охватили бы все слои общества, не приходилось.

Среди основателей Американского института стресса был также американский кардиолог Рэй Розенман, который по своему влиянию в медицине нисколько не уступал Селье. Вместе с коллегой Мейером Фридманом он разработал концепцию «личности типа А» – набора личностных характеристик, которые якобы создают настолько высокое внутреннее напряжение и уровень стресса, что люди А-типа более подвержены сердечно-сосудистым заболеваниям.

Хотя перспектива сердечного приступа никому не нравилась, само описание личности типа А по Розенману и Фридману выглядело весьма привлекательно. К этому типу относились люди, отличающиеся высокой мотивацией, целеустремленностью, амбициозностью, любящие конкуренцию и часто добивающиеся успеха. Эта концепция укрепила стереотип о стрессе как болезни обеспеченных карьеристов. Розенман и Фридман изложили свои выводы в популярной книге 1974 года «Поведение А-типа и ваше сердце»³⁹ с подзаголовком «Факты, которые спасут вам жизнь, – от кардиологов, установивших главную причину сердечных приступов»⁴⁰.

Розенман и Фридман не взяли эту концепцию с потолка: они провели длительные исследования нескольких тысяч мужчин – опять же, только мужчин – и заключили, что личность типа А – это фактор риска сердечно-сосудистых заболеваний, даже если исключить такие факторы, как курение и высокое кровяное давление. Однако последующие исследования не подтвердили эту теорию. Стресс, безусловно, усугубляет течение сердечно-сосудистых заболеваний, но его влияние не связано с определенным типом личности. Почему изначально Розенман и Фридман пришли к такому выводу, остается загадкой.

Возможная разгадка появилась спустя несколько десятилетий: детальные исследования нескольких ученых, в том числе профессора общественного здравоохранения из Великобритании Марка Петтикрю, показали, что здесь не обошлось без участия табачной индустрии. Изучив рассекреченные документы табачных компаний, связанные с исками о выплатах компенсаций, Петтикрю выяснил, что из четырех исследований, подтверждавших связь между личностью типа А и болезнями сердца, три спонсировались табачной индустрией⁴¹.

Нетрудно понять, почему табачные компании стремились сделать стресс и личностные особенности главными виновниками. Когда появлялось все больше доказательств вреда курения, им было выгодно мутить воду, выигрывать время и мешать принятию новых антитабачных законов. Приукрашенный и упрощенный нарратив о стрессе как врожденной индивидуальной склонности прекрасно соответствовал их интересам.

Ганс Селье и табачная промышленность

«Табачные деньги» подорвали репутацию теории о личности типа А, но аналогичная история случилась и с Гансом Селье. Он всегда искал финансирование из разных источников и впервые обратился за спонсорством к табачной компании в 1958 году, но тогда получил отказ. Однако на этом дело не закончилось. Согласно недавно обнародованным документам табачных компаний, Селье получал финансирование от крупнейших табачных корпораций на протяжении 1960-х и 1970-х годов, обсуждая с ними продвижение идеи, что причиной многих заболеваний могут быть не только сигареты, но и другие факторы, и в первую очередь стресс. В частности, одним из его спонсоров была компания Philip Morris.

Хотя Селье формально не заключал контрактов, табачные компании выделяли гранты ему и его коллегам, а сам Селье выступал против жестких ограничений на курение. «Вопрос не в том, курить или не курить, а в том, курить, пить, есть, водить машину или тревожиться попусту», – сказал Селье, выступая на парламентском слушании в Канаде в 1969 году, когда обсуждались возможные ограничения на рекламу табака и предупреждения о вреде для здоровья. «Часто мы наносим больше вреда, совершая благонамеренные крестовые походы с просветительскими целями и порождая бесчисленных ипохондриков, чья главная болезнь – страх заболеть»⁴².

Долгие годы табачные и торговые корпорации активно использовали аргументы Селье, чтобы бороться против предупреждений о вреде для здоровья на пачках сигарет и введения ограничительных законов в разных странах мира.

Новый взгляд

Селье и его сторонники по-прежнему считали стресс почти благородным вызовом, с которым человек должен справляться. Но постепенно появились новые исследования и иной взгляд на природу стресса.

Кэри Купер – американский психолог, большую часть своей долгой карьеры проработавший в Великобритании. В 1978 году он стал одним из двух британских экспертов, которых пригласили вступить в совет попечителей Американского института стресса. Купер был активен в профессии, несмотря на свой возраст под девяносто. Он считал, что индивидуалистический подход Селье и его сподвижников объяснялся не только политикой и идеологией, но и тем, что сам Селье и его коллеги были врачами.

«Институт [стресса], по сути, состоял из сливок американской медицины, – вспоминает Купер. – Насколько я помню, в совете не было психологов, кроме меня. А врачей учат решать индивидуальные проблемы пациентов. В США все, кто занимался стрессом, думали только о том, как лечить людей с сердечно-сосудистыми заболеваниями и как снизить проявления поведения типа А, чтобы предотвратить инфаркты. Я же, как психолог, думал о пагубном влиянии среды. Я понимал важность индивидуальных различий, но врачи не замечали больше ничего, потому что в этом заключалась их работа».

Постепенно к изучению стресса подключились специалисты из других областей, и фокус внимания расширился: теперь ученые учитывали и другие факторы, а также группы населения, а не только «белых воротничков».

В 1967 году психиатры из Вашингтонского университета Томас Холмс и Ричард Раэ опубликовали «шкалу жизненных стрессов»⁴³: сорок три жизненных события, каждому из которых присваивались баллы в зависимости от силы стресса – от 100 (смерть супруга) до 11 (мелкое правонарушение, например нарушение ПДД, повлекшее за собой штраф). Складывая баллы за события последнего года, человек получал общее значение. При сумме 300 и более вероятность, что в ближайшие два года у человека возникнет спровоцированное стрессом заболевание, приравнивалась к 80 процентам. У набравших 150–300 баллов эта вероятность уменьшалась до 50 процентов, а у тех, кто набрал менее 150 баллов, – до 30 процентов и ниже.

Сначала Холмс и Раэ опросили пять тысяч пациентов и составили список стрессоров, а через три года проверили его на 2500 американских моряков⁴⁴. У этой шкалы были очевидные ограничения, и сегодня ее исходный вариант безнадежно устарел: среди потенциальных стрессоров значились, например, «жена выходит на работу или увольняется с работы» или «ипотека выше 10 тысяч долларов». Но адаптированные версии применяются до сих пор, в основном для самостоятельной оценки стресса. Важно то, что Холмс и Раэ впервые заговорили о стрессе как о результате единичных масштабных событий, а не повседневных забот.

Эту концепцию расширила группа американских психологов в 1981 году, разработав «шкалу тревог и радостей»⁴⁵. Не ограничиваясь разводом, смертью и банкротством, ученые попросили участников исследования оценить, часто ли им приходилось сталкиваться с одной из 117 «тревог» – от серьезных (болезнь близкого) до незначительных (потеря вещей, ожидание в очереди, заполнение бланков). В противовес предлагался список из 135 «радостей»: «уверенность в стабильном заработке», «беременность или участие в зачатии» (замечательная формулировка), «мечты наяву» и «флирт». Новая шкала тревог, многие из которых были связаны с семейной жизнью, помогла сместить фокус исследования с «мужского» стресса, популяризированного Селье. В отличие от «шкалы жизненных стрессов», протестированной на моряках, то есть только на мужчинах, в тестировании новой шкалы участвовало больше женщин. Среди «тревог» были не только офисные стрессы, но и заботы, типичные для американских женщин в 1980-х: «приготовление еды» и «перегруженность семейными обязанностями».

Исследователи пришли к выводу, что повседневные тревоги вызывают больше психологических симптомов, чем крупные события, и это было справедливо для обоих полов. В отличие от Селье и Тоффлера, у этих ученых не было таких влиятельных друзей, как Барри Голдуотер и Боб Хоуп. Их интересы лежали в другой сфере: так, главный автор исследования Аллен Каннер впоследствии создал экопсихологию, изучающую влияние экологических проблем на психику. В сфере изучения стресса появились новые имена.

В 1983 году, через восемь месяцев после смерти Селье, журнал Time, тираж которого в то время составлял почти 6 миллионов экземпляров в неделю, а читательская аудитория – 30 миллионов человек, разместил на обложке фотографию кричащего бизнесмена с подзаголовком: «СТРЕСС! Поиск лекарства от современных тревог»⁴⁶. В статье объясняли традиционную концепцию стресса по Селье, вспоминали «футурошок» Тоффлера и перечисляли угрозы времени: ядерную опасность, нестабильный рынок труда, покушения на президента (за два года до этого стреляли в Рональда Рейгана) и яды в лекарствах. Однако в статье на 5500 слов был представлен и более современный взгляд на стресс. В попытке разобраться, что же главная причина стресса – крупные события или мелкие тревоги, авторы цитировали даже не психолога, а социолога Леонарда Перлина, считавшего верным оба подхода. На примере развода пионер социологии психических расстройств Перлин говорил, что это событие «не единичное: его сопровождают социальная изоляция, снижение дохода, а иногда и необходимость в одиночку растить ребенка. Эти жизненные тяготы становятся хроническими».

В статье упоминались и новые исследования социальных факторов стресса. Например, у людей, живущих возле аэропорта Лос-Анджелеса, выявился более высокий риск гипертонии и сердечно-сосудистых заболеваний по сравнению с жителями более спокойных районов города. В другом исследовании ученые проанализировали уровни смертности в Массачусетсе и выявили так называемые смертельные зоны. Самую высокую смертность зафиксировали в рабочих районах Бостона. Автор исследования Дэвид Дженкинс был психологом, но переквалифицировался в эпидемиолога и изучал здоровье больших групп населения. Горизонт науки о стрессе вновь расширился.

Но самым примечательным в статье было упоминание малоизвестного исследования, опубликованного годом ранее в журнале по публичному здравоохранению. Его проводил американский психолог Роберт Карасек, несколько лет проработавший в Дании и Швеции. Карасек изучил несколько десятков тысяч шведских рабочих по всей стране и сопоставил частоту сердечно-сосудистых заболеваний с их работой. Выводы никого не удивили: наибольший риск был у тех, кто описывал свою работу как «стрессовую и психологически напряженную». Но второй фактор риска оказался неожиданным: Карасек и соавторы описывали его как сочетание низкой самостоятельности в принятии решений и отсутствия гибкости графика⁴⁷. Оказалось, не только высокая нагрузка провоцирует стресс, но и отсутствие контроля.

Так началась новая эра понимания стресса – от стереотипной картины Селье к картине, приближенной к реальной жизни. Наука изучения стресса тоже не стояла на месте. По сути, любое описание стрессовой реакции – от общего адаптационного синдрома Селье до современных моделей – это лишь попытка объяснить накопительное действие самых незаметных и загадочных химических регуляторов организма – гормонов. Именно им посвящена следующая глава.

Глава 3. Гормоны и их влияние на жизнь

Наука о гормонах – эндокринология – сформировалась относительно недавно. Первые простейшие эксперименты, изучавшие воздействие гормонов на организм, были проведены в 1848 году, а само слово «гормон» появилось в 1905 году. Хотя принцип действия гормонов довольно прост для понимания, спустя полтора века после тех первых экспериментов мы по-прежнему многого о них не знаем.

Выражаясь максимально просто, гормоны – это сигнальные молекулы, которые разносятся по организму через кровоток. Они оказывают действие, лишь связываясь с определенными рецепторами, находящимися либо на поверхности клеток, либо внутри них. Взаимодействие гормонов и рецепторов вызывает клеточную реакцию, что приводит к физиологическим изменениям в организме.

На сегодня известны более пятидесяти природных гормонов. Все они вырабатываются тремя компонентами эндокринной системы. Первый компонент – железы, например шишковидная железа и гипофиз в мозге, щитовидная железа, расположенная на шее спереди, и надпочечники, находящиеся над почками. Следующий компонент – эндокринные органы: к ним относятся вырабатывающая инсулин поджелудочная железа, яички и яичники, а также жировая ткань. Последний пункт может показаться странным, но далее мы увидим, что жир – это не просто бездействующие «запасы» организма: он активно участвует в метаболизме и влияет на вес и здоровье.

Расположенный в глубине мозга гипоталамус выполняет важную координирующую функцию и вырабатывает так называемые гормоны-стимуляторы, побуждающие к действию другие части эндокринной системы, и гормоны-ингибиторы с противоположным действием. Гипоталамус также вырабатывает собственные гормоны. Его называют то эндокринной железой, то органом, а некоторые не относят ни к одному из этих понятий.

Кроме того, существуют органы, которые производят гормоны, но обычно занимаются в организме другим делом, поэтому их не считают полноценными участниками эндокринной системы. Это печень, сердце и пищеварительный тракт. В последние годы к эндокринным органам начали причислять и скелетные мышцы. Мышцы вырабатывают вещества миокины, строго говоря, не являющиеся гормонами (это белки), но участвующие в выполнении ключевых функций: регуляция метаболизма глюкозы, обеспечение прочности костей и многое другое. Миокины – связующее звено между мышечной системой и другими органами: мозгом, печенью, жировой тканью. Это относительно новое научное открытие. Первый миокин выделили менее двадцати лет назад, и ученые до сих пор изучают влияние этих белков на снижение симптомов стресса и повышение эффективности инсулина.

Роль гормонов огромна: благодаря им обеспечиваются развитие и рост организма, а также управление репродуктивной системой, иммунной системой, обменом веществ со всеми его составляющими – от баланса сахара в крови, температуры тела и частоты сердечных сокращений до настроения и цикла сна. Каждая система организма поддерживается в равновесии различными гормонами, и все они работают согласованно. В здоровом, функциональном организме гормоны представляют собой сложную саморегулирующийся и постоянно адаптирующийся комплекс веществ, способный приспосабливаться как к внешнему воздействию, так и к внутреннему состоянию. Нарушить этот баланс очень легко: болезни, факторы образа жизни и стресс легко выводят систему из равновесия, как мы видели на примере надпочечников, производящих адреналин и кортизол.

Эндокринология возникла недавно, и в этой области еще много неизученного. Затрагивающая весь организм тонкая работа гормонов десятилетиями плохо поддавалась пониманию и служила плодотворной почвой для всевозможных упрощений и безумных теорий. Подобно стрессу, гормоны становились не только биологическим, но и культурным феноменом.

Первый эффективный эксперимент по изучению гормонов провели в августе 1848 года в Германии, и, поскольку в то время женщины в науке были огромной редкостью, не стоит удивляться, что он касался – мужских половых желез.

Немецкий хирург Арнольд Бертольд исколесил полмира и наконец осел в Геттингене, став лектором местного университета. Он взял шесть молодых петушков и поделил их на три пары. Одну пару кастрировали, у другой удалили одно яичко, а третью пару петушков кастрировали и пересадили им в брюшную полость яичко от второй группы.

Результаты оказались поразительными. Они были опубликованы в следующем году в берлинском научном журнале Archiv für Anatomie, Physiologie und wissenschaftliche Medicin («Архив анатомии и физиологии Мюллера»). После кастрации первые две птицы вели себя как типичные каплуны: так называют петухов, кастрированных или подвергнутых химической стерилизации в очень юном возрасте для улучшения качества мяса. Такие птицы обычно отличаются трусливым поведением, не проявляют интереса к самкам, и у них меняется голос. Птицы с одним яичком продолжали вести себя как обычные петухи, хотя после вскрытия обнаружилось, что оставшееся яичко значительно увеличилось в размерах по сравнению с нормой. Но главное: кастрированные птицы, которым пересадили яички от второй пары, не отличались от обычных особей – у них развились ярко выраженные бородки и гребешки, голос не изменился, и они вели себя как настоящие самцы.

При вскрытии птиц из третьей пары обнаружилось, что пересаженные железы обросли новой сетью кровеносных сосудов, функционировали как обычно и вырабатывали сперму. Этот эксперимент доказал, что для тестикул не существует специфического нерва, а секреты, которые они выделяют, попадают напрямую в кровоток.

Слово «гормон» впервые прозвучало в июне 1905 года в Королевском колледже врачей в Лондоне на лекции по эндокринологии английского физиолога Эрнеста Старлинга. Старлинг объяснил, что гормоны являются «химическими проводниками» и переносятся через кровоток «от органа, где вырабатываются, к органу, на который влияют». Старлинг проконсультировался со знаменитым филологом-классиком Уильямом Веси и придумал новое слово, образованное от древнегреческого ormao, «возбуждать».

Молодой (ему не было и сорока), харизматичный и, по всеобщему мнению, необычайно талантливый ученый Старлинг, известный, впрочем, своей резкостью, был «лицом» научного дуэта. Его второй участник – более скромный и непритязательный Уильям Бэйлисс. Ученые давно сотрудничали, дружили и даже стали родственниками: Бэйлисс женился на сестре Старлинга Гертруде. К моменту лекции 1905 года они уже совершили свое самое примечательное научное открытие. Неутомимые экспериментаторы, в 1902 году они сделали собаке под наркозом довольно неприятную хирургическую операцию, удалив нервы брюшной полости, чтобы проверить, продолжит ли поджелудочная железа вырабатывать пищеварительные соки при стимуляции извне⁴⁸. Эксперимент удался и дополнил гипотезу более знаменитого ученого, работавшего с собаками, – Ивана Павлова, считавшего, что выделение пищеварительных соков управляется нервами (за работы по физиологии пищеварения в 1904 году он удостоился Нобелевской премии).

Чтобы проверить альтернативную гипотезу – а Старлинг и Бэйлисс предположили, что поджелудочная железа выделяет вещества прямиком в кровоток, – ученые взяли образец из кишечника собаки после симуляции пищеварительного процесса и ввели его другой собаке. Поджелудочная железа второй собаки тут же активизировалась. Таинственное вещество назвали «секретином»: так оно называется и по сей день. Считается, что секретин – первый изолированный гормон, хотя, как мы далее увидим, это утверждение остается спорным.

Охота за гормонами

Секретин не относится к гормонам стресса, хотя, как и все элементы эндокринной системы, находится под воздействием стресса. Так, в одном исследовании обнаружилось, что концентрация секретина в кровотоке у группы военных кадетов, страдающих от недосыпания и прошедших длительное расстояние пешком, увеличивалась в 3–6 раз. А вот другой гормон, претендующий на звание первого описанного и изолированного гормона в истории медицины, непосредственно связан со стрессовой реакцией: это адреналин.

В 1880-е годы Джордж Оливер, врач из Хэррогейта, города в графстве Йоркшир в Англии, начал серию экспериментов. Он изучал, как влияют на организм экстракты из желез животных. Говорят, что он проводил эксперименты на собственном сыне, но, возможно, это просто легенда. Обнаружив, что экстракт надпочечников повышает кровяное давление, Оливер продолжил свои исследования вместе с более опытным врачом Эдвардом Шефером. Он был профессором физиологии из Университетского колледжа в Лондоне и располагал лучшими лабораторными ресурсами. Проведя опыты на животных, а не на членах собственной семьи, ученые подтвердили, что экстракт надпочечников действительно повышает кровяное давление. Но главное открытие заключалось в том, что активное вещество вырабатывается в мозговом веществе надпочечников – адреналовой медулле. Сейчас мы знаем, что именно адреналовая медулла запускает реакцию «бей или беги».

Оливер и Шефер опубликовали свои выводы в 1895 году⁴⁹, и вскоре экстракты надпочечников стали использовать для уменьшения кровотечения в хирургии. Однако эти экстракты действовали грубо и часто вызывали аллергические реакции. Начались поиски более чистого вещества. Они увенчались успехом в 1901 году, когда другой, почти забытый ученый с необычной судьбой выделил адреналин – ключевой гормон стрессовой реакции, отвечающий за ее первичное звено: быстрое реагирование.

Адреналин

Адреналин в обиходе является синонимом самой простой стрессовой реакции: большинству людей хорошо понятна идея «выброса адреналина», вызывающего учащение сердцебиения и повышение концентрации.

Адреналин и норадреналин относятся к катехоламинам – химическим соединениям, обеспечивающим первичную, «быструю» фазу стрессовой реакции, описанную в первой главе. Будучи частью обширной гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой системы, адреналин и норандреналин выделяются организмом в ответ на угрозу или шок, мгновенно повышают кровяное давление и пульс и вызывают резкий прилив энергии за счет мобилизации запасов глюкозы.

Дзекити Такаминэ родился в Японии в 1854 году, через год после того, как прибытие американских военных кораблей положило конец длительной изоляции страны от внешнего мира. Такаминэ получил химическое образование и открыл фермент, способствующий расщеплению крахмала. Он переехал в США, создал одноименное лекарство – такадиастазу, запатентовал его как средство для улучшения пищеварения, продал лицензию фармацевтической компании и стал миллионером. На эти деньги Такаминэ оснастил собственную лабораторию в Нью-Йорке и с помощью коллег, в том числе сотрудников фармацевтической фирмы Parke-Davis, изолировал, а затем и наладил производство экстракта надпочечников – «экстрактивного продукта желез», впоследствии запатентованного под названием «адреналин».

Поскольку адреналин – коммерческое название лекарства, то это привело к небольшой путанице: у гормона два названия, адреналин и эпинефрин (его официальное научное название). Еще большая путаница связана с тем, что в США принято использовать название эпинефрин, хотя именно там он был запатентован как адреналин, в то время как в Великобритании и Европе гормон чаще называют адреналином.

Кто считается победителем гонки за открытие первого гормона: Такаминэ или дуэт Старлинга и Бэйлисса? Сложно сказать. Такаминэ первым опубликовал отчет о своем открытии в медицинском журнале, хотя впоследствии выяснилось, что его патентованный продукт также содержал норадреналин (или норэпинефрин), еще один гормон надпочечников с аналогичным действием. Но некоторые медики спорят, что, поскольку Такаминэ изолировал вещество из желез овцы, не наблюдая его физиологического действия, лавры должны принадлежать дуэту британских ученых. Как бы то ни было, это открытие ознаменовало начало новой эпохи со множеством коммерческих лекарств, «волшебных таблеток», а порой и откровенно мошеннических схем.

Гормональный бум

Вскоре адреналин начали применять в медицине, в основном для остановки кровотечения, а также для других целей, хорошо знакомых современным врачам, например для лечения астмы. Амбициозные врачи прошлого заявляли, что адреналином можно вылечить бубонную чуму и недержание мочи, а если ввести его на определенном сроке беременности, будущие родители смогут выбрать пол ребенка.

Как и в случае с ранними исследованиями Арнольда Бертольда, существовала определенная закономерность в том, что, помимо надпочечников, именно тестикулы станут одним из главных объектов изучения, и тут научный мир ждало несколько любопытных открытий. В 1890 году франко-американский физиолог Шарль-Эдуар Броун-Секар объявил, что ввел себе экстракт тестикул морских свинок и собак. Хотя ученому было уже далеко за семьдесят, к нему, по его словам, вернулась былая половая мощь: в одной публичной лекции он описал свой «визит» к супруге, которая была намного его моложе⁵⁰.

Эта идея быстро превратилась в выгодный бизнес. В 1920-х годах французский хирург российского происхождения Серж Воронофф пересадил состоятельным пациентам пожилого возраста части тестикул молодых мужчин, казненных за серьезные преступления. Но поскольку количество тестикул преступников было ограничено, он постепенно стал использовать для тех же целей экстракты тестикул шимпанзе и мартышек. Более тысячи богачей сделали себе операцию по «пересадке обезьяньих желез», а Воронофф открыл в Италии ферму по разведению обезьян для этих операций.

Кульминацией гормонального бума стала деятельность австрийского эндокринолога Эжена Штейнаха, истинного первопроходца в изучении функций половых гормонов. По современным меркам Штейнах казался чудаковатым. Он продолжил незавершенные исследования Арнольда Бертольда и попробовал пересадить яичники кастрированным морским свинкам мужского пола и тестикулы – стерилизованным самкам. Далее он наблюдал, как эти операции влияли на поведение животных. Но, в отличие от Бертольда, Штейнах на этом не остановился. Он был другом Зигмунда Фрейда и увлекся идеей о том, что гормоны способны влиять не только на биологические характеристики организма, но и на психосексуальные особенности личности. В своих экспериментах он использовал неопустившиеся третьи яички, удаленные у мужчин в ходе стандартной, но редкой хирургической операции, и пересаживал их другим мужчинам, стараясь изменить их сексуальное влечение; он утверждал, что операция помогла им испытывать влечение к женщинам. Самое популярное изобретение Штейнаха якобы тоже имело эндокринологическое обоснование. «Операция по омоложению Штейнаха», по сути, являлась частичной вазэктомией: в ходе двадцатиминутной мини-процедуры выполнялась перевязка одного из двух семявыносящих протоков. Штейнах полагал, что у мужчин более старшего возраста таким образом «омолаживаются» половые железы, что приводит к повышению сексуальной активности. На самом деле единственным эффектом этой операции был эффект плацебо. Она даже не приводила к стерилизации, в отличие от полной вазэктомии. Впрочем, Штейнах считал иначе. В своей книге Sex and Life он писал, что после этой операции пациенты из «вялых, немощных, слюнявых стариков» превращались в «мужчин в самом расцвете сил», выкидывали очки для зрения, брились дважды в день, таскали стокилограммовые тяжести и даже предавались таким юношеским развлечениям, как покупка земли во Флориде.

Сейчас все это кажется абсурдом, но в свое время к Штейнаху выстраивалась очередь из знаменитых пациентов. В их числе был и его друг Фрейд, который сделал операцию по перевязке семявыносящего протока в 1923 году, в возрасте шестидесяти семи лет. Ирландский поэт и писатель Уильям Батлер Йейтс отважился на такую же процедуру десятью годами позже, в 1933 году, в возрасте шестидесяти девяти лет. Его друзья переживали, что процедура окажется такой же бессмысленной, как «пересадка мотора от кадиллака в форд». Однако Йейтс утверждал, что операция вернула ему творческую энергию и подарила «второй пубертат», а ирландские газеты прозвали его «стариком с юношескими железами»⁵¹.

Со временем эндокринология превратилась в большой бизнес. В 1917 году в Нью-Йорке было основано Общество эндокринологии, которое и сегодня остается крупнейшей организацией эндокринологов. В том же году учредили Ассоциацию изучения органов внутренней секреции. Всего через семь лет в брошюре одной американской фармацевтической компании уже значилось 116 гормональных препаратов, в том числе лекарства на основе адреналина от геморроя и тошноты, средства от запора на основе гормонов гипофиза, а также экстракты тестикул для лечения эпилепсии, холеры, туберкулеза и астмы.

Теория о том, что гормоны способны влиять на различные человеческие характеристики, в том числе когнитивное поведение и даже личность, вызвала огромный общественный интерес. Возникло околонаучное направление психоэндокринологии, находившееся под сильным влиянием теорий Фрейда. Главой этого направления стал еще один пионер изучения гормонов, в чьей деятельности серьезные научные прорывы соседствовали с откровенно странными идеями.

Луис Берман был известным нью-йоркским врачом: он лечил Джеймса Джойса и Эзру Паунда. Уважаемый ученый-эндокринолог из Колумбийского университета, Берман опубликовал несколько десятков научных работ и первым изолировал гормон⁵², который выделялся крошечными паращитовидными железами, расположенными в шее, и регулировал уровень кальция в организме. Однако, по словам одного историка, Берман «смело экстраполировал» свои идеи и имел склонность доводить до абсурда реальные научные знания. Так, он убедил себя, что индивидуальный гормональный баланс человека формирует его личность, и написал несколько бестселлеров, изложив в них свою теорию, поэтично и с претензией на научность названную «химией души». Он заявлял, что люди принадлежат к одному из нескольких типов в зависимости от доминирующих эндокринных желез.

Берман сформулировал опасную теорию о том, что у различных этнических групп работа эндокринных желез значительно отличается, а также утверждал, что «эндокринная конституция» человека написана у него на лице. Он провел много времени, изучая заключенных в нью-йоркской тюрьме Синг-Синг, и настаивал, что причина криминальных склонностей – особый гормональный баланс⁵³. У убийц, по мнению Бермана, надпочечники и тимус (вилочковая железа, играющая важную роль в иммунной системе) выделяют избыток вещества, тогда как у воров якобы наблюдается недостаток половых гормонов.

Как ясно из названия его книги 1938 года New Creations in Human Beings, идеи Бермана впоследствии развивались в сторону евгеники. Если гормоны определяют нашу личность, писал он, значит, их можно изменить: «Мы сможем детально управлять человеческими способностями и создать идеального человека. Единственная проблема будет заключаться в определении “идеального типа”»⁵⁴.

Суд столетия

Подробности этого дела даже в наше время вызывают шок. В мае 1924 года двое богатых, умных студентов из очень состоятельных семей из Чикаго Натан Леопольд и Ричард Леб похитили четырнадцатилетнего Бобби Фрэнкса, по-видимому выбрав свою жертву случайно. Они забили юношу до смерти и спрятали его обнаженное тело в водосточной трубе в окрестностях города, после чего связались с его богатым отцом и сообщили о похищении. Зачем? Видимо, чтобы доказать всему миру, что это сойдет им с рук и они совершили «идеальное преступление».

У них ничего не вышло. Возле тела Фрэнкса обнаружили очки, которые можно было купить только в одной чикагской оптике. Там было продано всего три пары подобных очков. Одну из них купил Леопольд. Преступников арестовали, они признались и стали настоящим предметом одержимости американской публики, завороженной их юностью, высокомерием и необычными личностными чертами.

Старшему из двух, Леопольду по прозвищу Малыш, было девятнадцать лет, и он отличался выдающимся интеллектом, по слухам, выходящим за пределы шкалы IQ. Но он испытывал трудности в общении, в отличие от своего друга детства Леба по прозвищу Дики, которому на момент убийства было восемнадцать лет. Он не уступал приятелю умом, был хорош собой и обаятелен. Преступление Леопольда и Леба легло в основу пьесы «Веревка», впоследствии экранизированной Альфредом Хичкоком.

Богатые родители убийц наняли знаменитого адвоката тех лет Кларенса Дэрроу и нескольких врачей, чтобы те провели оценку состояния Леопольда и Леба в тюрьме. По плану защиты преступники должны были признать вину, а по результатам медицинского освидетельствования их планировали освободить от ответственности по причине психического расстройства. И ключевую роль в линии защиты, полностью соответствующей идеям Луиса Бермана, играли эндокринные железы.

В медицинском отчете, представленном суду, говорилось, что оба молодых человека страдали от различных эндокринных расстройств. У Леба якобы была «множественная дисфункция желез», а у Леопольда – нарушение в работе шишковидной железы и гипофиза. В газетах печатали фотографии преступников со стрелками, указывающими на различные железы, а рядом размещали подписи с характеристиками: «деструктивный инстинкт» и «жажда острых ощущений».

Судья Джон Кэверли заявил, что признает ценность подобных исследований для криминологии в целом, но в данном случае доводы защиты неприменимы. Леопольда и Леба признали виновными в предумышленном убийстве, и лишь ввиду их юного возраста им удалось избежать смертной казни.

В поисках кортизола

Параллельно с сенсационной психоэндокринологией и торговлей экстрактами тестикул другие ученые трудились над исследованиями в сфере гормонов, которые впоследствии оказались куда более значительными. К ним относились и исследования кортизола – гормона, играющего ключевую роль в нашей истории.

Американский химик Эдвард Кендалл так стремился изолировать и найти новые вещества, которые производит организм, что впоследствии озаглавил автобиографию «Мемуары охотника за гормонами»⁵⁵. В 1914 году Кендалл стал первым ученым, кому удалось изолировать тироксин, первичный гормон щитовидной железы, играющий важнейшую роль в обмене веществ, сердечной и мышечной функциях. Совершив это открытие, он занялся исследованием надпочечников и работал в этом направлении более двадцати лет.

К середине 1930-х годов Кендалл и его коллеги из Клиники Мейо в Миннесоте, проводя опыты с надпочечниками коров, смогли выделить несколько гормонов, которые тогда еще не имели названий и были промаркированы буквами латинского алфавита от A до F. Постепенно их структуру удалось детально расшифровать, и гормон F – кортизол – впервые попал в поле зрения ученых. Гормоном E оказался кортизон, биологически неактивная форма кортизола, на основе которой впоследствии создали множество лекарств. Гормоны A и B также были разновидностями кортизола. Открытие этих новых гормонов вызвало большой интерес, ведь не так давно найденный адреналин уже широко применяли в медицине. Проблемой оставался лишь вопрос производства.

В то время получение даже небольшого количества гормонов было крайне сложным и дорогим. Например, чтобы выделить тироксин, Кендалл использовал почти три тонны щитовидных желез свиней. Потом он десять лет пытался расшифровать его структуру для искусственного производства, но безуспешно, и в итоге его опередил один британский ученый.

Чтобы финансировать свои исследования, Кендалл начал добывать адреналин для фармацевтической компании, которая бесплатно присылала ему огромное количество коровьих надпочечников. После экстракции адреналина оставшееся сырье он использовал для собственных исследований.

Начавшаяся Вторая мировая война придала гонке за синтетические гормоны новый импульс. Пошли слухи, что нацистские ученые создали экстракт, позволяющий немецким пилотам подниматься на большую высоту без дополнительного кислорода. Говорили, гормон получали из желез скота, который привозили в Германию из Аргентины. В 1941 году слухи достигли пика: союзники захватили немецкую подлодку с грузом странного мяса. Изначально военные решили, что это надпочечники, но выяснилось, что это всего лишь печень. После войны выяснилось, что история с экстрактом не более чем выдумка.

Тем не менее годы работы Кендалла не прошли даром. В 1948 году он наладил массовое производство кортизола. Его коллега по Клинике Мейо Филип Хенч предложил использовать кортизон для лечения артрита, и результаты превзошли все ожидания: воспаление резко снижалось. Так началась новая эпоха в терапии ревматических заболеваний, а Кендаллу и Хенчу в 1950 году вручили Нобелевскую премию по физиологии.

После выделения кортизола ученые начали заполнять пробелы и выявлять механизмы возникновения болезней, причины которых оставались загадкой. Еще в середине XIX века английский врач Томас Эддисон описал заболевание, при котором люди страдали от упадка сил, потери веса и истощения. Позднее выяснилось, что причина – недостаток выработки кортизола надпочечниками. Болезнь назвали именем Эддисона, и именно кортизол стал первым эффективным средством ее лечения.

Противоположным заболеванием оказался так называемый полижелезистый синдром, который американский врач Харви Кушинг описал в 1912 году. Симптомы заболевания включали слабость, накопление жира в области живота и шеи, а также припухлость лица⁵⁶. Оказалось, что синдром Кушинга вызывает доброкачественная опухоль гипофиза, из-за которой в организме вырабатывается избыток кортизола. В случае с гормонами очень важен правильный баланс.

Что мы знаем о кортизоле сейчас, спустя почти девяносто лет после его открытия? Если коротко, то очень много, но далеко не все.

Выработку кортизола контролирует ГГНС, о которой мы уже говорили: эта система связывает мозг с гипофизом и образует своеобразную «ось», управляющую стрессовой реакцией организма. Кортизол выделяется в двух взаимосвязанных ритмах. Первый – суточный (циркадный) ритм: утром концентрация кортизола достигает пика и постепенно снижается к вечеру. Время его выработки регулируется супрахиазматическим ядром – главными биологическими часами организма, расположенными в гипоталамусе. Внутри циркадного ритма существует ещё ультрадианный ритм, при котором выделение кортизола происходит импульсно, с повторяющимися колебаниями в течение дня. Наконец, кортизол выбрасывается в кровь в ответ на стресс – как внезапный, так и хронический.