Kitobni o'qish: «Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве»

Посвящаю своей дочери, Александре Эмили Израэл, а также всем дочерям мира

Peg Streep

Mean Mothers: Overcoming the Legacy of Hurt

Copyright © 2009 by Peg Streep

Published by arrangement with William Morrow, imprint of HarperCollins Publishers

© Бунякова В.С., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие от доктора Рейчел Харрис

Психиатры могут поспорить с теоретической или практической базой высказывания, но то, что мать играет значительную роль в жизни девочки, достаточно очевидно. С первого дня – или, как считают некоторые перинатальные психологи, даже раньше, – внимание и забота матери становятся ключевыми факторами в формировании детского мозга. И это только начало влияния материнской фигуры.

Спустя почти сорок лет частной практики я все еще вслушиваюсь в главную зацепку в истории каждой клиентки: ее любили в детстве? Я никогда не задаю этот вопрос напрямую, потому что в таком тяжело признаться («Нет, моя мама меня не любила»). Даже взрослые, столкнувшиеся в детстве с физическим или психологическим насилием, могут чувствовать, что были любимы (хотя курс терапии порой меняет их мнение на этот счет). Некоторые люди, чувствующие, что их в детстве не любили, могут начать понимать и ценить своих матерей, которые оказались настолько раненными душевно, что были не способны подарить достаточно любви хоть кому-то. Так что этот, казалось бы, легкий вопрос, становится намного сложнее.

Именно с ним работает данная книга, изучая жизни женщин, признающих, что их недолюбили или что их мамы были злы с ними.

Понять, как эти женщины видят роль матерей в своей жизни, будет полезно для каждого из нас вне зависимости от того, как мы воспринимаем своих родителей.

Пегги Стрип искусно вплетает последние исследования в области психологии в свою работу, направленную на понимание злых матерей в контексте всей семьи – как они выстраивают отношения с собственным мамами, с братьями и сестрами, какую роль играет отец. Тут нет простых ответов. Динамика семьи настолько сильно зависит от личных качеств каждого ее члена, от генетики и окружающей обстановки, что невозможно просто так определить процент влияния конкретно матери. Стрип использует личные истории разных женщин, чтобы углубиться в понимание материнской злости и помочь достигнуть точки надежды и принятия. Надежды не на изменение отношений с матерью, а на то, что эти отношения не помешают женщине прожить свою жизнь так, как она того хочет.

Между делом Стрип делится собственным опытом взросления рядом со злой мамой, рассказывает, как со временем научилась понимать, что она, во‐первых, заслуживает быть любимой, а во‐вторых, может и сама быть любящей матерью. Наверное, именно то, что она нашла себя в материнстве, помогло ей почувствовать свободу от отголосков детских травм и наконец отделиться от влияния сложных отношений с родительской фигурой. Нужно много труда и смелости, чтобы из недолюбленной девочки вырасти в такую маму, какой тебе всегда хотелось быть, это долгая и трудная дорога. Важнейшая жизненная задача: прервать порочный круг семейной дисфункциональности. Это большое достижение Пэгги Стрип.

Для читателей данная книга – возможность почувствовать, что если они столкнулись с отсутствием любви со стороны мамы, то они в этом не одиноки. Здесь читатели, решившиеся углубиться в тему материнской злобы, найдут поддержку множества других людей, по-своему переживающих похожий опыт. Осознание, что у других может происходить в жизни что-то похожее, помогает доверять собственным чувствам и не обесценивать свои переживания.

Это очень-очень важно, потому что саму фразу «злые матери» многие люди могут счесть оксюмороном, ведь материнство и злоба для них являются понятиями полярными и абсолютно несочетаемыми. К сожалению, годы практики говорят мне об обратном.

На шкале от ужасно абьюзивных, применяющих психологическое и физическое насилие над детьми, до ангелов во плоти большая часть матерей находятся где-то в середине. Они могут не уметь проявлять любовь к детям и говорить дочерям гадости, при этом считая себя хорошими матерями. Поверьте мне, я спрашивала их об отношениях с дочерями и оставалась в полнейшем шоке от полученных в ответ уверенных утверждений о том, какие они любящие мамы.

Культурное табу на признание в людях отсутствия таланта к материнству и то, что сами матери зачастую уходят от ответственности за ошибки в воспитании, служат причиной тому, что дочери оказываются в ловушке чувства вины. Данная книга поможет развеять мифы о материнстве и помочь повзрослевшим дочкам вернуть веру в себя, в правильность собственных чувств и ценность прожитого опыта. Это что-то крайне личное – разрушение стереотипов о материнстве и признание, что твоя собственная мать была злой.

Другая вещь, с которой книга может помочь читательнице – это внутренний материнский голос. У каждого из нас в сердце есть голос мамы, но тем, кого мамы обижали, этот голос вряд ли подскажет что-то хорошее. Вы найдете множество разных историй о том, как женщины находили силы этот голос перебить и найти поддержку в самих себе.

Не столь важно, какая мама нас воспитывала, мы в любом случае постараемся переработать опыт взросления так, чтобы стать такими людьми и такими матерями, какими хотим быть. Благодаря этой книге мы сможем углубиться в понимании себя и своих матерей, что, в свою очередь, поможет нам более осознанно подходить к воспитанию собственных детей.

Глава первая
Миф о Материнской любви

Мне было года 3–4, не больше, когда я осознала, что моя мама меня не любит. Конечно, я понимала это не так, как в любой другой период моей жизни, но все же. Отсутствие любви чувствовалось в том, что она никак не реагировала, если я хотела сесть к ней на колени или взять за ручку, и в том, как она отворачивалась от моих поцелуев. Она не была похожа на тех людей, что любили меня – ни на папу, ни на дедушку, ни на двоюродную бабушку, ни даже на учителей, – чьи лица смягчались в улыбке при моем появлении.

Позже я пришла к осознанию, что одного только моего образа кудрявой круглолицей девчонки, энергичной и любопытной, было достаточно, чтобы довести ее до белого каления. Если мы гуляли и я начинала идти вприпрыжку, она сразу говорила мне прекратить и отпускала мою руку – как бы в наказание. Как будто моя радость маму чем-то задевала. Ее звонкий голос сразу замедлял меня, я переставала прыгать и начинала чувствовать себя очень одиноко, хотя стук каблуков по асфальту и давал понять, что мама все еще рядом. Она была как пуля, от которой не увернуться, а когда и из-за чего произойдет выстрел – неизвестно. Если какой-нибудь незнакомец решал сказать, какая у нее красивая дочка, то это неминуемо приводило к тираде, внезапной, как гроза в летний день. Начиналось с утверждений, что и ее внешность не хуже, продолжалось ураганом жалоб, одна была злее и саркастичнее другой. Ее разочарование и злость могли нарастать до бесконечности.

Больше, чем в чем-либо еще, я была уверена, что мама сильнее всех и что я нуждаюсь в свете ее солнца. Но этот свет мог обжигать, он мог начать мерцать или резко потухнуть. Но, будучи маленьким ребенком, я так ее любила, так нуждалась в ней… мое желание угодить было таким же сильным, как страх перед ней.

Когда я была маленькой девочкой, то ходила на цыпочках в ее тени и училась искать свет как в реальном окружающем мире, так и в своем, внутреннем. Пока папа был жив, он был моей безопасной гаванью, потому что при нем мама в основном прятала свое отношение ко мне. Я жадно искала проявления внимания от учителей в школе, от няни, домработницы, от мам моих друзей, и с трепетом хранила их глубоко в душе. Часто искала утешения в выдуманных историях: называла себя Элоизой и чувствовала себя очень счастливой, купаясь в роскоши, живя без мамы в отеле «Плаза» в компании любящей няни, черепашки и собаки по кличке Винни¹. Я притворялась, что меня зовут Джо Марч, а мою маму Марми², притворялась мальчиком со Старым Брехуном³ и девочкой, что каталась на Флике⁴, представляла, будто живу в маленьком доме в прерии, в тепле и безопасности, и у меня растут такие большие тыквы, что на них вполне можно сидеть, свесив ноги. Я заботилась о куклах так, как хотела бы, чтобы заботились обо мне: рассказывала им сказки, обнимала, делала все, чтобы они были в безопасности. Порой я утешала себя мыслью, что меня перепутали в роддоме и отдали не той маме и что меня обязательно найдут и заберут – ведь настоящая мама та, что родила меня. Но я видела отражение черт мамы в своем собственном лице так же четко, как красные царапины на спине, оставленные ею в моменты, когда для выражения злости не хватало слов. Когда я подросла, опасности от нее стало меньше, но вот непонимание злости и непринятия меня остались. Когда родился брат, мне было девять, пришло понимание, что мама может любить своего ребенка. Просто этот ребенок не я.

Мне никак не удавалось понять: что же не так именно со мной? Почему она меня не любила? Я много раз сквозь года задавала этот вопрос, на что получала сухое: «Каждая мать любит свое дитя, Пэгги». Она врала, и это была ложь во благо, но во благо ей, а не мне.

Я не могла примирить в голове мамины образы – образ трясущейся от ярости и не упускающей возможность меня раскритиковать – с образом роскошной женщины, которая носит только высокие каблуки, блестящие украшения на руках и шее, идеальную прическу. Она флиртовала со всеми – даже с моими подругами, а потом и парнями – и они отвечали взаимностью. Ее секрет – и мой – хранился в тайне; кто бы мне поверил, реши я рассказать? Вот и не говорила. Но она была всем, что у меня осталось, когда двое мужчин, что любили меня – папа и дедушка – умерли с разницей в три месяца.

К тому моменту проблемы в наших взаимоотношениях приобрели другой характер. Она все еще могла причинить мне боль – никогда не забуду момент, когда она сказала первому мальчику, которого я любила, что, несмотря на милое личико, внутри я настоящая стерва, – но я ее больше не боялась. Я видела ее взаимоотношения с бабушкой – некий танец ревности и соперничества. Медленно – очень медленно – я приходила к догадкам о том, что дело может быть вовсе не во мне.

Я была моложе, смышленее, более образованной, чем она, и это пугало. К первому году старшей школы я уже начала отсчитывать дни до отъезда в колледж (больше тысячи) и это заставляло меня чувствовать себя так, как будто я застряла под одной крышей с ней на веки вечные.

Но я все же хотела быть любимой настолько же сильно, насколько мечтала найти ответ на вопрос: за что же она меня не любит?

Сейчас ответ у меня есть, но он сосуществует с тягучим и болезненным чувством, что меня так и недолюбили.

* * *

Когда я росла, то думала, что такая одна-единственная на свете девочка, чья мама ее не любит. Мамы, которых я видела в книжках и по телевизору, были совсем не как моя – это был конец 1950-х – начало 1960-х годов – женщины изображались улыбчивыми любящими хранительницами очага, накрывающими стол для семейного ужина. Я завидовала тому, какие мамы достались моим друзьям. Я хотела быть на месте Лины, у нее была такая заботливая и внимательная мама, и она купила своей дочке в подарок ее первые туфли на аккуратном невысоком каблучке, когда мы учились в шестом классе, или на месте Бэт, ее мама всегда рассказывала что-нибудь смешное и никогда не ругалась за беспорядок, который мы устраивали на кухне, когда готовили кексы. Даже мама Роз, которая, как и моя, родилась в Европе и была строже мам-американок, была доброй и любящей. Сорок лет прошло, а я все еще помню, как она нежно гладила Роз по волосам, когда они прощались со мной в коридоре после того, как мы делали вместе уроки.

Меня сбивали с толку незнакомые пары мам и дочек, которые вместе гуляли или ходили за продуктами. Почему мы были не такими? Почему мама не любила меня так, как полагается любить дочерей? Чья это была вина? Моя или ее?

Физический контроль ослаб, когда я выросла, но вопрос о том, что делало меня такой недостойной любви в глазах мамы, оставался без ответа. Я то становилась уверена, что не заслужила такого отношения, то начинала сомневаться в этом. Тогда я об этом еще не задумывалась, но теперь понимаю – такое количество размышлений свидетельствовало о том, насколько важную роль мать играет в жизни дочери. Быть родителем, как писала Дебора Таннен, это не только обладать силой, достаточной, чтобы подарить ребенку мир, но и быть способной продиктовать то, как этот мир нужно воспринимать. С этой точки зрения наследие, оставленное злыми матерями, – это расцвет крайней неуверенности в себе. Другое последствие, объясняемое адаптивным поведением – потребность проецировать манеру построения взаимоотношений с матерью на других людей, даже если это становится причиной ощущения несчастья. Когда мне было шестнадцать, я прочитала «Искусство любить»⁵ Эриха Фромма. Меня поразили его слова о материнской любви: «Материнская любовь – это блаженство, это покой, ее не нужно добиваться, ее не нужно заслуживать». Я продолжила читать в изумлении от мысли о том, что сам факт рождения ребенка может стать причиной появления самой настоящей любви.

Безусловная любовь – вот те слова, которые я не могла подобрать.

Мне потребовались годы, чтобы понять, что и для нелюбящих мам, и для нелюбимых дочерей, безусловная любовь – это палка о двух концах.

* * *

Женщинам обычно некомфортно от историй о злых матерях.

Я все больше в этом удостоверяюсь в процессе работы с данной темой. Моя парикмахер спрашивает: «А у вас была злая мама?» Ей двадцать восемь лет, ее родители развелись, и она с особой теплотой и верностью относится к маме, которая воспитывала ее одна. Мама для нее – одна из лучших подруг. Я часто говорю о собственной дочери, которая сейчас в колледже, а вот про маму или про свой проект говорю впервые. Мой ответ она воспринимает в штыки: «А сейчас-то чего прошлое ворошить? Что-то же она сделала правильно, раз вы нормальной выросли, не так ли?»

По другую сторону баррикад моя подруга – психолог, специализирующийся на взаимоотношениях матерей и дочек, которая сама разведена и в одиночку воспитывает двадцатитрехлетнюю дочь – отправляет мне электронное письмо, воодушевляющее больше, чем что-либо еще: «Ты молодец, это очень смело – говорить на тему, о которой все молчат. Давно пора!»

Женщины воспринимают такой вопрос как предательство устоявшихся культурных табу. В своем новом доме в Вермонте я провожу небольшой ужин, где одна из моих гостей, представительница старшего поколения, мама троих детей, недавно ставшая бабушкой, высказывается довольно скептично насчет моей книги. Ее реакция довольно прямолинейна: «Нечестно о таких вещах рассуждать. Моя мать сделала все, что могла». Другая гостья, ей немногим больше семидесяти лет, воспитала четверых уже совсем взрослых детей, давно в разводе, преисполнена удовольствием от возможности обсудить свою мать, которая «была наименее любящим человеком, которого я когда-либо встречала. Она никогда не упускала возможность сказать мне какую-нибудь гадость вне зависимости от того, насколько доброй или любящей я старалась быть по отношению к ней». Когда я спрашиваю, предпринимала ли она какие-то попытки указать своей маме на ошибки, она резко отвечает, что нет, это ведь ее мать.

В нашей культуре материнская любовь – сакральный концепт, имеющий свою мифологию. В материнском «идеале» есть место только для женщины, которая успевает сразу все, которая создана из равных долей Мадонны с Младенцем на руках, написанной в пастельных тонах, запаха свежего печенья, мученицы, жертвующей собой ради других, и образа героинь фильмов студии Холлмарк, в этом концепте нет места для матери, не любящей своего ребенка. Западные сказки четко дают понять, что незаботливых и жестоких матерей не бывает – это все мачехи. «Настоящие» матери не ненавидят, не завидуют; это завистливая мачеха Рапунцель запирает ее в башне, это злобная мачеха Золушки приговаривает ее к пожизненному домашнему аресту в окружении грязных кастрюль и немытых полов.

Сегодня мы воспринимаем материнство как что-то инстинктивное и автоматическое, несмотря на то, что, если говорить не обо всех животных, а только о нашем виде, это очень даже приобретенная манера поведения. Представления о нем вообще являются культурным конструктом. Наша уверенность в материнском инстинкте обусловлена историей человечества и историей становления традиций воспитания детей. Она не берет в счет то, как часто детей бросали, еще со времен Древней Греции и до эпохи Ренессанса; забывает про, например, сотни тысяч младенцев, оставленных в тех больницах, которые придумали в «цивилизованном» мире специально для этой цели; или принудительное кормление грудью, ставшее причиной смерти миллиона малышей.

Мы говорим о материнской любви так, как будто ее существование – это правда в ее чистейшем проявлении, а с самим материнством она, возможно, ничего общего-то и не имеет. Если идеализированное представление Эриха Фромма о безусловной инстинктивной любви – это краткое описание того, как мы видим материнство, то, вероятно, это также затрагивает нашу глубокую психологическую потребность в такой безусловной любви.

Мы отчаянно хотим верить в то, что каждая мать начинает любить своего ребенка в момент его рождения и что сложность отношений, присущая любой другой паре людей, между ними отсутствует. Эта идея настолько укоренилась в нашем сознании, что до относительно недавних пор беременность и воспитание ребенка считались панацеей от депрессии и женского несчастья, а не потенциальной их причиной. В 2005 году Брук Шилдс рассказала, как она переживала послеродовую депрессию, последовавшую за выстраданной годами безуспешных попыток зачать ребенка. В новостях звучал только один вопрос: как такая прекрасная мать с такой прекрасной дочерью может быть несчастна в материнстве?

Наша культура воспринимает роль матери как одну из самых духовно наполняющих в жизни женщины. Из всех ролей, которые мы играем, роль родителя – самая многообещающая в социальном плане. Однако у данной концепции очень мало научных доказательств; фактически даже больше опровержений. В 2005 году вышла научная работа Рене Дж. Эвенсон и Робина В. Симона, в которой подтверждается то, что уже упоминалось в других исследованиях: в отличие от других действий, присущих взрослым, таких как поиск работы, заключение брака и прочее, родительство не оказывает никакого положительного влияния на ментальное здоровье. Напротив, бездетные пары имели намного меньшую склонность к депрессии, чем пары с детьми. Более того, мамы несовершеннолетних детей имели наибольшую склонность к депрессии, в исследовании это объясняется тем, что положительное влияние родительства на ментальное состояние «отменяется» давлением, которым сопровождается данная роль. Родители-одиночки имели бо`льшую вероятность впасть в депрессию, чем те, кто находился в браке – по экономическим и социальным причинам. Отцы имели меньшую вероятность депрессии, чем матери, при отсутствии сторонних факторов, таких как безработица. Самое важное – это колебание вероятности депрессии в зависимости от различий в опыте материнства. Исследователи выделили следующие параметры:

• самооценка родительских способностей;

• отношения с детьми;

• доступность экономических ресурсов;

• эмоциональная удовлетворенность от роли родителя и понимание цели и смысла этой роли.

Примечательно, что из всех определяющих качеств роли родителя только одно – социально-экономическое – не связано с идеей материнства. В отличие от других типов отношений, с которым сталкивается каждый из нас в течение жизни – иногда сложных, запутанных и требующих проработки – отношения между матерью и ребенком предполагаются как полная идиллия. Камнем преткновения хорошего материнства стала идея о нахождении общего языка: несмотря на отсутствие научных доказательств, считается, будто любое семечко зарождающегося материнского инстинкта обязательно прорастет. Что может дополнить эту природную магию? Лишь тихие моменты сразу после рождения ребенка, когда он лежит, прижавшись к материнскому телу.

Популярные книги для родителей, в особенности для матерей, еще шире распространили идею «инстинктивной» материнской любви, утверждая, будто способность матери найти общий язык с ребенком – это показатель как ее родительских способностей, так и будущей общительности ребенка. Такой авторитетный специалист, как доктор Спок, который переиначил правила успешных родителей еще в конце Второй мировой войны, начал в середине семидесятых продвигать идею того, что общий язык у мамы и ребенка есть сразу и априори. Кормление грудью и стремление как можно больше времени провести с малышом стали обязательными условиями для того, чтобы считаться хорошей матерью.

В нашем идеальном представлении нет места амбивалентности или эмоциональному дискомфорту, уверенность в глубине и широте материнской любви возводит ее в абсолют. Так происходит, кажется, везде, кроме интернет-форумов для матерей, где женщины, при наличии полной анонимности, находят возможность поделиться фрустрацией с незнакомцами. Даже любящим матерям часто приходится нелегко из-за идеи безусловной любви. Лила, говоря о своей шестнадцатилетней дочери, делится своими чувствами: «Я испытываю вину, когда Сара разочаровывает или злит меня, потому что в такие моменты я словно на мгновение начинаю любить ее меньше, и это заставляет меня чувствовать себя ужасно».

Наш культ идеализированного материнства, полное отрицание любой неоднозначности в отношении воспитания детей в итоге становится проблемой для каждой матери вне зависимости от того, любящая она или нет.

Психотерапевт Розсика Паркер утверждает, что, отрицая неоднозначный материнский опыт, мы упускаем возможность нахождения через эту двойственность новых граней понимания своего ребенка. По ее словам, это «сложное сосуществование любви и ненависти, которое дает матери повод задуматься над тем, что происходит между ней и ребенком». Не случайно, что новаторская книга Эдриенн Рич «Рожденная женщиной»⁶ начинается с отражения амбивалентности, которую каждая женщина чувствует в тот или иной период жизни в роли матери, но вынуждена отрицать из-за чувства вины или тревожности: «Мои дети доставили мне самые сильные страдания из всех, которые мне только приходилось переживать. Это невыносимая двойственность: сдающие нервы, пересекающиеся с нежностью и воодушевленностью». Как пишет Энн Рофи в книге «Плодовитая»⁷: «Каждая мать знает, даже если не всегда может это принять, что она не постоянно любит своего ребенка и иногда хочется почувствовать свободу от детей и материнской ответственности, это глубокое потаенное и злое желание, появляющееся из-за слишком сильной тревожности».

Предполагается, что материнская любовь остается одинаковой на протяжении всех стадий взросления ребенка, хотя навыки, необходимые для воспитания малыша и для подростка, совсем разные. Наша надежда на материнский инстинкт не позволяет брать в расчет разницу в характерах, в навыках коммуникации.

В такой точке зрения нет места конфликтам. Но, как писал Лоуренс Стейнберг, вступление в различные жизненные периоды, такие как подростковый возраст дочери или средний возраст матери, может стать причиной кризиса у матери. Редко обсуждаются конфликты на почве решений, принятых взрослой дочерью или ее мамой. Несмотря на множество доказательств, наше представление об идеальном материнстве исключает возможность существования в нем зависти и соперничества.

Даже исследователи сбиваются с толку, когда их результаты подрывают некоторые из наших представлений о матерях и дочерях. Кэрол Райфф, Памела Шмутте и Янг Хян Ли исследовали, как на родителей повлияли достижения и успехи их взрослых детей. К их удивлению, выяснилось, что матери, которые воспринимали достижения своих дочерей как превосходящие их собственные, отличались более низким благосостоянием. Проще говоря, успех дочерей заставлял их чувствовать себя приниженными. Примечательно, что это не относится к отцам – и с сыновьями, и с дочерьми – или к матерям, когда более успешным ребенком является сын.

Культурные ожидания создали ситуацию, в которой мы отказываемся принять материнскую амбивалентность, что как бы отрицает существование матерей, испытывающих трудности с общением или любовью к дочери. Для матери признать, что она не любит ребенка, которого она привела в мир, – одна из величайших неудач в жизни; это и немыслимо, и «противоестественно». Нэнси Фрайдей в «Моя мать/Мое Я»⁸ отмечает, что миф о том, что матери всегда любят своих детей, настолько сковывающий, что женщина, будучи честной во всем остальном, никогда не сможет признать, что не любит свою дочь.

В аналогичном ключе Харриет Лернер, доктор философии, автор книги «Танец матери»⁹, рассказывает, как, прочитав книгу Розсики Паркер «Материнская любовь и материнская ненависть»¹⁰, она обсудила ненависть со стороны матери со своим мужем. Ее муж терапевт, и он категорически заявил, что ей нужно удалить это слово из своей книги, поскольку за все годы своей практики он никогда не слышал, чтобы мать говорила о ненависти к своим детям. Сама Лернер в итоге написала так: «Под любыми негативными эмоциями или расстоянием, которые мы чувствуем, связь матери и ребенка настолько глубока и таинственна, что даже ненависть не может навсегда разорвать ее». Ее слова придают мифу новое звучание.

Не все матери любят безоговорочно. Культурные мифы о безусловной любви и материнском инстинкте требуют от женщин скрывать и отрицать свои чувства любой ценой, даже если они не могут держать их в себе. В материнском мифе нет места той, которая обижается на потребности своего ребенка, или которая борется за частичку собственной свободы, или которая сосредоточена на себе. В своей книге «Ты в этом пойдешь?»¹¹ эксперт по отношениям матерей и взрослых дочерей Дебора Таннен справедливо замечает, что «любовь дает и она же забирает; это делает вас бо`льшим, чем вы были раньше, но это так же делает вас меньшим».

«Признавая, что материнство, как и любой другой выбор взрослого человека, является компромиссом, – пишет Таннен, – нужно понимать, что в действительности многие женщины, даже те, которые искренне хотели иметь детей, могут не быть готовыми к тому, с какими трудностями им придется столкнуться».

То, что может быть лишь временны`м периодом несчастья для любящей матери, может стать почти что тюремным заключением для нелюбящей. Она может завидовать собственной дочери – ее внешности, выборам и будущему, которое ее ждет. Материнские комплексы и внутренние проблемы могут усугубиться тем, что она видит их отражение в дочери, как в маленькой, так и во взрослой. Отрицание, обоснованное мифом о безусловной любви, делает урегулирование конфликта практически невозможным.

Поскольку стереотипы о материнстве являются культурными конструктами – и развиваются вместе с культурой, – бремя, которое они возлагают на нелюбящую мать, может варьироваться от поколения к поколению. Не случайно многие из взрослых дочерей, опрошенных для этой книги, были детьми женщин, которые родили в годы после Второй мировой войны – 1950-х и начале 1960-х годов, – когда народная мудрость, относящаяся к материнству и понятию хорошей матери, имела свою специфику. Специалисты того времени (о чем свидетельствуют популярные журналы и советы врачей) считали материнство биологической и не только задачей любой женщины. «Здоровая» женщина обязательно имела детей; «счастливая» и «реализовавшаяся» женщина была матерью.

Из этих десятилетий пришло ви`дение матери как человека прежде всего сопереживающего, заботливого и удовлетворяющего все потребности ребенка.

Обратная сторона – гораздо более мрачная – заключалась в том, что, если что-то пойдет не так с ребенком, виноват не кто иной, как мать – точка зрения, распространенная как в книгах, так и в популярной прессе. Психоаналитик Рене Шпиц зашел очень далеко, чтобы классифицировать «психические заболевания младенчества», утверждая, что каждая проблема, связанная с детством, имела свое происхождение в каком-то расстройстве матери. По словам Шпица, даже колики были вызваны «первичной тревожностью матери». Этим все сказано.

Образ хорошей матери как мученицы, которая отрицает собственные потребности и желания ради детей, пришел оттуда же.

Тогда, как и сейчас, множество материнских мифов выливались в отрицание, как сознательное, так и нет. Не только матери не признают реальную картину жизни; другие члены семьи, включая отцов, испытывают такое же давление. Некоторые матери будут просто отрицать то, что они сказали своим дочерям или о своих дочерях, даже в присутствии свидетелей или настаивать на том, что наказание, словесное или физическое, было заслуженным. Другие будут заявлять, что их слова и жесты были неверно поняты или что они хотели «как лучше». Гиперкритичность или даже жестокость объясняется как нормальное поведение или как попытка показать ребенку пример.

В сегодняшней культуре существует множество способов избежать правды, и почти повсеместно правда остается тщательно скрываемой тайной. Мать, которая плохо относится к своей дочери, может просто любить сына – который не представляет такой угрозы для ее самооценки – или одну из дочерей, которая не представляет конкуренции. Такая сложная динамика пугает как саму дочь, так и, совершенно другим образом, мать.

Конфликт может распространиться дальше взаимоотношений матери и дочери, коснуться мужа и отца. Некоторые отцы станут спасателями, такими рыцарями в сияющих доспехах, помогающими дочери противостоять маме, в то время как другие станут соучастниками, игнорируя либо отрицая негативное развитие взаимоотношений между мамой и дочкой. В других семьях, в частности в тех, в которых бремя воспитания детей считается обязанностью матери, отец просто не будет лезть в конфликт. А возможный развод еще больше усложнит положение матери, фундамент любви к детям которой и так шаткий.

Миф о материнской любви влияет на дочерей по-разному, в том числе он выражается в нежелании дочерей злых матерей выступать и говорить о пережитом опыте. Одна женщина, мать десятилетних близнецов, отказалась говорить о своей матери, от которой она давно отдалилась, из-за страха, что это заставит ее звучать уныло или снисходительно. Другая боялась говорить вне терапевтической среды, боясь боли, которую она испытывала. Еще одна женщина вышла сразу после того, как мы заговорили, потому что она чувствовала себя виноватой, в то время как другая была убеждена своей старшей сестрой, что говорить об их матери ей «неприятно», хотя они сходились во мнениях на ее счет.

За одним исключением, все женщины, с которыми я беседовала, просили, чтобы я дала им псевдонимы и изменила детали их жизни. Им важно было быть уверенными, что их не распознают, из-за страха, что семья, друзья, знакомые и коллеги будут думать о них плохо. Одной женщине я даже дала два разных имени, чтобы нить ее истории на страницах книги не раскрыла ее личность. Одна девушка-писательница прислала мне список своих близких друзей, которые, возможно, согласятся на интервью, а затем, всего через несколько часов, написала по электронной почте: «Я подумала и поняла, что вам лучше не подходить к этим женщинам. Я не уверена, что они на самом деле признают, будто их матери жестоки к ним. Я своими глазами видела ужасные вещи, но это не значит, что в их глазах они такие же».

Миф о материнской любви требует от дочери сохранять молчание. Диана, замужняя женщина, которая решила не иметь детей, подытоживает это так: «Мне не нравится говорить о моей матери, потому что я боюсь, что люди подумают, будто я преувеличиваю то, что она может мне наговорить. Несколько раз, когда я пытался поговорить о ней с подругой, я почувствовала, что как будто упала в ее глазах. Кроме того, моя мать очень осторожно относится к тому, что говорит мне на глазах у других людей, так что, если я на нее пожалуюсь, меня сочтут сумасшедшей или того хуже. Клянусь, моему мужу потребовалось несколько лет, чтобы осознать, что действительно происходит. Он обожает свою мать, поэтому для него было естественным оправдывать мою, по крайней мере вначале. Теперь он знает, и он полностью на моей стороне. Но другие люди? Нет».

Многие дочери злых матерей сталкиваются с потребностью балансировать между ожиданиями со стороны общества и попытками защититься от материнских обид. Обязанность показного благочестия – части феномена священной материнской любви – может сделать дочь безгласной и наполненной чувством вины.

Гнев, вылившийся на Кристину Кроуфорд за ее неблагодарность матери, когда была опубликована «Дорогая мамочка»¹², – из этого же разряда. Социальное давление усиливается, когда дочь сама становится матерью и встает перед выбором: хочет ли она впустить свою мать в жизнь в качестве бабушки или же нет.

И даже терапия не позволяет с легкостью отличать то, что, по мнению общества, должна испытывать дочь к своей маме, от того, что она на самом деле испытывает. Одна женщина призналась: «Я стала лучше понимать, как ее жизнь отразилась на том, кто она есть, и это ее дело, жить с этим или нет. Но что мешает, так то, что я это понимаю на интеллектуальном уровне; понимание на эмоциональном уровне придет нескоро из-за того, насколько травмирующим было мое прошлое. Ощущение, будто я остановилась на определенной ступени развития. Мне действительно лучше после терапии, но шрамы иногда ноют».

Защита себя от материнской боли может быть еще сильнее осложнена из-за табу, связанных с прекращением связей с матерью. Это и культурная позиция, и терапевтическая.

Я знаю это не понаслышке, потому что видела это в глазах незнакомцев: удивление на лице коллеги, когда, отвечая на ее вопрос, я сказала, что моя дочь никогда не видела свою бабушку, или то, как врач посмотрел на меня после того, как спросил меня об истории болезни моей матери, а я ответила, что не знаю, добавив, что не видела ее и не говорила с ней более пятнадцати лет.

Кэти работает бухгалтером в небольшой компании и является матерью восьмилетней девочки, которую она воспитывает со своим вторым мужем. Она прожила четырнадцать лет без общения с матерью и только недавно начала возобновлять эти отношения. Разочарование Кэти чувствуется, когда она рассказывает мне свою историю: «Я была одной из трех дочек, и единственной, у кого были какие-либо проблемы с нашей матерью. Забавно, потому что я всегда была самой успешной из всех нас – отличницей в школе и все такое, популярной девчонкой. С самого детства она говорила мне, что была уверена, будто меня перепутали в роддоме. Ей всегда было нечего сказать обо мне хорошего, и, наконец, когда я пошла в колледж в другом штате – и была первым человеком в семье, который пошел в колледж, – я смогла отдохнуть от нее».

Кэти делает паузу, затем продолжает более низким голосом: «Она ни разу не звонила мне в те годы – даже когда родилась моя дочь. Я наконец-то поддалась давлению семьи и позволила матери вернуться в мою жизнь, и все, что я могу сказать: все так, как и было. Ничего не изменилось. Она критикует меня за все так же, как всегда, за исключением того, что теперь критика включает то, какая я мать, жена, хозяйка. Я думала, что желание помириться будет взаимным, но теперь мне ясно, что я не важна сейчас и никогда не была важна для нее». Кэти не решила, что делать с их отношениями, но ей ясно одно: «Это не имеет ко мне никакого отношения. Я не понимала этого, когда была ребенком, но теперь, оборачиваясь назад, я понимаю, что не сделала ничего, чтобы заслужить ее плохое отношение. Это ее проблема».

Следует сказать, что терапевты, как правило, также придерживаются мнения, что полностью обрывать отношения с матерью не стоит. Многие терапевты считают, что решительность или здоровая привязанность должны достигаться в отношениях между матерью и дочерью, а не вне их. В то время как некоторые терапевты посоветуют своим пациентам взять временный перерыв, мало кто когда-либо советует совсем перестать общаться с матерью. Даже книги самопомощи, как правило, пропагандируют, чтобы дочери были «справедливы» в оценке своих матерей; как говорит один писатель: «Опасность заключается в том, что можно уйти из крайности в крайность: либо обвинить мать во всех смертных грехах, либо полностью обесценить страдания дочери. Важная задача дочери – взглянуть на эти отношения с обеих сторон».

Но для некоторых дочерей, в том числе и для меня, «развод» с матерью был единственным способом продвижения в здоровое будущее.

Большинство дочерей, которые порвали со своими матерями, признают, что это не просто «решение», а стратегия выживания, которая предлагает только частичное исцеление от пережитых травм. Независимо от того, происходит ли расставание с матерью из-за осознанного «развода» или смерти, результат очень далек от совершенства. Мать Терри умерла, когда ей было восемнадцать, положив конец царствовавшему в их «семье» террору и эмоциональному насилию. Но даже внезапный финал вовсе не был окончанием. Голос Терри низок, но настойчив, когда она говорит мне: «Во мне всегда есть дыра, которую нужно заполнить, но не получается. Ни любовь моих четверых детей или моего мужа, с которым я двадцать с лишним лет, ни моих друзей, не заполняют ее. Она как незашитая дырка на ткани. Можно вплести нити, чтобы восстановить переплетение – нити других отношений, – но дыра все еще там».

Я точно знаю, что она имеет в виду: я унесу с собой в могилу скорбь по материнской любви, которой никогда и не было, вместе с несбыточным желанием родиться у кого-то другого.

* * *

Дочь, которая является единственным ребенком, несет особое бремя, поскольку у нее нет брата или сестры, которые могли бы помочь ей оценить реальность и адекватность своих эмоций по отношению к родителю. Она с большей вероятностью почувствует, что несет ответственность за поведение своей матери. Как сказала мне одна женщина: «Я действительно думаю, что я была бы другой, если бы у меня была сестра, потому что у меня был бы буфер, который мог бы помочь мне или обсудить проживаемый опыт, или отвлечься от выходок моей матери». Другой единственный ребенок – Сара, ей пятьдесят два года, она художница и писательница, которая теперь живет в Висконсине со своей группой, в двух тысячах миль от того места, где выросла. Она ушла из дома в возрасте восемнадцати лет, когда поступила в колледж, и никогда не возвращалась. «У меня была стратегия ухода, – сухо говорит она, – с тех пор как я была маленькой». У нее нет детей, объясняет она это так: «Я обещала себе, что у меня никогда не будет детей, пока я не смогу понять, как воспитывать их лучше, чем моя мама воспитывала меня». Ее ранний опыт может вызвать приступ клаустрофобии: ее мать душила заботой, контролировала, и в то же время ей невозможно было угодить. Оба ее родителя были младшими из двенадцати братьев и сестер, а мать воспитывалась главным образом старшими братом и сестрой, потому что собственная мать игнорировала ее.

Большинство ранних воспоминаний Сары о том, что ее контролируют и ограничивают – заставляют сидеть в кресле, пока мать готовит ужин, и велят не говорить, чтобы не отвлекать ее или «не мешать ей». Ее мать не хотела, чтобы она помогала, и, в редких случаях, когда она это делала, критиковала все, что делала Сара. «Мне казалось, что за мной всегда наблюдают», – говорит Сара. Если она не съедала все содержимое тарелки за ужином, то тарелка отправлялась в холодильник, где становилась завтраком Сары, или обедом, если необходимо. «Я чувствовала, как будто на самом деле не существовала, и я привыкла жить под радаром», – говорит она мне. «У меня была насыщенная фантазия – в комплекте с воображаемыми братьями и сестрами, друзьями и животными. Когда мне было пять, мы переехали в новый дом, и мама выбросила все мои плюшевые игрушки. Я заменила их воображаемыми, а позже – воображаемыми сценариями о том, как мои родители на самом деле не были моими родителями и что мои настоящие родители придут за мной когда-нибудь». Когда она подросла, ей стали запрещать играть с другими детьми. Это объяснялось, как она мне говорит, соображениями безопасности и подстраховки, как и другие запреты. Чтение стало для нее источником ощущения безопасности еще в раннем возрасте. Оно было способом спрятаться от окружающего мира и в подростковом возрасте, когда она открыла для себя научную фантастику. Но отец Сары побудил ее посвятить время школе. «И это, – говорит она, – спасло меня. Не думаю, что отец действительно знал о том, как мать обращалась со мной – дом был ее доменом, а работа – его, но он дал мне ту поддержку и вдохновение, которое в конечном итоге позволило мне получить стипендию в хорошем колледже подальше от дома».

«Она могла быть откровенной и дальновидной, совсем не такой, какой была со мной, и это ощущалось очень странно. Как она могла быть такой милой на публике и тогда такой злой для меня? Это заставляло меня чувствовать себя сумасшедшей. Я помню, как однажды у меня в гостях был кто-то, и мать пекла печенье – то, чего она никогда не делала, – и то, как все это казалось таким нормальным, как будто она делала это каждый день, как любая другая мать, делало это еще безумнее». Отец Сары умер, когда она была на первом курсе колледжа, и Сара, как она сама говорит, «ушла в самостоятельно выбранную семью». Когда я спрашиваю, как ее отношения с матерью повлияли на формирование ее личности, ее вдумчивый ответ подчеркивает, как детский опыт формирует всех нас как очевидными, так и не очень, способами: «Оглядываясь назад с позиции взрослой, я понимаю, что некоторые из детских привычек остались со мной, иногда в более скрытой форме. Когда я была связана с театром, я работала над освещением, освещая других, но оставалась за кадром, подальше от центра внимания. Как художник, я в основном играю роль наблюдателя даже сейчас, я отделена от мира объективом камеры. Но богатый внутренний диалог, который я использовала, чтобы пережить свое детство, до сих пор очень мне помогает».

Иногда брат или сестра, разделяющие опыт, который переживает дочь, могут быть источником утешения и поддержки. В своей книге «Сестринский узел»¹³ Терри Аптер пишет: «Ссоры, которые у каждого из нас были с матерью, грозили эмоционально раздавить нас; но вместе, делясь друг с другом и оказывая поддержку, мы делали так, что они становились терпимыми. Нам было с кем обсудить то, что мы не понимали». Различая разговоры между подружками и сестрами, Аптер отмечает: «При всех семейных жалобах, обсуждаемых в кругу подружек, есть вещи, которые часто сказать нельзя. С моей сестрой мы могли говорить и жаловаться, никогда не боясь социального осуждения или того, что скажем что-то не то. Моя сестра никогда бы не сказала кому-то другому в насмешке или пренебрежении: “У нее самая ужасная мать”».

Но родственные отношения могут также формироваться динамикой между нелюбимой матерью и ее дочерью, особенно когда мать разделяет своих детей, проявляя любовь и внимание к одному, но не к другому. Во многих семьях такая динамика ослабляет родственные связи. Однако в других семьях, особенно в тех случаях, когда между братьями и сестрами достаточная разница в возрасте и оба ребенка не чувствуют материнской любви, родные братья и сестры могут сблизиться как раз на этой почве. Исследования подтверждают, что некоторые из наиболее интенсивных родственных связей могут быть сформированы, когда мать или отец либо оба родителя постоянно недоступны или не живут с детьми. Злые матери часто являются дочерями таких же злых или равнодушных матерей. Не исключение и моя мать – негативная манера поведения, передаваемая из поколения в поколение, без попыток ее объяснить и проанализировать. За последние сорок лет теория привязанности, которая началась с наблюдения за матерями обезьян и их потомством, а затем расширилась до человеческих матерей и младенцев, дала понятное объяснение тому, почему некоторые семьи порождают материнскую линию боли. «Призраки в яслях» – это фраза, придуманная доктором Сельмой Фрайберг в 1970-х годах для описания того, как поколение за поколением женщин должны были повторять одни и те же модели поведения матери, независимо от того, насколько искренне они хотели воспитывать своих детей иначе чем их матери. Как писал Фрайберг, «хотя ни одному из них не было выдано приглашения, призраки приходят жить к вам и репетируют заезженные семейные сценарии».

Модели взаимоотношений в семьях устойчивы именно потому, что они установлены как на поведенческом, так и на физическом уровне. Исследования по развитию мозга и формированию эго в младенчестве и детстве подтвердили основные принципы теории привязанности и расширили ее. Изучая взаимодействие младенцев со своими матерями в строго контролируемых лабораторных условиях, Мэри Эйнсворт смогла классифицировать тип отношений, которыми ребенок пользовался со своей матерью или опекуном, как «надежно привязанный» или «неуверенно привязанный». Используемая модель, так называемая необычная ситуация, была относительно простой, и ее результаты были дублированы в сотнях исследований с тех пор. Мать и младенец приходят в лабораторию вместе. В течение короткого периода времени мать отходит, оставляя малыша со взрослым, который проявляет заботу, но при этом является чужим для ребенка. То, что происходит по возвращении матери, становится центром дальнейшего изучения. Как и ожидалось, большинство детей вели себя как дети, за которыми Мэри Эйнсворт уже наблюдала; они были расстроены отсутствием своих матерей и сразу же утешались, когда те возвращались. Эти дети бежали к своим мамам, буквально бросались к ним на руки и смотрели им в глаза, восстанавливая как физический, так и психологический контакт. Но, к удивлению Эйнсворт, некоторые дети вели себя не так. Некоторые из них чувствовали себя неуютно, когда их матери были с ними, проявляли небольшое беспокойство, когда матери уходили, и не получали утешения, когда те возвращались. Другие не испытывали эмоций, когда их матери уходили и по возвращении избегали всяких контактов с ними. Первой группой детей были те, кого называли «надежно привязанными». Их матерями были женщины, которые понимают нужды своих детей и способны реагировать на их эмоциональные и физические потребности на постоянной основе. Через призму развития мозга Дэниел Дж. Сигел, доктор медицинских наук, и Мэри Хартцелл, также доктор медицинских наук, объясняют, что привязанность – это система, которая эволюционировала в мозгу, чтобы сохранить безопасность детей на время взросления. Привязанность имеет три эффекта: во‐первых, она позволяет ребенку искать близость к родителю; во‐вторых, идти к родителю за утешением во времена бедствия; и, в‐третьих, интернализируют отношения с матерью в качестве внутренней модели защищенности. Именно это понимание «защищенности» будет служить образцом для построения дружеских и любых других отношений во взрослой жизни.

Другая группа детей – те, кто не проявил ожидаемого поведения – были классифицированы как «неуверенно привязанные». Неуверенные привязанности могут быть избегающими, двойственными или дезорганизованными по своей природе. Дети матерей, до которых совсем не достучаться, адаптируются, избегая физической и эмоциональной близости. Дети матерей, которые только иногда доступны, но ненадежны, приспосабливаются двойственным образом. Они не знают, чего ожидать – будет ли она милой мамочкой или снова будет кричать и ругаться? Поэтому у этих детей развивается беспокойство и неуверенность в отношениях с матерью и, как у взрослых, восприятие всех отношений как ненадежных.

Последняя категория неуверенной привязанности наиболее проблемная. Когда потребности ребенка не удовлетворены и он находит поведение своей матери пугающим или хаотичным, может развиться неорганизованная (или дезориентированная) привязанность. Дезориентированная привязанность тесно связана с родителями, которые проявляют физическое или эмоциональное насилие. Это тип привязанности, который порождает конфликт внутри ребенка и оказывается наиболее разрушительным для формирования его личности. Как пишет Дэниел Сигел: «В этой ситуации ребенок “застревает”, потому что появляется импульс повернуться к самому источнику террора, от которого он или она пытается убежать». Этот импульс объясняет те тяжелые случаи жестокого обращения с детьми, когда ребенок получает травму от матери, но утешение все еще хочет получить от той же мамочки.

Работа Мэри Эйнсворт была расширена ее ученицей Мэри Мэйн, исследования которой подтвердили теорию о «призраках в детской». Используя интервью взрослых людей, она обнаружила, что воспоминания взрослого о том, как с ним обращались в детстве, точно предсказывали, как он будет относиться к собственным детям. То, как родители осмысляли свой опыт раннего детства и как отвечали на жизненные вопросы, наиболее точно предсказывало надежность привязанности их детей. Без вмешательства – через терапию или новые отношения, в которых могут быть установлены новые паттерны эмоциональной связи – ненадежно привязанные дети вырастут во взрослых с нездоровыми типами привязанности, которые, в свою очередь, сами будут воспитывать ненадежно привязанных детей. Паттерны сохраняются несмотря на различия в темпераменте и других личностных факторах. «Надежно привязанная» дочь станет женщиной эмоционально доступной, проницательной и отзывчивой, которая будет также иметь надежный тип привязанности. Незащищенная дочь с избегающим типом привязанности станет эмоционально недоступной взрослой, невосприимчивой и отвергающей. Дочь, столкнувшаяся с ненадежностью и двойственностью, станет ненадежной матерью – иногда она будет рядом со своим ребенком, иногда – нет. Она вряд ли будет понимать и, соответственно, уважать его личные границы, и поведение такой женщины часто будет считываться им как навязчивое. Дети с неорганизованной привязанностью – которые испытывают то, что один исследователь назвал «страхом без возможности разрешения», – вероятно, такими же родителями и будут.

Дочери злых матерей, с которыми я беседовала, описывают опыт отношений с неуверенной привязанностью; все они подтверждают, что их бабушки также были в той или иной степени не способны к последовательному материнству.

Одна женщина, Элла, объясняет, как это работает в ее семье: «Моя мать не хочет быть злой, но, кажется, она просто не способна сопереживать. Потому что материнская любовь, которую она получала, была настолько ограниченна, что она так и не смогла научиться любить». Мать Эллы была запугана сильным чувством собственного достоинства своей дочери и приняла ответные меры в виде очень критического стиля воспитания, который существует по сей день.

«Я провела годы, – говорит мне Элла, – пытаясь вытащить голос моей матери из головы – голос, который говорил мне, что я была слишком толстой, когда я была подростком, голос, который говорит мне сегодня, что я паршивая хозяйка, голос, который всегда напоминает, что ничего во мне или в том, как я живу, не идеально». Отсутствие эмоциональной доступности матери не особо проявлялось в отношениях с двумя другими детьми, у каждого из которых были проблемы, которые она могла решать. В этих отношениях – с дочерью, у которой были ранние признаки биполярного расстройства, и сыном, который страдал от множества аллергий, – ее роль человека, оказывающего всяческую помощь и поддержку, давала чувство комфорта и уверенности, маскируя при этом ее недостатки. Со здоровой, умной и амбициозной Эллой ее мать всегда была критичной, часто жестокой и бесчувственной.

Тем не менее на протяжении всего детства Эллы и большей части подросткового возраста ее тяга к вниманию матери не ослабевала: «Когда я была ребенком, то притворялась больной, чтобы получить любовь мамы. Даже будучи взрослой, я нуждалась в ее любви так же сильно, как и в детстве, и делала все, чтобы угодить ей. Я была готова игнорировать все злые комментарии, которые мать отпускала в мой адрес, – настолько сильно в ней нуждалась. Только сейчас, когда мои собственные дочери почти перешагнули за подростковый возраст, я с помощью терапевта учусь устанавливать здоровые границы с матерью».

Культурные нормы, подкрепленные иудейско-христианской традицией, требуют, чтобы мы почитали наших матерей и отцов и, прежде всего, никогда не говорили о них плохо. Эти культурные ограничения затрагивают всех дочерей, включая тех, которые воспитываются вроде бы даже любящими, хоть иногда и несовершенными матерями. Они могут помешать дочери в действиях, необходимых для перехода от одной стадии своего развития к другой – от подросткового возраста к юности, а затем к взрослой жизни и материнству – и мешают им составить полную и реалистичную картину того, какой была их мать. Общественное нежелание оспаривать идеализацию материнства в сочетании с запретом на критику наших собственных родителей может привести к тому, что любая дочь не сможет сделать следующий, такой необходимый шаг в строящихся отношениях с матерью. Как отмечает Кристина: «Матери и дочери в хороших отношениях учатся видеть, слышать и любить друг друга такими, какие они есть, а не их идеализированные и стереотипные версии».

Для тех, кто воспитывался злыми родителями, понятие материнской любви – инстинктивной, неприкосновенной, священной, безусловной – имеет иной вид. Я рано пришла к осознанию, что откровенное обсуждение моей матери может быть неудобным как для меня, так и для того, кто слушает. Помню подругу из колледжа, которая настаивала, что моя мать не могла всерьез говорить то, что она мне говорила, ведь она родила меня. Другие дочери злых матерей – и те, кто все еще в контакте с ними, и те, кто разорвал все связи, – имели аналогичный опыт.

Миф о любви матери затрудняет для дочерей возможность придать огласке их истории, даже когда пересекается грань подлости и жестокости. У Терри, мамы четырехлетней девочки, была жестокая и неуравновешенная мать, которая применяла к ней эмоциональное и физическое насилие. Терри говорит мне, что приходить домой из школы всегда было страшно: какая мама встретит ее сегодня – улыбчивая и добрая или до безумия сердитая? Однажды, когда ей было пять или шесть, после обеда пришла мать и выхватила у нее из рук любимое одеяльце. Держа большие ножницы в руках, мать насмехалась над ней: «Большие девочки не боятся спать без одеяла. Как ты можешь быть большой девочкой с таким одеялом?» Одеяльце Терри было ее утешением; ее местом безопасности. Ее мать разрезала одеяло надвое и выбросила кусок в мусор, сказав: «Я покажу тебе, что такое большая девочка. Большая девочка наблюдает, как я режу ее одеяло и не плачет. Большая девочка благодарит свою мать за то, что она помогла ей вырасти».

Каждый день Терри возвращалась домой к меньшему и меньшему кусочку одеяла, пока оно не исчезло совсем.

Спустя годы – только после того, как у нее родилось четверо собственных детей – Терри рассказала эту историю подруге, матери троих детей. Подруга настаивала, что Терри делает из мухи слона и что у матери не было злого умысла. Ее мать, должно быть, просто пыталась сделать Терри более независимой. Подруга просто не поняла ее, потому что ее утверждения о матерях и о безусловной любви, которую они дарят своим детям, превзошли здравый смысл.

Если конфликт с матерью представить в образе суда, то дочь всегда будет играть роль подсудимой.

Культурный миф об абсолютной материнской любви в сочетании с реальной силой матери создавать мир, в котором живет ее ребенок, часто является причиной ужасного внутреннего конфликта дочери. Из-за того, что ребенок зависит от матери не только в плане физических потребностей, но и в эмоциональном, боль, вызванная двойственностью в поведении или злостью со стороны матери, сосуществует с потребностью в любви и внимании от нее. В любящих, надежных отношениях между матерью и ребенком власть не является проблемой. С нестабильной привязанностью – избегающей, амбивалентной или дезорганизованной – мать всегда имеет преимущество, и появляются возможности для злоупотребления материнской властью. Изнуренная постоянной и жестокой критикой, дочь может стать более зависимой именно потому, что слова матери учат ее одному: ты недостаточно хороша, чтобы выжить без меня. Другие, как и я, могут задать себе один вопрос: что со мной не так, что мама меня не любит? Некоторые дочери интернализуют слова и поступки своих матерей и уже во взрослом возрасте ищут такие отношения – как дружеские, так и романтические, – которые перекликаются с материнскими независимо от того, какую боль они причинили. «Теперь я понимаю, – призналась Шейла, – что все отношения, которые у меня были с мужчинами и в двадцать, и тридцать лет, были связаны с моей матерью. Я отстранилась от нее самой, но заполняла дыру, которую она оставила во мне, такой же жестокостью и безразличием, но от других людей. Понадобились годы терапии, чтобы я смогла понять, почему я выбирала таких мужчин. Когда я наконец поняла это, то смогла сделать новый выбор – и, по сути, разорвала с матерью все отношения». Для многих дочерей злых матерей, включая меня, это знакомая история, хоть и очень запутанная.

Почему дочери, не получившие должной любви от матерей, в будущем ищут отношения, повторяющие боль, испытанную ими в детстве? Этот парадокс объясняется Томасом Льюисом, доктором медицины, и его соавторами в книге «Общая теории любви»¹⁴. Развивающийся человеческий мозг активно формируется привязанностью, которую мы испытываем во времена младенчества и детства. Томас пишет: «Любовь или ее отсутствие изменяют молодой мозг навсегда. Когда-то считалось, что центральная нервная система с возрастом меняется в соответствии с инструкциями в ее ДНК, но, как мы теперь знаем, большая часть нервной системы (включая лимбический мозг) зависит от событий, стимулирующих ее развитие. Отсутствующая мать – непримечательное событие для развития рептилии и сокрушительное для хрупкого лимбического мозга млекопитающего».

Мы узнаем о любви не потому, что нам говорят о ней, а потому, что испытываем ее на неврологическом уровне. Опыт, пережитый младенцем вместе с родителями, создает связи среди клеток в высшем головном мозге. А мозг способен адаптироваться, и он программирует сам себя таким образом, чтобы получше приспособиться к среде, в которой оказывается. Эта биологическая адаптируемость – которая затрагивает и структуру мозга, и ее химические системы – может работать на благо или во вред ребенку. С безопасным типом привязанности к родителю или родителям мы понимаем, что любовь означает защиту, бережность, лояльность, и мы знаем это, потому что наш мозг автоматически сужает беспорядочный набор моделей до нескольких. При ненадежной привязанности ребенок учится небезопасности отношений. Если родитель запугивает ребенка, тот привыкает жить в мире страхов и впоследствии создает для себя такой же, с помощью уже других отношений. С таким неосознанным паттерном дочери еще сложнее исцелиться от оставленных матерью ран.

Несколько женщин поделились со мной: в какой-то момент детства они поняли, что не могут повлиять на поведение матери, и это хоть и несильно улучшило их самоощущение в семье, зато увеличило шансы на построение здоровых отношений в будущем. С точки зрения психологии дочь всю жизнь будет повторять взаимоотношения, выстроенные в раннем возрасте с матерью. Как говорит Ирен Стивер, если ребенок не чувствует себя увиденным, услышанным, не чувствует безопасности в детском возрасте, то он и не будет испытывать другого ощущения во взрослом возрасте. Стивер пишет: «Вырастая в неблагополучных семьях, дети узнают, как остаться вне отношений, при этом ведя себя, как будто они находятся в отношениях».

Эллен была единственным биологическим ребенком в своей семье – брат с сестрой были приемными. Отец ее любил, но, зная о жестоком отношении матери к Эллен, не сделал особо ничего, чтобы это предотвратить. Теперь Эллен, сама мать молодых дочери и сына, говорит: «Я поняла с молодого возраста, что не было ничего, что я могла бы сделать, чтобы удовлетворить мою мать. Она была тотально эгоцентричным, самовлюбленным человеком, и так и не смогла увидеть во мне что-либо, кроме проекции себя. Ее гнев, подлость и разочарование не имели никакого отношения ко мне. Она сама была дочерью придирчивого и доминирующего отца и послушной матери, которая сделала мало, чтобы защитить ее от отцовской жестокости. С приемными братом и сестрой она была другой, потому что они, в отличие от меня, не имели с ней кровной связи. В моем случае биологическая связь была к худшему. Но осознание того, что происходит, не помогло мне избавиться от боли. Потребовались годы, чтобы приобрести хоть какое-то чувство эмоционального равновесия».

Некоторым дочерям так и не удается смириться с тем, что к ним относятся не так, как к их братьям и сестрам. Джиллиан была единственной дочкой среди сыновей, при этом самым старшим ребенком. Но ее мама видела в ней бросившего семью отца и вымещала на ребенке всю накопившуюся обиду. Материнское разочарование усугублялось тем, какое светлое будущее ждало ее одаренную дочь.

* * *

Дочери злых матерей рассказывают мне об опыте, который очень отличается от опыта женщин, чьи матери просто не имели особых родительских навыков. Недавние мемуары взрослых дочерей, такие как «Замок из стекла»¹⁵ Джаннетт Уоллс и «Не подходите к собакам сегодня ночью»¹⁶ Александры Фуллер, свидетельствуют о том, что женщины, которые, похоже, проваливают все основные родительские задачи, но которые не злы и не жестоки, могут быть любящими матерями, несмотря на их очевидные недостатки.

В отличие от своих «коллег», неидеальные матери могут иногда столкнуться с тем, что им чего-то не хватает, какого-то навыка, но они находят способы это компенсировать. Когда я спрашиваю свою подругу Джейн, дочь актера Берта Лара и мать уже взрослой дочери, является ли ее собственная мать – бывшая девушка Зигфельда Фоллжет, которая, учитывая ее самовлюбленность и любовь к социальной жизни, вероятно, просто была непригодна для материнства по своей натуре – была ли она злой, то слышу категоричный ответ: «Абсолютно нет».

Ее мать – кроткая женщина с тяжелым прошлым: она была одной из четверых детей, брошенных их отцом, когда ей было два, и матерью, когда ей было четыре; и после того, как она не была усыновлена, воспитывалась бабушкой и дедушкой. «Что было необыкновенным в маме, – говорит Джейн, – так это то, что она знала и то, и то: что забота – это важно, и что она не могла в полной мере ее дать. Зато она создала домашнее хозяйство, полное людей – няни, повара, уборщицы, – которые были добрыми и любящими и которые поддерживали меня и моего брата. Она знала, что образование важно, отправляла нас в школы, лагеря, нанимала учителей для частных уроков, которые развивали нашу индивидуальность». Даже если в воспитании Милдред не хватало любви и заботы, она знала, в чем нуждаются ее дети, и, будучи матерью, делала все возможное, чтобы дать это.

К сожалению, не все достаточно анализируют свое эмоционально тяжелое детство.

* * *

Пока мне было двадцать-тридцать лет, мои отношения с матерью были похожи на рану, которая не заживает. Я продолжала бороться с ними, даже с помощью терапии – не контактировала с матерью в течение многих недель, а затем снова раздирала рану, возвращаясь к ней. До меня только недавно дошло, что моя мать ни разу не инициировала возобновление общения, и я теперь понимаю, почему: мое отсутствие давало ей чувство свободы. С ее точки зрения, я была зеркалом, которое отражало самый большой страх и неудачу: ее собственный нелюбящий скверный характер. Не видеть это отражение было важнее, чем видеть меня.

Чего хотела я, понять довольно просто: я все еще хотела завоевать ее любовь, но к тому времени я в равной мере желала получить ее признание в том, что она была не права. Ничего из этого я не получила.

Мой опыт едва ли уникален. Множество женщин подтверждают, как сильно ощущается голод по материнской любви, особенно в мире, где эта любовь окутана мифами. Надежно привязанная дочь любящей матери может возвратить свою точку опоры после случайной оплошности ее матери, ненадежно привязанная дочь – не может. Однако гнев всегда сменяется надеждой на то, что мама изменится.

Жизненный путь нелюбимой дочери в корне отличается от пути любимой. Невозможно переоценить влияние матери на формирование ребенка, и злые мамы, возможно, приносят даже больше негативного влияния, чем позитивного влияния приносят добрые и любящие мамы.

Отношение матери к ее дочери не только формирует раннее самосознание, но также является и шаблоном для построения последующих взаимоотношений в ее жизни. Помимо отношений, самый большой вопрос, который встает перед дочерью – «Точно ли я смогу быть не такой матерью, как моя?» Почти все дочери, у которых я брала интервью, с осторожностью относились к перспективе заведения детей.

Как Хоуп Эдельман красноречиво отметила, дочери, которые теряют матерей рано, еще сильнее чувствуют горе, когда обзаводятся собственными детьми. Дочери злых матерей, в свою очередь, сталкиваются с задачей, которая в некоторой степени является еще более трудной. Если лишенные матери дочери вынуждены самостоятельно разобраться с материнством, не имея примера перед глазами, то вторые должны сознательно отказаться от материнской модели, а также манеры поведения, которую они изучили и усвоили в их детстве. Они должны изучить то, как быть матерью, с нуля. И это непросто.

Элла вышла замуж за человека, который впоследствии стал отцом ее дочерей, но она ждала больше десятилетия, чтобы завести детей: «У нас было трудное детство, и мы знали, что должны внести некоторые сознательные изменения, чтобы не повторить ошибки наших родителей. При этом я всегда обожала детей и, будучи молодой девушкой, чувствовала, что меня ценят, когда я сижу с ними. Но моя мать внушала мне, что со своими я не справлюсь и мне будет нужна постоянная помощь. Я знала, какие ценности хочу своим детям привить, но боялась, что не разберусь, как это правильно сделать». Элла с мужем ходили на курсы для родителей, и только когда они стали лучшими в группе, то почувствовали, что готовы к детям. «При рождении каждой из своих дочерей, я чувствовала, что это дар. Они не принадлежали мне и не были моим отражением. Я совершала ошибки, но, в отличие от своей матери, я извинялась за них, понимая, что сила в принятии и поддержке, а не в критике. Я поняла, что если дарю своим детям любовь, которая не зависит от их достижений, то они чувствуют себя в безопасности, что они достаточно уверены в себе, чтобы продолжать учиться, продолжать ошибаться». Но даже по мере развития Эллы в сфере материнства, отношение ее матери к ней оставалось неизменным, психологический рост Эллы продолжал сосуществовать со старыми конфликтами.

Для некоторых женщин поведение их матерей (в котором не было того, что на самом деле должна давать мать дочери) послужило образцом недопустимого поведения.

Линн пишет мне по электронной почте: «Я целенаправленно сосредоточилась на каждой своей потребности из тех, что не удовлетворила моя мать, сфокусировалась на том, как сама могла бы удовлетворить эту потребность у своего ребенка. С помощью психотерапевта, на протяжении долгих лет я осознавала, как сильно пострадало мое самоощущение из-за нежелания матери слушать меня или считаться с моим мнением. Я всегда уважала свою дочь как отдельную от меня личность, чего не делала никогда моя мать». Другая женщина, мама двух взрослых дочерей двадцати одного и двадцати трех лет, чья мать отчуждалась эмоционально в детстве и юности, пишет о том, как сильно они близки с ее дочерями и насколько это отличается от ее отношений с собственной матерью. Она продолжает: «Но мои родительские навыки пришли сами собой. Это не то, над чем я сознательно работала или о чем читала. Я любила дочерей, уважала их, мне хотелось быть с ними больше, чем с кем-либо еще».

Я так же ощущала, что мой детский опыт направил меня в материнстве. Я знала, как не следует делать. Так как моя мать никогда не слушала меня, я стала, по крайней мере для своей дочери, внимательным и чутким слушателем.

Однако не каждая такая история – история успеха, как признается Барбара: «Моя мать ничего не сделала для меня, и поэтому я делала все для своей дочери, чтобы ее детство было “идеальным”, в отличие от моего. Я не понимала, что в попытках наверстать упущенное из своего детства, я упустила своего ребенка из виду. Своим контролем я душила ее. Только кризис переходного возраста и подростковый бунт заставили меня понять, что мне нужна помощь в ее воспитании».

Эти истории невероятно важны, потому что они позволяют нам заглянуть за рамки мифов о материнской любви с упрощенными формулами для описания таких сложных и важных отношений. Истории злых матерей не всегда являются самыми вдохновляющими, но тем не менее в них есть выводы, нужные всем нам. По-своему они показывают в новом свете стороны отношений матери и дочери, что очень важно.

Уже заезженный сценарий

Когда Голливуд берется за экранизацию отношений «мать – дочь», даже за самые сложные из них, счастливый конец в них неизбежен. Даже в историях о проблемных матерях и дочерях – вспомните фильмы «Язык нежности», «Открытки с края бездны», «Где угодно, только не здесь», «Перекати-поле» – они неизменно завершаются мажорным аккордом любви и примирения. В реальной жизни так происходит не всегда, но все равно чертовски трудно отказаться от идеи безусловной любви, от этого уголка оставшегося рая в непостоянном мире.

Однажды утром в феврале 2001 года у меня зазвонил телефон. Я подняла трубку, в которой услышала голос моего брата.

– Мама умирает, – сказал он. – Я подумал, может, ты захочешь навестить ее.

На тот момент я не видела свою мать и не разговаривала с ней более десяти лет; на самом деле я даже не знала, что она болела.

– Она просила об этом?

В трубке воцарилось молчание, затем он откашлялся:

– Нет, – сказал брат, – она не просила.

– Она хоть раз говорила обо мне за последние месяцы или годы? – спросила я.

Последовала еще одна пауза, а затем прозвучало слово «нет». Последовала еще одна пауза, а затем он сказал:

– Я подумал, что ты, возможно, все равно захочешь навестить ее. Она то приходит в сознание, то снова теряет его. Не думаю, что ей долго осталось.

Я поблагодарила его за звонок, пожелала удачи и сказала, что перезвоню.

Я позвонила друзьям, родственникам, своему психотерапевту, и вердикт был один: я должна идти. Разум подсказывал, что я в долгу перед ней, потому что она дала мне жизнь, и, кроме того, увидев ее и попрощавшись, я бы «успокоилась». Мой психотерапевт – женщина, которой я искренне восхищалась, – была категорична, сказав мне, что я никогда не прощу себе, если не пойду. Конец этой истории, по ее словам, был слишком важным. Возможная сцена, которую она описала, – сцена окончательного примирения и взаимных признаний в любви – довела меня до слез в ее кабинете.

Мои самые близкие друзья подчеркивали, что, выполнив этот последний «дочерний долг», я буду чувствовать себя хорошо. Даже несмотря на то, что мать все эти годы вела себя отвратительно, этим жестом я бы раз и навсегда доказала, что совсем не похожа на нее.

Все были отзывчивы, добры, говорили, что так бы и поступили, потому что хотели, чтобы я была довольна своим выбором. Я знаю, что каждый из них хотел как лучше. Но ни у кого из них не было такого детства или таких родителей, как у меня. В конце концов я осознала, что они ничего не понимают.

Сцена, которую я себе представила, была далека от голливудских или от той, что мне описала психотерапевт. Я увидела себя у ее кровати говорящей, как обычно с ней говорила, но она не могла меня услышать. Да, возможно, теперь она меня не слышала по другой причине, но это все уже до боли знакомо. Я бы стояла там в слезах и задавала бы все тот же вопрос, на который бы не получила ответа, – «Почему ты меня не любила?». Но в этот раз ее молчание длилось бы вечность. А маленькая девочка внутри меня снова была бы там, снова искренне надеясь, что вот теперь-то мама меня полюбит.

Я не пошла. Проигнорировала все советы и не пошла, самостоятельно сделав этот выбор, полностью осознавая все последствия.

Я понимаю, что такое знать никто не хочет. Но это нужно знать, так же нужно, как знать про прощения, примирения и все такое. Каждая из подобных историй – свидетель. Свидетель того, что происходит, если мать не может любить свою дочь так, как нужно дочери, чтобы ее любили.

Миф о материнской любви охватывает наши представления о семье и других отношениях сложностью и простотой одновременно. Этот миф не один, больше похож на «главную» матрешку, которую, если раскрыть, показывает куклу поменьше внутри себя. Это самая подходящая метафора, так как эти русские куклы называются матрешками или «матушками», символизируя собой материнство. Счастливое кукольное лицо говорит об исключительных удовлетворении и радости от материнства. Внутри самой большой куклы заключен миф об абсолютной любви, свободной от эмоциональной двойственности, что, в свою очередь, поддерживает миф о матери как о самоотверженной, чуткой, не имеющих собственных потребностей женщине. Внутри еще один миф, говорящий о том, что материнство – инстинкт, что все женщины заботливы, каждая должна и может быть хорошей матерью, при этом отодвигая на задний план чувства тревожности и беспокойства, а их испытывает даже любящая мать, когда чувствует себя бессильной перед вызовами, которые бросает материнство. Внутри этой куклы еще одна, поменьше, – отрицание сложности материнства на всех его этапах, причем как со стороны самой матери, так и дочери. А внутри самой маленькой куклы миф, пропитанный особой силой и ядом, что способны изменить картину семьи в целом и отношения между братьями и сестрами. Это миф, говорящий о том, что любая мать любит своих детей одинаково, отрицая влияние личности и то, в каком состоянии находится женщина, когда рождается ее дочь.

Эти мифы и формируют матерей, любых – любящих или нет. Они мешают видеть полную картину о том, как поведение матери может помочь или навредить, а также навязывают матерям недостижимый идеал. Так же эти мифы мешают дочерям нелюбящих матерей делиться своими переживаниями, не испытывая чувства вины или стыда, а это делает их путь женщины труднее. В совокупности эти мифы – основа для одного из самых окаменелых социальных табу, они препятствуют открытому обсуждению того, что происходит, если мать не любит (или не может любить) ребенка, которого она родила.

Надеюсь, что данная книга поможет это изменить. Точка зрения, представленная на этих страницах, принадлежит дочерям, а не матерям. И хоть эта книга намеренно односторонняя, а истории дочерей являются здесь главными, и их переживания были освещены во всей полноте, я все же изо всех сил старалась не демонизировать женщин, которые были нелюбящими или злыми, и надеюсь, что мне это удалось. Слово «грубая» по отношению к матери, как я несколько раз говорила на страницах этой книги, очевидно, не является медицинским анамнезом, а скорее означает отказ матери от признания и принятия ответственности за свое обращение с ребенком, отказ изменить свое поведение. Не реагируя на жалобы и замечания своей дочери, мать подрывает как реальность переживаний своего ребенка, так и свое собственное самоощущение. В большинстве случаев я намеренно исключала истории матерей, которые, судя по всему, страдали какими-то психическими заболеваниями.

Стоит отметить, что я не являюсь ни психотерапевтом, ни социальным исследователем, поэтому истории в этой книге читаются немного по-другому, чем если бы я была кем-то из них. Истории здесь не представляют собой опрос или социальную выборку, они нужны для иллюстрации взаимосвязи, о которой нам говорит наука.

Почти каждая из женщин, с которыми я говорила и у которых брала интервью, задала мне один и тот же вопрос: стала бы я писать эту книгу, будь моя мать еще жива? Ответ – да. Потому что на этих страницах нет ничего из того, что я бы не высказала ей в лицо. Но в то же время нужно помнить, что их матери, да и моя, были так же дочерями. Как тонко подметила Эдриенн Рич: «Трудно писать о собственной матери. Что бы я ни написала, это моя история, мое видение прошлого. Было бы точнее, расскажи она свою историю, которая бы обрисовала картину с другой стороны. Но и в ее, и в моей картинах есть темные пятна. Прожигающие пятна гнева».

Глава вторая
Моя мама и мама моей мамы (Материнская линия)

Важность отношений девочки с матерью прослеживается как в ситуациях отсутствия, так и наличия эмоциональной связи. Когда мама и дочь наконец находят общий язык, их связь может принести много положительных эмоций и глубокое ощущение удовлетворения, что обогатит жизнь обеих. Но когда связь нестабильна или отсутствует вовсе, отношения продолжают влиять на дочку разным образом: как подсознательно, так и осознанно; дочка может понимать это или нет. Нить, связывающая два поколения женщин, постоянна, будь это забытая связь, усиленная совместным пережитым опытом, или же едва ощутимый исключительно биологический синапс, при котором любовь сдерживается, а злость и зависть проявляются.

Отношения между матерями и дочерями имеют такую психологическую глубину и такую важность, какие отличают их от отношений мамы и сына или от любых других отношений в жизни женщины. Как подмечают Барбара Закс и Стефан Потлер: «Для каждой женщины ранние взаимоотношения с матерью становятся фундаментом для построения всех последующих отношений в ее жизни». Каждая мама также является и дочерью – этот факт кажется простым и понятным только при поверхностном рассмотрении.

Вне зависимости от того, что нам твердят мифы о материнстве и безусловной любви, способность женщины любить не врожденная, а приобретенная, скорее даже выученная. Прямо как по саду можно увидеть, насколько хорошо за ним ухаживает садовник, внутренний мир женщины и ее способность любить отражает то, сколько внимания она получила от родителей. То, чему она научилась от любви матери (и отца), влияет не только на то, любит ли она сама себя, своих братьев и сестер и партнера или мужа, но и на то, какая она мать и как воспитывает дочку. Ли – ей пятьдесят шесть, она мама двух девочек-подростков – рассказывает о том, что было обычным делом последние два поколения ее семьи: «Моя бабушка была очень критичной и своенравной. Она была высокой, красивой и талантливой женщиной. Она рисовала по ткани задолго до того, как это вошло в моду, она была переводчицей и продавала косметику. Но эмоционально она была очень недоступной. Они не находили общий язык с моей мамой, которая переехала от нее сразу же, как поступила в колледж. Поэтому неудивительно, что она тоже выросла эмоционально отдаленной. Ее не учили объятиям, даже сейчас внукам нужно обнимать ее первыми. Как и ее мать, моя гиперкритична; все должно быть либо как она скажет, либо никак. С бабушкой всегда была ясно: что принадлежит ей, будет принадлежать ей до конца. Подростком я отучалась принимать от нее подарки. Воспоминание, которое первым приходит на ум, это то, как я открывала рождественский подарок и услышала: “Ух ты! Всегда хотела себе такую штуку”. Я тогда не поняла, что должна сделать, отдать ей свой подарок?..» Ли выдерживает небольшую паузу и продолжает: «Так что неудивительно, что моя мама очень критична, учитывая характер моей бабушки, и мне иногда интересно, было ли иметь детей выбором моей мамы или она просто не знала, что их можно не заводить».

Элеонор – пятидесятипятилетняя терапевт, которая выросла на Западном побережье. Оба ее родителя работали на фабрике, подбирая смены таким образом, чтобы, пока один работает, другой сидел с ней. Ее родители были очень разными. Элеонор рассказывает: «Мой папа считал меня лучшим, что когда-либо с ним приключалось. Он был счастливым и добрым человеком, даже если проявлял строгость и требовательность к моим достижениям, я всегда знала, что он любит меня и заботится обо мне». А вот мама – совсем другое дело: «Когда я росла, моей маме было все равно на мои эмоциональные потребности, иногда даже – на физические. Она меня никогда не слушала и не слышала. Я говорила, что голодна, а она все равно убирала еду, как будто я ничего не говорила. Я помню чувство, которое я испытывала, даже будучи совсем маленькой, что меня как будто не существует. Когда мы были дома одни, мы никогда не разговаривали, если только не по делу, например, готова ли я идти на танцы. Единственный вопрос, который она мне задавала, когда я приходила домой со школы, это что я ела на обед – ничего более личного. Основное чувство, которое ощущалось между нами – это пустота, которая заставляла меня думать, что я не имею значения или, того хуже, что меня вообще не существует». Элеонор на минуту замолкает и добавляет: «Когда я была ребенком, ее безразличие заставляло меня чувствовать себя нелюбимой. В то же время я пыталась заслужить ее одобрение разными достижениями. Я чувствовала ответственность за то, как она ко мне относится».

На поверхности и для внешнего мира мама Элеонор казалась именно такой, какой должна быть мать: глубоко верующая трудолюбивая женщина с умницей-дочкой и красивым ухоженным домом, с хорошими и заботливыми соседями. Это изолировало Элеонор еще больше: «Я была совсем одна в попытках понять свое детское несчастье. Никто об этом не знал – даже мой папа. Когда я подросла, мама оставалась отстраненной от моей жизни, но при этом умудрялась в нее лезть. Когда ей было нужно, она пользовалась мной, чтобы почувствовать себя любимой. Она хотела меня обнять, а я злилась, потому что знала, что мотивацией была не любовь ко мне, а потребность почувствовать себя любимой». Неспособность ее матери быть эмоционально привязанной к ребенку повлияла на Элеонор во многом: «Меня легко было контролировать через мнение других людей. Я вступила во взрослую жизнь без понимания личных границ. Я либо была очень отдалена от людей, либо, наоборот, слишком сильно привязывалась – золотой середины не было. Мне потребовалось много времени, чтобы отделить себя от других». Терапия и долгий крепкий брак с мужчиной, который, по словам Элеонор, «с ума по ней сходил» и который вырос в большой любящей семье, помогли ей прожить свой опыт и стать любящей мамой сыну и дочке, с которыми они очень близки сейчас. «Я не знала, как быть мамой, – признается Элеонор. – Я знала только, как не быть ею».

Иногда межпоколенческие паттерны могут складываться за счет боли потери, которую мать пережила в детстве. Джорджия, пятидесятидвухлетняя мама двадцатилетней дочери и пятнадцатилетнего сына, рассказывает о своей маме так: «Моя мама не была прямо злой, скорее просто очень травмированной. Она никогда не видела свою мать, потому что та умерла сразу после ее рождения; у нее была мачеха, прямо как в “Золушке”. Ей было страшно, одиноко, она боялась окружающего мира и чувствовала себя потерянной. Когда она сама стала матерью, ее спасли невероятные инстинкты и сильная творческая натура, и она вырастила трех дочерей. Я – самая младшая из них. Очевидно, что она черпала большое чувство силы и уверенности в себе в заботе о нас, в том, чтобы поступать по отношению к нам правильно, быть милой и веселой. Но она черпала все эти чувства из наших отношений, и поэтому, вместо того чтобы отдавать нам, она забирала. Не злобными и жестокими способами, а просто тем, что она всегда была центром внимания, забирая лавры за все наши успехи. Она хотела, чтобы ее знали и любили, чтобы говорили, какая она невероятная, важная, талантливая, красивая, умная, способная. Поэтому нас она такими качествами не наделяла. Это оставило меня, младшую – последнюю, кто мог потешить ее чувство собственной важности, – недолюбленной, без здоровой материнской поддержки и похвалы. Я была рядом с ней, но в более глубоком смысле ее не было рядом со мной».

Она рассказывает мне случай, который отображает модель психологического обмена между матерью и ребенком в ее семье: «Мне было около десяти лет, мы были на кухне. Я обижалась на нее, потому что она постоянно велела мне учить уроки. Она мыла посуду и, в ответ на мое негодование, начала плакать, и сказала: “Я хочу уйти, я хочу умереть”, это было страшно. Вот так она реагировала на любые мои возражения. Я не могла ей слово поперек сказать не чувствуя ответственности за ее эмоциональное состояние и за ее жизнь».

Джорджия продолжает объяснять: «Темная бездна в моей матери стала брешью во мне, и я хожу ожидая, когда кто-то скажет мне, что я великая, талантливая, красивая, умная, сексуальная. Моя потребность в этой проверке часто затуманивает мой разум». Сейчас, будучи взрослой и после многих лет терапии, она наладила эти отношения, ее связь с матерью сильна, но последствия детства остаются. Она говорит, что у нее есть шрам, который временами все еще держит боль, а в другие моменты кажется полностью залеченным.

В другой семье модели двух и более поколений продолжаются до тех пор, пока они не будут наконец переписаны нелюбимой дочерью, которая найдет способ все простить и реанимировать. Элизе тридцать восемь, она мать девятилетней девочки. Выросла в Орегоне, единственный ребенок подрядчика и секретарши, которые развелись, когда ей было четыре. Она прожила с матерью два года после развода родителей, но переехала к отцу, когда ей было шесть лет, потому что «в то время он был в лучшем положении, чтобы воспитывать меня». Она не помнит, чтобы мать была рядом, когда она росла: «Я никогда не могла понять, почему мама не хотела быть рядом. Я чувствовала, что в моей жизни не хватает той части, которую могла бы заполнить только она». У самой матери Элизы была мама, которая была жестока к ней в детстве, и, хоть они и поддерживали контакт, и это были теплые взаимоотношения, мать Элизы все еще чувствовала большую нестихаемую боль по этому поводу. В подростковом возрасте Элизе стало еще труднее, когда ее мать снова вышла замуж и родила двоих других детей, а отец стал алкоголиком: «Моя мать больше старалась быть в моей жизни, но я часто закрывалась от нее. Я не была рада ее новой жизни, и у меня было много обид. Она близка с двумя другими детьми – могу сказать, что у нее хорошие отношения с ними – и они ближе к ней, чем я когда-либо была. Повзрослев, я почувствовала себя в стороне, потому что они были семьей, которой у меня никогда не было».

Элиза вышла замуж, родила дочь и, по иронии судьбы, развелась с мужем, когда дочери было четыре – столько же, сколько и ей, когда развелись ее родители: «Но все было совсем иначе. Я решила, что буду той мамой для своей дочери, которой у меня не было в детстве. Я быстро поняла, что буду нежной, эмоционально открытой, и мы будем в близких отношениях. Когда мы расстались с бывшим мужем, то поклялись быть рядом и поддерживать хорошие отношения, чтобы вместе воспитывать нашего ребенка». Что очень важно, Элиза и ее мать восстановили свои отношения после терапии, которую она начала, будучи еще молодой: «На терапии у нас было множество долгих царапающих разговоров о наших отношениях. О том, как она относилась ко мне, как я относилась к ней, что чувствовала я и что чувствовала она. Я узнала много того, чего до этого не знала. Например, я никогда не осознавала, что отец во многом саботировал наши с матерью отношения, рассказывая то, что он сам ненавидел в ней. Мама рада, что сейчас проводит время со мной, и именно теперь я ощущаю, что она безусловно рядышком, что она счастлива быть здесь. И что она действительно хочет поддерживать отношения со мной и моей семьей».

Как модели взаимоотношений, так и способы совладания с ними могут передаваться из поколения в поколение женщинам, как это было показано в случае, рассмотренном семейным терапевтом Бетти Картер. В семье, которую она описывает, по меньшей мере три поколения женщин (но, возможно, и больше) конфликтовали с матерями в течение всей своей жизни. В каждом из поколений отец воспринимался как идеальный и открытый человек, к которому дочь испытывала большую симпатию (ведь он был обременен браком с такой ужасной женщиной), и как союзник против матери. На протяжении трех поколений «решением» проблемы кризиса в отношениях матери и дочери было прекращение этих отношений. Картер отмечает, что в каждом последующем поколении отрешение использовалось как способ справиться с тревогой от этих отношений. Пациентка Картер, на то время тридцатилетняя доктор, так же как и ее мать, и бабушка, прекратила общение со своей матерью и другими родственниками.

Как нейропсихология, так и теория привязанности раскрывают, почему во многих случаях (но не во всех) злые, эмоционально закрытые или нелюбящие матери сами являются дочерями женщин, которые не смогли совладать со своим потребностями. Мы учимся тому, как любить и кого любить, у наших первых учителей – наших родителей, причем скорее специфичными способами, чем неспецифичными.

Несмотря на то что каждый ребенок рождается со всеми необходимыми «заводскими настройками» на понимание любви и взаимосвязей, он не может самостоятельно их наладить, чтобы ощущать эмоции. И с этой точки зрения, казалось бы, незначительные жесты мамы имеют неожиданно большое значение, а отсутствие последовательного, налаженного материнства влияет еще больше. Смотреть глаза в глаза ребенку, прикасаться к нему и поглаживать его, ворковать и мурлыкать с ним – не просто демонстрация материнской привязанности, это важнейшая часть того, что является «процессом формирования жизни», толчком, который необходим лимбической системе мозга, чтобы понимать любовь. Как пишут Томас Льюис и его коллеги: «Если мать может хорошо понимать чувства своего ребенка, если она может уловить его внутренние состояния и понимать, что он чувствует, – то он тоже станет искусным в чтении эмоционального мира». И наоборот, если родитель не способен уловить состояние своего ребенка или взаимодействовать с ним, то и результат будет совсем другим.

Многое из того, что ребенок узнаёт о своих чувствах, он узнаёт от чувств других людей, например наблюдая за выражениями лица своей матери и ее эмоциональными реакциями, как объясняют Томас Льюис и его соавторы. Его пример, приведенный здесь, знаком каждому, кто когда-либо близко общался с малышом или был свидетелем подобного на детской площадке. Малыш падает, а затем, за долю секунды до того, как отреагировать на свое падение, конечно, при условии, что он не поранился на самом деле, он посмотрит на маму. Если на лице матери беспокойство, ребенок заплачет, если она улыбнется ребенку, то и он улыбнется. Резонанс необходим для того, чтобы малыш впервые осознал свои собственные чувства. Парадоксально, но первое представление человека об эмоциональном опыте является копированием.

То, насколько необходим этот резонанс для физиологического и эмоционального развития ребенка, показывает то, что происходит, когда этого резонанса нет или же он неустойчив. Лимбическая связь фактически стабилизирует нервные ритмы ребенка; в результате сердечные ритмы детей с налаженным резонансом более стабильны, чем у детей с неналаженным. Также у младенцев матерей, находящихся в депрессии, в четыре раза больше шансов умереть от СВДС¹⁷, чем у младенцев со здоровыми матерями. Когда очень маленькие дети лишены родительской эмоциональной стимуляции в течение долгого времени, результат на самом деле может быть необратимым, поскольку еще не совсем развитая нервная система «впадает в хаос».

В первые годы жизни младенец накапливает эмоциональные знания – «впечатления о том, на что похожа любовь», прежде чем сформировать воспоминания о событиях. Эти впечатления одно за другим возникают в процессе испытания ощущений; с накоплением опыта нейронная память сжимает эти впечатления, каждое из которых «легковесно», и потом превращает в то, что Льюис и его соавторы называют «плотным отпечатком». Как они объясняют: «Именно концентрированное знание шепчет ребенку под завесой сознания, рассказывая ему, что такое отношения, как они функционируют, чего от них ожидать, как их вести». Когда родитель относится к своему ребенку с «любовью в самом здоровом ее проявлении», как это описывает Льюис, то есть когда родители ставят потребности ребенка превыше всего, ошибки прощают, проявляют достаточно терпения, не обижают и успокаивают, насколько это возможно, – тогда именно так ребенок будет относиться к себе и к другим. Это безопасная привязанность. И наоборот, если эти нейронные впечатления показывают совершенно иную картину, где «потребности ребенка не имеют значения, или там, где чрезмерная любовь удушает, а автономия недопустима», именно так ребенок будет относиться к себе и к другим. Это привязанности, которые могут быть избегающими, амбивалентными или неорганизованными по своей природе.

Исследования показывают, что взаимность и со-настрой являются ключевыми факторами и дают ответ на вопрос, поставленный Эдвардом Троником в одной статье: «Почему некоторые дети становятся грустными, замкнутыми и с низкой самооценкой, другие становятся злыми, рассеянными и чересчур самоуверенными, а третьи становятся радостными, любопытными, любвеобильными и уверенными в себе?» Что подразумевается под со-настроем и соответствующим уровнем безопасной привязанности младенца к матери и под их противоположностью – отсутствием со-настроя и небезопасной привязанностью – демонстрируется на простом, но показательном примере из исследования Троника.

Представьте себе, как младенец и мать играют в прятки. Предположим также, что взаимодействие матери и младенца во время этой игры вписывается в рамки того, как они обычно взаимодействуют. В этом примере диады «мать – младенец» игра продолжается до тех пор, пока не наступит момент «подглядывания», когда ребенок отворачивается, сосет большой палец и смотрит в пространство. Правильно настроенная мать понимает, что ребенок чрезмерно взволнован, и пытается успокоить себя. Мать перестает играть, откидывается на спинку стула и спокойно наблюдает. Через секунду ребенок поворачивается к ней и смотрит снизу вверх с заинтересованным выражением лица, провоцируя мать подойти ближе, улыбнуться и сказать что-то вроде: «Привет, милая, ты вернулась». Малыш улыбается и воркует в ответ. Ребенок снова засовывает большой палец в рот, отводит взгляд, а мать ждет. Через несколько секунд младенец снова поворачивается к матери и они оба улыбаются.

Троник описывает этот сценарий как настроенное поведение, при котором мать правильно читает сообщение, которое посылает ей ребенок, а именно что ей нужно успокоиться и регулировать свое эмоциональное состояние. Эмоциональная коммуникация между ребенком и матерью – когда один сигнализирует другому о необходимости перерыва, а другой понимает этот сигнал – это согласованное поведение. Но в другой диаде «младенец – мать», играющей в ту же игру, реакции матери заметно отличаются даже несмотря на то, что ребенок посылает те же сигналы. И снова предполагается, что поведение матери типично для ее взаимодействия со своим ребенком. На этот раз, когда ребенок отворачивается от своей матери, она не оборачивается. Мать наклоняется над ребенком, приближает свое лицо к его лицу и цокает языком, чтобы привлечь внимание ребенка. Младенец продолжает игнорировать свою мать, и в ответ мать придвигает свое лицо еще ближе к ребенку. Малышка гримасничает, начинает суетиться и тычется в лицо матери. Затем она отворачивается от матери и начинает сосать свой большой палец. Как объясняет Троник, эта мать активно игнорирует послание своего ребенка – несмотря на четкий сигнал ребенка о том, что матери следует изменить то, что она делает, – и в результате младенец становится более эмоционально негативным, поскольку пытается справиться с назойливостью своей матери.

Экстраполируя эту и другие ситуации, Троник предполагает, что младенец в первом примере будет чаще смотреть на свою мать, проявлять больше положительных эмоций и испытывать меньше страданий, когда она испытывает стресс. Второй младенец, напротив, будет более замкнутым, чем первый, и проявит больше грусти.

Хорошо это или плохо, но человеческие младенцы созданы для того, чтобы быть чрезвычайно чувствительными к эмоциям своих матерей или лиц, осуществляющих за ними уход. В одном известном исследовании ученые попросили матерей, не страдающих депрессией, притвориться подавленными, когда они общались со своими трехмесячными младенцами. Матери говорили монотонным голосом, отодвигались от своих младенцев дальше, чем обычно, практически не выражали эмоций на лице и не прикасались к своим детям. Всего трех минут этой симуляции было достаточно для того, чтобы младенец встревожился, отвел взгляд от матери и проявил настороженность и отстраненность, периодически пытаясь снова привлечь внимание матери, чтобы заставить ее вернуться к своему обычному поведению. Даже после того как мать «пришла в норму» – улыбалась и прикасалась как обычно – ребенок продолжал страдать. Последствия для дочерей депрессивных или отстраненных матерей очевидны, как и для дочерей тревожных или паникующих матерей (как и для их сыновей).

Еще более удивительно то, что младенец не пассивен во время этих взаимодействий со своей матерью даже в первые месяцы жизни. Исследования показали, что, когда мать полностью настроена позитивно, связь между матерью и ребенком становится по-настоящему диадической уже в трехмесячном возрасте. Джеффри Ф. Кон и Эдвард Троник обнаружили, что в похожем на беседу паттерне взаимодействия матери и младенца, при котором каждый партнер, по-видимому, реагирует на другого, мать и младенец одинаково влияли на направление взаимодействия.

Выражение лица матери, ее голос, ее прикосновения – все сферы общения между матерью и младенцем – учат ребенка гораздо большему, чем просто фраза «я люблю тебя». Мать сообщает ребенку всевозможную информацию о мире и месте в нем ребенка, в том числе о том, хорош ли этот мир, безопасно в нем или опасно. В одном классическом исследовании ученые поместили годовалых младенцев на визуальный обрыв. Затем их матерей проинструктировали сделать так, чтобы выражение их лиц выражало либо счастье, либо страх. Поразительные 74 % младенцев, чьи матери сообщали о счастье (сигнал «все хорошо, милая»), «преодолели» визуальный барьер; ни один младенец, чье лицо матери выражало страх (сигнал «Не ходи туда» или «Стоп»), этого не сделал. Как отмечает Эдвард Троник, примечательно то, что младенцы «активно ищут эмоциональную информацию от другого человека не только для того, чтобы дополнить свою информацию о событии, но даже для того, чтобы переопределить свою собственную оценку события». Я сделала акцент на заявлении Троника, потому что оно действительно говорит нам о силе эмоционального воздействия.

Поскольку материнское и отцовское поведение, описываемое теорией привязанности, закодировано на нейронном уровне в мозге младенца и обеспечивает основу для того, как он воспринимает мир взаимоотношений и реагирует на него, дочери нелюбящих и непривязанных матерей, скорее всего, сами станут нелюбящими и непривязанными матерями. Почему? Потому что механизмы или стратегии совладания, которые они развивали с младенчества по детство в ответ на отношения – общение с навязчивой матерью, эмоционально отсутствующей матерью или даже недоброжелательной матерью, – будут перенесены на их взрослое поведение и отношения, включая материнские, если только они не смогут адаптироваться к новой модели взаимоотношений.

Интервью с определением типа привязанности взрослого дает возможности для анализа статуса привязанности взрослого, рассматривая не только историю о ребенке, но, что более важно, и то, как эта история рассказывается и понимается. Надежно привязанные взрослые рассказывают связные истории о детстве, они способны помещать события в значимый контекст и размышлять об этих переживаниях, даже если некоторые из них были негативными. Важна связность и плотность повествования, а также то, как конкретные события помещаются в значимый контекст и функционируют как история о самом себе. Отношения рассматриваются как нечто ценное.

Напротив, повествование взрослого, испытывающего избегающую привязанность, будет «диссонирующим» по своей природе. Многие из этих взрослых настаивают на том, что не помнят никаких конкретных детских переживаний, сообщают мало деталей и не имеют представления о том, как прошлое повлияло на настоящее. В этих повествованиях «я» часто рассматривается как находящееся вне отношений. Рассказы амбивалентно привязанных взрослых, как правило, «озадачивающие» или «запутанные».

Эти рассказы показывают, что проблемы детства остаются в значительной степени нерешенными и затрагивают эмоциональное настоящее. Наконец рассказы дезорганизованных привязанных взрослых – тех, у кого были пугающие или враждебные отношения с родителями, – показывают, что травма или ужас детства остаются неразрешенными и демонстрируют глубокое чувство разобщенности.

Что действительно удивительно в результатах этого исследования, так это то, что оно позволяет с высокой степенью предсказуемости (с точностью до 85 %) определить, каким родителем будет человек, независимо от возраста ребенка опрошенного родителя; фактически интервью остается прогностическим, даже если родитель был опрошен во время беременности, до рождения ребенка. Как отмечает доктор Сигел, это означает, что «рассказы родителей – это не просто какая-то реакция на темпераментные особенности младенца или функция отношений между родителями и детьми».

Психология отношений, которая утверждает, что девочки и женщины полагаются на отношения и взаимосвязь для определения себя, дает несколько иной взгляд на влияние матери на свою дочь. Рассматривая как развитие мозга, так и теорию взаимоотношений, мы понимаем яснее, почему отсутствие материнской настроенности может нанести дочери сокрушительный удар, который отразится не только на ее жизни в отношениях в целом, но и повлияет на ее способность быть матерью. Если мать – это первое зеркало, в котором девочка мельком видит себя, то рана, нанесенная матерью, которая не была правильно настроена в младенчестве и детстве, а позже в ее жизни стала эмоционально замкнутой или даже враждебной, будет глубокой.

Лидия, которой сейчас сорок шесть, вспоминает свое детство как «ошеломляющее». Ее мать – дочь женщины, которая поочередно могла быть и отстраненной, и непостоянной, – была, по ее словам, «очень авторитарной, очень взбалмошной и непредсказуемой. Это было похоже на “делай, как я говорю, а не так, как я делаю”. Так что иногда она была очень веселой, а иногда тираном. Это было похоже на жизнь в зоне боевых действий; я постоянно ходила по краю обрыва, ожидая, что скоро упадет ботинок».

Энн Рофи, пишущая о своей матери, передает как отчаянную необходимость, которую испытывает дочь, когда мать не любит или не может любить, так и суть того, что она извлекает из этого опыта: «Я писала это много раз. Кажется, я не могу остановиться. Снова и снова возвращаюсь к этому в романах, в рассказах, в статьях. Я начала писать свой первый роман с изображения ребенка, ожидающего за закрытой дверью. Этим ребенком была я – лежала на ковре перед ее комнатой, прижавшись лицом к щели под дверью, через которую я могла видеть, как поднимаются и опускаются одеяла на кровати. Я не играла. Я не шевелилась. Только ждала, прижавшись спиной к стене, чтобы ничто не могло меня схватить. Она была там, но я не могла дотянуться до нее в темном коридоре. Так ребенок узнавал, что не вся любовь вознаграждается, по крайней мере не в равных количествах». Вероятно, нет более болезненного урока.

Снизошедшая благодать: приобретенная надежная привязанность

Хотя «заезженный», как назвала его Сельма Фрайберг, сценарий семейных отношений, может, и надежный, но, к счастью, он не единственный. Существует еще один тип надежной привязанности, называемый «приобретенным», который объясняет, как дочери плохих матерей могут становиться любящими матерями, круша «традиции» предыдущих поколений. Вопреки тому, что когда-то говорила о развитии мозга наука, недавно было выдвинуто предположение, что знания, складывающиеся в мозге в критические периоды развития (от младенчества до двух лет), на самом деле могут быть и развиты; мозг гораздо более пластичен, чем мы раньше думали, и есть доказательства того, что люди могут буквально «изменять свое сознание».

Что именно значит приобретенная надежная привязанность? Обдумывая детские переживания и осознавая, как именно эти переживания повлияли на нее в дальнейшем, женщина действительно может перейти от «небезопасного» функционирования разума к «безопасному». Как это работает?

Крепкие близкие отношения, не важно – терапевтические или личные, ответственны за приобретенную надежную привязанность. Личностный рост, который последует за этими отношениями, может как «залечить старые раны, так и взрастить оборону от будущих близких отношений». Даже несмотря на то что рассказы людей с приобретенной надежной привязанностью могут описывать случаи, которые были явно негативными (и являлись результатом, мягко говоря, «неоптимального» воспитания) и, таким образом, обычно ассоциироваться с ненадежными привязанностями, сами их рассказы логичны и идентичны в понимании прошлого с рассказами людей с врожденной надежной привязанностью.

Что очень важно, дочь с приобретенной надежной привязанностью может стать таким же родителем, каким и дочь с врожденной надежной привязанностью. И помимо того, что взрослые с приобретенной надежной привязанностью подвергаются большему риску развития депрессии, чем их сверстники, у которых надежная привязанность с младенчества, между ними существует несколько и других значимых отличий.

За несколькими исключениями, ни одна из матерей, описываемых в этой книге, хоть они и сами были дочерями отрешенных матерей, никогда не проходили терапию, и, по-видимому, не имели таких отношений, которые могли бы им помочь приобрести новые способы взаимодействия. Многие из их дочерей также описывали их как неспособных к рефлексии, но ясно, что социальное табу, связанное с амбивалентностью или негативными чувствами матери к своему ребенку, также препятствовало бы самоанализу. В конце концов, вы не можете рассуждать о том, чего не можете понять. А вот все опрошенные дочери в какой-то момент своей жизни проходили терапию. И хотя в следующей главе подробно обсуждается, как дочерям злых матерей удалось прервать эту цепочку, способность к саморефлексии здесь очень важна.

Лия рассказала в электронном письме, как она смогла не только стать отличным от ее гиперкритичных мамы и бабушки родителем, но и приобрести надежную привязанность, обратив внимание на свои детские переживания: «В какой-то момент терапия помогла мне начать путь сепарации. Я в свои двадцать-тридцать с лишним лет думала, что независима от матери, чтобы потом понять, что очень зависима от ее мнения, как и в детстве. Терапия помогла мне осознать, что ее поведение – ее ответственность, это, в свою очередь помогло мне не принимать ее действия близко к сердцу. Инструментами, благодаря которым я в корне поменяла свое отношение к этому, были осознанность и принятие: осознание ситуации такой, какая она есть, и принятие того, кто она есть. Теперь я повторяю себе раз за разом, что то, что говорит мама – ее опыт, не мой».

Здесь мы разобрали, как можно разорвать цепочку между поколениями. Остальная часть этой главы посвящена тому, как эта цепочка вообще зарождается.

За рамками мифов о матерях: настоящие женщины

Из историй, рассказанных дочерями о своих матерях, становится ясно, насколько по-настоящему личной является каждая история, независимо от распространенности и общности темы. Ни одна из них не повторяется. Слово «личный» кажется здесь неуместным, но именно оно отражает всю суть. Вопреки тому, что утверждают наши социальные мифы, каждая мать реагирует на свою дочь не абстрактно, не как идеализированный образ матери, а как исключительная личность со своей собственной историей, опытом и эмоциями.

А для дочери поведение матери становится личным в другом смысле, ведь оно в немалой степени формирует ее как человека. Очень важно: истории, которые дочери рассказывают о своих матерях – независимо от того, любили они их или нет, – это всегда истории о себе. А дочери осознанных матерей сообщают о воспоминаниях о детстве, которые сильно отличаются по своему характеру от тех, что рассказывают дочери матерей обратного типа.

Если мы закроем глаза на социальные мифы и послушаем истории дочерей, чьи матери были чувствующими их, то поймем, что «чувствовать» здесь означает не материнское совершенство или самопожертвование, и это не обязательно означает мать, чье внимание сосредоточено исключительно на своей дочери. Мэри Эллен была единственной дочерью в семье из четверых детей; у нее было два старших брата – с разницей в возрасте четыре и два года – и младший брат, родившийся через четыре года после нее. Она рассказывает мне несколько историй, и первая – это одно из самых ранних ее воспоминаний о матери: «Мне было, кажется, около пяти лет, была поздняя ночь, я не могла уснуть. Мама принесла мне в постель крекеры с желейной начинкой, и я была в восторге, но в то же время и удивлена. Обычно у нее не было времени на индивидуально направленное внимание, ведь у нее еще три ребенка, и я подумала, что это было очень мило с ее стороны. Годы спустя я спросила ее, что было причиной этого действия, и она сказала, что, как она думала, возможно, я была голодна или нуждалась в поддержке, если еще не спала, хотя и было уже поздно. Второе воспоминание связано с моим девятым днем рождения, в толпе родственников, которые пришли не из-за моего праздника, а чтобы поглазеть на наш новый дом. Я немного тревожилась в этой толкучке, но поймала ее взгляд с другого конца комнаты. Она подмигнула мне и улыбнулась. И опять же, речь тут идет именно об особом отношении».

Представьте на секундочку, насколько иная реакция на эти две ситуации могла быть у менее чувствующей матери, которая обнаружила бы, что один из ее четверых детей все еще не спит после долгого дня, когда она уже уложила младшего ребенка и двух других сыновей спать и могла наконец-то побыть наедине с собой. Или с какой легкостью можно было бы в статусе полноправной хозяйки, окруженной гостями в вылизанном до блеска доме, не обращать внимания на маленькую девочку, выглядящую в толпе такой потерянной. Размышление о возможных исходах – раздраженная сердитая мать, кричащая на неспящую девочку, или мать, игнорирующая звуки из спальни дочери, или любой другой подобный итог и приводят нас к пониманию того, что подразумевается здесь под словом «чувствовать».

Блестящий портрет материнства, нарисованный в наших сердцах и головах социумом пастельными оттенками Ренуара или изображенные с изысканной нежностью картины матери и дитя, отражает то, что многие женщины периодически испытывают. Но не всегда.

На книжной полке в моей спальне стоит снимок, сделанный более двадцати одного года назад, с моей на тот момент пятилетней дочерью на руках: мы смотрим друг на друга с обожанием, она улыбается моему счастливому лицу. Но и она в свои нынешние двадцать один, и я в свои шестьдесят сказали бы вам, что, несмотря на крепчайшую любовь, которую мы испытываем друг к другу, эта фотография не рассказывает полной нашей истории, для ее рассказа потребовался бы целый альбом. Фотографии, где мы и обнимаемся, и смотрим девчачьи фильмы, и ходим по магазинам, и кричим друг на друга. Фотография, где она бунтует, кипя молодой кровью и крича: «Мне плевать!»; фотография, где я отчаянно люблю ее, пока она своим поведением сводит меня с ума. Фотография, где она чувствует, что мои достижения – тень огромного небоскреба, падающая на нее.

Но ведь мое главное достижение – то, насколько она сама потрясающий и уникальный человек со всеми своими сильными сторонами.

Что делает отношения матери и дочери такими сложными, но такими важными, так это присутствие в них разных целей, и неизбежные столкновения требуют уравновешенности искусного акробата. Даже мать, которая смогла научиться чувствовать новорожденную дочь, позже должна беречь этот навык и для карапуза, стремящегося исследовать мир, и для ребенка, который будет бунтовать и действовать по-своему. Удержание же баланса матери и дочери в подростковом возрасте, включающее в себя противоречия, позволяющие ребенку начать прокладывать свой собственный путь, при этом пытаясь не потерять связь друг с другом, требует совершенно иного набора навыков. Позже чувствующая мать должна поддерживать отношения со своей теперь уже взрослой дочерью, позволяя ей отдалиться, физически и морально, чтобы делать свой собственный выбор и совершать свои собственные ошибки. Иногда это будет означать, что дочь может забыть все уроки матери, отойти от плана, который мама представляла в своей голове: и насчет жизни, и насчет карьеры, насчет вообще всего. Потому что у дочери своя собственная акробатическая задача.

Даже в отношениях между матерью и дочерью, в основе которых лежит забота, сочетание контролирующей манеры матери и ее неспособности почувствовать свою дочь может вызвать у дочери ощущение, что она не та дочь, которая была в ожиданиях матери, или что мать на самом деле ее не понимает.

Джейн сорок один год, она архитектор и мать четырехлетней дочери и семилетнего сына. Ее удочерили по сути новорожденной, у нее есть брат, который родился у ее родителей через четыре года после того, как ее удочерили. Она выросла в маленьком городке на Среднем Западе в традиционной семье, с матерью, которая была домохозяйкой, и отцом, который работал архитектором. «Оба моих родителя были любящими и по-настоящему вовлеченными людьми, – рассказывает мне Джейн, – но они были и остаются очень озабоченными “идеальной картинкой” – для них крайне важно хорошо выглядеть в глазах других. Моя мать прекрасно заботилась обо мне, когда я была малышкой, она была любящей, но я помню, что она так же была и очень властной. Я помню, как мне приходилось спать днем, хоть я и не хотела, и как меня заставляли носить одежду, которая, по ее мнению, сделала бы меня “ребенком, одетым в школе лучше всех”. Но по итогу я была белой вороной среди детей в простецких рубашках и джинсах, над которой посмеивались».

Забота матери о Джейн в подростковом возрасте лишь усилилась: «Она пыталась контролировать каждую деталь моей внешности – гардероб, стрижку, даже то, как выглядела моя спальня. У меня не было уверенности в себе, и мне не хватало чувства собственного достоинства. Даже на первую работу она устроила меня без моего ведома. Нет, работа была прекрасной, но хотелось бы быть вовлеченной в этот процесс».

Отношения между ними становились все более напряженными по мере того, как Джейн начала делать свой собственный выбор, который отличался по своему характеру от выбора, который бы сделала мать. «Я поступила в аспирантуру на Восточном побережье, вместо того чтобы выбрать ту карьеру, которую она для меня хотела, – например, юрисконсульта или стоматолога. В конце концов, думаю, она предпочла бы, чтобы я вышла замуж за архитектора, а не стала бы им сама. Моя мать назвала день моей помолвки “худшим днем в ее жизни” только потому, что мужчина, с которым была помолвка, а потом и свадьба, не совсем соответствовал ее идеалам. Думаю, что ее идеалом было бы иметь дочь, работающую неполный рабочий день, которая бы любила ходить по магазинам, пользовалась косметикой, красила ногти, а ее муж был бы главным кормильцем, спортсменом и членом загородного клуба».

Джейн разговаривает со своей матерью раз в неделю и навещает так часто, как может. Она ценит тот факт, что мать хорошо относится к своим внукам и поддерживает их, но так же она говорит: «Она все еще не понимает и не уважает меня, не уважает кто я, не уважает мой выбор. Она продолжает критиковать меня. Когда я работала полный рабочий день, она критиковала меня за это; теперь, когда я сократила рабочее время, чтобы проводить больше времени со своими детьми, то снова получила неодобрение. Независимость, мое образование и успех, а также воспитание собственных детей позволили решить проблемы с самооценкой и самоощущением. Но иногда меня все еще расстраивает, когда я слышу о чувствах моей матери от нее или от брата. О том, что она все еще не понимает меня и не ценит такой, какая я есть».

Потребность быть замеченной матерью, быть оцененной по достоинству и принятой такой, какая ты есть – ниточка, проходящая почти через каждую историю, рассказанную дочерью о матери, вне зависимости от наличия или отсутствия любви. В своей книге «Измененная любовь»¹⁸ Терри Аптер предположила, что обороты отношений матери и дочери в подростковом и юношеском возрасте – в период их жизни, когда обстановка накаляется до предела, – скорее связаны с необходимостью индивидуализации. Она пишет: «Дочери часто воздействуют на своих матерей с целью добиться зарождающегося взрослого “я”. Каждый день нужно напоминать, что привычные способы воспитания уже не работают. И хоть мамы пытались понять эти попытки, но все равно продолжали гнуть линию “ты должна быть такой; делать, думать, чувствовать именно так, и не иначе”. На данном этапе это борьба самоопределения и самооправдания». И даже если эти споры враждебны и эмоциональны, конечная их цель не отдаление друг от друга, а принятие подростка таким, какой он есть – и, конечно, любовь.

Незнание дочери собственной матерью может заставить дочь чувствовать себя не на своем месте. Когда в отношениях нет взаимности, это неглубокие отношения, когда «нет взаимного желания понять друг друга, почувствовать, что вы понимаете и познаёте друг друга, видите и замечаете друг друга», как выразилась Джанет Суррей.

Кэтрин, которой сейчас пятьдесят семь, была самой старшей из четырех дочерей. Она родилась, когда маме был двадцать один год, а когда родилась младшая, маме не было еще и двадцати пяти. Кэтрин рассказывает: «Мама была не в том эмоциональном состоянии, чтобы заботиться обо всех нас, поэтому я стала ее помощницей. Больше всего на свете я хотела угодить ей, поэтому стала “идеальным” ребенком, что помогало мне защититься от ее гнева. Я хорошо училась, помогала по дому, заботилась о сестрах. Но у меня не было чувства собственного достоинства. Мама говорила, что я умная, талантливая и хорошая лишь потому, что я ей помогала и не доставляла проблем. Эти слова никак во мне не отзывались. И из-за этого я жила в постоянном страхе, что люди могут узнать, что я не та, кем кажусь».

Пропасть в отношениях возникает, когда отсутствует «взаимность… когда голос матери или голос дочери заглушается». Как пишет Луис Козолино, доктор философии, «постоянная тема, витающая в кабинетах психотерапевтов при работе со взрослыми клиентами – родители, не интересующиеся тем, кем были их дети, но указывавшие, кем они должны быть». Козолино объясняет, что происходит, когда ребенок начинает играть роль, созданную для родителей, но самого себя не познает: «истинное я», которое открыто и искренно, так и остается неразвитым.

Динамика отношений матери и дочери может варьироваться в течение жизни обеих, но не теряет своей сложности, даже если эти отношения кажутся близкими и теплыми. В своем исследовании о дочерях среднего возраста и стареющих матерях под названием «Смешанные эмоции, прочные узы»¹⁹ Карен Л. Фингерман отмечает, что даже в хороших отношениях между матерями и дочерями существует врожденная, в какой-то степени неизбежная напряженность. Стоит отметить, что здесь выборка диад «мать – взрослая дочь», составленная Фингерман, определялась специфическими характеристиками отношений, которые большинство из нас сочли бы близкими: они жили недалеко друг от друга и часто контактировали, около 90 % из них сообщили по крайней мере об одном еженедельном телефонном звонке и по крайней мере об одной встрече раз в две недели.

Матери видели в отношениях меньшую напряженность, чем дочери, но больше всего Фингерман была удивлена тому, что все отношения равно характеризовались как крайне положительно, так и крайне отрицательно.

В целом это неудивительно, что матери и дочери не только по-разному воспринимали конфликты, но и не сходились во мнениях по поводу подросткового возраста и юности дочери, а также возраста после двадцати пяти лет – самых сложных для их взаимоотношений периодах. Даже те женщины, которые были очень близки, не смогли избежать ссор, хотя конфликты в ранние периоды не предвещали конфликтов в более поздних, что, как заметила Фингерман, противоречит культурному убеждению о формировании ранними взаимоотношениями – поздних.

Даже само чувство любви в отношениях матери и дочери со временем меняется. Фингерман предлагает несколько объяснений тому, что бесконфликтное начало не равно отсутствию конфликтов в дальнейшем. Во-первых, она предполагает, что близкие отношения между матерью и дочерью, которые не развиваются ни в детстве, ни в подростковом возрасте, могут стать проблематичными, когда дочь начинает проявлять индивидуальность во взрослой жизни и делать по-своему. Также возможно, что те, кто «сталкивается с конфликтами раньше, могут выработать способы урегулирования своих разногласий, и в дальнейшем их отношения будут относительно безоблачными». В конце концов она признает, что эти результаты могут иметь и совершенно иное последствие, например искажение воспоминаний: «Матери и дочери, которые испытали много трудностей, пока дочери росли, могут считать более поздние годы лучшими, в то время как матери и дочери, которые считают их общее настоящее напряженным, могут с нежностью вспоминать прошлое».

Пишущая как дочь, а не как мать троих сыновей, Эдриенн Рич попыталась установить суть этого, написав: «Вероятно, в человеческой природе нет ничего ярче, чем тот сгусток энергии между двумя биологически похожими телами, одно из которых пребывало в состоянии амниотического блаженства внутри другого, а другое приложило усилия, чтобы родить первое. И в этом заключается самая глубокая взаимность и самая болезненная отчужденность данных отношений».

Последующие истории – это истории не о «глубокой взаимности», а скорее о «болезненной отчужденности». Они здесь для того, чтобы мы могли лучше понять, почему некоторые матери просто не способны дать своим дочерям любовь и чувствовать их так, как они в этом нуждаются.

* * *

Все мы мечтаем о наших детях еще задолго до того, как они у нас появятся, начиная с детства и в течение всей взрослой жизни. Мечтать о себе как о родителях и части семьи, отличной от той, в которой сами выросли – это составляющая процесса развития. Мы мечтаем как о самом ребенке – о его внешности и характере, о том, что он любит и нет, о возможностях его будущего, о том, какие у нас с ним будут отношения.

Для дочери с надежной привязанностью мечта будет включать в себя ту почву близости и взаимности, на которой она сама выросла. Мать Лесли умерла, когда ей было пятнадцать, даже сейчас, примерно сорок лет спустя, она помнит о своей матери как о ком-то, кто всегда был рядом – о чувстве комфорта, любви и радости в контексте ранних воспоминаний. Эти воспоминания являются неотъемлемой частью воспитания ее дочери Лили, которой сейчас шестнадцать: «Одно из моих самых ранних воспоминаний, может быть самое раннее – это пикник на скалах в Центральном парке Нью-Йорка с мамой, когда мне было около трех. Другое воспоминание – о том, как мы обедаем с ней в кафе Зоопарка за столиками на улице. Вокруг нас в горшках росли анютины глазки, должно быть, была весна. И в обоих воспоминаниях я была очень счастлива, и оба связаны с моей мамой, едой и Центральным парком. И, возможно, для вас это не так значительно, но для меня они – лучший образец материнства. И когда родилась Лили, мне жутко хотелось сводить ее и в Зоопарк, и на пикник на скалы, как это было в моем детстве. И эти воспоминания остаются самыми счастливыми детскими воспоминаниями. Даже просто говоря об этом, я чувствую радость».