Kitobni o'qish: «Рыбы»

Петер Хакс

Перевод пьесы “Die Fische” (1975) выполнен по изданию:

Hacks. Werke, Bd.5. Berlin: Eulenspiegel Verlag, o. J.

© Венгерова Э.В., перевод, 2025

Петер Хакс
Рыбы

Пьеса в двух действиях

Действующие лица:

Капитан Олога

Обер-лейтенант Кастильос

Обер-лейтенант Эразо

Профессор Симон

Диего, молодой индеец, его ассистент

Полковник Гойон, адъютант маршала Базена

Граф Пеллетье, лейтенант

Полковник Дюпен

Бандиты

Действие происходит в мае 1866 года, в горах Рио Фрио.

Действие первое

За обеденным столом Олога, Эразо, Кастилъос.

ЭРАЗО

Ценность политического убеждения – в его простоте. Лично мое мнение…

ОЛОГА

Бывают женщины, слишком глупые, чтобы на них жениться. Странное мнение, не так ли? Обычно говорят: чем жена глупее, тем лучше.

КАСТИЛЪОС

Еще кусочек рыбы?

ОЛОГА

Я выбирал жену по зрелом размышлении. Я рассуждал, как любой другой на моем месте. Молоденькая, моложе шестнадцати. Воспитана в монастыре. Почтительная. Приятно, знаете ли, иметь рядом податливое создание с этим покорным восхищенным взором. Вы бы поздравили меня с таким выбором, господа. Вам бы в голову не пришло, что из-за глупости моей супруги я поступил на военную службу к мексиканскому императору и угодил в эту мерзкую дыру. Бывает же стечение обстоятельств…

КАСТИЛЪОС

Еще кусочек?

ОЛОГО

Я сыт по горло.

КАСТИЛЪОС

Жаль.

ОЛОГА

И все-таки съем. В жизни не пробовал такой превосходной рыбы.

ЭРАЗО

Но как раз во время гражданской войны трудно придерживаться одного простого политического убеждения. Да-с, положение незавидное.

КАСТИЛЬОС

Я считаю себя довольно хорошим поваром. ЭРАЗО

У нас есть избранный президент Хуарес. У нас есть император Максимилиан, назначенный самыми достойными аристократами. У нас есть французская оккупационная армия, которая вроде бы охраняет императора Максимилиана. Но, как все мы знаем, маршал Базен преследует исключительно цели императора Наполеона. Нам остается выбор между тремя главами государства, а среди них никто не мог бы гарантировать гражданам безопасность или хотя бы надежду. В такой неразберихе необходимо занять ясную, недвусмысленную позицию. Либеральную позицию. Лично мое мнение касательно мятежного президента Хуареса…

КАСТИЛЬОС

Но если бы мы не нашли этих рыб, то давились бы теперь сушеной буйволятиной. «В качестве передового отряда вам надлежит отправиться в горы Рио Фрио. Там-то и там-то найдете пещеру. Ваша задача – захватить это место и не допускать в пещеру никого ни при каких обстоятельствах. Задание строго секретное; вечером туда прибудет особое подразделение маршала Базена и возьмет на себя дальнейшие действия». Вполне понятно. Вполне определенно. Мы торчим здесь уже три дня. А этот отряд не прибывает. Спрашивается, почему? Ответ прост. Халатность, как всегда. Нет, господа, это не халатность. Это гверилья, как всегда.

ОЛОГА

Страстность – мое фамильное свойство. В свое время каждая портовая девка, каждая, прости господи, шлюха уверяла меня, что я – непревзойденный любовник. Я всегда прислушивался к мнению этих созданий, ведь они обладают, в общем-то, огромным опытом. Напротив, моя супруга, как ни крути, слишком глупа, чтобы угадать мои запросы. С ее стороны – никакого внимания, никакой отдачи. Ни даже страха. Я ее штурмую, а она, если уж говорить по чести, засыпает. До того глупа. Кастильос протягивает ему рыбу, он угощается. Благодарю, Кастильос, благодарю.

ЭРАЗО

Либеральный человек шагает в ногу со своим временем. Лично я – за Хуареса. Хуарес – это порядочность властей, неподкупность судей, сотрудничество с Соединенными Штатами. К несчастью, мои горнорабочие тоже за Хуареса. Это расшатывает мою позицию. Время не стоит на месте. Идти в ногу со своим временем значит опережать сегодняшний день. Я делаю выводы. Говорю себе: война идет не с президентом, он человек справедливый; война идет не с республиканской конституцией, ибо это – выдающаяся конституция, возможно, не менее просвещенная, чем северо-американская. Война идет, как во времена Кортеса, с аборигенами. Следовательно, я борюсь с Хуаресом, за которого я борюсь.

ОЛОГА

Должен же я как-то обходиться, вот и сплю со служанкой.

КАСТИЛЬОС

Целых три дня на сушеной буйволятине, господа. И вдруг это чудесное избавление благодаря рыбе. Этого сорта я не нашел ни в одной поваренной книге, а вкус у него отменный, лучше многих других. Даже если принять во внимание мои кулинарные таланты, – что имеется в моем распоряжении? Некоторые травки, которые, правда, нужно знать. И больше ничего. Нет, нет, все складывается, как в легенде. Темный подвал и первоклассная съедобная рыба, спасибо Святой Деве.

ЭРАЗО

Война ведется против единственного врага – индейца. Пока мы не поймем этого, мы войну не выиграем. Индеец – совершенно иной человек. С индейцем нельзя вступать в переговоры. Наше военное дело, наш боевой опыт, наши понятия о чести – чисто европейские. Они основаны на предпосылке, что солдат противника, при всей враждебности, должен вести себя по-рыцарски. Для индейца это ничего не значит. Так дело не пойдет. Император Максимилиан – европеец. Где ему понять индейца. Единственный из наших, кто понял индейца, – тот французский полковник Дюпен, которого вы называете мясником.

ОЛОГА

Желтокожая крыса с плоским носом, чье дыхание пахнет всеми разновидностями лука-порея. Но все это, в самом деле, более выносимо, чем молчаливый изумленный взор жены. Мою супругу ничто не беспокоит, по ночам она спит, как сурок. И вдруг, представьте, происходит несчастье. Моей жене становится дурно. Она обходит дом, ищет меня, обнаруживает на месте преступления. О разводе не может быть и речи. Видите ли, наши гасиенды, ее и моя, сплавлены в одно крупное предприятие, его нельзя разделить без существенных убытков. И что она заявляет в своей беспримерной тупости?

ЭРАЗО

Дюпен не берет пленных, он их вешает. Дюпен не допрашивает, он пытает. Дюпен создает не порядок, а плац. И когда убивают его собственных индейцев, ему это нравится не меньше, чем когда убивают индейцев Хуареса. А потому лично моя простая политическая позиция…

КАСТИЛЪОС

Вы помните, какой сегодня день недели?

ЭРАЗО

Я – за Хуареса, то есть за Дюпена.

ОЛОГА

«Я прощу вас, супруг мой, если вы немедленно покинете этот обесчещенный вами дом и предоставите себя в распоряжение императора, коему Господь даровал Мехико и который как раз сейчас собирается освободить город от захвативших его убийц и разбойничьих банд. Вы очистите свою совесть, очистив ваше отечество. В день победы, супруг мой, вы сможете без страха переступить мой порог».

КАСТИЛЬОС

Пятница. Не имей мы этой рыбы, нам пришлось бы обойтись даже без сушеной буйволятины.

Сверху стрельба.

ОЛОГА

Внимание. В ружье.

Они берут оружие, идут в укрытие, прицеливаются. Сверху появляются Диего, нагруженный инструментами, мешками, жестяными коробками. Он снимает поклажу.

ГОЛОС ПРОФЕССОРА СИМОНА сверху

Дальше, Диего. Яма расположена ближе к концу.

Входит Симон, за ним следует Диего.

СИМОН

Термометры. Где у тебя термометры? Ты закрепил шнуры? Нет, лучше я сам закреплю. Очень осторожно опускает термометры в бассейн.

ОЛОГА

Стой.

СИМОН

В чем дело?

ОЛОГА

Стоять.

СИМОН

Тихо, не кричите. Я не могу.

ОЛОГА

Не можете?

СИМОН

Не могу стоять. Сами убедитесь, сударь, я сижу на корточках.

ОЛОГА

Объяснитесь, сударь.

СИМОН

В самом деле, я настоятельно требую спокойствия.

ОЛОГА

Объяснитесь, или вас расстреляют на месте.

СИМОН

Черт возьми, замолчите же, наконец. Что вам вообще здесь понадобилось? Кто вы такие?

ОЛОГА

Передовой отряд особого подразделения его величества.

СИМОН

Прекрасно. Я и есть это особое подразделение.

Тойон.

ГОЙОН

Доброе утро, господа.

ОЛОГА

Я – капитан Олога, со мной эти два офицера регулярной мексиканской армии.

ГОЙОН

Благодарю. Какие-нибудь инциденты?

ОЛОГА

Ничего особенного

ГОЙОН

Я полковник Гойон, личный адъютант маршала. Приветствие. Мы немного опоздали.

Пеллетье.

ГОЙОН

Лейтенант граф Пеллетье. Приветствие. Мы немного задержались, не так ли? Надеюсь, господа не скучали.

КАСТИЛЪОС

Мы отлично провели время, господин полковник.

ГОЙОН

Рад за вас, обер-лейтенант. Важность нашего предприятия требовала чрезвычайных мер предосторожности. К сожалению, нам пришлось ждать, пока дорога не стала совершенно безопасной.

СИМОН установил термометры, подходит к военным

Безопасной? Вы издеваетесь, сударь? Мы были атакованы. И чудом избежали непоправимого вреда.

ОЛОГА

Вас атаковали?

ГОЙОН

Не меньше дюжины бандитов. Мы потеряли пять человек, сержант и двое солдат довольно тяжело ранены.

СИМОН

Мы укрылись за холодильными телегами. То, что мы остались целы – чистая случайность. Эта небрежность на вашей совести, и вы ответите за нее перед маршалом.

ГОЙОН

Весьма сожалею, профессор. Но на здешних бандитов нет управы.

СИМОН

Нет управы? Мы находимся на дороге Мехико – Пуэбло – Оризаба – Веракрус?

ГОЙОН

Да.

СИМОН

Это главная дорога страны, не так ли? За нее отвечает маршал, и он ответит за нее перед императором.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Перед императором? Вот будет забавно: Базен отчитывается перед императором Максимилианом.

СИМОН

Вздор. Перед императором Наполеоном.

ГОЙОН

Заверяю вас, профессор Симон, поддержание порядка на этой дороге – главная забота высшего командования.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Фактически так оно и есть. Это главный путь нашего бегства.

СИМОН

Состояние дорожного покрытия никудышное. Разве вы не заметили, как тряслись экипажи?

ГОЙОН

Не похоже, что вы сильно от этого пострадали.

СИМОН

Речь не обо мне. Речь идет о том, как пройдет возвращение. А потом еще эта стрельба, какое легкомыслие. Какая беспримерная небрежность.

ГОЙОН

Я как раз собирался выразить вам свое восхищение. Вы не проявили ни малейших признаков страха.

СИМОН

Я страшусь обратного пути. Речь идет не о моей жизни. Смотрит на часы. Прошу прощения, в данный момент я не могу продолжить нашу беседу. Снова идет к бассейну, Диего вытаскивает из воды термометры.

ПЕЛЛЕТЬЕ подходит к мексиканцам

Он, конечно, прав. Эта страна – страшное захолустье.

КАСТИЛЬОС

И это говорите вы, граф? Вы, кто поспешил сюда из-за моря, чтобы умереть за мексиканцев?

ПЕЛЛЕТЬЕ

За мексиканцев? Не настолько же я дурак.

ЭРАЗО

Не нарывайтесь, сударь. Так за кого же?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Разве непременно нужно умирать за кого-то?

ЭРАЗО

Да, непременно. Несомненно. Это разумеется само собой. Умирают неохотно или за кого-то.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Ну хорошо. Может быть, за мексиканок.

ОЛОГА

Какая тонкая лесть. О, эти французы – европейцы до мозга костей.

СИМОН сравнивает показания термометров

Да. Да. Боже мой, все верно.

ГОЙОН подходит к нему

Вы что-то установили, профессор?

СИМОН

7,2 градусов по Реомюру. Та же температура, что и семнадцать лет назад. Ни малейшего отклонения. Даже на десятую долю градуса.

ГОЙОН

Что это означает?

СИМОН

Это означает: во-первых, что мое допущение относительно влияния температуры воды подтвердилось; во-вторых, что мы значительно приблизились к успеху, а в-третьих, что на обратном пути нельзя совершить ни малейшей ошибки.

ГОЙОН

С последим выводом я вполне согласен. Господа, мы отбываем без промедления. Ополченцы знают, что мы скрылись здесь, под землей. У нас есть небольшой шанс выбраться до того, как они вернутся с подкреплением. СИМОН

О чем ты говорите?

ГОЙОН

Уходим через пять минут. Поторопитесь с вашим барахлом, профессор. Все, что не будет загружено в течение пяти минут, останется здесь. Хочет подняться наверх.

СИМОН

Это бунт, не так ли? Мятеж?

ГОЙОН

Если угодно.

СИМОН

Разве у вас нет приказа маршала провести эту операцию самым безупречным способом?

ГОЙОН

Конечно.

СИМОН

Ну и?

ГОЙОН

Я выполню приказ, на время прервав операцию. В противном случае она определенно потерпит неудачу. Боевая ситуация заставляет меня выбирать между двумя неудовлетворительными вариантами. Я принял решение. Мы уходим.

СИМОН

Вы плохо информированы, господин Гойон. Мы остаемся.

ГОЙОН

Господин Симон, вы – мой подчиненный. СИМОН

Заблуждение. Это вы – мой подчиненный.

ГОЙОН

То есть?

СИМОН

Господин полковник, вы, как и любое другое французское учреждение на мексиканской земле, обязаны беспрекословно подчиняться мне и полностью поддерживать мои исследования.

ГОЙОН

Приказ маршала…

СИМОН

Маршала? Знаете, почему вас командировали сюда? ГОЙОН

Я солдат, мое дело – подчиняться. Я не задаюсь таким вопросом. Не знаю.

СИМОН

Что ж, вам следует это знать. Расстегивает верхнюю одежду и из самого глубокого внутреннего кармана достает бумагу. Подождите. Терпение. Сейчас узнаете. Вот. Отдает бумагу Гойону.

ГОЙОН заглядывает в нее

Дурная шутка, профессор.

СИМОН

Мне она нравится.

ГОЙОН читает

«Семья горюет о потере ребенка. – Двое счастливых родителей, вернувшихся с утренней прогулки со старшими детьми, ждут горячего поцелуя своего младшего отпрыска. Но малыш не выбегает, как обычно, им навстречу. Они входят в дом, но не слышат его лепета, его неуверенных шажков. Пес, как им кажется, тоскует по своему маленькому другу. Служанка, не слишком заслуживающая доверия, заикаясь, дрожа, обливаясь слезами, сообщает им ужасную новость. О невыносимое горе! Их ребенок пропал…»

СИМОН

Бросьте читать этот вздор, полковник. Шутка была бы и в самом деле неудачной.

ГОЙОН

Но…

СИМОН

Читайте на обороте листа.

ГОЙОН

На обороте? Переворачивает лист.

СИМОН

Узнаете почерк?

ГОЙОН

Однако. Это рука Наполеона Третьего.

СИМОН

Вот именно. Читайте.

ГОЙОН читает

Каждый французский подданный…

СИМОН

Каждый.

ГОЙОН

… любого воинского или гражданского звания…

СИМОН

Так точно, воинского. Черным по белому.

ГОЙОН

… поступает в распоряжение профессора Симона… Это не что иное, как ничем не ограниченные полномочия.

СИМОН

Вы удивлены?

ГОЙОН

Признаюсь, весьма.

СИМОН

Почему? Я уже сообщил вам об этом.

ГОЙОН

Прошу меня простить, профессор Симон. С административной точки зрения, этот документ представляет собой весьма необычное исключение.

СИМОН

Я и есть исключение. Предписание императора – просто следствие этого обстоятельства.

ГОЙОН

О чем речь, профессор Симон?

СИМОН

Речь идет о самом важном достижении, которое в нашем столетии осуществит естествознание.

ГОЙОН

Естествознание?

СИМОН

Именно.

ГОЙОН

Но это исключено. Никакое открытие в естественных науках не могло подвигнуть его величество на такой шаг. СИМОН

Полностью согласен. Но мое открытие приведет к неслыханным последствиям не только в естествознании, но и в гуманитарных науках.

СИМОН

Вы хотите сказать, за научным прогрессом стоит Луи Бонапарт со всей свой державной мощью?

СИМОН

А почему бы и нет, господин граф?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Потому что он бездарь.

ГОЙОН

Не нарывайтесь, Пеллетье.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Выскочка, чьи качества никто не может описать, чьи достоинства никто не может обнаружить и чьи действия никто не может понять. Его предприятия всегда нелепы, и он подтверждает это, отменяя каждое из них. Его преступления чудовищны, но это чудовище – гном. Никто из его друзей не считает его умным, а он управляет Европой.

СИМОН

Имею честь возразить вам, господин граф. Император Наполеон гений.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Потому что он вас поддерживает?

SIMON

Не только поэтому. Я исследователь, сударь. Говорю вам, в природе вообще не бывает бездарных животных. Бездарная раса – вымершая раса. Бездарное животное – мертвое животное. Император может вам не нравиться. Это ваше личное, случайное, произвольное и поверхностное суждение. Животные могут вам не нравиться. Потому что одно животное дурно пахнет, у другого – отвратительное жало, а третье лишено элементарного инстинкта самосохранения. Но животному безразличны ваши антипатии. Единственное, что имеет значение для животного – выживет ли оно в тех условиях, в которых обитает. Бывают условия, в которых выживает лишь то животное, которое воняет, жалит или может отпугнуть более сильного противника.

ПЕЛЛЕТЬЕ

К чему вы клоните, профессор?

СИМОН

Вы биологически неверно понимаете императора. Поинтересуйтесь окружением Наполеона, и вы поймете величие Наполеона. Этот человек пятнадцать лет остается императором Франции. На дне болота обитают иные организмы, чем в облаках, но пиявка даровита не меньше, чем орел.

ГОЙОН

Профессор, я полагал, что вы собираетесь защитить императора.

СИМОН

Что я и делаю. Только пошляки думают, что надо приукрасить образ того, кого вы собираетесь изобразить.

ГОЙОН

Я не любитель таких разговоров. Отходит в сторону.

СИМОН

Для науки есть лишь один способ защиты индивида: доказательство его пригодности к условиям его существования. Наполеон подкупает Францию дешевыми подарками? Вероятно, Францию легко подкупить. У него нет веса? Значит, он может двигаться на зыбкой почве. Бесцветный? Значит, хорошо маскируется на грязном фоне. Его действия неуверенны, нерешительны? Значит, расклад сил в нашем болоте не позволяет выдвинуться ни одной породе решительных индивидов.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Ваша наука забавнее, чем я думал.

СИМОН

Уже одно это позволяет сделать серьезные выводы. Дайте мне неизвестное существо, я изучу его телосложение и скажу вам, где и как оно живет.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это относится к Бонапарту?

СИМОН

Несомненно.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Что вы можете сказать, глядя на его нос картошкой?

СИМОН

Он чует врагов.

ПЕЛЛЕТЬЕ

И друзей.

СИМОН

Животному не нужны друзья. У него есть враги его врагов.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Хорошо. А как насчет его карликового роста?

СИМОН

Все канатоходцы крошечные.

ПЕЛЛЕТЬЕ

А что такое его бородка клинышком?

СИМОН

Орган равновесия, без вопросов. Эти дрожащие волоски, вытянутые вправо и влево, способны просигналить мозгу о малейших движениях как справа, так и слева. Орган равновесия. Шест канатоходца. Мир наблюдает за действиями императора и говорит, что он шатается. Я смотрю на бородку и говорю: гениальность императора в том, что он рожден для шатания.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Интересно.

СИМОН

Я часто слышу вопрос: Почему выбран именно он? Встречный вопрос ученого: Кто если не он? Кто столь же чутко, как император Наполеон, реагирует на окружающую среду?

ПЕЛЛЕТЬЕ

С вашими аргументами трудно не согласиться. И все же я вижу одно противоречие.

СИМОН

Какое?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Император весьма решительно оказывает вам всяческую поддержку. Какой вы делаете отсюда вывод?

СИМОН

Усматриваю ли я здесь взаимное воздействие? Нет, я его не усматриваю, ибо это вне моей компетенции. Но отсюда я могу сделать вывод, что я поддерживаю его.

ПЕЛЛЕТЬЕ

В самом деле, цепочка аргументов, кажется, замкнулась.

ГОЙОН снова подходит к ним

Профессор Симон.

СИМОН

Полковник Тойон?

ГОЙОН

Позвольте еще один вопрос?

СИМОН

Да, но будьте кратки. Я предпочел бы продолжить свою работу.

ГОЙОН

Буду очень краток. Каким образом собственноручное письменное распоряжение императора оказалось на одном листе с тем, ну, с тем недостойным текстом? СИМОН

О, это целая история. Она отвлечет нас от нашего дела.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Теперь ваша очередь отвечать на вопрос. Я обижаюсь, когда собеседник провоцирует мое любопытство и не удовлетворяет его.

ГОЙОН

Поймите, в данном случае я вынужден просить, чтобы вы объяснили…

СИМОН

Говорю же вам, эта история ничего не объяснит. Ну ладно. – Диего! Идет к бассейну и разговаривает с Диего, установившему тем временем лампу и наблюдающему за тем, что происходит внутри бассейна. Возвращается.

В те годы, которые я потратил на подготовку к нынешнему славному деянию, я жил отнюдь не в благоприятных условиях. Наука, господа, это правительство, которое редко кормит досыта своих подданных. Я не жалуюсь. Оно делает нас счастливыми, но не сытыми. Такое случается. Я жил в бедном доме на левом берегу Сены. Однажды утром я встретил на лестнице девушку.

ГОЙОН

Девушку?

СИМОН

Обычную деревенскую девушку. Она притопала в Париж в своих сабо, чтобы зарабатывать на жизнь случайной работой по уборке и мелкому ремонту одежды. Простая невежественная девка, которая постоянно смеялась без всякой причины, ее звали Маргарита.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Маргарита? Уж не Маргарита ли Белланже?

СИМОН

Вы с ней знакомы, сударь?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Ну. немного.

СИМОН

Вероятно, вы были ее заказчиком?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Как вы догадались?

СИМОН

Очень просто. Она мне об этом рассказала.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вам?

СИМОН

Да. Она сказала, что ей удалось найти клиентов из высших слоев общества.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Она сказала правду.

СИМОН

Почему бы и нет? Люди любят поговорить о своих успехах.

ГОЙОН

Продолжайте. Вы встретили ее на лестнице…

СИМОН

Ну, я снял шляпу.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вы сняли шляпу?

СИМОН

Так принято. Конечно, не заговаривая с ней.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Не заговаривая. Конечно.

СИМОН

Вскоре после этого она без предупреждения заявилась ко мне в мансарду. Она подобрала где-то крайне безвкусную английскую гравюру и попросила меня перевести подпись. Сказала, что я был с ней так вежлив, что она почувствовала ко мне доверие.

ГОЙОН

Ну, продолжайте. Вы перевели подпись…

СИМОН

И записал перевод на том самом листке, который вы держите в руках, полковник. Она была вне себя от радости. – Я уверена, там все так и написано. О, вы великий ученый, восторгалась она. Все точно соответствует картинке, слово в слово, хотя слова-то английские. И про собаку, которая плакала. Ах, сударь, наука – великая вещь, я перед вами преклоняюсь. У меня даже слезы на глаза навернулись. А что вы там пишете? Это наука? – Она посмотрела на мой письменный стол. Я как раз работал, когда она прервала мое занятие. – Да, милая барышня, наука, в которой я ничего не смыслю. – Не смыслите? Вы, кто может все? – Вот прошение на имя его величества императора, ответил я. Только в его власти дать мне возможность достичь цели моей жизни. – Бог вам поможет, сказала она очень серьезно. Вы самый выдающийся ученый, которого я знаю, и такой хороший человек. Ведь Бог вернул несчастным родителям их потерянного ребенка, я знаю это по другой картинке, за нее я пока не могу заплатить, а во всем виновата эта чертова служанка, прости господи. Вы не представляете, как я ее ненавижу. – С этими словами она выбежала за дверь.

ГОЙОН

С этим листком?

СИМОН

С этим листком. Я дописал прошение до конца, приложил самые лестные рекомендации профессора Дюмериля и отправил его…

ГОЙОН

Чьи рекомендации?

СИМОН

Профессора Дюмериля, известного биолога, специалиста по амфибиям.

ГОЙОН

Понятно.

СИМОН

… на имя императора. Однако прошло целых шесть недель, прежде чем незадолго до Рождества я получил приглашение на улицу Девинь. Подпись под приглашением была мне неизвестна.

ГОЙОН

Шесть недель?

ПЕЛЛЕТЬЕ

На улицу Девинь, ага.

СИМОН

Я оказался перед дворцом самого новейшего и изысканного вкуса. Меня встречает лакей; он, кажется, ждал меня. Лакей передает меня мажордому. Тот приводит меня в роскошную приемную. Одна из дверей во внутренние покои распахивается, и появляется…

ПЕЛЛЕТЬЕ

Ну, кто?

СИМОН

Вы будете весьма удивлены.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Маргарита Белланже.

СИМОН

А вы сообразительны, граф. Вы не ошиблись, то была она, и этот листок был у нее с собой. Сударь, сказала она с большой серьезностью, вы самый достойный из всех ученых. Возьмите это. Вот видите, Господь вам помог. Повернулась и удалилась. Меня проводили к выходу, и я оказался обладателем документа, который коренным образом изменит наш век. Странно, не так ли?

ГОЙОН

Да, конечно. Довольно странно.

СИМОН

Итак, какую бы форму император ни избрал для выражения мне своей поддержки, согласитесь, что он осознал свой долг перед историей и выполнил его без колебаний.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Хороший человек! Вы так наивны?

СИМОН

Наивен? В каком смысле?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это объяснение…

СИМОН

Наиболее вероятное. Давайте рассмотрим все другие подходящие объяснения. Возможно, что император действовал в угоду Белланже.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Как? Так вы до этого додумались?

СИМОН

А кто бы не додумался? Вот вы, например, додумались. Это вы, сударь, наивны. Молодежь смотрит на мир глазами писателя-романтика. Только с возрастом мы приближаемся к взгляду зоолога.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Что значит взгляд зоолога?

СИМОН

Судьба породы никогда не зависит от поведения отдельных особей. Возможно, за меня похлопотала малышка Белланже. Возможно, император облек свое решение в форму простой любезности. Но одно можно сказать наверняка: он написал этот всемирно-исторический документ не для маленькой парижской швейки. Это была бы случайность, а для науки, господа, случайностей не существует.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Так вы предпочитаете верить в вашего специалиста по тритонам?

СИМОН

Дюмериль? Вздор. Дюмериля никто не знает. Его исключительность выражается в том, что знаю его только я. И возможно, еще двое. Как ни посмотри, все возможные объяснения исключены, кроме одного.

ГОЙОН

А именно?

СИМОН

Что хорошо для исследований, хорошо для империи. В этом смысле, полковник, я рассчитываю на вашу немедленную, полную и безоговорочную поддержку.

ГОЙОН

Я в вашем распоряжении, профессор Симон.

СИМОН

Прежде всего попрошу соблюдать полную тишину, пока мы будем ловить экземпляры, отобранные Диего.

Любой сбой может привести к преждевременной трансформации.

ГОЙОН

Кого вы собираетесь ловить?

СИМОН

Рыб. Но это должны быть сильные молодые особи, способные противостоять тому, что их ждет впереди.

ГОЙОН

Что вы хотите сказать? Неужели мы прибыли сюда на рыбалку?

СИМОН

Конечно. Зачем же еще?

ГОЙОН

Есть другие требования?

СИМОН

Величайшая осторожность при отправке груза. И очень бережная транспортировка. Следует, насколько возможно, избегать вибраций.

ГОЙОН

Я в вашем распоряжении, профессор.

СИМОН

Да. В моем.

ГОЙОН

Сколько времени, по вашему расчету, займут ваши действия здесь, в пещере?

СИМОН

Около двух часов.

ГОЙОН

Если мы будем ехать медленно, то доберемся до столицы примерно за четыре часа. Итого шесть часов. Мало надежды, что бандиты все это время оставят нас в покое. СИМОН

Мы не едем в Мехико.

ГОЙОН

Не понял.

СИМОН

Мы едем в Веракрус.

ГОЙОН

Профессор Симон! На пути в Веракрус нас поджидает половина мексиканской армии.

СИМОН

В гавани Веракруса меня ожидает фрегат императорского флота.

ГОЙОН

Из-за вашей рыбы?

СИМОН

Да, да.

ГОЙОН

Вы безумец. Знаете ли вы, что происходит в этой стране? Уже ни для кого не секрет, что Франция потерпела свое первое внешнеполитическое и военное поражение в войне с разношерстным местным сбродом, узкоглазыми крестьянами, которых возглавляет какой-то адвокат. Маршал Базен озабочен лишь тем, как упорядочить вывод французских войск. И вы хотите, чтобы я медленно трясся по полям сражений, как торговец рыбой на своей телеге?

СИМОН

Все это ничуть меня не волнует.

ГОЙОН

Крах Франции – не волнует?

СИМОН

Народы переоценивают свои катастрофы. После наводнения, немного более сильного, чем обычно, жители долины Евфрата утверждали, что человечество утонуло. Я думаю, что после всех катастроф мир чувствует себя совсем неплохо.

ГОЙОН

Вы лишены патриотического чувства, сударь?

СИМОН

Уверяю вас, полковник, если четыре или пять таких рыб благополучно доберутся до Парижа, империя одержит победу в Америке.

ГОЙОН

К сожалению, от такой победы придется отказаться. Уходим.

СИМОН

В Веракрус.

ГОЙОН

В Мехико.

СИМОН

Вы отказываетесь выполнить мой приказ?

ГОЙОН

Да.

СИМОН

Попрошу вас вернуть бумагу.

ГОЙОН швыряет листок

Это ваша собственность.

СИМОН

Она нужна на случай, если мне придется вас пристрелить. Считайте, что вы уволены, полковник Гойон.

ГОЙОН

Одну минуту. Погодите.

СИМОН

Мое терпение лопнуло. Я не собираюсь из-за тупости одного офицерского черепа подвергать риску провала серьезное предприятие. Вы мне мешаете, Гойон.

ГОЙОН

Прошу прощения, господин Симон. Я превысил свои полномочия.

СИМОН

Вы признаете это?

ГОЙОН

Вы разрешите мне продолжить руководство военнотехнической частью вашего предприятия?

СИМОН

Несусветная глупость. А для чего же вы здесь?

ГОЙОН

Лейтенант Пеллетье!

ПЕЛЛЕТЬЕ

Господин полковник.

ГОЙОН

Вы немедленно отправляетесь верхом в Мехико.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это непросто.

ГОЙОН

Вы добиваетесь немедленной встречи с маршалом.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это сложно.

ГОЙОН

Вы получаете хорошо оснащенный и надежный отряд, достаточно боеспособный, чтобы обеспечить нашу охрану по пути следования до побережья.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это вряд ли возможно.

ГОЙОН

Даю вам три часа. Через три часа возвращайтесь сюда с солдатами.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это исключено.

ГОЙОН

Вы поняли?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Так точно, полковник. Уходит.

ГОЙОН Ологе

Капитан!

ОЛОГА

Господин капитан.

ГОЙОН

Прикажите вашим людям в ближайшие часы производить как можно меньше шума.

СИМОН

Вообще никакого.

ГОЙОН

Не производить ни малейшего шума. Вы за это отвечаете.

ОЛОГА

Слушаюсь, господин полковник.

СИМОН

Да, и перестаньте лязгать своими нелепыми серебряными шпорами.

Пеллетье.

ГОЙОН

Вы все еще здесь, лейтенант?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Раненые, полковник. Они страдают от жары. В цистернах находится лед, с вашего позволения, я предложил бы…

СИМОН

Полковник, будьте любезны напомнить этому господину о его служебном долге.

ГОЙОН

Вы теряете время, лейтенант. Я сказал, у вас три часа; Я не буду вычитать из них потраченные зря минуты. Пеллетье отдает честь и уходит.

СИМОН

Вы правильно поняли мой образ действия, полковник. Лед нужен мне, чтобы соблюсти условия чистоты эксперимента.

ГОЙОН

Честно говоря, профессор Симон, я ничего не понимаю. Не знаю, смею ли я просить вас…

СИМОН

Я пока не занят. Диего требуется время, чтобы они привыкли к его присутствию. Вряд ли они имеют понятие о правилах общения, не так ли? Мы стараемся минимизировать возбуждение, возникающее у них в момент поимки. По своему характеру они доверчивы к людям, что естественно.

ГОЙОН

Почему это естественно?

СИМОН

Что за вопрос. Впрочем, понятно. Ведь вы не знаете…

ГОЙОН

Вот именно. Не могли бы вы сообщить мне о сути ваших исследований? Что не так с этими рыбами? Почему они живут здесь, под землей? В чем их ценность? Или это все секрет?

СИМОН

Было секретом. Семнадцать лет мне пришлось молчать, как рыба. Но теперь это известно императору, и, что еще хуже, Дюмерилю. И я докажу свою правоту в нынешнем 1866 году. Иначе меня до конца моих дней будут презирать и обливать помоями. У образованного мира, знаете ли, сильно развито чувство юмора.

ГОЙОН

Весьма интересно.

СИМОН

Начнем с окружающей среды. Где мы находимся, Гойон?

ГОЙОН

В пещере.

СИМОН

Очень неточно, Гойон. Что за пещера?

ГОЙОН

Ну, дыра в земле.

СИМОН

Какая дыра, осел вы этакий? О прошу прощения, я не имею никакого права вас экзаменовать. Вечно я забываю учитывать умственные способности своих сограждан. Отношусь к ним так, будто все они образованные люди. Моя старая ошибка.

ГОЙОН

Не нужно оправдываться. Просто скажите мне, в какой пещере мы находимся.

СИМОН

Это лавовая пещера, редчайшая из пещерных форм. Все горы Рио-Фрио имеют вулканическое происхождение. Там, где жидкая порода вступает в контакт с воздухом, она затвердевает. Текучая лава пробивает выходы из этой коры, и мы проникли сюда через один из таких выходов.

ГОЙОН

Вполне понятно.

СИМОН

Кроме того, под затвердевшим слоем образуются пузыри нагретого газа. Там, где лопается такой пузырь, создается так называемый хрустальный подвал.

ГОЙОН

Бассейн?

СИМОН

Правильно, Гойон. Видите, стены покрыты цинковой обманкой, кристально гладкой, неприступной. Кроме того, они сужаются кверху. Знаете ли вы, что природа создала таким образом? Реторту. Колбу несравненной полезности для одного из своих самых замечательных экспериментов.

ГОЙОН

Пожалуйста, продолжайте.

СИМОН

Что ж, перейдем к делу без лирических отступлений. Вы имеете представление об ацтеках?

ГОЙОН

Ну, я слышал разговоры о них. Вроде бы они были коренными жителями этой части света?

СИМОН

Это все, что вам о них известно?

ГОЙОН

Если экзаменовать меня по всей строгости, то да.

СИМОН

Я снова требую от вас слишком многого. Ацтеки были самыми законченными дураками в истории человеческой породы. Они очень трепетно относились к целомудрию. В общем они ценили все добродетели, кроме тех, которые приносили какую-либо пользу. Видите ли, полковник, они питали непреодолимую слабость к излишним добродетелям.

ГОЙОН

Каким, например?

СИМОН

Солдатским.

ГОЙОН

Понятно. И они были прекрасными математиками, не так ли?

СИМОН

Превосходными. Они изобрели поистине уникальное искусство вычислений, чтобы согласовать два разных календаря, из коих ни один не соответствовал звездным орбитам. Задача практически невыполнимая. Но они ее решили.

ГОЙОН

Давайте вернемся к разговору о рыбах.

СИМОН

О них мы и говорим. Беременных девушек ацтеки держали в заключении, в «доме незамужних». Если они сбегали, их приносили в жертву богу дождя. Я предполагаю, что представительниц королевского клана, вступивших в интимные отношения с особями низших пород, считали недостойными такой чести и сбрасывали в эту яму.

ГОЙОН

Вы имеете в виду, что их топили?

СИМОН

Да. Топили живьем.

ГОЙОН

Профессор Симон. Неужели вы хотите сказать, что ацтекские женщины превратились в рыб и теперь плавают там, в бассейне.

СИМОН

Я не рассказываю вам сказки. Сказки – скучное и лишенное воображения чтиво по сравнению с естествознанием. Конечно, они погибли. Человек дышит легкими, полковник.

ГОЙОН

Но тогда… К чему эта довольно старая история?

СИМОН

Старая? В этой истории почти непредставимо то, насколько она молода. Всего каких-то четыреста лет.

ГОЙОН

Разве это не много?

СИМОН

Нет.

ГОЙОН

Но как нам добраться до настоящего?

СИМОН

Мы почти добрались. В феврале сорок девятого года…

ГОЙОН

Семнадцать лет назад…

СИМОН

Точно. Я участвовал в исследовательской экспедиции, заблудился и чуть не умер с голода, обычное дело. Заполз в горную расщелину; надеясь найти тень и, может быть, даже влажный корень. Трещина немного расширилась, я двинулся по коридору ползком, преодолел несколько щелей и камер и оказался…

ГОЙОН

Здесь.

СИМОН

Я обнаружил бассейн. Они идут к бассейну. Мне удалось набрать в шляпу воды и не умереть от жажды. При этом я сразу заметил две особенности спасительной влаги. Вода была необычайно прохладной (точное измерение показало семь и две десятых градуса по Реомюру) и имела почти кашеобразную консистенцию. Эта плотность возникла из-за присутствия не известной мне водоросли. Оказалось, что жидкость, которую я пил, содержала питательный планктон. Так что я быстро восстановил свои силы настолько, что сумел поймать одну из рыб. Поразительное присутствие рыб в подземном водоеме в какой-то мере объяснялось растительной насыщенностью среды их обитания. Я видел перед собой половозрелое животное, к которому присосалась более молодая, вроде бы мужская особь. Теперь я должен сделать вам одно признание, полковник Гойон.

ГОЙОН

Признание?

СИМОН

В более чем постыдном деянии. Но о нем нельзя умолчать.

ГОЙОН

Не понял.

СИМОН

Я совершил преступление.

ГОЙОН

Если я ничего не пропустил, вы были в пещере один. СИМОН

Вовсе нет.

ГОЙОН

А кто там был с вами?

СИМОН

Эта рыба.

ГОЙОН

Ну и что? Какое преступление вы совершили? СИМОН

Я ее съел.

ГОЙОН

Ну и что?

СИМОН

Вы не понимаете? Меня одолела внезапная алчность. Я ловил ее несколько часов, используя в качестве сети свой сюртук. Я лишь немного поджарил ее на огне, разжевал и проглотил. Полностью. Я не мог ничего оставить после себя, как собака.

ГОЙОН

Профессор, это вполне понятно.

СИМОН

Причем здесь ваше понимание. Я не должен был допускать промахи такого рода. От этого зависит мое реноме как ученого. Нет, это непростительно. Я сталкиваюсь с неизвестным видом фауны. Я держу в руках экземпляр рыбы весом в двадцать килограммов, бесцветный, с слишком крупной округлой головой и слабо развитым хвостовым плавником. Ни один ученый никогда не видел ничего подобного. И что же я делаю? Расчленяю его вместо вскрытия. Я не классифицирую его, я его пожираю.

ДИЕГО

Простите профессор, но вы нарушаете инструкцию.

СИМОН

Что? Какую инструкцию? Инструкции здесь даю я.

ДИЕГО

Вы их нарушаете. Вы сейчас слишком шумите, профессор.

СИМОН

Да, верно. Ну, как они?

ДИЕГО

Неплохо. Но будет лучше, если вы пока отойдете подальше.

СИМОН

Отойдемте, полковник. Мы не должны мешать Диего.

ГОЙОН

Ваш помощник еще слишком молод. Сколько ему лет?

СИМОН

Примерно семнадцать. Он неоценим. К тому же, я никогда не плачу ему жалованья. Они отходят в угол, где располагаются мексиканские офицеры. Сожалею, что утомил вас своим самобичеванием. Возможно, для меня это вопрос самоуважения. Я заканчиваю. Итак, я съел странную рыбу, утолил свой безумный голод, опомнился и обратил внимание на брошенную на землю кость. И не поверил своим глазам. Мне казалось, что я опять схожу с ума. Догадываетесь, какая это была кость?

ГОЙОН

Нет, нет.

СИМОН

Грудина.

ГОЙОН

Понимаю.

СИМОН

Вы меня не слушали, да?

ГОЙОН

Слушал, профессор. Очень внимательно.

СИМОН

Я сказал: грудина.

ГОЙОН

Да, грудина. Вы так и сказали. Но ведь у рыб обычно нет грудины?

СИМОН

В самом деле, у рыб ни при каких обстоятельствах не бывает грудины. Это полностью противоречит их привычкам.

ГОЙОН

И это произвело на вас потрясающее впечатление?

СИМОН

Еще какое. Грудина была человеческая, полковник Гойон.

ГОЙОН

Человеческая?

СИМОН

Несомненно.

ГОЙОН

Профессор, вы обещали не рассказывать мне сказки.

СИМОН

Сказки? Я уже говорил вам, сказки наводят на меня скуку.

ГОЙОН

А это не сказка?

СИМОН

Весь скелет рыбы, которую я поймал в этом водоеме, оказался человеческим.

КАСТИЛЬОС

О чем вы говорите, сударь?

СИМОН

Сударь, перестаньте лязгать.

КАСТИЛЬОС

Я не шелохнулся.

СИМОН

Вы скрежещите зубами.

ГОЙОН

Будьте любезны, обер-лейтенант, соблюдайте тишину. Симону. Вы хотите сказать, что те беременные ацтекские женщины…

СИМОН

Другого объяснения нет.

ГОЙОН

Стоп. Вы сами сказали, что человек не может выжить под водой, что это исключено.

СИМОН

Совершенно исключено, да.

ГОЙОН

Но если ни один человек…

СИМОН

Не человек, полковник. Но человеческий зародыш, эмбрион.

ГОЙОН

Но это и есть маленький человек.

СИМОН

Нет. Эмбрион – это личинка.

ГОЙОН

Личинка?

СИМОН

Конечно. Человеческий эмбрион предназначен для того, чтобы стать человеком. Но прежде он должен пройти череду преображений. Он начинает как амеба, превращается в низшее многоклеточное и так далее. На определенной стадии личинка имеет некоторое сходство с рыбой. Когда мы говорим, что женщина носит под сердцем дитя, мы совершаем ошибку – с научной точки зрения. Она носит личинку.

ГОЙОН

И вы полагаете, что эти рыбы…

СИМОН

… представляют собой не что иное, как потомство личинок тех утопленных беременных женщин, которые в порядке исключения не погибли вне утробы матери, а достигли половой зрелости. Эти рыбы являются наиболее репродуктивными человеческими эмбрионами.

КАСТИЛЪОС успевший перебрать спиртного

Изволите шутки шутить, сударь?

ГОЙОН

Тихо. – Профессор, все это звучит маловероятно. Репродуктивный зародыш? Ведь это, в сущности, вздор, нелепость.

СИМОН

Вовсе нет. Тот же процесс не так давно наблюдался у одного из видов хвостатых земноводных, кстати, обитающих недалеко отсюда. Определенные дефекты желез тормозят рост плода. Плод считает свое развитие завершенным и там, где условия окружающей среды особенно благоприятны (как в нашем случае), бесстрашно приступает к делу продолжения рода. Короче говоря, я предполагаю, что среди утопленных матерей были такие, кто родил преждевременно из-за страха смерти, а среди них те, чьи плоды страдали болезнью желез. Она затормозила их стремление превратиться из личинки в младенца, то есть из существа, дышащего жабрами, – в существо, дышащее легкими. И некоторые особи из этих последних в холодной и богатой питательными веществами воде образовали биологический вид: homo piscoforme.

ГОЙОН

Рыболюди?

СИМОН

Если угодно. Дело не в названии.

ГОЙОН

Боже мой, теперь я понимаю ваш ужас. Вы съели человека.

СИМОН

Ну, в этом, право, нет ничего нового. Видите ли, часто при вскрытии трупов простая проба на вкус избавляет от необходимости длительного исследования тканей под микроскопом.

КАСТИЛЬОС

Я съел человека. В пятницу. Падает в обморок.

СИМОН

Прекратите этот вечный лязг, полковник.

ГОЙОН

Обер-лейтенант, кому приказано… Оборачивается. Ну, кажется, он вознамерился сохранять спокойствие.

СИМОН

Нет, самое отчаянное заключалось в том, что у меня почти не осталось рыбьей плоти. Были зубы, более примитивные, чем человечьи, и, конечно, далеко не такие хитроумные и оригинальные, как щучьи. Но мозг пропал. Как показали измерения черепа, он был не меньше, чем мозг ребенка. Но не столь совершенный, перивен-трикулярный, не так ли, с постоянной матричной зоной. Я вижу его перед собой. Я мог бы нарисовать его лежащим на операционном столе. Но я не могу это доказать. ГОЙОН

Удивительно. Перивентрикулярный. Это вы должны мне объяснить.

СИМОН

Что?

ГОЙОН

Слово. Что оно означает?

СИМОН

То и означает. Что клетки располагаются вокруг вентрикула, не так ли?

ГОЙОН

Так объясните же.

СИМОН

Что?

ГОЙОН

Вокруг чего они располагаются?

СИМОН

Я же сказал, вокруг вентрикула,

ГОЙОН

Ну?

СИМОН

Боже мой. Неужели вы хотите сказать, что не знаете, что такое вентрикул?

ГОЙОН

Профессор Симон, спасибо за ваше терпение и доверие. Теперь я понимаю важность нашей миссии. Вы собираетесь привезти несколько живых особей в Париж. Вы расчлените их и получите ясное представление об этом уникальном природном явлении…

СИМОН

Да как вы могли подумать…

ГОЙОН

А разве нет?

СИМОН

Научная мораль строго запрещает мне убивать и расчленять живого человека.

ГОЙОН

И что вы собираетесь с ними сделать?

Олога и Эразо испытывают внезапный приступ тошноты.

СИМОН

Осуществить трансформацию. Однажды вы встретите их в Булонском лесу, полковник, и они поздороваются с вами, если будут принадлежат к человеческому роду и им удастся откосить от службы в армии. – Почему ваши люди не соблюдают тишину?

ГОЙОН

Они плохо себя чувствуют.

СИМОН

Съели, наверное, лишнее. – Проклятье, что это?

ГОЙОН

Что у вас там?

СИМОН

Грудина. Мексиканцам. Как такое могло произойти? Вы мне за это ответите. Вы получили строжайший приказ не производить здесь никаких изменений. Какая невосполнимая утрата.

ЭРАЗО все еще блюет

Да перестаньте же. Утрата, для науки, да черт бы с ней.

СИМОН

Для человечества.

ЭРАЗО

Наука еще не человечество, сударь.

СИМОН

Я привык выражаться точно. Вы убийцы. Жалкие, грязные убийцы и людоеды.

ОЛОГА обнажает шпагу

За эти слова вы поплатитесь, сударь.

СИМОН

Что? Вы еще и дерзите, сударь?

КАСТИЛЪОС неожиданно

Ах ты, дьявол, язычник, французская свинья. Бросается на Симона со шпагой. Гойон парирует удар.

ГОЙОН

Остыньте, капитан. Вашу шпагу, вашу шпагу, оберлейтенант. Симону. Надеюсь, вы не ранены.

СИМОН

Могу вас успокоить, полковник. По счастливой случайности, несмотря на вашу нерасторопность, я не пострадал. Это отвратительно. Халатность. Куда ни глянь, халатность.

ГОЙОН

Профессор Симон, я спас вам жизнь.

СИМОН

После того, как вы подвергли ее опасности. Вы допустили каннибализм, допустили покушение. Вы поощряли неповиновение. Я очень сомневаюсь, был ли я прав, доверив вам военное руководство операцией.

ГОЙОН

А вы не слишком торопитесь выразить мне свою благодарность.

ГОЙОН

Благодарность? За что? За то, что занимались своим прямым делом? Разве вы выражаете благодарность служащему, который приносит уголь?

ГОЙОН

Ну, здесь есть некоторая разница.

СИМОН

Разница в том, что угольщик и я исполняем свою работу в обычных цивилизованных условиях. Обычно это не связано со спасением жизни.

ГОЙОН

Как тонко подмечено.

СИМОН

Ну что ж, давайте рассмотрим казус. Значит, вы были бы благодарны угольщику, если бы как раз в тот момент замерзали? Ах, я предполагаю, что вы способны испытывать подобное чувство и испытали бы его в данном случае. А я зря растрачиваю аргументацию на человека, неспособного к логическому мышлению. Право, это бессмысленно.

ГОЙОН

Но в данном случае угольщик меня спасает.

СИМОН

В самом деле. Он спасает вас случайно. А закономерность состоит в том, что он доставляет уголь. Я спасаю эту рыбу. Это частный случай. Закономерность состоит в том, что я служу науке. Мы делаем вещи, которые разумеются сами собой. Никому и в голову не придет гордиться этим, а вы гордитесь, полковник. Я иногда задаюсь вопросом, какой смысл жить в девятнадцатом веке, если чудесные возможности нашего мышления просто отказываются заявить о себе.

Сверху доносятся выстрелы.

Ну вот. Опять стрельба. Я же говорил, вечная халатность, ГОЙОН

Внимание!

СИМОН

В чем дело? Что вы собираетесь делать?

ГОЙОН

Нападение, профессор Симон. Я это предвидел. Похоже, наше сопротивление окажется бессмысленным.

СИМОН

Значит, откажитесь от этой мысли.

ГОЙОН

То есть?

СИМОН

Пусть каждый остается там, где находится.

ГОЙОН

Это приказ?

СИМОН

Да. Мы даже не уверены, что нас обнаружили.

ЭРАЗО

Какая глупость. Негодяи знают здесь каждую щель. Не забывайте, все они местные.

СИМОН

Даже в этом случае это место отлично подходит для обороны. Через щель в соседней камере сюда с трудом может проникнуть всего один человек. И всего один человек может его задержать.

ГОЙОН

Но наверху солдаты. Раненые.

Стрельба прекращается.

СИМОН прислушивается

Раненые? Я сомневаюсь, что они все еще имеют право на такое обнадеживающее название. Мы сюда не стрелять пришли. Мы работаем до тех пор, пока у нас есть возможность. Диего, как дела?

ДИЕГО

Думаю, можно ловить.

СИМОН

Хорошо. Следи, чтобы лассо не задело передний плавник. Нельзя повредить жабры. Диего разматывает лассо, которое носит под сюртуком, обмотав вокруг тела. Однажды я наблюдал за поведением стада свиней во время ночной грозы.

ГОЙОН

Вам было интересно?

СИМОН

Свиньи, спасенные из горящего хлева, под воздействием какого-то идиотского рефлекса, бежали обратно в огонь. Кипящий свиной жир лопался, и на фоне красного ночного неба я увидел, как взлетают в воздух мертвые, огненные, взорванные свиньи.

ГОЙОН

И что?

СИМОН

Это наблюдение позволило мне понять поведение солдат как вполне естественное. Диего. Как только один экземпляр окажется в сачке, снова спусти сачок в воду, пока не соберешь весь улов. Я хочу, чтобы они как можно скорее оказались в контейнерах.

ДИЕГО

Вам не обязательно повторять инструкции, профессор. Я знаю, что делать.

СИМОН

В экипаже они вновь обретут свободу движения. Тойону. Полковник! Нам нужно выбраться наверх, быстро.

ГОЙОН

Нет, профессор, нет. Мне сложно объяснить, но кажется, неприятель в самом деле отступил.

СИМОН

Экипажи, все дело в них, неужели непонятно? Малейшая течь в экипаже – и все пропало. Все за мной! Ура! Верните людям сабли.

Все, кроме Диего, уходят. Диего ловит рыбу, кладет ее в один из лежащих наготове сачков и снова опускает сачок в водоем. Откуда ни возьмись, появляются бандиты, в основном туземцы. Входит Дюпен.

ДЮПЕН

Я же говорил, где-то здесь прячется еще один. Эй, парень. Диего жестом просит его замолчать. Что, сударь, рыбку ловите? Увлекаетесь рыболовным спортом? Встать. Ну!

ДИЕГО

Сударь, настоятельно прошу не беспокоить меня в данный момент.

ДЮПЕН

Господин спортсмен говорит по-французски. Замечательно.

ДИЕГО

Сударь, французский язык – способ общения. Пользуясь им, воспитанные люди понимают друг друга.

ДЮПЕН

Не правда ли, мы понимаем друг друга. Убейте его.

ДИЕГО

Кто вы такой, сударь? По какому праву…

ДЮПЕН

Разве я не представился? Дюпен, полковник африканских охотников. Имею честь командовать отрядом мексиканского императора Максимилиана. Мы уничтожаем бандитов гверильос в этой дерьмовой глуши. Мы обязаны казнить всех подозреваемых в течение двадцати четырех часов. По какому праву? По указу императора от третьего октября шестьдесят пятого года. Удовлетворен, святой Петр?

ДИЕГО

Я протестую. Вы ошибаетесь.

ДЮПЕН

Не ори на меня, индейская крыса. Ты кусок дерьма, шпион. Бьет его.

ДИЕГО

Что вы со мной сделаете?

ДЮПЕН

Что мне с тобой сделать? Хороший вопрос, рыболов. Надо подумать и решить. Сейчас решу. Вот что: раз уж при тебе веревка… Задушить. Солдаты душат Диего. Дюпен кинжалом вырезает что-то на трупе. Бросьте его в его охотничьи угодья. Солдаты бросают труп Диего в водоем.

Есть еще кто-нибудь в этой дыре? Двигаемся дальше.

Отряд исчезает так же быстро, как появился. Занавес.

Действие второе

Входят Симон и Гойон.

ГОЙОН

Как-то мне не по себе. Я не стал бы держать пари, что они не вернутся. Но кто-то их прогнал. А раз мы не знаем, кто, у нас столько же оснований надеяться, сколько и отчаиваться.

СИМОН

Где Диего? Полковник, вы видите, Диего исчез.

ГОЙОН

Ушел куда-то осмотреться.

СИМОН

Я не поручал ему прекращать работу. Обычно он выполняет свои задания.

ГОЙОН

Он очень надежный и ловкий парень, не так ли?

СИМОН

Я всегда считал его таким.

ГОЙОН

Внешне он напоминает аборигенов. Может быть, в нем есть индейская кровь?

СИМОН

Он индеец. Куда он запропастился?

ГОЙОН

Наберитесь терпения.

СИМОН

Не читайте мне мораль. Я семнадцать лет только и делаю, что набираюсь терпения.

ГОЙОН

У него безупречный французский. Как будто он родился в Париже.

СИМОН

Он родился в Париже.

ГОЙОН

Как его мать попала во Францию?

СИМОН

Мать Диего никогда не видела Францию, полковник.

ГОЙОН

Не понял. Поскольку ваш помощник появился на свет в Париже…

СИМОН

Появился на свет? Я этого не утверждал.

ГОЙОН

Вы только что сказали, что он там родился.

СИМОН

Родился, да. Это нечто другое.

ГОЙОН

Нечто другое?

СИМОН

С научной точки зрения.

ГОЙОН

Как всегда. В любом случае, если он родился в Париже, его мать должна была находиться в Париже.

СИМОН

Но она не могла оказаться в Париже.

ГОЙОН

Почему нет?

СИМОН

Потому что я ее съел.

ГОЙОН

Боже милосердный, вы хотите сказать…

СИМОН

Да, конечно. Он ее младенец.

ГОЙОН

Я отказываюсь в это верить.

СИМОН

Весь наш проект, полковник Гойон, основан на возможности превращения этих рыб в людей. Вы думаете, это невозможно?

ГОЙОН

Не то чтобы невозможно. Я просто не думаю, что такое произойдет.

СИМОН

Уверяю вас, он не что иное, как взрослый постметаморфический экземпляром homo pisciforme. Вы все еще сомневаетесь? Вы заметили шрам на его шее?

ГОЙОН

Я хотел спросить вас об этом.

СИМОН

Я перерезал ему горло. Но прежде чем наброситься на него, я насытился. И когда я насытился, я вам об этом рассказывал, я понял, что натворил. К счастью, он все еще был жив. Я зажал разрез, привез его в Орисабу, где сделал операцию, а затем забрал в Париж, который стал его родиной.

ГОЙОН

И где вы превратили его в человека?

СИМОН

Да.

ГОЙОН

Вытащив из воды?

СИМОН

Вероятно, вы слишком просто представляете себе зоологию.

ГОЙОН

Вероятно.

СИМОН

Смею думать, что вряд ли кто-нибудь, кроме меня, смог бы осознать значение моей находки. И со всей определенностью утверждаю, что я единственный ученый в мире, успешно осуществивший трансформацию.

ГОЙОН

Как вы это сделали?

СИМОН

Сначала я, конечно, попробовал медленное высушивание, метод Дюмериля в работе с тритонами. Я держал его в неглубоком контейнере, где ежедневно снижал уровень воды. Но это было совершенно бесполезно. Эта бестия, вместо того чтобы тренировать свои легкие, спокойно подыхала. Это было похоже на упрямство. Он не желал становиться человеком.

ГОЙОН

Он упирался?

СИМОН

Ну, это можно объяснить. Что ни говори, расстояние от личинки до саламандры все-таки иное, чем от саламандры до человека. Ему не хотелось совершать этот скачок. Я перепроверил свою методику. Я проанализировал побудительные причины его обмена веществ и сообразил, что нужно усилить стимулирование. Необходимо было подхлестнуть его, преодолеть его инертность. Я прибегнул к химическим и механическим воздействиям. Я делал ему уколы. Я сконструировал нечто вроде качелей и имитировал непрерывное волновое движение. Я превратил существование этой личинки в сущий ад. Решающий прорыв произошел после серии высокотемпературных воздействий. Наконец-то заработала его щитовидная железа. Кожа уплотнилась и утратила способность к дыханию, жабры сморщились, прорезались зубы. Он двинулся в путь.

ГОЙОН

Вылез из ванны, чтобы поступить в гимназию?

СИМОН

С ним было еще много возни. Пока резались молочные зубы, он не мог принимать пищу. Я начал опасаться, что он подохнет с голоду. Но нет. Ничего подобного: в это время он просто переваривал свой хвост. Природа обо всем позаботилась. Это он упрямился.

ГОЙОН

А знаете, профессор Симон, я его понимаю. Ему-то какой был прок от этой затеи?

СИМОН

Какой прок? Он становился человеком!

ГОЙОН

Разве это такое уж преимущество?

СИМОН

Что за вопрос.

ГОЙОН

Большинство людей чувствует себя довольно паршиво. Оглянитесь вокруг, посмотрите на здешнюю жизнь. Я думаю, очень многие люди в свой обед предпочли бы беззаботно плавать в этом бассейне. И разве они были бы несчастны? Птицы, например, тоже – не люди.

СИМОН

Птицы совершенны. Всякая несовершенная удача недопустима.

ГОЙОН

Вы никогда не сомневаетесь в своей правоте? В конце концов, лучше бы человечество так и осталось в воде.

СИМОН

Вы с ума сошли. Человек выше. Становиться выше – наш долг, наш единственный долг. Не будь стремления к высшему, не было бы вообще никакого долга. ГОЙОН

По-вашему, все здешние рыбы должны быть…

СИМОН

Совершенно верно. Они должны, но они не желают. Они не хотят становиться людьми. Их нужно вынудить, заставить, воздействуя изнутри и снаружи. Без необходимости и насилия нельзя достичь никакой трансформации. – Да взгляните же.

ГОЙОН

Что там?

СИМОН

Он приступил к своей работе. Поймал два экземпляра. И подводит нас самым возмутительным образом. Вы будете мне ассистировать, ГОЙОН

Но почему он ушел?

СИМОН

Сейчас это не важно. Помогайте, полковник, тяните быстро и равномерно. Получается?

ГОЙОН тянет

Очень тяжело.

СИМОН тянет

Да, это Диего. Странно, я вытаскиваю его отсюда уже во второй раз. Становится на колени рядом с трупом Диего.

ГОЙОН

Ну?

СИМОН

Мертв. Утонул.

ГОЙОН

Свалился в воду во время рыбалки.

СИМОН

С собственным лассо на шее? Это не объяснение. Видите след удушения? Он оставался совсем один. Но несомненно, что кто-то его удавил. А это что такое?

ГОЙОН

Что?

СИМОН

Рана на груди?

ГОЙОН

Но здесь буквы. «Шпион». Проклятая дикость. Какой-то наглый хам принял его за шпиона.

СИМОН

Клянусь, полковник, Диего не был шпионом.

ГОЙОН

Не клянитесь, сам знаю. Это вынюхивание шпионов, мне оно отвратительно. Я с трудом держу себя в руках. Какая предвзятость. Какое невежество. Знаете, что я думаю, профессор Симон? Я думаю, шпионов вообще не осталось. У них отобрала хлеб журналистика. Современная пресса более любопытна, расторопна и беспринципна, чем любой агент. В апреле этого года французский генштаб принял решение мексиканизировать войну. Мы поняли, что на поле битвы сможем раздобыть только изрядную трепку, и сочли правильным целиком уступить этот трофей императору Максимилиану. Совещания проходили в обстановке строгой секретности. Мы приняли меры, чтобы оградить себя от шпионов нашего союзника Максимилиана. В мае все донесения из Мексики уже печатались в «Мониторе», «Таймс» и «Кройццайтунг» публиковали их днем позже. Какое правительство в таких условиях стало бы по-прежнему содержать шпионов? Журналисту платят тридцать сантимов за строку, шпиону – тридцать франков в час. Единственное преимущество шпионов перед журналистами я вижу в том, хотя бы одного из шпионов иногда расстреливают. – Вы не слушаете мою болтовню, да? Не сочтите ее за бестактность. Я надеялся отвлечь вас.

СИМОН

Можете говорить или молчать. Как вам угодно.

ГОЙОН

Вы в отчаянии, не так ли? Его смерть доставит вам много хлопот?

СИМОН

В самом деле, да. Здесь не место и не время изготовлять препараты. Его следовало бы заспиртовать. Но у нас нет спирта.

ГОЙОН

Заспиртовать? Вы бы его заспиртовали?

СИМОН

На всякий случай. Я убеждён, что не обнаружил бы каких-либо существенных отклонений от человеческого организма. Я измерял активность органов на протяжении всей его жизни. Обоняние, например, было превосходным, и его обонятельный эпителий, когда бы я ни брал анализ, был безупречным.

ГОЙОН

Его – что?

СИМОН

Его обонятельный эпителий. Ах, прошу прощения, полковник, я все забываю, как слабо вы владеете нашим родным языком. Эпителий – слизистая оболочка носа. Она была совершенно непригодна для дыхания в воде. Нет-нет, он действительно всего лишь обычный мертвый туземец. И все же лучше бы его повесили в Париже.

ГОЙОН

Ваши слова меня удивляют.

СИМОН

В каком смысле?

ГОЙОН

Так может говорить только человек науки.

СИМОН

Я человек науки.

ГОЙОН

Я хотел сказать, человек науки до мозга костей. И больше ничего.

СИМОН

А что же еще?

ГОЙОН

Да, что? Кажется, я должен извиниться, профессор. Вы – тот, кто вы есть. Я был неправ, требуя от вас чего-то большего.

Пеллетье, за ним следуют Олога, Эрасо, Каспильос.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Господин полковник.

ГОЙОН

Лейтенант.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Имею честь сообщить. Ваш приказ успешно выполнен.

ГОЙОН

Докладывайте.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Рота императорских мексиканских драгун будет сопровождать нас до Веракрус.

ГОЙОН

Отлично, Пеллетье. Как вы этого добились?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это было не так уж сложно, полковник. Я знаком с супругой генерала.

ГОЙОН

Ловко. И где драгуны?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Прибудут в ближайшее время.

ГОЙОН

В ближайшее время? И это вы называете успехом, лейтенант? Разве вы не знаете, что значит в Мексике «ближайшее время»?

ПЕЛЛЕТЬЕ

У меня есть твердые гарантии.

ГОЙОН

Ба.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Разрешите доложить. Попутно мной была предпринята одна полезная мера.

ГОЙОН

Мера? Какая?

ПЕЛЛЕТЬЕ

По дороге я имел счастье встретить полковника Дюпена. Я объяснил ему нашу ситуацию, и он пообещал заглянуть сюда. Замечает труп Диего. О, что произошло?

ГОЙОН

Дюпен. Заглянул сюда.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Сожалею, профессор. Не падайте духом.

СИМОН

Я никогда не падаю духом. Теперь у нас есть одна рыба и уверенность, что мы доставим ее в Веракрус целой и невредимой.

ГОЙОН

Граф Пеллетье, я задаюсь вопросом, стоит ли при любых обстоятельствах применять в современной войне стратегию салонов? Господа, я беру на себя наблюдение за драгунами. Меня не слишком привлекает это место под землей. Вы сопроводите меня, профессор? СИМОН

Спасибо, нет. Предпочитаю понаблюдать за нашим будущим соотечественником.

ГОЙОН

Вы всегда на марше. Уходит.

КАСТИЛЬОС

Значит, еще два дня.

ОЛОГА

Располагайтесь поудобнее, лейтенант.

КАСТИЛЬОС

Если повезет.

ПЕЛЛЕТЬЕ лорнирует его

Что вы имеете в виду, сударь?

КАСТИЛЬОС

В каком смысле? Я не имел в виду ничего такого.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вы сказали: если повезет.

КАСТЬЛЬОС

Верно. Если нам повезет, это займет два дня.

Мексиканцы сворачивают и закуривают сигары.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Сделайте одолжение, господа, сделайте и мне маленького убийцу.

ЭРАЗО

Что сделать?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Соломенную сигару.

ЭРАЗО

Вы называете ее маленьким убийцей, почему?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Ну из-за ее вредности.

ЭРАЗО

Не думаю, что вы считаете ее такой уж вредной. Если бы вы считали ее вредной, то как разумный человек не стали бы ее пробовать.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я не считаю ее настолько вредной.

ЭРАЗО

Тогда маленький убийца – это преувеличение, согласитесь.

ОЛОГА

Мой боевой товарищ прибыл из Парижа. Там такие шуточки передаются из уст в уста.

КАСТИЛЬОС

Шуточки? Что тут смешного?

ОЛОГА

Ах, Пеллетье, я вам завидую.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Чему, капитан?

ОЛОГА

Париж!

ПЕЛЛЕТЬЕ

Париж…

ОЛОГА

Настоящая столица мира.

ПЕЛЛЕТЬЕ

И впрямь мировая столица. Никогда ничего нового.

ЭРАЗО

Прошу прощения, вы оговорились, граф. Вы хотели сказать: постоянно что-то новое.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Нет-нет, в Париже не бывает сюрпризов. Для этого он слишком велик.

ЭРАЗО

Ну, надо думать, что чем больше жителей…

ОЛОГА

Да еще эти женщины, эти скандалы, эта музыка.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Всегда одно и то же. Те же женщины, те же скандалы, та же музыка. Разве что музыка… Конечно, если вы вагнерианец.

КАСТИЛЬОС

Вагнерианец? Кого вы имеете в виду?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Поклонников Вагнера.

КАСТИЛЬОС

Вагнер. Это новый конюший Святого Престола?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Оперный композитор, судя по тому, что о нем говорят вагнерианцы. Я не верю ни единому их слову. Я по-прежнему предпочитаю Верди и Оффенбаха. Кстати, я обнаружил, что Верди и Оффенбах – один и тот же композитор. Он использует имя Верди для комических и имя Оффенбах для серьезных либретто.

ЭРАЗО

Позволю себе заметить, что вы немного ошиблись. Как Верди он демонстрирует свою серьезность, а как Оффенбах – свой комизм, я в этом уверен.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Неужто, сударь, вам никогда не приходилось смеяться над Верди и плакать над Оффенбахом?

ЭРАЗО

Уверяю вас, никогда.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Это странно.

ЭРАЗО

Ну, нет у меня времени посещать оперу.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Может, лучше сыграем? Что скажете, господа?

ОЛОГА

В самом деле. Удачная идея. Глядишь, и время скоротаем.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вам по чину положено держать банк, капитан.

ОЛОГА

К вашим услугам. Играют.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Сто франков на даму червей.

ЭРАЗО

Максимальная ставка – пятьдесят сантимов.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Пятьдесят сантимов? Зевает.

ЭРАЗО

Это немало. К концу игры часто набегает значительная сумма, особенно для проигравшего.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Пятьдесят сантимов на даму червей.

ОЛОГА

Похоже, дама червей – ваша счастливая карта, граф?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Да. Только я сомневаюсь, будет ли она рада пятидесяти сантимам. Вот видите, она меня покидает.

ОЛОГА

Вы правы, граф. Наши туземки стали капризничать.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я попросил бы вас взять назад это замечание, сударь. Моя любовница – порядочная женщина.

ОЛОГА

Разумеется.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Спасибо.

ОЛОГА

Хотя порядочные женщины, они несколько…

ПЕЛЛЕТЬЕ

Что?

ОЛОГА

Ну, скованны?

ПЕЛЛЕТЬЕ

О да, они многого себе не позволяют. Но порядочная женщина обладает талантами, способными свести мужчину с ума. Первоклассный товар, дорогой мой, редко рождается на улице.

ОЛОГА

А вы говорите, она берет деньги?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Но это не любовь. Это флирт.

ЭРАЗО

Мы еще играем?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я квартирую на одном из этих захолустных ранчо на западе. Умираю со скуки. Наконец, однажды за ужином мне было позволено представиться хозяйке дома. Меня чуть не хватил удар.

ОЛОГА

Черт возьми. Она была так красива?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Загадочные огромные глаза, темно-карие, с влажной поволокой. О эти глаза величиной со сливу, обещающие знатоку все. Конечно, показав мне их, она весь вечер опускала их долу. Она говорила мало и рано попрощалась со мной.

ОЛОГА

Да, они хитрые.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я знал, что не смогу дождаться еще одной ночи. Я ринулся верхом в ближайший город, нашел ювелира, купил ожерелье и вернулся. Туда и обратно – час пути. Я попросил доложить о себе и, не теряя больше времени, признался ей в любви. ОЛОГА

Я вас умоляю, а где был хозяин дома?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Ах, этот, он болван. Я никогда его в глаза не видел.

ЭРАЗО

И коль скоро он отсутствовал…

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я делаю вывод, что он болван.

ЭРАЗО

Очень хорошо. Но вы не можете утверждать этого наверняка, не будучи знакомы с ним лично.

ОЛОГА

Перестаньте, Эразо. Вернемся к истории. Что ответила ваша красавица?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Бриллианты, мсье? Вы принимаете меня за певицу? В таком случае певица принадлежит всему свету. В моем случае я принадлежу только моему супругу.

ОЛОГА

Значит, от ворот поворот.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я развернулся, ринулся в город, вытащил из постели ювелира, который уже успел лечь спать, купил сапфировую диадему…

ОЛОГА

Прискакали назад, велели доложить о себе…

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я не велел докладывать о себе. Я вошел без доклада. ОЛОГА

И что она сказала?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Похоже, вы предлагаете мне плату, синьор.

ОЛОГА

И что дальше?

ПЕЛЛЕТЬЕ

А ничего. Это был ее последний уклончивый ответ за все последовавшие восемь недель.

ОЛОГА

Восемь недель!

ПЕЛЛЕТЬЕ

Для меня они пролетели как одна ночь. О, господа, я поздравляю ваше отечество с его женщинами. Если бы я не уехал из Европы, то никогда бы не узнал, какой может быть страсть.

КАСТИЛЬОС

И все же здесь еще встречается почтительное отношение к религии.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Да, возможно, в этом причина.

ОЛОГА

Странно. Мне казалось, наши дамы довольно скромны.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Они молчат, как молчит вулкан. Этот пылающий, ненасытный огонь… это белое, всепоглощающее пламя… Алебастровый вулкан.

ЭРАЗО

Алебастровый вулкан – не слишком удачный образ.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Мне он нравится.

ЭРАЗО

Алебастровых вулканов не бывает.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Не бывает? Тем лучше.

ЭРАЗО

С таким же успехом вы могли представить вулкан, извергающийся подо льдом.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Фантастические картины нынче в моде.

ЭРАЗО

Может быть. Но поймите, алебастр – это разновидность гипса, осадочная порода. Алебастровый вулкан невозможен.

ОЛОГА

А где, кстати, был в это время хозяин дома?

ПЕЛЛЕТЬЕ

О, он появился на следующую ночь, и в ту же ночь она его сплавила.

ОЛОГА

Поразительно. Но как?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вы будете смеяться. Он, как обычно, развлекался с горничной.

ОЛОГА

С горничной!

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вот видите, вы смеетесь. Бедное создание. Туземка была уродлива и достаточно зависима, чтобы терпеть его тупость. Итак, моя возлюбленная, что она сделала? Она застукала его с индианской наложницей и прямо с места преступления отправила на войну.

ОЛОГА

Выходят она была в курсе? Знала о его проступках?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Дорогой друг, она была благородной дамой.

ОЛОГА

И давно могла бы призвать его к ответу. Почему она не сделала этого?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Но она избавила нас от него, за что я ежечасно благодарил Бога.

ЭРАЗО

Господа, продолжим беседу или продолжим игру?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вы в самом деле следите за игрой?

ЭРАЗО

А как иначе можно играть?

ПЕЛЛЕТЬЕ

За двадцать сентаво?

ЭРАЗО

Ставка небольшая, но все-таки ставка.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Честно говоря, я умираю со скуки.

КАСТИЛЬОС

Игра была вашей идеей.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Вы называете это игрой?

ОЛОГА

Я согласен с вами, граф Пеллетье, такая игра не стоит свеч. А что называют игрой в Париже?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Ну, например, я мог бы поставить на кон своих лошадей.

ОЛОГА

Ваших лошадей. А против чего, например?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Например, против ваших.

ОЛОГА

Ах, это смело. Вот что значит высший свет. Я отвечаю. Играют. Похоже, вам пока придется ходить пешком, граф.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Мои состояние в наличных около трех миллионов.

ОЛОГА

Мое немного меньше. Но, думаю, лошадей у меня в сто раз больше, чем у вас.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Не будем отвлекаться на мелкие различия.

ОЛОГА

Ваш ход.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Дама червей. Играют.

ОЛОГА

Ставка моя. Продолжим, граф Пеллетье?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Мои поместья в окрестностях Бордо.

ОЛОГА

Против моей гасиенды?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Натурально. Играют.

ОЛОГА

Ах, граф, у вас и впрямь полоса невезения. Желаете реванш?

ПЕЛЛЕТЬЕ

У меня больше ничего нет.

ОЛОГА

Есть.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Что?

ОЛОГА

Ваша необыкновенная любовница.

ПЕЛЛЕТЬЕ

В самом деле. Примете такую ставку, капитан?

ОЛОГА

С удовольствием. Увы, не могу ответить соответствующей ставкой. Я, к сожалению, женат.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Что ж, прервем игру.

ОЛОГА

У меня предложение. Ваш проигрыш против вашей любовницы.

ПЕЛЛЕТЬЕ

По рукам.

ОЛОГА

Превосходно.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Минуту. Пишет.. Это письмо гарантируют вам получение выигрыша.

ОЛОГА читает

«Любимая моя, единственная. Это письмо доставит тебе мой товарищ по оружию. Он человек чести, я задолжал ему все, чем владею, Тебя тоже. Ты отдашься ему, это мой тебе приказ, этого требует моя честь. Твое и мое утешение в том, что дитя, которое ты родишь, не будет ребенком твоего мужа. Прощай навек. Шарль де Пеллетье». – У нее будет ребенок?

ПЕЛЛЕТЬЕ

Через семь месяцев. Что не так, сударь?

ОЛОГА

Адрес отсутствует.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я еще не проиграл.

ОЛОГА

Делайте ставку. Пеллетье ставит на кон письмо. Они играют. Что ж, вы проиграли. Адрес.

ПЕЛЛЕТЬЕ пишет

«Госпоже Долорес Юнья де ла Роза». – Прошу, капитан. Мы квиты.

ОЛОГА

Вовсе нет, граф.

ПЕЛЛЕТЬЕ

В каком смысле?

ОЛОГА рвет письмо

Бумага недействительна.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Господа, я очень много проиграл. Никто не посмеет сказать, что я не уплатил свой карточный долг.

ОЛОГА

Не уплатили. Вы мошенник.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Милостивый государь!

ОЛОГА

Вы всучили мне то, что у меня уже есть.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Я правильно понял? Значит, вы…

ОЛОГА

Маркиз Фернандо Олога Юнья де ла Роза. Имею честь немедленно вызвать вас на поединок.

ПЕЛЛЕТЬЕ

К вашим услугам. Вы ставите на кон свою жизнь, я ставлю свою. Убивает его. Что ж, подошла и моя очередь выигрывать.

КАСТИЛЬОС

Не убирайте свою шпагу, граф.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Дуэль? К вашим услугам. Давайте продолжим игру. Убивает его. Кажется, полоса невезенья кончилась.

ЭРАЗО

Граф Пеллетье.

ПЕЛЛЕТЬЕ

И вы туда же? За что вы хотите драться?

ЭРАЗО

За жизнь и честь моих товарищей по оружию.

ПЕЛЛЕТЬЕ

Но оба так продырявлены, что их не залатаешь. Убивает его. Ну и вспыльчивый здесь народ. Умирает при первой возможности.

ЭРАЗО

Господин граф, вы должны уплатить свой карточный долг достойной сожаления вдове маркиза Ологи. Этого требует ваша че…

ПЕЛЛЕТЬЕ

О да, я забыл об этом обстоятельстве. Не понимаю, как я умудрился выиграть три поединка. В самом деле, это было крайне бессмысленно. Пишет… Забавно. Писатели умирают за столом, сержанты – на поле боя, а я от излишнего напряжения. Застреливается.

СИМОН

Неужели здесь невозможно поддерживать порядок? Это в высшей степени возмутительно. Что, все мертвы? Ничего не имею против, раз наконец-то стало тихо.

Гойон.

СИМОН

Полковник, у меня к вам серьезная претензия.

ГОЙОН

Что означает этот выстрел?

СИМОН

Кажется, они каким-то образом покончили с собой.

ГОЙОН

Разве вас там не было?

СИМОН

Нет. Я не нянька вооруженным силам союзника.

ГОЙОН

Но вы могли бы как-то удержать…

СИМОН

Не отвлекайтесь на мелочи. Снова четыре трупа. Да и мелочей накапливается свыше всякой меры. Это невыносимо. Вы были обязаны предотвратить неприятности подобного рода. Вы не справились с этой задачей, как не справились со всеми прежними. Теперь вы мой единственный помощник, что еще более ухудшает перспективы. В самом деле, сударь, вы меня возмущаете.

Воинственный шум шести рожков наверху, он продолжается до конца.

СИМОН

Что еще опять?

ГОЙОН

Невероятно. Драгуны.

СИМОН

Я понимаю. Мы благополучно доберемся до порта Веракрус.

ГОЙОН

Нет. Мы возвращаемся в Мехико.

СИМОН

Полковник Гойон, эта рыба желает отправиться в Веракрус.

ГОЙОН

Желания этой рыбы, профессор, мне глубоко безразличны. Вы с вашей одержимостью, натворили здесь достаточно бед.

СИМОН

Все сначала! Вы отказываетесь мне подчиняться?

ГОЙОН

Да.

СИМОН

Мне подчинятся ваши драгуны.

ГОЙОН

Нет.

СИМОН

Неужели вы забыли, что я действую по особому приказу императора Наполеона?

ГОЙОН

Не совсем. Могу ли я еще раз увидеть ваш документ?

СИМОН роется в карманах сюртука, достает его

Я не выпущу его из рук.

ГОЙОН

Я и так вижу. Когда он датирован, профессор? СИМОН

Вот дата. Двадцатое декабря тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Черным по белому.

ГОЙОН

Время указано?

СИМОН

О, да. Видите: Двадцатого декабря тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, около трех часов после полуночи.

ГОЙОН

Немного необычно, не так ли?

СИМОН

Простая точность. Возможно, император любит рано вставать.

ГОЙОН

Или поздно ложиться.

СИМОН

Да, или поздно ложиться? К чему вы клоните?

ГОЙОН вынимает бумагу из обшлага мундира

Будьте любезны взглянуть на этот почерк, профессор? Полагаю, вы узнаете подпись императора?

СИМОН читает

Двадцатого декабря шестьдесят пятого, шесть часов. У вас тоже есть императорский приказ?

ГОЙОН

Лучший, так как более поздний. Не угодно ли послушать, что в нем сказано?

СИМОН

Да, конечно.

ГОЙОН читает

Документ, который я сегодня вручил профессору Симону, не имеет юридической силы и должен быть немедленно конфискован у владельца. Так что попрошу. СИМОН

Что вы себе позволяете? Никогда. Это приказ императора. Он дал мне слово.

ГОЙОН

И нарушил его. Вот приказ. Прошу прощения, не я обустраивал этот мир.

СИМОН

Этот ваш клочок бумаги… Вы предъявили мне фальшивку.

ГОЙОН

Весьма гнусное подозрение.

СИМОН

Это единственное объяснение. Император не может изменить свое решение в течение трех часов.

ГОЙОН

Еще как может. В течение трех секунд. Три часа, профессор, это очень долго. За три часа происходит очень многое.

СИМОН

И что же, по-вашему, произошло с трех до шести утра?

ГОЙОН

Очень просто. Я был с докладом у императора.

СИМОН

Вы?

ГОЙОН

Конечно, в пять тридцать. По долгу службы. СИМОН

Какой службы?

ГОЙОН

В военном министерстве. Я начальник отдела внешней безопасности.

СИМОН

Я полагаю, вы адъютант маршала Базена?

ГОЙОН

Наберитесь терпения. Я же упомянул, что был с докладом у императора. Когда я закончил, его величество, устало зевнув, заметил: Еще одно дело, Гойон, сегодня мне пришлось предоставить одному человеку весьма широкие полномочия на действия в Мехико. Отправляйтесь туда и отберите их. – Будет исполнено, сир, ответил я Как его имя? – Кажется, Симон, сказал император. – Симон? Но это крайне подозрительно, сказал я.

СИМОН

Почему подозрительно?

ГОЙОН

Почему подозрительно, спросил император. – Наше бюро в Вашингтоне, ответил я, срочно предупредило нас о шпионе из Соединенных Штатов Америки, которого они намереваются внедрить в нашу мексиканскую штаб-квартиру. Об этом агенте мало что известно, кроме того, что однажды он использовал кодовое имя Симмонс. – Превосходно, Гойон, сказал император, и что нам делать? – Если ваше величеств пожелает последовать моему совету, вручите мне документ об отзыве приказа и конфискации вышеупомянутой доверенности. – Вы вернете ее мне? – спросил император. – Это было бы неразумно, сир, возразил я. Стоило бы лично понаблюдать за этим опасным врагом и, если возможно, застать его на месте преступления. Теперь, зная его легенду, мы сможем нанести удар в любой момент. Но ваше величество, общественное мнение Европы, к великому нашему прискорбию, устало от разговоров о шпионаже. Если мы арестуем его сейчас, вся оппозиционная пресса присоединится к шуму, который поднимет американский президент по поводу преследования невинного ученого. Если мы арестуем его в нужный момент, шум поднимем мы. – Я доверяю вам, Гойон, сказал император. Действуйте, как считаете нужным. – Таков был мой разговор с императором, профессор Симон. Вы получили объяснение, в возможность которого не верили? СИМОН

Не совсем.

ГОЙОН

Не совсем. Частично? Чего не хватает?

СИМОН

Разве вы застали меня на месте преступления, полковник? Где доказательства?

ГОЙОН

Но вы меня неправильно поняли, профессор. Я давно убедился в вашей невиновности. Мы ошиблись, взяли ложная след. Я был неправ, с кем не бывает. Нет, вы свободны от всех подозрений, и я искренне рад поздравить вас, профессор Симон. СИМОН

Если вы в самом деле убедились, что…

ГОЙОН

В самом деле. Слово чести.

СИМОН

Тогда почему вы отказываетесь доставить homo pisciforme на побережье?

ГОЙОН

Ох, мне не до этой ерунды.

СИМОН

Ерунда?

ГОЙОН

Может, и не ерунда. Во всяком случае, военное министерство она не интересует.

СИМОН

Так вы командированы сюда, чтобы…

ГОЙОН

Чтобы приглядывать за вами.

СИМОН

И ваша готовность к услугам, отряд сопровождения, фрегат – все это только ради шпиона Симмонса? ГОЙОН

Конечно.

СИМОН

Ничего ради исследований Симона, вообще ничего? ГОЙОН

Вообще.

СИМОН

Я считал, что шпионаж – самое презираемое ремесло.

ГОЙОН

Ну, по крайней мере, это соответствует действительности.

СИМОН

Да. Никак не могу отделаться от ощущения, что человечество все еще находится в состоянии личинки. Как будто все мы сидим в недоступном водоеме на дне темной пещеры и ждем кого-то, кто нас выловит, чтобы наконец-то превратить во взрослых людей. Кто-нибудь знает об отмене императорского распоряжения?

ГОЙОН

Никто. И я бы не советовал вам упоминать об этом казусе в присутствии третьих лиц.

СИМОН

Спасибо за совет.

ГОЙОН

Не за что. Я дал его по долгу службы. А теперь, милостивый государь, давайте освободим вашего пленника, чтобы он не погиб в своем мешке. Может быть, вы сможете забрать его в другой раз. Идет к бассейну.

СИМОН медленно следуя за ним

Не знаю, останется ли у меня желание повторить опыт. Я начинаю сомневаться в своей науке. Если я правильно оцениваю ход событий, естественная история весьма немного может внести в объяснение мира. Я еще не слишком стар, но могу заняться исследованиями в новой области… Сталкивает Гойона в бассейн, он устал.

ГОЛОС ГОЙОНА

На помощь. На помощь. Пауза. На помощь.

СИМОН после паузы

Бедняга. Ему нужна моя помощь. Вытаскивает мешок с дрыгающейся рыбой, кладет его себе на плечи. Конечно его нужно заставить. В этом все дело. Их нужно заставить, всех. Уходит наверх. Энергично. Драгуны!

Конец

Э. Венгерова
От переводчика

Отсутствующий господин Хакс

Современный театр располагает музыкой, пластикой, световыми и постановочными эффектами, актерами. режиссерами и даже публикой. Он много чего может показать. И смотреть на это людям моего поколения бывает почти всегда тяжело и неловко. Театр больше не храм искусства, ушел катарсис, ушло поэтическое слово. А каждая классическая драма, как писал Хакс, есть драма поэтическая. Рано или поздно публике надоест лишенный поэзии театр.

Перед смертью Хакс прислал мне собрание своих сочинений. Пусть оно неполное, всего 15 томов. Но оно существует. И когда наши потомки будут погибать от духовной жажды, они смогут утолить ее из этого чистейшего источника. Нет, я не оговорилась. Источник действительно чистейший. И не толкуйте мне, что Хакс марксист, сталинист, утопист, скандалист, враг немецкого народа и вообще заблуждался. У каждого классика были свои политические пристрастия. Это теперь, глядя на классику с высоты нашего иллюзорного исторического опыта, мы ясно видим ее политические заблуждения. Впрочем, как и политические заблуждения народа. Моисей приносит народу продиктованное Господом слово, а народ предпочитает плясать вокруг золотого тельца. Кто из них заблуждался? Эзоп учил греков мудрости, а греки казнили его, сбросив со скалы в море. Кто из них прав? Шекспир создает гениальную

Выступление на вручении Специальной премии Гёте-Института за выдающийся перевод современной немецкоязычной поэзии, см.: Петер Хакс. Сто стихотворений. М.: Текст, 2020.

драматургию, а Кромвель запрещает театр как таковой. Кого из них почитает человечество? Вольтер пытается просветить монархов, а они охотятся на него, как на опасного зверя, и ему приходится бежать от Фридриха и бежать от Людовика. Кто из них более умен? Итальянцы преследуют Данте. Испанцы сажают в тюрьму Сервантеса. Русские срывают крест с могилы Пушкина, предают гражданской казни Достоевского и предают анафеме Толстого, расстреливают Гумилева и губят в тюрьме Мандельштама, доводят до самоубийства Цветаеву, Маяковского и Есенина, оскорбляют Ахматову и Бродского. Немцы сердятся на Гёте за его симпатии к Наполеону, сжигают книги Гейне, вынуждают эмигрировать Брехта и еще очень и очень многих. И бойкотируют Хакса. Вся история мировой литературы – это история конфликта поэта и его отечества. Либо в лице монарха. Либо в лице народа. Величайшего поэта нашей цивилизации царь приказал зарезать в колыбели, а народ постановил распять.

Петер Хакс чуть было не стал исключением из правила. На его долю досталось почти столько же славы и успеха, сколько таланта. Он даже в какой-то момент ощутил себя счастливым баловнем судьбы. Но разве хоть один гений (включая Гёте!) может закончить свои дни в согласии с миром? И трагическое разочарование поэта в своих соотечественниках – не исключение, а правило, лишнее доказательство его гениальности.

А что соотечественники? Сначала рукоплещут, потом безмолвствуют, потом подозрительно косятся, потом отворачиваются, предают своего гения остракизму или бойкоту, потом хоронят, возлагают на могилу цветы. Иногда народ воздвигает поэту памятник, иногда выбрасывает его гроб из пантеона, а потом возвращает в пантеон. А слово поэта продолжает жить и излучать истину.

Но почему это так, в чем сила поэзии, и сохранит ли поэтическое слово свою энергию? Оно переживало времена войн и всеобщего одичания. Переживет ли оно эпоху великого словоблудия, разноголосицу интернета? Не умолкнет ли навсегда под тяжестью мимолетной картинки? Не заглушат ли его вопли футбольных и религиозных фанатов, визг мобильников, гул самолетов и сверхзвуковых ракет, бормотание экстрасенсов, скандальный шум шоу-бизнеса, шорох автомобильных шин и денежных купюр? Надежда, как известно, умирает последней. И каждый народ черпает ее лишь в одном источнике – своем языке.

Есть язык, значит, есть народ. Пушкин ставит уверенный знак равенства между этими понятиями. «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык. И гордый внук славян, и фин, и ныне дикой тунгус, и внук степей калмык…», – писал Пушкин, который в данном случае всего лишь перелагал Горация. Церковно-славянские архаизмы его «Памятника» оказались идеальным инструментом для перевода с классической латыни. Но Пушкин был не только русским Горацием и Катуллом. Он был русским Вольтером и Мериме, русским Вальтером Скоттом, русским Шекспиром и Гёте. Он был вовсе не создателем русского языка. Он был самым совершенным его творением. А Хакс стал немецким Горацием и Катуллом, немецким Вольтером, немецким Шекспиром и Мольером, и Пушкиным. История немецкой драматургии небогата комедиями. Она не дала комедиографа, равного по мощи Аристофану, Плавту, Мольеру, Шоу или Островскому. Теперь у нее есть Хакс. Немецкий язык породил Хакса и продиктовал ему каждую строчку. Немецкий язык подсказывал рифмы, навязывал стихотворные размеры, диктовал аллитерации, дарил метафоры. Великой заслугой Хакса было безупречное исполнение роли носителя и хранителя классической версии немецкого языка в XX веке. Ведь, кроме немецкого, в Европе уже не осталось ни одного языка, который имеет столь стройные, логичные, симметричные глагольные парадигмы, столь изощренный синтаксис, столь широкий выбор модальных элементов и такое богатство ритмических ухищрений. А ведь именно в музыкальности глагольных парадигм и высоком качестве модального (смазочного) материала таится источник немецкого стиха. Хакс мыслил и творил под мощнейшим излучением своего требовательного языка. Перед смертью он признавался, что устал от теснящихся в его сознании слов и образов, что он больше не в силах выносить эту нечеловеческую муку. Плоть старела и слабела, а мозг работал все более активно. Наверное, так происходит со всеми великими поэтами. Это противоречие их убивает. Король немецкого языка умер. Появится ли новый через сто лет?

Женские персонажи Хакса¹

Персонажи женского пола, возникшие под пером Хакса, весьма многочисленны, но легко подразделяются на следующие категории: девочки, барышни, королевы, дамы, мещанки и бабы. Краткости ради, я упомяну в своем выступлении, в основном, заглавных героинь. Итак, что у нас в таком случае получается?

Катринку и Мету Морфоз мы, конечно, относим к категории девочек.

Цветочную Принцессу, Рози и Марию (ту, что произвела на свет знаменитого Младенца) как невинных дев мы считаем барышнями.

Маргарита, Есфирь, Семирамида, Фредегунда – разумеется, королевы.

Алкмена, Шарлотта фон Штайн, Геновева – дамы.

Шарлотта Штиглиц и Козима Вагнер – мещанки.

Шарлотта Хойер и Ева – бабы.

Существо женского пола, выведенное в «Берлинской новелле», я не могу причислить ни к одной из указанных выше категорий. Я думаю, что в данном случае Хакс описал чудовище, порожденное сном европейского разума.

Эту классификацию можно было бы уточнить, но я не собираюсь высчитывать рейтинги и давать героиням Хакса порядковые номера в этих рейтингах. Я всего лишь хочу объяснить, как эти героини воспринимаются русской читательницей, чей театральный вкус образовали Пушкин, Грибоедов, Островский, Тургенев, Достоевский, Алексей Константинович Толстой, Чехов,

Горький, Булгаков, Маяковский и Шварц. И чьё представление о западной драматургии сформировали не столько Эсхил, Софокл и Аристофан, Еврипид или Сенека, сколько Шекспир, Скриб, Шеридан, Оскар Уайльд и Бернард Шоу, Мольер, Гюго, Ростан, Ионеско, Гёте, Шиллер и Брехт.

Девочки

Катринка („Kathrinchen ging spazieren“, 1965)

Я вхожу в аудиторию, где сидят первокурсники лингвистического факультета. Они имеют аттестат зрелости, недурно владеют компьютером и английским языком. Значит, у них достаточная база для освоения азов немецкого. Немецкий язык представляется им тяжелым, чужим, старомодным и второстепенным. А я им сообщаю, что Катринка пошла гулять в своем синем платье, что светило солнце, пели птицы, и на дворе стояло лето. Все это легко изобразить «на пальцах» и понять, зная английский. И студенты легко повторяют со слуха четыре строчки гениальной поэмки Хакса.

Всего одна строфа, на примере которой можно «с нуля» ввести представление о немецких существительных и артиклях, о спряжении вспомогательного глагола sein, о разнице между слабыми и сильными, переходными и непереходными глаголами, о предлогах, управлении падежами, о порядке слов и т. д. Но главное в том, что, уходя с урока, все студенты будут помнить эту первую строфу наизусть, и она уже никогда не забудется ими. Через два месяца они будут знать наизусть всю поэму и по ходу дела усвоят основы немецкой грамматики и синтаксиса.

В поэме восемнадцать глав, в каждой главе от трех до семи строф, словарный запас – более тысячи лексических единиц. Ту же самую сумму сведений мог бы дать им любой начальный курс немецкого языка, где фигурируют бесплотные умозрительные персонажи, ведущие тоскливые однообразные диалоги на банальные бытовые темы.

То ли дело Катринка! В первой главе она гуляет по гороховому полю и, проголодавшись, срывает с куста самый длинный стручок. Во второй главе она его открывает и освобождает заключенного в стручке Мага.

 
Стручок в ладошке левой,
А правая рука
Надавливает крепко
На острый край стручка.
 
 
И тут раскрылись створки.
– А ну-ка, поглядим!
Но повалил из щелки
Какой-то белый дым.
 
 
Как будто бы из печки
Пахнуло пирогом.
Корицей и гвоздикой
Запахло все кругом.
 
 
А дым застлал всё небо,
И воздух побелел.
Закашлялись пичужки,
Свет солнца потускнел.
 
 
А дым сгущаться начал
И потемнел, и вот
Перед Катринкой кто-то
В огромный рост встает.
 

В третьей главе маг по имени Ксаксар обещает Катринке исполнение стольких желаний, сколько горошин прячется в стручке. В четвертой главе маг исчезает в неизвестном направлении. Такова завязка сюжета. В пятой главе Катринка проглотит первую горошину и получит в подарок новое белое платье. В шестой главе ей достанется прыгучий желтый мяч. В седьмой она научится бегать со скоростью зайца. В восьмой затормозит на рыночной площади, увидит в окошке грустную бабушку и с помощью волшебной горошины доставит ей на второй этаж ведро с углем, чтобы бабушка не замерзла. На этом заканчивает первое действие в четырёх явлениях. В девятой главе произойдет центральное событие поэмы. Катринка заметит на площади огромную скульптуру женщины с копьем, опирающуюся на медведя. Девочка мгновенно почувствует агрессивную суть изваяния и приделает зловещей Туснельде мужскую бороду. В десятой главе Катринка превратит шляпки желудей в настоящие шляпы и раздарит их пенсионерам. В одиннадцатой главе она отправится в Африку, в двенадцатой научится понимать язык зверей, в тринадцатой окажется на Луне, в четырнадцатой разберется в том, как происходит солнечное затмение. Конец второго действия. В пятнадцатой главе наша девочка пожелает вернуться домой, к маме, для чего совершит космический перелет на Землю, предварительно отправив туда свой мячик. В шестнадцатой главе она увидит, как к ней в окно – с понятным опозданием – влетает заброшенный с Луны мяч. В семнадцатой главе уставшая путешественница с помощью последней горошины дистанционно выключит свет и заснет. Конец третьего действия. В восемнадцатой главе Катринка опять придет на площадь и обнаружит конгресс искусствоведов, собравшийся вокруг бородатой Туснельды.

 
Как быстро время мчится!
И через год опять
Катринка в белом платье
Отправилась гулять.
 
 
Она пришла на площадь.
Толпится там народ:
Как много лысых, важных
Серьезнейших господ —
 
 
Ученых в черных мантиях,
В очках и орденах!
И все глядят на деву
С копьем и при усах.
 
 
Все спорят и бранятся,
И слышно: «Ох!» и «Ах!»
На финском и китайском
И прочих языках.
 
 
– «Скажите мне, – вступила
Катринка в разговор. —
Что здесь происходит?
О чем весь этот спор?»
 
 
Ученый в черной мантии
Сказал ей: «Очень жаль,
Что плохо так ведет себя
Интернациональ
 
 
ный съезд по изучению
Искусства старины.
Вопрос неразрешимый
Мы разрешить должны.
 
 
Откуда у Туснельды
Усы и борода?
Таких скульптур не видели
Нигде и никогда!»
 
 
– «Вот как? – спросила девочка, —
И есть у вас ответ?
Вы знаете, откуда?»
А он ответил: – «Нет!»
 

Все, как в классической драме: пролог, три действия, эпилог. Завязка, кульминация, развязка.

У нас в детской литературе есть сказка Валентина Катаева «Цветик-семицветик». Там девочка находит волшебный цветок, и он исполняет семь ее желания. А желания у нее простые и сиюминутные. Она захотела получить связку бубликов, склеить разбитую вазочку, попасть на Северный полюс и вернуться с Северного полюса. Затем она заказала себе все игрушки, какие есть на свете, и отделалась от этих игрушек. Из семи желаний она разумно использовала только одно: пожелала вылечить больного мальчика.

Справедливости ради следует напомнить, что у Катринки Петера Хакса было намного больше возможностей. Ее стручок выполнил не семь, а двенадцать ее прихотей. Но и Катринка не растерялась. Она умудрилась приодеться, получить спортивный снаряд, научилась быстро бегать, помогла старушке, подарила шляпы пенсионерам, приобщилась к искусству ваяния, побывала в Африке и на Луне, изучила язык обезьян, пронеслась сквозь космос и заснула в своей кровати, экономно выключив лампочку. Этот текст легко положить на музыку, спеть под гитару, сыграть на школьной сцене. Между прочим, ученики нескольких московских школ и мои студенты так и сделали. Есть видеозаписи.

О чем эта сказка? Об изобретении одежды, игры, искусства, религии, о великих географических открытиях, об этологии, освоении космоса и дистанционном управлении – о ступенях длительного процесса познания мира. Катринка – это человечество, проходящее свой путь. Приключения Катринки – метафора цивилизации.

Мета Морфоз (“Meta Morphos”, 1965)

Мета Морфоз – это девочка, которая любила превращаться: в ракушку на дне реки, в паровоз, в резиновую грелку, в проливной дождь, в длиннющий шерстяной чулок, в орхидею, в Альберта Эйнштейна, в Давида Ойстраха, в крокодила, который сидит на дороге и скалит зубы.

«Небо, – говорила Мета, – это большая круглая голубая тарелка. Вечер – это шоколадный соус, он выплескивается на тарелку с края. Когда тарелка наполняется, наступает ночь. Утром приходит солнце и слизывает шоколад. Оно, наверное, кошка». Понятно, что Мета – метафора поэзии.

Барышни

Рози (“Rosie träumt”, 1974)

Рози – самая прелестная из барышень Хакса. Чуть ли не тысячу лет, не проявляя никаких признаков жизни, католическая святая Любовь, описанная Розвитой Гандерсгеймской в XII веке, пролежала в анналах истории литературы. Явился Хакс, поцеловал спящую красавицу и привел на немецкую сцену. Рози – его большая удача, неожиданная и бесспорная, но на русскую сцену она вряд ли попадет. Для этого нужен зритель, способный оценить ее неподражаемый юмор и самоотверженную любовь ко Христу. А современная публика воспитана на клипах из интернета, американских блокбастерах, чернухе и порнухе. Вот если бы Рози стала героиней рисованного фильма, у нее появился бы шанс попасть на подмостки. Теперь – только так. Сначала успех в кино, медийный бренд и только потом театральный успех. Будь я художником-аниматором, я бы обязательно сделала полнометражные фильмы о Катринке, Мете и Рози.

Мария (“Maries Baby”, 1982)

Я думаю, что Катринке лет семь-восемь, ведь она уже ходит в школу. Мета постарше, ей лет двенадцать, она слушала Ойстраха и слыхала про Эйнштейна. Сколько лет было Марии, когда она родила своего знаменитого Младенца, нужно спросить у богословов. Рождественское действо имеет долгую традицию в Европе. Хакс, сохранив весь должный пиетет к персонажам действа, высветил в нем новый аспект бесконечно грустной мягкой иронии. Его Мария полностью сосредоточена на своем мальчике, молчалива, беззащитна и наивна. Но в России сюжет об избиении младенцев и поклонении волхвов почему-то никогда не использовался в драматургии. Православная традиция видит Марию только на иконе. У нас нет даже скульптурных изваяний Богородицы. Как ни печально, но у Марии с ее Новорожденным нет ни малейшего шанса попасть на русскую сцену.

Цветочная Принцесса (“Armer Ritter”, 1977)

Есть, есть среди барышень Хакса одна особа, которой больше других повезло в России. Ее зовут Цветочная Принцесса, она покрыта бутонами и шипами, укол которых грозит смертью каждому, кто осмелится ее обнять. Она влюбляется в Бедного Рыцаря, а Бедный Рыцарь находит способ избавить ее от шипов. Эту сказку ставили детские театры в Сибири, на Урале, в Нижнем Новгороде и в Петербурге.

Королевы

Маргарита (“Margarete in Aix”, 1966)

Я вспоминаю, как во время моего первого визита на Schönhauserallee Хакс предложил мне взять с собой экземпляр уже напечатанной на правах рукописи «Маргариты в Эксе». Но экземпляр куда-то запропастился. Хакс бросился искать его по всей квартире. У меня до сих пор звучит в ушах его веселый крик: «Wo ist Margarete? Wo ist die Margarete?» Казалось, ему восемнадцать лет, и он играет в прятки с любимой кузиной.

Я включила «Маргариту в Эксе» в первый сборник пьес Хакса, который в 1979 году составляла и редактировала для издательства «Искусство». Я уже тогда хотела ее перевести. Но на нее сразу положил глаз Альберт Карельский, в то время наш самый компетентный и авторитетный германист, и я, скрепя сердце, уступила ему эту честь. Ему невозможно было отказать. Тем более, что в немецкой литературе он предпочитал романтиков. Пусть подумала я, Карельский поймет, наконец, насколько содержательней и динамичней немецкий неоклассицизм. Карельский сделал превосходный перевод. Но он показался мне немного чересчур академическим. И через сорок лет я все-таки перевела «Маргариту» сама.

В «Маргарите» меня восхищает кульминация, порожденная историческим оптимизмом Хакса. Властолюбивая, безжалостная, корыстная Маргарита помирает среди веселого бала. Помирает ни с того, ни с сего, от злости, со злости, назло жизни. До такой блестящей идеи не додумался прежде ни один писатель. Ни один моралист. У всех фигурирует наказанное зло, справедливое возмездие, Божий суд…

Есфирь (“Das Jahrmarktfest zu Plundersweilern”, 1973)

Сюжет о Есфири обрабатывали многие драматурги. Гёте в этом деле следовал Расину, а Хакс дописал за Гёте третий акт комедии «Ярмарка в Плюндерсвайлерне». «Я опасался, – сказал мне Хакс по поводу этой постановки, – что прибегут с жалобами люди из Израильского посольства. Но никаких возражений они не высказали. И вот уже сколько лет «Ярмарка» меня кормит».

Если помнить, что «Артаксерсово действо» на сюжет библейской книги Есфирь было первой театральной пьесой, сыгранной в России, Есфири самое место на русской сцене. Увы. При советской власти библейский сюжет не имел шансов на театральное существование, а после перестройки исчезли шансы для поэтической классической драмы. Ведь сцену и впрямь заняли любители эпатажа, то бишь порнографы. «Ярмарку…» только однажды сыграли студенты РГГУ с большим азартом и успехом местного значения. Режиссер Студенческого театра Марина Сальтина в начале перестройки ставила «Разговор в семействе Штайн…» с Ариной Ардашниковой, а со студентами «Мету Морфоз», «Катринку» и «Детей». Сальтина – лучший знаток творчества Хакса из российских режиссеров. И самый бедный. У нее не было ни театра, ни денег. Только студенты и их энтузиазм.

Фредегунда (“Fredegunde”, 1984)

Маргарита – злая, Семирамида – злая, и Фредегунда – так же властолюбива и беспощадна, как вышеупомянутые дамы. Но она умнее, холоднее и дальновидней. И озабочена не столько личной местью и корыстью, сколько приращением франкских земель. Метафора просвещенного абсолютизма.

Семирамида (“Jona”, 1986)

В сборник: Петер Хакс. «Иона и другие» (М.: РГГУ, 1998) я включила ремейк вольтеровской «Семирамиды» и статью о драматургии Вольтера. И однажды мне позвонили из Вахтанговского театра и предложили поставить «Иону». Я страшно обрадовалась, но все же выдвинула одно условие: «Только не Мирзоев». А они говорят: «Мирзоев». Я видела его постановку «Сирано де Бержерак», и она мне категорически не понравилась. Не буду ее анализировать. Достаточно сказать, что в сцене, где кондитер Карно жалуется Сирано на измену жены, г-н Мирзоев уложил эту самую жену и ее гвардейца прямо на Вахтанговскую сцену и вынудил меня очень долго любоваться, каким именно образом наглый гвардеец наставлял бедному кондитеру те самые рога. Мирзоев выкинул из сюжета Ростана романтизм и вставил в спектакль дешевый эпатаж Пламенный привет от Турини в постановке Паймана. Я тогда обиделась на Мирзоева и спросила у одной знакомой, служащей в Вахтанговском театре: «Почему вы на это соглашаетесь?» – «У него деньги есть», – ответила бедная женщина.

Мирзоев собирался выкинуть из ремейка христианскую составляющую, оставив только языческую, выкинуть Иону, оставив только Семирамиду. Ничего не поделаешь. Вольтер мне друг, но и Хакс мне друг. Не все же продается за деньги. «Иона» так и не попала на российскую сцену. Меа culpa.

Семирамида – самая жестокая, безжалостная и беспощадная из всех цариц Хакса, одаренная изворотливым умом и лишенная морали. Это и есть метафора абсолютной монархической власти.

Дамы

Алкмена (“Amphitryon”, 1967)

Алкмена выпадает из ряда заглавных героинь. Комедия называется «Амфитрион». До Хакса так называли свои комедии на этот сюжет Плавт, Мольер, Дрейден, Клейст и Жироду. Но я убеждена, что в заглавии самой безупречной комедии Хакса вполне достойно было бы сиять имя Алкмены. Подумать только: понадобилось две с половиной тысячи лет, чтобы европейский драматург наконец-то сообразил, что женщина в постели не может не обнаружить различия между двумя мужчинами, даже если они похожи, как две капли воды. Хакс – первый, кто интерпретировал этот старинный сюжет во славу женского достоинства.

«Амфитрион» Мольера был переведен еще Жуковским. Мольер проторил «Амфитриону» Хакса дорогу в Россию. И после перестройки пьесу поставили городские театры сразу в нескольких провинциальных городах, например, в Первоуральске, Соликамске и Архангельске. Но до Москвы и Петербурга она пока что не добралась. Думаю, это вопрос времени. Правда, в Москве актриса театра на Таганке Лариса Маслова поставила аудиоспектакль «Амфитрион», где сыграла Алкмену. Спектакль можно найти в ютубе на сайте Хакса.

Шарлотта фон Штайн (“Das Gespräch im Hause Stein von dem abwesenden Herrn von Goethe”, 1974)

Самая знаменитая героиня Хакса – г-жа фон Штайн («Разговор в семействе Штайн об отсутствующем господине фон Гёте»), подруга и муза немецкого гения. Монодрама в пяти актах, монолог продолжительностью в два с половиной часа. Звезда венгерского театра Ева Руткаи говорила, что сыграть такую роль – «это как переплыть море».

Госпожа фон Штайн много раз пыталась проникнуть на подмостки российского театра. Но каждый раз без особого успеха. В Петербурге, еще в советские времена ее один или два раза сыграла Наталья Тенякова. В Москве в начале перестройки ее пыталась играть Арина Ардашникова, актриса Ермоловского театра, которая первая в Москве прочла со сцены «Мастера и Маргариту» Булгакова. Ольга Яковлева, любимая актриса Эфроса, уговорила его поставить «Разговор…» на Таганке. Но Эфрос умер в тот самый день, когда была назначена первая репетиция.

Я уже потеряла всякую надежду. Но в 2013 году знакомые из Одессы написали мне о блестящем успехе украинского русскоязычного актера и режиссера Юрия Невгамонного в роли госпожи фон Штайн. Вот уж чего я никак не ожидала. Запись этого спектакля в Кукольном театре Одессы можно поискать в интернете. Эта работа принесла Невгамонному лавры лучшего украинского актера 2013 года и несколько приглашений на престижные конкурсы в Литве и Польше.

Геновева (“Genovefa”, 1993)

Алкмена была первой любовью Хакса. Геновева – его поздняя, обманутая, оскорбленная, одинокая любовь к ГДР. Эту пьесу продиктовала Хаксу измена социализму – перестройка (Wende). Геновева – героиня безвременья. Никто не знает, как долго оно продлится.

Мещанки

Шарлотта Штиглиц и Козима Вагнер (“Musen”, 1979)

Сравнение этих персонажей позволяет судить о диапазоне немецкого романтического сознания и сделать далеко идущие выводы о романтизме как таковом. Интересно, была ли в истории других литератур психопатка, равная безумием Шарлотте Штиглиц? Она совершает самоубийство, считая, что этим актом вдохновит своего бездарного супруга на создание поэтических шедевров. Это квинтэссенция романтического альтруизма.

На другом полюсе романтизма обретается трезвая, циничная и бессердечная Козима Вагнер, мечтающая о мировой славе. И, как это ни печально, ей удалось превратить романтический культ германского величия в коммерческий бренд Вагнеровского фестиваля. Романтизм Шарлотты Штиглиц канул в Лету. Романтизм Козимы Вагнер цветет махровым цветом и вот уже полтораста лет приносит ядовитые плоды.

Бабы

Шарлотта Хойер (“Musen”, 1979)

Шарлотта Хойер – кухарка Гёте, которая смотрит на своего работодателя как на неразумного чудака, не знающего жизни. Он ее побаивается, безуспешно пытается просвещать, ссорится с ней и конце концов увольняет, пригрозив доносом в полицию. Шарлотта Хойер – это сама Германия, искренне не признающая своего гения «порядочным человеком».

Ева (“Adam und Eva”, 1972)

Еву я отношу к категории баб потому, что когда Адам пахал, а Ева пряла, ни барышень, ни дам, ни королев не существовало.

«Адам и Ева» – вершина поэзии Хакса и ключ к его философии. Я так восхищалась этой пьесой, что, составляя сборник для издательства «Искусство» (1979), не дерзнула взяться за ее перевод. Мы заказали перевод Юрию Корнееву. Он был самым известным знатоком французских классицистов. Перевод Корнеева был точным, добросовестным, качественным, но немного тяжеловесным. Корнеев обожал французский, но был равнодушен к немецкому языку. И спустя двадцать лет я рискнула сделать свой перевод и опубликовала его в сборнике РГГУ (2004).

У меня не было ни малейшей надежды на его театральную реализацию. Библейский сюжет? Голые персонажи? Интеллектуальная драма? В стихах? В одном флаконе? Да кто за это возьмется? Кто это сыграет? Кто станет это слушать? Это в Дрездене люди с ночи занимали очередь за билетами, чтобы попасть на спектакль «Адам и Ева». Я приложила титанические усилия, чтобы на нашем ТВ показали хотя бы фрагмент дрезденского спектакля. Мы с Утой Баум, завлитом Дрезденского театра, писали письма тогдашнему министру культуры. Все напрасно. Нас не удостоили даже отрицательным ответом.

И вот, в апреле 2009 года я получаю приглашение на премьеру. В город Орел, в молодежный театр «Открытое пространство». Я с трудом вспомнила, что главный режиссер театра Александр Михайлов однажды встречался со мной в Москве и просил разрешения на постановку. Но я не поверила в его благое намерение и совершенно не приняла его всерьез. Мирзоев собирался ставить «Иону»? Облом. Леонид Хейфец собирался ставить «Учтивость гениев»? Облом. А те режиссеры, что в провинции ставили «Амфитриона» и «Бедного рыцаря», никогда не спрашивали моего на то согласия.

Я еду в Орел, небольшой провинциальный город (400 тысяч населения), и размышляю. Тамошний театр, наверное – жалкая халупа, в зале шесть старушек, и мне придется идти за кулисы, делать хорошую мину при плохой игре и поздравлять актеров с провальной премьерой.

Оказалось, что театр «Открытое пространство» – роскошное здание в центре города. Перед входом толпа жаждущих приобрести лишний билетик. Я с трудом проникла в фойе, для чего мне пришлось обращаться к администратору, а администратору приглашать помрежа для установления моей личности. И меня провели в прекрасный зал с великолепной акустикой, где нет партера, но все места расположены амфитеатром, где не было ни одного свободного места и было полно молодежи. Спектакль шел с полным успехом, актеры играли с азартом, зрители реагировали безошибочно, зал то и дело сотрясали взрывы смеха. В финале зал аплодировал, стоя. Не меньше пяти минут. Александр Михайлов пригласил меня на сцену, я кланялась, улыбалась и думала о том, что этого всего не может быть. Потом мы до поздней ночи говорили с актерами труппы о судьбах России и русской культуры, и они то и дело цитировали Хакса. Спектакль держался в репертуаре чуть ли не четыре года, а для такого маленького города, как Орел, это очень много.

В старинном русском городе Орле прозвучала со сцены самая глубокая интеллектуальная драма Петера Хакса. Это вселяет надежду. Надежду на то, что Слово одержит победу над лживой цифрой и вводящей в заблуждение картинкой, что дух одержит победу над искусственным интеллектом, и человечество продолжит поиск истины, несмотря на все соблазны нашего безвременья.

SOS!

Любой национальный фольклор (и классика) зиждется на метафорике. До сих пор этот тезис казался само собой разумеющимся, никто не подвергал сомнению права метафоры как способа описывать мир. Немцы пели “Röslein, Röslein, Röslein schön, Röslein auf der Heide”, и каждый понимал, о чем речь. Русские пели “Во поле березонька стояла”, и каждый понимал, о чем поется в песне. Сорванная розочка и сломанная березка были понятной всем метафорой утраченной девственности.

В наши дни даже сексуально озабоченные молодые люди понятия не имеют, что имеет в виду эта песенка. Почему? А почему продавщица в магазине, прежде чем назвать цену семи сосисок по 12 рублей за штуку, нажимает на клавишу калькулятора? Потому, что ей легче нажать на клавишу, чем утомлять мозг запоминанием таблицы умножения. То есть легче не думать, чем думать. За нее думает калькулятор. И человечество очень быстро разучилось думать. Размышлять. Воображать. Увы, у калькулятора нет воображения. С помощью калькулятора, будь он даже трижды компьютер, нельзя ни создать, ни понять метафору.

В самом деле, интернет открывает неограниченные возможности дистанционного образования. И одновременно исключает носителя знания из процесса передачи знаний. Бит информации отчуждается от живого носителя, лишается персонального подтверждения, теряет ценность, дешевеет, превращается в сведение. Люди пользуются сведениями и выбрасывают их из головы. А в головах возникает вакуум, требующий заполнения. И юные умы снова пользуются одноразовыми подсказками, не образующими причинно-следственных связей. И этот порочный круг умножает неведение, то есть невежество. Причины и следствия, историчность, масштабность, структурность знаний не интересуют потребителей сведений. Важно только то, что здесь и сейчас Попросите любого школьника в любой «цивилизованной» стране назвать великих людей. Он назовет спортсменов, рок-музыкантов и телезвезд. Миллионы болельщиков беснуются на стадионах, миллионы наркотизированных фанов толпятся на площадях, чтобы глазеть на Мадонну или Леди Гагу. Мне это напоминает римские нравы времен Петрония.

Речь идет о глубинном различии между знаниями и сведениями, о деградации образования и ассоциативного мышления, о смерти метафизики: религии, поэзии и вербального искусства. Речь идет об искусственном интеллекте, вытесняющем дух из информационного пространства.

Если визуальные раздражители и соблазны вытеснят из обращения наполненное смыслом слово, следующее поколение превратится в рычащую, мычащую, блеющую орду зевак. Словарный запас сократится до грубых ругательств, эмоциональные реакции сведутся к проявлениям страха и агрессии. Место любви займет секс, место интеллектуального усилия – нажатие на клавишу. Прервется связь поколений и культур, останется эмоциональное безразличие и моральная индифферентность. Это может означать перспективу глобального одичания.

Если мы не убережем классические ценности, предостерегал Хакс еще в 1965 году, сцену займут порнографы. Тогда это казалось чисто теоретическим соображением, сегодня это стало голой правдой. Режиссура постмодерна фальсифицирует, калечит, насилует шедевры прошлого. Чем ей так досадила классическая драма? Ведь она – плод интеллектуальных усилий многих поколений наших предков, хрупкая оболочка культуры на грубой туше человечества.

Почти в каждом представлении классической драмы, в пьесах Ростана и Шекспира, в комедиях Гоголя и Уайльда актеры демонстрируют нам разнообразные варианты полового акта. Энергетика соития как производительная сила совершенно не интересует постмодерное искусство. Вместо таинства любви мы

наблюдаем бесполезный выброс адреналина. Будь то Шиллер или Чехов, на подмостках снова и снова фигурирует Турини.

Я однажды видела пьесу Турини на сцене венского Бургтеатра. Там один священник отправился искать Христа, но уже в первом явлении был изнасилован Дьяволом. Сцена сопровождалась соответствующими (то есть усиленными микрофоном) звуками. Главным реквизитом этого спектакля, поставленного Найманом, служил огромный матрац. Все заканчивалось на этом матраце оргией, в которой принимали участие Бог, Богородица, Христос и Дьявол. Синий матрац – метафора небес. Но мерзкое зрелище как-то не убеждает.

С этим нужно что-то делать. Или уже слишком поздно?

Мы живем во времена политкорректности и произвола СМИ. СМИ и интернет загадили и отравили ноосферу безответственной болтовней. Это спам, мусор нашего века.

То, что Хакс называл прекрасным словом Einfall (озарение) лежит в основе всех священных книг человечества. Древние мудрецы не всегда были учеными мужами, но всегда и непременно поэтами. Они завещали нам плоды своего прозрения, старые тексты, памятники письменности, с помощью которых мы пока еще ориентируемся во времени и пространстве. Этот метод ориентации отличается от науки своей экологической безопасностью. Я не исключаю, что когда-нибудь он может оказаться более действенным, чем научная вивисекция природы. А пока что нужно послать высокоуважаемому человечеству сигнал бедствия. SOS! Метафора в опасности! Спасите метафору! Спасите наши души!

Гёте в творчестве Петера Хакса²

Хотя в 1982 году на торжествах памяти Гёте в Веймаре именно Петер Хакс произнес большую юбилейную речь, его интерес к личности и творческому наследию величайшего из поэтов Германии отнюдь не носил юбилейного характера. Этот интерес возник намного раньше и становился с годами все более сосредоточенным и углубленным. О нем свидетельствуют историко-литературные очерки о веймарской классике, пьесы для театра «Ярмарка в Плюндерсвайлерне. По И.В Гете» (1973) и «Разговор в семействе Штайн об отсутствующем господине фон Гёте» (1976), одноактовка для телевидения «Шарлотта Хойер» (1981), эссе «Невеселые праздники» (1981), фес-тшпиль «Пандора» (1981) []], не говоря уже о многочисленных реминисценциях во многих других текстах [2].

«Ярмарка в Плюндерсвайлерне» (1973)

Обратившись к полузабытой «Ярмарке…», написанной для веймарской придворной сцены (1773, 1778), Хакс обнаружил в ней благодарный материал для реставрации: удачно найденное композиционное решение (театр в театре), классическую фабулу библейской легенды, комфортные возможности александрийского стиха.

«Как и все мои обработки, – писал он, – «Ярмарка в Плюндерсвайлерне» также возникла из совпадения старого увлечения пьесой, наличия в ней существенного недостатка и ощутимого театрального спроса» [3]. Под недостатком имелась в виду незавершенность пьесы. Гёте написал первые два акта. Третий акт досочинил Хакс. Ни Гёте, ни Хакс ни в чем не исказили сюжета, изложенного в Книге Есфирь.

Действо о Есфири

Посреди ярмарки стоит балаган, где бродячие комедианты разыгрывают действо о Есфири, жене персидского царя Агасфера. Как известно из Библии, эта героическая племянница еврейского придворного философа Мардохая спасла свой народ от истребления, которого добивался влиятельный персидский вельможа Аман.

Действие происходит в столице персидского царства Сузах во дворце Агасфера (Артаксерса). Действующие лица: Агасфер, Аман, Мардохай, Есфирь.

Первый акт

В первом акте в покои Агасфера является его визирь Аман и запугивает царя вымышленным еврейским заговором.

АМАН

 
Издохнет заговор – когтистый лютый зверь,
Коль голову ему отрубим мы теперь.
 

АГАСФЕР

 
Ты прав. Руби ее, слова не тратя зря.
Для подданных закон – желание царя.
Кто смерти ждет моей? Кто этот негодяй?
 

АМАН

 
Царицын опекун. Коварный Мардохай.
 

Причина ненависти Амана к Мардохаю на первый взгляд кажется смехотворной: пожилой лидер еврейской диаспоры не поклонился самому приближенному из царских приближенных. Но на самом деле Аман уловил смысл дерзкого жеста: это фронда, а ей стоит только начаться, и она неудержимо перерастает в смену политической декорации.

АГАСФЕР

 
Царицу не впускать. Повесь его скорее.
 

АМАН

 
Войти к тебе она без зова не посмеет.
 

АГАСФЕР

 
Да. Мало виселиц. Я слишком мягок был.
 

АМАН

 
На всякий случай я одну соорудил.
 

АГАСФЕР

 
Ни слова более. Ох, я вконец измотан.
Я подпишу указ. Казнить – твоя забота.
 

Второй акт

Во втором акте Мардохай умоляет племянницу заступиться за него перед царем.

ЕСФИРЬ

 
Без приглашения к царю нельзя войти.
За это смерть грозит. Я не могу, прости.
 

МАРДОХАЙ

 
О несравненная, тебя он не накажет.
Красавице такой ни в чем он не откажет.
Скорей ступай. Меня страшит людская злоба.
 

ЕСФИРЬ

 
Какой же в этом толк? Ведь мы погибнем оба.
 

МАРДОХАЙ

 
Честь поддержать мою ужель ты не согласна?
 

ЕСФИРЬ

 
Да я бы всей душой. Но это так опасно.
 

МАРДОХАЙ

 
Ужели мысль тебе о подвиге чужда?
 

ЕСФИРЬ

 
Ты, дядя, стар уже. А я так молода.
 

Дядя настаивает, Есфирь колеблется, упирается, но дядя ловит ее на слове.

МАРДОХАЙ

 
Ох, страшно. Смертный час уж душу леденит.
На свете тошно жить, когда конец грозит.
И видишь, как висишь ты на виду у всех.
И дождь тебя сечет и мочит мокрый снег.
И пара воронов – им жить да поживать! —
Столь лакомый кусок спешит себе урвать.
Когда же плоть мою поглотят жадно птицы,
Скелет мой на ветру начнет стучать и биться.
 

ЕСФИРЬ

 
И с миром праведник так шумно расстается?
 

МАРДОХАЙ

 
Меня преследуют. Тут не до благородства.
 

ЕСФИРЬ

 
Что ж, я хотела бы…
 

МАРДОХАЙ

 
Хотела бы? Я плачу!
Чего хотела ты?
 

ЕСФИРЬ

 
Чтоб было все иначе.
 

МАРДОХАЙ

 
Я огорчил тебя? Я ухожу, друг милый.
 

В сторону.

 
Пускай сама решит. У ней достанет силы.
 

Уходит.

У Гёте на этой реплике заканчивается второй акт и вся пьеса. Хакс развивает сюжет еще во втором акте.

ЕСФИРЬ

 
Пойду-ка сразу. Неопределенность хуже.
Отделаюсь – и все.
 

МАРДОХАЙ возвращается

 
Как? В этом виде – к мужу?
Без красок, без румян пред ним ты безоружна.
Да разве так вести войну святую нужно?
Ведь это смертный грех, кощунство, преступленье.
Ступай и надушись скорей, без промедленья.
Грудь бедра, тело все ты умасти бальзамом.
Должна благоухать ты ароматом пряным.
 

Третий акт

В третьем акте первым во дворец является Аман.

АМАН

 
Пришел я пригласить тебя полюбоваться,
Как будет недруг твой в тугой петле болтаться.
 

АГАСФЕР

 
Но смертный приговор я иногда смягчаю.
 

АМАН

 
Мой царь! Там, где Аман, нет места Мардохаю.
 

В этот момент в покои царя вбегает благоухающая супруга, бросается к мужу, осыпает его ласками, умоляет подарить ей жизнь бедного старого дяди. Аман требует казнить ее за нарушение закона, но Агасфер напоминает ему, что и он явился во дворец без приглашения. Есфирь и Аман просят о помиловании согласно старинному обычаю.

АМАН

 
Коль человек к царю непрошенным войдет
И ласковый прием у трона он найдет,
Пусть только скипетра он царского коснется,
Его уж не казнят, от смерти он спасется.
 

Аман говорит, что помилует только одного из них. Аман и Есфирь спорят за право коснуться царского скипетра. И в этом споре Есфирь переигрывает Амана, провоцируя его на оскорбление собственного, а заодно и царского достоинства.

АМАН

 
Я охраняю трон.
 

ЕСФИРЬ

 
Я согреваю ложе.
 

АМАН

 
Не слушай ты ее, как шлюхе верить можешь?
Ведь ты же, как медведь, запляшешь на цепи.
 

АГАСФЕР

 
Любезный мой Аман. Ты слишком нетерпим.
 

Осмелевший Агасфер под влиянием своей благоухающей супруги принимает, наконец, нужное ей решение.

 
Уж если позволять хватать за скипетр мой,
Я предпочту жене позволить жест такой.
Ступай-ка ты на двор. Там Мардохай сидит.
Ношли его домой. Он путь освободит.
Ты сам себя повесь: спокойно, тихо, скоро.
 

АМАН

 
Не надо никогда вступать с глупцами в споры.
 

Аман исполняет приказ царя, на прощанье обозвав его дураком. И сразу же во дворец является третий непрошенный гость – спасенный Мардохай.

АГАСФЕР

 
Еще один наглец! Кто смеет мне мешать?
 

МАРДОХАЙ

 
Я с радостью к тебе. Послушай, милый зять.
Аман уже висит. А власть ты отдал мне.
Тем самым поступил ты как нельзя умней.
 

АГАСФЕР

 
Нет, я не отдавал.
 

МАРДОХАЙ

 
Как? Ведь она просила.
 

АМАН

 
Об этом разве? Нет.
 

МАРДОХАЙ

 
Так значит, позабыла.
Успей она хоть слово прошептать царю…
 

АГАСФЕР

 
… я дал бы власть тебе?
 

МАРДОХАЙ

 
Беру. Благодарю.
 

Действо о Есфири завершается емкой формулировкой мечты философов и драматургов XVIII века о просвещенной монархии:

МАРДОХАЙ

 
Благословен тот край, где власть пределы знает,
Любовь баюкает, а мудрость управляет.
 

Ярмарка

На ярмарке Гёте еще расхваливали свой товар тирольские крестьяне, мясник, торговец скотом, торговка пряниками, каретник, фонарщик и прочее простонародье. На ярмарку Хакса оно уже не попало. Здесь торгует своими продуктами, так сказать, креативная богема: Силуэтист, Уличный певец, юное дарование Сурок, Принципал (директор театра). И ищет развлечений и удовольствий малопочтенная публика: двое бродяг, две сексуально озабоченные горожанки и местный представитель творческой интеллигенции шепелявый Магистр Шивельбуш со своей столь же шепелявой дочкой.

Бродяги требуют продолжения действа, сексуально озабоченные тетки наперебой заманивают в свои объятия Сурка, Силуэтист портретирует Должностное лицо, Жандарм следит за порядком, то есть за Уличным певцом, а Магистр и его дочка знакомят Принципала с образцами своего творчества, подвергают строгой критике провальное, с их точки зрения, действо о Есфири и удаляются с ощущением своего несомненного превосходства:

ДЕВИЦА ШИВЕЛЬБУШ

 
Уели, папаша, мы этого фата!
Ну, балаган! А еще театр!
 

«Я собрался, ручаюсь в этом моей репутацией честного человека, дописать только отсутствующий третий акт. Затем я ощутил потребность доставить себе еще большее удовольствие, то есть потребность в более серьезной работе: я изменил кое-что в одном месте, переставил в другом, кое-что опустил, пока у меня почти ничего не осталось от фарса. Вместо фарса, к моему изумлению, возникла вещь, которую первоначально задумал Гёте. Первоначальная версия «Ярмарки…» изображала комичность борьбы обюрократившегося просвещения с пошлой сентиментальностью. В сущности, моя пьеса – о том же самом. В ней показаны смешные недоразумения между вульгарными тупицами и тупицами претенциозными. Это касается в равной степени вражды Амана и Мардохая и свары между Магистром и Принципалом. Это относится к сценам хамского обращения чиновника с Силуэтистом, Жандарма с Уличным певцом и мещанок с Савояром. И особенно это касается (и счастливым образом совпадает) с драматургическим замыслом пьесы – описать отношения между народом и театром. Возможно, я уже писал эту тему. Но какая тема комичней, чем эта?» [4].

Пьеса обрела сценическую жизнь. Она оказалась едва ли не самой кассовой из всех пьес, предложенных Хаксом театру. Дерзкий эксперимент по освоению драматургической техники веймарского классицизма увенчался полным успехом [5].

«Разговор в семействе Штайн об отсутствующем господине фон Гёте» (1976)

За «Ярмаркой…» последовал «Разговор в семействе Штайн об отсутствующем господине фон Гёте». Здесь Хакс попытался проникнуть уже не в загадку неосуществленного замысла, но в тайну одного из эпизодов личной биографии Гете – его отношений с веймарской придворной дамой госпожой фон Штайн. Основываясь на интерпретации сохранившихся писем Гете, он предложил парадоксально простую и убедительную разгадку этих сложных, продолжавшихся десять лет отношений. «Разговор…» – монодрама в пяти актах. В отличие от «Ярмарки..» он написан прозой, очень точно стилизованной, но все же прозой, что значительно облегчило перевод пьесы на иностранные языки, и она с триумфом прошла по многим сценам в обеих Германиях и в Европе. Шарлотта фон Штайн – самая знаменитая героиня Хакса [6].

Пятиактная монодрама как жанр – сама по себе уникум. Венгерская актриса Ева Руткаи признавалась, что сыграть пять актов этой драмы «все равно что переплыть море». А тут еще такой всемирно значимый сюжет: история десятилетних странных отношений между супругой веймарского шталмейстера и молодым Гёте.

О них стало известно из переписки Гёте с Шарлоттой фон Штайн. После смерти Гёте переписка была опубликована, но не вся, а только наполовину. Свои письма Шарлотта уничтожила, но письма Гёте сохранила для потомства (примерно 1600 единиц хранения). Немецкие литературоведы набросились на этот архив как на золотую жилу. Не тут-то было. Все выдвигали гипотезы, но главный вопрос так и остался без ответа. Что там между ними было? Или не было?

Монодрама Хакса отвечает на этот вопрос так. Молодой Гёте приезжает в Веймар, где в течение десяти лет делает блестящую придворную карьеру, чему немало способствует фрейлина и фаворитка вдовствующей герцогини Анны Амалии Саксен-Веймарской и Айзенахской, эта самая г-жа фон Штайн. Она становится его музой, прививает ему хорошие манеры, вдохновляет на написание знаменитой драмы «Торквато Тассо», трагедии «Ифигения в Тавриде» и множества стихотворных шедевров. А Гёте вдруг срывается с теплого места и без предупреждения уезжает, даже бежит в Италию, оставляя музу в полном недоумении. Госпожа фон Штайн изливает свою досаду безучастному супругу, роль коего исполняет сидящее в кресле чучело с курительной трубкой. И по ходу ее монолога, а именно в конце четвертого акта, выясняется что она очень долго заставляла поэта домогаться своей благосклонности, а когда решилась ее подарить, было уже поздно. Поэт не принял дара. То ли выпил лишнего, то ли охота прошла. Описывая эту сцену, госпожа фон Штайн заикается и произносит комичный глагол beglückern. В словаре его нет и быть не может. Он состоит из двух других: beglücken (осчастливить) и bekleckern (замарать). В конце монолога госпожа фон Штайн срывается, теряет самообладание, заявляет мужу, что бросит семью и соединит свою жизнь с Гете. Но тут приходит письмо от Гёте, который ни о чем подобном не помышляет и прекрасно чувствует себя в Италии. Бедная женщина понимает, что ее бредовая мечта неосуществима.

Вопрос о том, «было» или «не было» оставался открытым. Проходит несколько лет со смерти Хакса, и в Германии учреждается Академия Анны Амалии. Один из членов Академии, итальянец Этторе Гиббелино, публикует статью, из коей следует, что поэт отверг любовь своей музы не по слабости плоти или духа, но по куда более веской причине. А именно по той, что госпожа Штайн была всего лишь ширмой, за которой скрывалась великая и спасительная любовь к германскому гению со стороны самой вдовствующей герцогини Анны Амалии. Современники считали ее старухой, а ей было всего-то тридцать семь лет. И это она назначила поэту пожизненное казенное содержание, и назначила его директором театра, и придворным аниматором, и премьер-министром, и прощала ему все эскапады и отослала его в Италию во избежание назревающего скандала. В те времена только любовь просвещенной государыни могла спасти гениального поэта от злобы современников. Да и то не всегда [7].

На мой взгляд, Э. Гиббелино отнюдь не оппонент Хакса. В сущности, он подтверждает его правоту. Ведь вполне возможно, что госпожа фон Штайн была влюблена в Гёте не меньше, чем Анна Амалия. Трудно устоять перед обаянием такой неотразимой личности. И тот трагический монолог, который приписал ей Хакс, ничуть не теряет в своей убедительности в свете новейших научных открытий.

«Шарлотта Хойер» (1979)

Можно только позавидовать актерам, которым удастся уловить и донести до зрителя весь анекдотический трагизм построенной Хаксом коллизии. Увенчанный почестями и славой, знаменитый и великий тайный советник Гёте терпит полное поражение в домашней баталии со своей кухаркой, которая категорически не разделяет его увлечения Наполеоном и отказывается осквернять немецкие кастрюли выписанными из Парижа деликатесными лягушачьими лапками. С ее точки зрения, они не идут ни в какое сравнение с бараньей лопаткой, «если ее чисто ободрать, да хорошенько отбить, да нашпиговать луком, да приправить шалфеем и гвоздикой, да вымочить в сливках, да обвалять в ржаном хлебе». Прямолинейная, трудолюбивая, упрямая, наивная, хитрая, консервативная Шарлотта Хойер – это сама Германия, искренне не признающая своего гения «порядочным человеком». И возмущенный господин тайный советник опускается до того, что жалуется на нее в полицию.

«Разговор…» – пятиактная монодрама. «Шарлотта Хойер» – одноактовка для телевидения. Шарлотта Штайн – богатая, образованная, светская дама. Шарлотта Хойер – простая деревенская баба. В первой пьесе Гёте молод и недосягаемо хорош. Во второй – стар, умудрен опытом и беспомощен в своем духовном одиночестве. Расставшись с Шарлоттой Штайн, Гёте уезжает в Италию, где почувствует себя счастливым и полным творческих замыслов. Уволив кухарку, Гёте отложит в долгий ящик работу над «Фаустом». Судя по этим произведениям, Гёте не просто привлекал или, скажем, восхищал Хакса. Он постоянно интриговал его и как мыслитель, и как поэт, и как драматург, и как человек, сумевший наполнить трудом и смыслом каждый день огромной долгой жизни.

«Пандора» (1985)

Петеру Хаксу принадлежит около пятидесяти пьес. Он обращался за материалом («материал» – термин самого Хакса), к Аристофану, Плавту, Мильтону, Мольеру, Расину, Шекспиру и к менее известным и совершенно забытым авторам, но можно с уверенностью сказать, что никогда прежде он не имел дела с более сложным, емким и зашифрованным текстом, чем «Пандора» Гете (1808) [8].

Через восемь лет после «Ярмарки…» Хакс дописал второй акт «Пандоры» (1981). Трудно представить себе пьесы, более различные, чем эти две, которых не завершил Гёте. «Ярмарка…» имела огромный успех, «Пандора» так и не появилась на театральных подмостках.

«Ярмарка…» – фарс, комедия, оперетта, мюзикл. «Пандора» – интеллектуальная драма, драма идей. «Ярмарка» – театр в театре. «Пандора» – вообще не театр. В «Ярмарке…» – 18 персонажей, исполняемых тремя актерами. В «Пандоре» – пять персонажей и Хор. «Ярмарка…» написана на библейский сюжет, «Пандора» – на сюжет из греческой мифологии.

Древний греческий миф повествует о том, что Пандора была первой женщиной, созданной Гефестом по повелению Зевса. «У этой языческой Евы два лица. Она приносит сосуд, который в конечном счете есть не что иное, как ее собственное чрево, и из этого сосуда проистекают – в зависимости от того, что мы думаем о женщине», – все блага и все несчастья мира. Последняя точка зрения, а именно романтическая традиция, идет от унылого ненавистника прогресса Гесиода, через дурачка Коцебу к Ведекинду. Первая исходит из античных мистерий и ведет через Лесажа, Вольтера и Виланда к Гёте», – полагал Хакс [9].

«Размышляющий о будущем» Прометей был первым мужем Пандоры, отцом Филероса. Не доверяя посланнице богов, он бежал от нее, забрав с собой сына.

Брат Прометея, титан Эпиметей («размышляющий после», «крепкий задним умом»), несмотря на предостережение Прометея, стал мужем Пандоры. Две дочери Эпиметея и Пандоры, Эльпора и Эпимелея, олицетворяют иллюзорную надежду и эгоистическую плотскую любовь. Гёте дал своему сочинению подзаголовок фес-тшпиль. «Пандора» – не драма, а торжественное действо, праздничное представление, триумф.

Петер Хакс продолжил успешный эксперимент, начатый переработкой «Ярмарки…». Он оставил только пять действующих лиц: Прометея, Эпиметея, Эльпору, Эпимилею и Филероса. Все хоры (у Гёте фигурируют хоры кузнецов, пастухов, воинов) он слил в один Хор мужчин с топорами. Все вставки-монологи, ритмически нарушавшие основной двенадцатисложный размер, он опустил или переложил этим размером, сделав исключение только для финала. Пространную ремарку с описанием декораций заменил скупым указанием: «Юг. Страна Эпиметея. Простой храм из необожженного кирпича с деревянными колоннами и черепичной крышей, в преддверии – ложе из шкур». Сюжетную линию в первом действии он изменил, исходя из общего замысла.

Для Хакса огромная художественная ценность этого фестшпиля несомненна. «По изысканности языка и возвышенности замысла «Пандора» уступает только «Фаусту». Она содержит самые прекрасные места, которые только можно найти в пьесе Гёте, то есть вообще в немецкой пьесе», – считает он. Но, несмотря на это, пьеса оставалась практически неизвестной немецкому читателю [9].

«Невеселые праздники» (1996)

Поставив перед собой задачу сделать «Пандору» доступной для современной сцены, Хакс задал себе множество вопросов. Почему пьесу не играли? Почему ее забыли? За что ее любил сам Гёте? Почему он называл ее «своей любимой дочерью, которую вынужден одевать в странный наряд»? Действительно ли пьеса является фрагментом или она завершена? Какие значения скрыты за ее аллегориями и какие значения скрыты за этими значениями? На эти и другие вопросы отвечает эссе «Невеселые праздники», представляющее самостоятельный интерес, так как оно дает возможность заглянуть в творческую лабораторию Хакса как историка немецкой литературы. Для него в этой истории существенно принципиальное противопоставление классической и романтической традиций, резко обозначившееся в начале XIX века. Эпоха наполеоновских войн, эпоха политического безвременья Германии была началом романтизма и глубокого творческого кризиса Гёте. «Пандора» была именно тем произведением, которым разрешился этот семилетний кризис. По мнению Хакса, Гёте вывел в этом фестшпиле Наполеона под видом Прометея и себя – в образе Эпиметея, метафорически противопоставил жизнь деятельную – жизни созерцательной, энергическую устремленность в будущее – сохранению верности идеалам прошлого. Но ценность текста не столько в этом противопоставлении, сколько в наслаивании, взаимопроникновении, движении, диалектике идей, из которых самая главная – идея примирения мыслителя Эпиметея с прагматиком и воином Прометеем. Гёте помещает текст «Пандоры» в конец своего Собрания сочинений, «как помещают в корону драгоценный камень, а отнюдь не его осколок» [10].

Разочарованный убожеством немецкой действительности, Гёте связывал надежды на ее обновление с взрослением, прозрением нового поколения. В финале его фестшпиля Филерос, едва не утонувший в пучине, выплывает из бурных вод морских обновленный, счастливый, встречаемый ликующим народом.

В фестшпиле Хакса дети Пандоры погибают.

ПРОМЕТЕЙ

 
Я здесь не с тем, чтоб облегчить страдания,
Но чтоб к дурным вестям добавить худшие.
И сына моего и дочерей твоих
Нечастный случай погубил во цвете лет.
 

ХОР

 
Поведай, что случилось? Где и как стряслось?
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Они свалились в реку, не попав на мост.
 

ХОР

 
Наверно, в темноте его проехали?
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Нет, ослепил их свет. Как оглашенные,
Не видя знаков, по лугам, по выгонам
Они неслись, летели, сломя голову,
Пока поток, несущий кучи мусора,
Не стал могилой для перевернувшихся.
Вверх дном плывет их экипаж по руслу вниз,
Как рыба дохлая, что брюхом вверх плывет.
 

Прометей видит мир в черном цвете и поражается неожиданному спокойствию Эпиметея. Они с братом как бы меняются ролями.

ЭПИМЕТЕЙ

 
Заранее я горечью исполнился,
А нынче радуюсь душой заранее.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Какая радость? Что за речи странные,
В момент, когда все стонут, все идет вверх дном?
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Решающее незаметно копится.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Мир никогда к концу не приближался так.
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Ты тоже ждешь Пандоры возвращения.
 

ХОР

 
Пандора – кто она? О ком толкуешь ты?
Скажи, кто людям принесет спасение?
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Ты помнишь, как с приданым опустел сосуд,
И как ушла она из дома прежнего
И ласково сказала на прощание: Жди.
Когда вернется в форму содержание,
Вернусь и я к тебе, я снова в мир вернусь.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Но это обещание не сбудется.
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Не понял ты. Как раньше не постиг и я.
Не здесь воздвигнут хром Пандоры, а вон там,
Где ты построил дом, ремесел всех отец.
Сосуд наполнен до краев твоим трудом,
Ты выполнил божественную миссию,
Осуществляя действие за действием.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Окутанное дымом зданье фабрики —
С каких же пор его ты славить стал?
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
С тех пор, как ты сказал, что отведешь беду,
Что устранишь делами вред от дел твоих.
Один завод задушит реку – три спасут.
И тут меня пронзило озарение.
Я увидал конец раздору нашему.
Коль производство – это лекарь собственный,
А труд таких не порождает ужасов,
Которых невозможно устранить трудом,
Тогда в труде – спасение всеобщее.
И я в тебе приветствую спасителя.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Мне тяжко слышать от тебя мои слова.
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Они в свой час, ко времени поведаны,
А прежде сбыться не могли никак.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Чего же не хватало, что явилось вдруг?
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Того узора, что сияет нам с небес.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
Мы связаны с землей, мы на земле живем.
Небесные дела нас не касаются.
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Земное объясненье для узора есть.
Оно богатством общим называется.
 

ПРОМЕТЕЙ

 
В разве не в богатстве корень зла и бед?
 

ЭПИМЕТЕЙ

 
Грязь, разорительность – пороки бедности.
Имущий бережлив и в чистоте живет.
Для благородной простоты и прелести
Нужна не скудость средств, а бесконечность их.
 

ХОР

 
Из-за стены, что вкруг страны воздвигнута,
Стремится женщина к нам неизвестная.
 

ХОР

 
Прекрасная, возвышенная, нежная,
О прошлом память бережно хранящая,
Надежду нам на завтра приносящая,
Вступает на тропу Земнонебесная,
Стопой порога нашего касается,
Уходит и обратно возвращается,
Она воистину нам, людям, свыше послана,
Она все ближе, ближе. Она входит к нам.
 

Рентгеновское зрение Хакса проницает в забытом эскизе Гёте прекрасную утопию, рожденную одним из самых мощных интеллектов прошлого. Хакс, так же, как и Гёте, утверждает свою веру в возвращение Пандоры. Но ему уже известно, что не одно, не два, не три поколения должны смениться, прежде чем люди овладеют дарами, которые ниспослали им боги (природа) и открыли для них титаны мысли. Ему известно, что самоубийственная форма социального устройства – фашизм есть порождение капитализма (линия Прометей – Филерос), что овладение ресурсами природы – дело не только труда и знания, но и этики, и искусства (линия Прометей – Эпиметей), что путь к всеобщему благополучию ведет не в сторону от цивилизации, а через нее, через созидание материальных и духовных ценностей. Утопия Хакса предполагает примирение противопоставленных позиций Прометея и Эпиметея, признание нерасторжимости двух высших ценностей, постулируемых моделью социализма – труда и надежды. Драму заканчивает ликующий хор людей, обретших достоинство титанов. Люди откроют слияние земного и небесного, деятельного и созерцательного начал в самих себе, ощутят приближение Пандоры – не с Олимпа, но как истину, красоту и смысл собственного существования.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Тексты, связанные в гетеанской темой в творчестве Хакса, см.: Петер Хакс. Разговор в семействе Штайн… М.: Перо, 2023; Петер Хакс, Ярмарка в Плюндерсвайлерне. Пандора. М.: Перо, 2023. См. также: Петер Хакс. Пандора. Драма по И.В. фон Гете. М.: Искусство, 1986. Петер Хакс. Невеселые праздники. – ibidem.

2. Например, имя заглавного героя комедии «Мориц Тассов» (1965). Фамилия Тассов (окончание ов характерно для аристократических юнкерских родов Померании) отсылает к драме Гёте «Торкватто Тассо» и звучит анекдотически в сочетании с простецким немецким именем Мориц.

3. Ничего не могу с этим поделать. О «Ярмарке в Плюндерсвайлерне». П.Хакс. М.: Перо,2023, с. 59–60.

4. ibidem.

5. Но вот что любопытно. Русская Есфирь появилась в Москве на сто лет раньше. 4 июня 1672 года в специально построенной по указу царя Алексея Михайловича «хоромине» было разыграно «Артаксерксово действо». Хоромину строил иноземец Николай фон Стаден, а пьесу написал пастор лютеранской церкви Иоганн Готфрид Грегори. Действо длилось десять часов подряд, и зрители проявляли к нему неослабевающий интерес. Короче говоря, именно с этой пьесы начинался русский театр. Казалось бы, Есфири самое место на русской сцене. Увы. При советской власти библейский сюжет не имел шансов на театральное существование, а после перестройки исчезли шансы для поэтической классической драмы.

6. Роль была написана Хаксом для примы Дрезденского театра Карин Грегорек.

7. Э. Гиббелино. Поэзия, правда и наука. Хакс и Гёте. – П. Хакс. Разговор в семействе Штайн об отсутствующем господине фон Гете. Музы. М.: Перо, 2023. С. 105–122.

8. На русский язык «Пандора» была переведена Н,Холодковским. – Гёте в переводах русских писателей. СПб., 1894. т. 4.

9. Разумеется, и русскому тоже. В обширном и глубоком исследовании В.М.Жирмунского (Гёте в русской литературе. – Л., Наука, 1982), где только указатель имен занимает 12, а библиография – 50 страниц, «Пандора» упомянута только один раз (с. 434), причем оставлена без всякого комментария.

10. Петер Хакс. Невеселые праздники. В: П. Хакс. Пандора. М.: Искусство, 1986, с. 23.

Почему я перевожу Хакса³

С чего все началось

Мне было десять лет. Мы жили на даче под Москвой, днем я ходила с соседскими ребятами купаться на реку, а вечером – танцевать под патефон на волейбольной площадке. В то лето отец купил на рынке за сто рублей и подарил мне огромный фолиант – иллюстрированный однотомник, полное юбилейное собрание Пушкина. И в моем распоряжении было целое лето, чтобы читать эту дивную книгу. Я влюбилась в нее сразу и бесповоротно. Это была невозможная, ушедшая, но не чужая, а моя, лично моя прекрасная жизнь. С царем, царедворцами, офицерами, дуэлями, интригами, театром, балетом, воспоминаниями о войне и героях двенадцатого года, красивыми дамами-аристократками и веселыми друзьями-лицеистами. Я читала и перечитывала его стихи, поэмы, сказки, повести, эпиграммы и драмы. И была готова, как в свое время Горький, рассматривать книгу на свет: как они там все умещаются?

«Мельник из Сан-Суси» (1965) и «Драматургия ГДР» (1975)

Окончив филфак, я преподавала немецкий в Полиграфическом Институте, где защитила диссертацию по Гутенберговскому вопросу, благодаря чему нашла работу в Библиотеке Иностранной литературы. В начале «оттепели» моя университетская однокашница Ирина Белоконева познакомила меня со своим мужем, известным литератором Штефаном Хермлиным. Я спросила Штефана, кого он считает лучшим драматургом ГДР, и он назвал мне Петера Хакса.

Работая в библиотеке, я, по долгу службы аннотировала ранние «брехтианские» пьесы Хакса. И они мне очень нравились. Настолько, что я перевела «Мельника из Сансуси», хотя мне его никто не заказывал. А когда Валентин Маликов, заведующий редакцией драматургии издательства «Искусство», заказал мне внешнюю редактуру сборника «Драматургия ГДР», я поставила условием включение этой пьесы в состав сборника.

Это было не так-то просто. Потому что к тому времени Хакс успел написать «Заботы и власть» (1959), а пьесу сняли с репертуара, «Морица Тассова» (1961), пьесу сняли с репертуара, «Нуму» (1971), а пьесу так никогда так и не поставили, хотя сам Хакс в то время считал ее своей лучшей комедией. Советская цензура была в курсе этих театральных событий в ГДР, и Маликову стоило немалых усилий добиться разрешения на публикацию «Мельника…». Но когда я приехала в Берлин и с гордостью сообщила об этом Хаксу, он пожал плечами: Ah, das ist doch eine Nebensache! (Ну, это проходная вещь!) Я с досадой поняла, что стремительно отстаю от жизни. Хакс продолжал писать свои комедии, они приходили в Библиотеку Иностранной литературы, я продолжала их аннотировать и переводить.

Комедии семидесятых-восьмидесятых годов

Мне нравились его комедии. Потому что я никогда не угадывала заранее, чем разрешиться сюжет. И каждый раз, дочитав до развязки, хохотала:

над королевой Маргаритой, которая – единственная в мировой литературе – помирает ни с того, ни с сего, просто назло танцующим на балу людям; над богом Меркурием, терпящим позорное поражение в ссоре с нищим рабом-философом Созием;

над архангелом Гавриилом, который недоволен тем, что планеты не кружатся, а яйцатся (eiern);

над госпожой фон Штайн, которая смешно коверкает немецкий язык, когда не может сказать мучительную для нее правду;

над Гёте, который ссорится со служанкой и подает на нее жалобу в полицию;

над римским полководцем Галликаном, который тщетно пытается изнасиловать печку;

над философом Сенекой, который перед смертью, лежа в ванне с перерезанными венами, требует у своего издателя выплаты гонорара;

над святым Иосифом, который, в диалоге с римским чиновником, проводящим перепись населения, включает дурака, чтобы избежать уплаты налога.

В истории немецкой литературы не было комедиографа, равного по масштабу Аристофану, Мольеру, Гольдони, Островскому или Бернарду Шоу. И появился он в только во второй половине XX века. И звали его Петер Хакс. Так что, у меня не было сомнений в том, что я поступаю правильно, переводя его блистательные комедии. Хотя шансы напечатать эти переводы в то благословенное время оттепели и застоя были весьма невелики. Когда я прочла комедию «Амфитрион» (уже не брехтианскую, как «Колумб» и «Мельник из Сан-Суси», а написанную по правилам Аристотеля: пять актов, единство времени и места, белый стих) у меня в голове как бы вспыхнула рецензия: «Перевести это и умереть». Короче говоря, я влюбилась в драматургию Хакса. Навсегда.

Позже я переводила с немецкого разных драматургов: Бюхнера, Брентано, Хорвата, Фердинанда Брукнера, Мартина Вальзера, Дитера Форте, Фолькера Брауна, Штефана Шютца, Хайнера Мюллера, Фридриха Дюрренматта. Но только физический контакт с текстами Хакса давал мне ощущение прочности, разумности моего личного существования в этом безумном-безумном-безумном мире.

Петер Хакс. Пьесы. М.: «Искусство», 1979

И я убедила Валентина Маликова, что нужно непременно издать сборник Хакса. Сборник вышел в свет в 1979 году. В его состав вошли «Колумб», «Маргарита в Эксе», «Амфитрион», «Омфала», «Адам и Ева», «Разговор в семействе Штайн об отсутствующем господине фон Гёте»», мое послесловие и комментарий. «Маргарита» вышла в переводе нашего самого авторитетного германиста Альберта Карельского, «Адам и Ева» в переводе нашего самого авторитетного переводчика Юрия Корнеева. «Колумба», «Амфитриона» и «Омфалу» переводила я. «Разговор в семействе Штайн» мы сделали вместе с Альбертом Карельским.

Книга имела несомненный успех. Доказательством чему послужил тот факт, что книжный магазин, где я заказала 50 экземпляров сборника, заказ принял, но не выполнил, сославшись на техническую ошибку своего сотрудника: «Фактуровщица ошиблась!» В жизни не забуду эту лживую отговорку. Магазин продал мне всего 15 экземпляров, а остальные 35 достались «жучкам», то есть книжным спекулянтам. А те продавали их втридорога тут же, рядом с книжным магазином на Кузнецком мосту, где негласно процветала книжная барахолка.

Узнав об этой истории, Хакс был весьма польщен, о чем и написал мне в открытке, где он сидит под раскидистым деревом в костюме и позе Гёте. Представляю, какой дерзостью выглядела эта открытка в глазах его братии – немецких писателей. А зря. Он заслужил право на эту шутку своим глубоким знанием биографии и литературного наследия Гете.

Петер Хакс. Пандора. По И.В. фон Гёте. М.: Искусство, 1980

Ах, в те времена общество было читающим. Книги стоили дешево, но высоко ценились. Люди читали в очередях и на скамейках в парках, в любом общественном транспорте: в поездах, трамваях, автобусах и троллейбусах, в метро, где тогда было не так тесно, как теперь. Поскольку я жила в спальном районе, то проводила в метро по три часа в день, так что времени на чтение хватало. Все пьесы Хакса я прочла в метро, по дороге на работу. А переводила я Хакса во время отпусков. Мой стаж работы – 51 год. Так что за пятьдесят отпусков я успела перевести довольно много. Можете представить себе мою радость, когда я собственными глазами увидела в метро девушку, которая читала маленькую серенькую книжицу: мой перевод «Пандоры» и эссе «Невеселые праздники». Это укрепило мою убежденность, что миссия переводчика – открытие имен.

Но имя Гёте было давно известно в России. Поэтому свою цель я определила как открытие русскому читателю имени самого крупного комедиографа Германии. Конечно, комедии на немецком языке существовали. В эпоху классицизма их писал Коцебу, в эпоху романтизма – Георг Бюхнер, Людвиг Тик, Клеменс Брентано, Август фон Платен, Генрих фон Клейст, всего человек десять. Издательство «Искусство» даже готовило к печати прелестный двухтомник немецкой романтической комедии. Объем 50 печатных листов. Но, честно говоря, классикой можно было считать только «Разбитый кувшин» Клейста.

Перестройка

Перестройка уже просачивалась во все щели, но я, как и все советские граждане, еще не знала ее по имени и не понимала, что происходит. Директриса НИИ культуры, где я тогда работала, неожиданно уволилась, появился новый директор и занялся тем, что потребовал ото всех сотрудников заявления об уходе по собственному желанию, отобрал у сектора информации, которым я руководила, рабочее помещение, но обязал нас присутствовать в институте ежедневно. Мы приходили в институт и восемь часов подпирали стены в коридоре. А наши коллеги пробегали мимо, отводя глаза и не здороваясь. Все из последних сил цеплялись за работу и потому боялись разгневать нового директора. Наш сектор информации уже был обречен на увольнение и потому токсичен. У нового директора была кличка «Наш Гитлер». Он уже успел разогнать несколько гуманитарных учреждений, из коих уволил весь штат сотрудников.

И в этот страшный момент мне страшно повезло. Меня взял на работу в издательство «Искусство», в редакцию драматургии, тот самый Валентин Маликов, для которого я редактировала «Драматургию ГДР» и сборник пьес Хакса. И в течение нескольких лет (1984–1992) я ходила на работу как на праздник. Незадолго до крушения Советского Союза Маликов задумал издавать двухтомник драматургии Вольтера и заказал Хаксу предисловие к этому изданию. Я приезжала тогда в Берлин, была у Хакса, описала ему ситуацию в НИИ культуры. «Что это такое?» – спросил он меня. И у меня вырвалось: «Гражданская война!». Я сама удивилась, услышав от себя этот ответ. Подумала: он решит, что я полная дура. Но он только кивнул головой и повторил: «Naja, Bürgerkrieg!».

Двухтомник Вольтера так и не был издан. Но Хакс продолжал писать, а я переводить его, уже без всякой надежды на публикацию. В ходе перестройки превосходное издательство «Искусство» было приватизировано и уничтожено. Новую работу я нашла в РГГУ.

Издательство РГГУ

В те времена, когда висел железный занавес и лютовала цензура, к советскому читателю с Запада попадали только самые лучшие книги. Увы, когда сорвали занавес и подписали конвенцию об авторском праве, в незащищенное пространство России потекло рекой самое враждебное, самое дешевое, самое низкопробное чтиво. На мое счастье, еще работая в «Искусстве», я успела перевести роман Патрика Зюскинда «Парфюмер» и опубликовать в журнале «Иностранная литература». В перестройку права на роман выкупило петербургское издательство «Азбука», заплатило мне за него гонорар, а я на эту тысячу долларов напечатала в издательстве РГГУ томик Хакса тиражом 500 экземпляров в бумажном переплете. В него вошли «Амфитрион», «Прекрасная Елена», «Нума» и «Рози грезит». И студенты сразу его раскупили.

Купить права у Хакса я, конечно не могла, но он одобрил книжку и сказал, что не станет преследовать меня по суду за нарушение его авторских прав. Это меня весьма стимулировало, и пока я работала в РГГУ и уже выйдя на пенсию, я продолжала составлять, переводить и размещать сборники текстов Хакса в интернете. Спасибо перестройке и издательству «Азбука», оно платит роялти за «Парфюмера». Всего получилось 20 сборников. И еще один, двуязычный сборник «Петер Хакс. Сто стихотворений» вышел в издательстве «Текст» в 2020 году.

Почему я перевожу Хакса

Хакс был не только поэтом, но и филологом. Художником и ученым. Как и другие гении, с равно сильно развитыми обеими половинами мозга. Хакс обладал не только врожденным даром версификации, глубиной и парадоксальностью мышления. Он обладал безошибочным чувством родного языка. Недаром говорят, что филология – царица наук. Филологом надо родиться. И Хакс родился филологом. Смысловой контакт с талантливым текстом, своим ли, иностранным ли, доставлял ему физическое наслаждение, и он был рад поделиться своим удовольствием с соотечественниками. Это примерно то же чувство, которое испытывает шеф-повар хорошего ресторана. Или реставратор старинной архитектуры или живописи. Хакс и осознавал себя таким реставратором, о чем однажды сам мне сказал. Его метод в чем-то близок методам современной реставрации архитектурных памятников: чтобы здание не разрушилось, чтобы стала видна красота замысла, реставраторы укрепляют фундамент и кладку новейшими материалами, но таким образом, чтобы извлеченный из забвения шедевр, во-первых, воссоздавал эстетику оригинала, а во-вторых, при внимательном рассмотрении, отличался от него.

Мне знакомо это чувство – радость контакта с совершенными текстами. Я нахожу их у Хакса и перевожу.

Что делать?

Мы не успели оглянуться (что значат какие-то 40 лет после чудовищной мировой войны?), как снова во всей планете заполыхали войны. Мы обнаружили, что наша страна воюет. Что кроме ядерного, копится химическое, биологическое, психотропное и прочее оружие, угрожающие существованию планеты и рода человеческого. Что встали проблемы климата, загрязнения суши, воды, воздуха и космоса. Что качество жизни, уровень мышления и нравственности стремительно падает. И нет ответа на старый вопрос: Что делать? Напрасно мы ищем ответа во все более хаотическом, нервном, турбулентном, наркотизированном и социально несправедливом настоящем. Порой нам кажется, что в датском королевстве прогнило все.

Темное прошлое

Мы, советские люди, привыкли думать, что впереди светлое будущее, а несчастные, отсталые предки безмолвствуют в могилах позади нас. Но с чего мы взяли, что предки – отсталые и остались далеко позади? Ведь они родились прежде нас, то есть они ушли далеко вперед, а мы бредем вслед за ними, по проложенной ими стезе. Из всех драматургов XX века это понимал один Хакс. Он умел ценить те совершенные инструменты познания мира (по его выражению, «щипцы»), которые предки, владевшие родной словесностью, оставили нам в наследство: метафору и жанр. Он знал, что ответы на вопросы момента можно найти только в опыте человечества, а опыт (не только отрицательный, но и положительный) – только в прошлом.

Романтизм и Просвещение в восприятии Хакса

В экзальтированном, эгоистичном, расхристанном искусстве романтизма Хакс видел отрицательный опыт. «Мир вверх дном», каким видел его, например, романтик Тик и многие-многие писатели после него, претил дисциплинированной натуре Хакса. Но в восьмидесятые годы культура Европы переживает период стремительной деградации. Ее величайшая вершина – драматический театр становится игрищем, где актеры обнажаются, совокупляются, мастурбируют, прыгают, пляшут и поют, но разучились ценить слово и произносить его на сцене. Слово, тем более поэтическое слово, почти исчезает с подмостков. Театр застревает в дебрях постмодерна – прямого потомка романтизма. А Хакс полагал, что без поэзии нет истинного театра. «Любая классическая драма есть драма поэтическая», – писал он.

Дисциплинированной натуре Хакса претил постмодерн и его политкорректность, отменявшая всякую мораль, стыд и совесть, пристойность, порядочность, гуманность, честность, любовь к ближнему и прочие заповеди. Хакс диагностировал политкорректность как разновидность фашизма, и наше время подтверждает его правоту.

Русский триптих Хакса

Хакс искал и находил положительный опыт в искусстве Просвещения. Переводить Хакса означало для меня – не только заглянуть в историю, в прошлое, но найти ответы на мучительные вопросы настоящего.

В девяностые годы он обратился к драме русского Просвещения и написал триптих на тему русской истории. Но я бы не рискнула назвать эти тексты обработками. Это что-то совсем другое. Для себя я определила их как эксперимент по реставрации замысла. Русские оригиналы восемнадцатого века были великолепны: написаны хорошим стихом, умело сконструированы, отвечали Аристотелевым требованиям трех единств и вкусам тогдашней публики. В свое время их ставили и запрещали, а они учили, воспитывали, просвещали – и были забыты русской сценой. Пока длилась советская власть, у них не было ни малейшего шанса воскреснуть из мертвых. Сейчас наш театр делает не слишком удачные попытки вернуться к Булгакову, Чехову, Островскому, Грибоедову, Пушкину. Ничего лучше у нас нет. Куда мы без них? Сколько бы ни пыжились философы и политики, национальную идею России сумели сформулировать только гении русской словесности. Русская национальная идея определяется емким словом: государственность. Сильное государство – это дельный министр, честный чиновник, законопослушный полицейский, лечащий врач, знающий учитель, неподкупный судья, здоровый солдат, умный генерал. Ну и конечно царь. Русские драматурги восемнадцатого века мечтали о просвещенном государе. Они-то знали, что хаотическая, неуправляемая Россия нужна тем, кто ее насилует и губит, а не тем, кто в ней живет и работает. Эту систему ценностей можно смело рекомендовать любому народу и государству. В том числе, немецкому, хотя она столь же прекрасна, сколь и недостижима. Казалось бы, как просто, а вот поди ж ты…

Пушкин и Хакс

Ответ на вопрос: «Что делать?» можно найти только в положительном опыте прошлого. Предки были раньше нас, мы идем за ними и должны быть благодарны им. Как говаривала одна моя знакомая дама- биолог: «Благодарность – свойство высокоорганизованной материи». Эта фраза дала мне ключ ко многому в человеческих отношениях. Я замечала, что люди неблагодарные, то есть принимающие все дары жизни и самое жизнь как должное, положенное, порой даже непрошеное, высокомерны, ревнивы, завистливы, капризны, эгоистичны, угрюмы, грубы, короче, депрессивны.

И наоборот, люди способные испытывать чувство благодарности, легче радуются, чаще смеются, не завидуют чужому богатству, успеху, благополучию. Для них находится собственное занятие, увлечение, привязанность, любовь, которой они признательны за самый факт существования.

Я думаю, что таким был Пушкин. И таким был Хакс. И они были теми поэтами, которые представляют высшее проявление исторического оптимизма в национальной культуре. Во второй половины двадцатого века Хакс был, пожалуй, самым остроумным, праздничным, веселым и счастливым драматургом в мире.

Туннель

После Брехта рядом с Хаксом, в ряд немецкоязычных классиков-драматургов, с моей точки зрения, можно поставить разве только Фридриха Дюрренматта, очень талантливого, но безысходно мрачного. Как раз у Дюрренмата в одном из рассказов я встретила метафору нашего турбулентного времени. В том рассказе некий пассажир едет в поезде из пункта А в пункт Б, но оказывается в туннеле, из которого так и не выезжает. Через некоторое время он с трудом осознает, что туннель ведет не к свету, а вниз, в бесконечность черной пропасти. Из этого туннеля не открывается никакого вида, никакой перспективы, ни малейшего проблеска света. Я думаю, это мрачная метафора постмодерна и политкорректности. Если ты исповедуешь политкорректность, то бишь безответственность, безграничную свободу вплоть до перемены пола детьми, педофилии, зоофилии и принудительной эвтаназии – это и есть черная бездонная пропасть.

Так что, мыслящий тростник, человек, хомо сапиенс, если хочешь выжить, отмени метафору туннеля, ведущего в черную пропасть. Не верь ей. Есть другие метафоры в древних религиях и верованиях. Вернись к ним, или найди такую метафору, которая отодвинет тебя от черной пропасти, защитит тебя от жестокой реальности, окрылит тебя, откроет перспективу.

Призвание переводчика и функция транслятора⁴

Язык

Позволю себе небольшое лирическое вступление. Я поступила на романо-германское отделение филфака МГУ в 1953 году. На том же отделении учился Андрей Зализняк, будущий академик, всемирно известный лингвист и полиглот, прочитавший древнерусские берестяные грамоты, найденные в раскопках под Новгородом. Он был старше меня на один курс. Но год стажировался в Ecole Nolmale. Так что по возвращении из Парижа оказался моим однокурсником. Жил он тогда в Курбатовском переулке недалеко от Тишинского рынка, в старой избе-развалюхе, превращенной в коммунальную квартиру, в комнате с печкой, низким потолком и огромной картой мира на стене. Однажды он, стоя перед этой картой и водя по ней школьной указкой, прочел мне лекцию по языкознанию. И пока он говорил о том, как перемещались по этой карте непостижимые субстанции, называемый языками, как они видоизменялись, влияли друг на друга, размножались, сливались, возникали, взрослели, старели, консервировались, умирали, исчезали из мира, я чувствовала себя все постигающей полноценной личностью. Никогда больше ничего похожего я не переживала. Но поняла, что таинственная субстанция, называемая языком, дана человеку свыше. Как все живое. Как фауна. Как флора. Как Галактика. Как звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас.

Призвание переводчика

Как известно, святым покровителем переводчиков считается блаженный Иероним. Он перевел и Новый, и Ветхий Завет, открыв своей братии, латинянам, имена четырех Евангелистов и всех ветхозаветных пророков. Но если Четвероевангелие он переводил с греческого, то Ветхий Завет – с оригинала, с еврейского текста, консультируясь у вифлеемских знатоков-раввинов. Помимо вульгаты, греческого и еврейского, он владел еще и арабским, и халдейским, и сирийским языками. Его перевод Священного Писания на вульгату – воистину титанический труд. Этим переводом в течение многих столетий пользовалась католическая церковь и университеты, формировавшие образованное сословие средневековой Европы.

«Серебряный кодекс» – перевод Евангелия с вульгаты на готский (самый старый немецкий) язык датируется пятым веком. В пятнадцатом веке существовало уже около ста немецких переводов Писания. Но канонический перевод сумел создать только гениальный краснобай Лютер, хорошо владевший вульгатой, – ведь он сначала был монахом-августинцем. Во время Реформации и Крестьянской войны он 25 лет сидел под охраной Саксонского курфюрста и переводил Писание на свой родной немецкий. К нему даже черт являлся, дабы отвратить его от святого дела, а он, говорят, швырнул в него чернильницей. Чернильное пятно до сих пор демонстрируют туристам в Вартбурге. Канонический перевод Лютера положил начало современному литературному немецкому.

На церковно-славянский, как известно, перевели Библию Кирилл и Мефодий, а современный русский литературный язык формировался усилиями Ломоносова, Тредьяковского, Державина, Жуковского и Пушкина. Не знаю, есть ли в нашем литературоведении монография о Пушкине как о переводчике. Но я была в его квартире на Мойке и видела его библиотеку. Он равно свободно владел родным и французским, знал латынь, греческий, читал по-немецки, по-английски, по-испански. В Собрании его сочинений блистают имена Анакреона, Горация, Катулла, Ариосто, Вольтера, Андрея Шенье, Ламартина, Мицкевича. Мы находим у него песни западных славян (которыми он обязан Мериме), отрывок из «Фауста», переводы с португальского, Подражание арабскому, Подражание итальянскому. Подражание французскому, Подражания древним, Подражание Корану.

А.С. Пушкин

ПОДРАЖАНИЕ КОРАНУ

 
По что ж кичится человек?
За то ль, что наг на свет явился?
Что дышит он недолгий век,
Что слаб умрет, как слаб родится?
За то ль, что бог и умертвит
И воскресит его по воле?
Что с неба дни его хранит
И в радостях, и в горькой доле?
За то ль, что дал ему плоды
И хлеб, и финик и оливу,
Благословив его труды
И вертоград, и холм, и ниву?
Но дважды ангел вострубит,
На землю гром небесный грянет
И брат на брата побежит,
И сын от матери отстанет.
И все пред бога притекут,
Обезображенные страхом.
И нечестивые падут,
Покрыты пламенем и прахом.
 

Очень актуальные стихи, не правда ли? И совершенно напрасно современные европейские вандалы публично сжигают Коран. Говоря о великих переводчиках, хочу упомянуть также ливанского профессора Фуада Рифку. Он вместе со своим студентами перевел на арабский Библию.

Я понимаю призвание переводчика как поиск и выбор имен, то есть текстов, которые переводчик хочет сделать понятными носителям родного языка и тем, кто владеет этим языком. Миссия переводчика – открывать имена. Это трудная профессия, так как в современных издательствах добровольные приношения в сокровищницу отечественной словесности всегда будет восприниматься как нежелательный, сомнительный и обременительный самотек. Но говорить об этом стоит. Хотя бы для того, чтобы предостеречь молодых коллег от преждевременных разочарований.

Функция транслятора

Говоря о трансляторе, я имею в виду устройство, которое нам предлагает интернет. Для людей нашей профессии оно может пригодиться. Но далеко не всегда. И в любом случае не раньше, чем переводчик научится пользоваться обычными словарями. Транслятор смешон и полезен. Смешон, когда не различает между оголенным проводом и голым проводником. Полезен тем, что доставляет нам чувство превосходства и укрепляет уверенность в своих силах. Мы, переводчики, способны плакать, смеяться, шутить, возмущаться, радоваться и печалиться. Благоговеть и молиться. Для этого транслятору не хватает пустяка: жизненного опыта. Его функция – чисто служебная. Не стоит его бояться. Не стоит верить ему больше, чем себе. Он инструмент волшебника (помните веник из баллады Гёте?) и в неопытных руках может наделать много бед. Он должен знать свое место. Как все роботы.

Пророки и поэты приобретают жизненный опыт самыми разными, подчас непостижимыми путями. Пророк говорит от имени неба: И шестикрылый серафим на перепутье мне явился… Поэт говорит от имени земли: Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда… Переводчик – не поэт. По определению. Будь он поэтом, он прежде всего высказывался бы от своего имени. Переводчик говорит от имени пророка, как бл. Иероним, Кирилл и Мефодий или Лютер. Или от имени поэтов, писателей, драматургов, публицистов, коим несть числа. Но ни один пророк, ни один поэт, ни один переводчик в мире никогда и нигде не создавал своего языка. Слово было в начале. В начале было Слово…

Интернет – современная Вавилонская башня?

Народы языков не создают. Язык творит людей, а из людей – народы, Таков таинственный закон природы. Когда же эту истину поймут?

Структуральная лингвистика, которой мы обязаны оцифровкой всего написанного и напечатанного и появлением интернета, умудрилась взглянуть на языки как на сугубо материальную вещь – совокупность знаков. Цифра и картинка отодвинули смысл и значение слова на задний план. При таком подходе весь зафиксированный в слове жизненный опыт человечества был пренебрежен. Как только Слово утратило свое первое место, утратили значение религия и вербальное искусство. Именно то, что отличает человека от животного: этика, проповедь и заповедь, радость постижения истины. Постмодерн заменил их политкорректностью, которая провозгласило неприкосновенными ценностями расхристанность, эпатаж, непристойность. Результат – одичание и стремительная деградация тех, у кого хватает денег на разврат. На всемирном форуме, где уравнены в правах все точки зрения, где непристойное селфи бесспорно выигрывает по сравнению с любым самым серьезным, научным или художественным высказыванием, воцарились реклама, то есть пошлость, наркобизнес и порнография.

Мы чтим блаженного Иеронима. Он на латынь переводил Писанье. А нынче все и вся переводимо. И хаос угрожает мирозданью. Мы строим башню-интернет безбашенно. Смешенье слов и смыслов – вот что страшно.

И как бы далеко хомо сапиенс ни проникал во Вселенную, это ничуть не продвинет его в постижении тайны Бытия. Мы, переводчики, вооруженные интернетом, в отличие от всех прочих пользователей цифры и картинок, оказались в самой выигрышной ситуации. У нас нет мучительного выбора. Мы всегда имеем дело со Словом. Нам предстоит важная роль – помочь людям договориться, пока они не уничтожили планету.