Kitobni o'qish: «Плавбаза 1982»

Глава 1

Железом грохнуло так, что я сел на койке.

За переборкой ответили коротким, сердитым матом. Загудел электродвигатель, и наверху заскрежетало, будто тяжёлый предмет потащили по металлу.

Я что, опять на судне?

Я успел повернуть голову и ударился лбом о верхнюю койку.

— Твою мать…

Потёр ушибленное место. Узкая ладонь легла на лоб, пальцы запутались в волосах. Волос было много. Я провёл по ним ещё раз, от затылка к темени, и застыл с поднятым локтем.

В каюте пахло влажной спецовкой, краской и чужими носками. У двери висело полотенце с синей полосой. За стеклом иллюминатора виднелась причальная стенка.

Я опустил босые ноги. Ступни нашли прохладный линолеум. Встал, привычно придерживая поясницу, и только возле умывальника понял, что придерживать незачем. Спина выпрямилась сразу. Правое колено, которое полагалось сначала согреть движением, тоже ничего не потребовало.

Из маленького зеркала на меня смотрел Витька Лапин.

Лицо худое, щека со следом от наволочки, под нижней губой — порез от вчерашнего бритья. На правой брови узкий белый шрамик. Волосы лезут на уши, взгляд совершенно дурацкий.

Мой взгляд.

Вчера мне было шестьдесят шесть.

Я разогрел суп, посмотрел телевизор, поставил сушиться вымытые чашки. Перед сном вспомнил про коробку с фотографиями в нижнем ящике шкафа. Хотел разобрать её на выходных. Потом лёг, натянув одеяло на плечо, потому что от окна тянуло.

Больше ничего.

Мой диван, тёмная комната и мысль, что завтра надо купить хлеба.

Я открыл кран. Вода ударила в раковину. Холодная, до ломоты в пальцах. Плеснул в лицо. Струйка затекла за ворот майки, и я вздрогнул всем телом.

За дверью застучали шаги.

— Лапин! Ты встал?

Отвечать пришлось сразу, пока человек не начал открывать.

— Встал.

— Шубин тебя искал. К семи велел быть.

Шаги ушли. Я посмотрел на часы, лежавшие возле кружки. Без десяти семь. Механические, с поцарапанным стеклом. Именно эти я потерял осенью, уже после рейса: оставил в бане.

Сейчас часы были здесь.

На переборке над столом висел календарь. На цветной картинке рыбачье судно резало синюю волну. Под картинкой крупно было напечатано: «1982».

Потом сел на край койки. Под ней стояли рабочие ботинки, один завалился набок. Шнурок на нём был оборван и связан узлом. Я помнил, как собирался купить новые шнурки. Кажется, весь рейс собирался.

В кармане брюк нашлись рубль с мелочью, бумажка с номером телефона и пропуск.

«Рыбоконсервная плавбаза Приморская заря».

Находка. Конец июня. Большой рейс на иваси.

Через несколько минут нужно было идти к человеку, который, сколько я помнил, умер ещё до того, как я вышел на пенсию.

Сверху опять грохнуло.

— Да клади ты ровно! — заорал кто-то.

Я выдохнул. Наклонился за ботинками.

Шнурок с первого раза завязать не смог. Зато опоздать к Шубину не хотелось по совершенно понятной причине: он этого не любил.

* * *

В коридоре пришлось посторониться перед мужиками со свёрнутым шлангом. За открытой дверью женщина, стоя на стуле, крепила занавеску. Работало радио.

Я спустился по трапу слишком быстро. На нижней ступеньке остановился, посмотрел на свои колени и зачем-то согнул ноги ещё раз.

Они гнулись без хруста и без той короткой паузы, когда ждёшь, прихватит или обойдётся.

— Лапин, тебе здесь потанцевать места мало?

Мимо прошёл широкоплечий парень с досками на плече. Я отступил и невольно засмеялся.

Завод встретил тёплым запахом смазки. Вымытое перед выходом железо казалось голым. Транспортёры стояли, у одной машины был снят кожух, вдоль прохода стояли ящики и лежали бухты. Две консервные линии уходили между стойками; я узнал их сразу, а вот расстояния помнил другими. В памяти проход был шире.

У верстака стоял Шубин.

Седины в волосах почти не было. На крепкой шее темнела полоска загара, рукава рабочей куртки были подвёрнуты. Он держал карандаш у самого грифеля и что-то отмечал в замасленной тетради.

Я остановился так резко, что идущий следом человек чуть не налетел мне на спину.

Шубин поднял голову.

— Явился.

— Живой, курилка, — сказал я.

В остановленном заводе было хорошо слышно. Карандаш замер.

— Ты это кому, Лапин?

Я не мог убрать с лица улыбку. Шубин нахмурился.

— Ты себя хорошо чувствуешь?

— Да. Спросонья.

— Тогда просыпайся. Здесь тебе не кубрик.

Он отвернулся к тетради, дав мне возможность перестать на него пялиться.

Возле верстака присел на корточки второй человек. Он перебирал свёрла, раскладывая их на чистой тряпке. Тёмные волосы, узкое лицо, тяжёлые веки. Рустам. Без усов, которые я почему-то мысленно ему пририсовал. Наверное, усы были у совсем другого человека.

— Доброе утро, — сказал я.

Рустам поднял глаза.

— Уже вижу, что доброе.

Шубин вырвал из блокнота листок и протянул мне.

— Нижняя линия. Подача пустой тары, привод транспортёра, крепления. По перечню. Сначала осмотр, потом скажешь, что нашёл. Ничего не разбираешь без меня.

Я взял листок. Написано было тесно, с сокращениями. Внизу отдельно стояло: «ЗИП — сверить».

— На верхней подача ещё со старым натяжением? — спросил я. — Там лучше бы сразу…

— На верхней у тебя задания нет.

Тон был спокойный. От этого почему-то стало хуже.

— Я только…

— Нижнюю осмотри. Если увидишь что-то ещё, доложишь. Сейчас электрики будут подключать для проверки. Смотри, чтобы тебя с твоими мыслями туда не затянуло.

Рустам отвернулся к свёрлам, но я успел заметить улыбку.

Я сунул листок в карман и пошёл за инструментом.

С Шубиным мы потом работали много лет. А он знал меня другим: недавно вернувшимся со службы парнем, который умел работать руками, любил поспорить и иногда путал одно с другим.

* * *

Инструмент пришлось искать.

Я точно помнил шкаф у поперечной переборки. Открыл дверцу, обнаружил внутри ветошь, пустую маслёнку и чужие сапоги. Постоял перед ними в недоумении.

— Если сапоги понадобились, размер сначала спроси, — сказал Рустам из-за спины.

Он поставил на верстак коробку и достал из неё несколько ключей.

— Инструмент где?

— Там, где вчера оставил.

Он кивнул в другую сторону.

Шкаф стоял возле стойки, за ящиками. На дверце изнутри белой краской было выведено «ЛАПИН». Последняя буква съехала вниз. Сам рисовал и тогда решил, что сойдёт.

Я взял ключи, фонарь и ветошь. Электрик показал, что останется обесточенным, а что собираются подключать для пробы, и велел без него к пуску не подходить.

У работы был понятный порядок, и от этого стало легче. Посмотреть крепления, пройти по приводу, проверить доступное руками, отметить непонятное. Над тем, куда делись сорок четыре года, можно было подумать позже.

Я присел у подающего транспортёра.

На нижней опоре виднелся потёк. Провёл по нему тряпкой, посветил, осмотрел место выше. Старое масло. После уборки просто не дотёрли. На болте крепления желобка остался свежий след ключа: недавно подтягивали.

А вот здесь, по памяти, должна была стоять косынка.

Я посветил под рамой. Никаких следов сварки.

Косынку я помнил: треугольная, с грубо срезанным углом, чтобы подлезать ключом.

Только поставили её, похоже, позже.

После этого рейса? В следующем году? Или на другом судне с похожим оборудованием?

Я сел на пятки и выругался.

Сорок с лишним лет работы — это здорово. Пока не требуется выяснить, в каком году ты видел конкретную железку.

Из-за транспортёра показались Рустамовы ботинки.

— Потерял что?

— Здесь рама не играла?

Он наклонился, посмотрел, куда я свечу.

— Когда?

— При работе.

— На этой не замечал. Крепление желоба подтягивал. Было отпущено.

Я кивнул на болт:

— Вижу.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Проверяю.

Рустам пошёл дальше, а я выбрался из-под машины.

В голове начинала собираться давняя история, которую я пересказывал двумя фразами. Рейс вышел скверный. Рустам после него ушёл.

Что-то случилось с консервами. Был шум, были разговоры о потерях, потом мы сидели у знакомого на кухне и спорили, кто виноват. Молодой я пил, сердился и главным образом жалел собственные деньги. Рустам тогда тоже сердился, только по другому поводу. Мне казалось, он вечно чем-то недоволен.

Теперь я даже не мог вспомнить, на каком месяце всё произошло.

Я развернул листок и записал возле первой строки: «Осмотрено. Проверить в работе».

К девяти мы закончили с осмотром и с Шубиным проверили движение транспортёра. Перед пуском он обошёл участок, убедился, что никто не работает внизу, и только потом кивнул электрику.

Цепь пошла ровно. Пустые банки зазвенели, сталкиваясь на подаче. Я следил за участком, где раньше ожидал увидеть косынку. Ни заметного перекоса, ни дрожания сверх обычного.

Я доложил Шубину об осмотре. Про отсутствующую косынку промолчал: это была лишь моя догадка. Когда упомянул желобок, он кивнул:

— Рустам делал. У меня записано.

На следующем пуске одна банка легла набок. Человек у подачи остановил движение, поправил её, и проверку продолжили. Я отметил место, но делать выводы по одной банке не стал. Такое могло случиться просто при загрузке.

Шубин посмотрел на часы.

— Ладно. Теперь запасы. Вдвоём быстрее управитесь.

Рустам молча поднял с верстака опись.

* * *

Ящики стояли в тесном помещении за мастерской. Чтобы добраться до нижнего, пришлось вынести в проход два верхних. Поверх старых надписей на крышках были нанесены новые.

Рустам сел у дверей с описью. Мне достались ящики.

— Подшипники сначала, — сказал он.

— Давай.

Я вскрыл первый. Запах консервационной смазки вызвал в памяти другую мастерскую: бетонный пол, стакан с чаем возле точила. Уже на берегу, много лет спустя. Рустам переспросил:

— Сколько?

Я назвал маркировку и количество.

Он проверил по листу, поставил отметку.

Один пакет оказался подписан неверно. Внутри лежало то же количество, но другой размер. Мы развернули остальные, сверили, нашли нужное в соседнем ящике. Рустам зачеркнул старую надпись и написал новую так тщательно, будто оформлял приглашение на собственную свадьбу.

— Там и так было понятно, — сказал я по старой привычке.

Он посмотрел на меня.

— Сейчас понятно. А ночью понадобится?

Рустам сунул карандаш за ухо.

— Ты держи пакет, я бумагу заверну.

Мы работали до обеда. Несколько позиций пришлось отложить для Шубина: в описи стояло одно, по факту выходило другое, а решать, чем можно заменить недостающее, не нам.

В столовую мы пришли вместе, но сели порознь. Он заметил знакомого и пошёл к нему. Я устроился с краю длинного стола.

На подносе были щи, котлета с макаронами, хлеб и компот. Еда обжигала язык. Я ел быстро, потом заставил себя остановиться. Мог жевать с обеих сторон, без выбора мягкого куска. Поймал себя на том, что радуюсь этому сильнее, чем новому лицу в зеркале.

Я поднял голову и разглядел над дверью красные буквы про шестьдесят лет Союза. Ниже висело объявление о собрании перед выходом.

Я всё ещё ждал, что кто-нибудь скажет: ну хватит, Виктор, пора вставать, ты же хлеб собирался купить.

Компот закончился. Я посмотрел на ладони, перевернул их.

— Чего гадаешь? — спросил сосед.

— Смотрю, работать придётся.

— А ты куда нанялся?

Он придвинул мне корзинку с хлебом.

Я взял кусок.

* * *

После обеда сверку принял Шубин. Две позиции он нашёл в своей тетради, третью обвёл карандашом и сказал, что проверит заявку. Когда дошли до верхнего ящика, Рустам сам подал ему завёрнутую деталь.

Механик снял бумагу, посмотрел на маркировку.

— Это пойдёт. Остальное здесь есть?

Рустам кивнул.

— По закаточной сегодня ещё пройдёмся, — сказал Шубин. — И пометь на ящике, к какой машине комплект. Чтобы потом по всему заводу не искать.

Я вспомнил утреннюю рустамову аккуратность и взял карандаш без замечаний.

Вторая половина дня прошла у закаточных машин. Здесь банка получала крышку с плотно завёрнутыми краями — швом, от которого зависело всё содержимое. Я знал, как легко после нескольких удачных проверок перестать ждать неприятностей.

Рустам закрепил стойку с измерительным прибором, Шубин проверил установку. Я помогал, подавал инструмент и записывал то, что он диктовал. Механик несколько раз возвращался к одному из узлов, менял положение, проверял снова.

— Здесь как раньше? — спросил я.

— Что именно раньше?

Я едва не сказал: до того, как началось.

— До подготовки.

— Обслуживание сделали. Посмотри запись.

Он дал тетрадь. На полях стояла дата, дальше шли короткие строки. По этим записям было видно, что машину смотрели и до сегодняшнего дня. Был перечень сделанного и того, к чему ещё предстояло вернуться.

Я прочёл дважды.

Текущее состояние позволяло работать. Один узел требовал внимания, но между «требует внимания» и «сейчас всё развалится» лежала большая часть жизни любой старой машины.

— Глубже полезем, когда будет окно, — сказал Шубин. — Здесь время понадобится. На коротком перерыве раздербанить успеем, собрать уже не успеем.

— В перечне оставляем?

— Конечно оставляем. Зачем, думаешь, записано?

Я вернул тетрадь.

При проверке в движении мы стояли снаружи ограждения. Машина грохотала, банки уходили одна за другой, привычно меняя звук после каждого рабочего движения. Отобранные образцы передали на проверку. Позже пришёл ответ: по проверенному замечаний нет.

Я посмотрел на Шубина. Тот уже разговаривал с электриком, наклонив голову, чтобы расслышать за шумом.

В памяти осталось много обвинений, только я не знал, относились ли они к этой машине. Не помнил даже, кто первый их высказал. Зато сейчас сам видел проверки и людей, которые их проводили.

Я подошёл к столу, где лежала опись, и дописал место хранения комплекта.

Потом убрал инструмент и полез под раму за забытым фонарём. Моей необыкновенной мудрости хватило на то, чтобы о нём вспомнить.

Когда я вернулся в мастерскую, Рустам стоял перед Шубиным. Разговор шёл негромко, без свидетелей они, видимо, предпочли бы обойтись. Я поставил коробку у шкафа и принялся протирать ключи.

— Я не про сегодня спрашиваю, — говорил Рустам. — Сегодня я здесь, работу делаю. Мне надо понимать, на что дальше рассчитывать.

— Дальше в рейсе посмотрим.

— Мы уже посмотрели. Вы зимой так сказали.

Шубин положил карандаш.

— Рустам, я сейчас тебе должность из кармана не выну.

— Я не прошу из кармана. Вы сказали: подготовлю, дадут самостоятельный участок, можно будет дальше оформлять. Я подготовил. Что осталось?

Механик помолчал.

Я подумал: опять выколачивает себе место получше. Потом вспомнил, сколько работы он успел сделать за день.

— Комплектование ещё не закрыто, — сказал Шубин. — Будет решение, скажу.

— Когда?

— Я тебе ответил.

Рустам снял с верстака свою тетрадку. Не бросил, не хлопнул ею по ладони. Просто взял и убрал в карман. От этого разговор показался неприятнее, чем если бы они поругались.

— Понял.

Он вышел. Я продолжал протирать один и тот же ключ. Шубин посмотрел на мои руки.

— До дыр его вытрешь. Что по нижней?

Я доложил по порядку, оставив советы насчёт верхней линии при себе.

Он выслушал, забрал листок.

— Завтра повторим с подачей. Сегодня всё убери. Проход освободить, ящики на места. Крепёж не оставляй на машинах.

Я кивнул.

* * *

К концу работы руки пахли железом даже после мытья. На большом пальце появилась ссадина. Я разглядел её почти с удовольствием: настоящая, полученная сегодня, с понятной причиной.

Ящики мы с Рустамом вернули на места. Он держал тяжёлый край, я направлял, чтобы не зацепить дверной косяк. Разговоров не было. Закончив, он собрался уходить, но я его окликнул:

— Ты говорил, желоб подтягивал. Давно?

— Вчера. А что?

— Завтра ещё посмотрю при подаче. Одна банка легла на проверке.

— Я видел.

Он задержался у дверей.

— Только там по одной банке не поймёшь. Пустили мало.

— Знаю.

— Ну и посмотри.

Он ушёл. Я закончил убирать и вышел следом.

Возле трапа стоял Шубин. К нему подошёл мужчина с какими-то бумагами, спросил про увольнения на берег. Я услышал, что завтра после окончания дел людей будут отпускать до вечера.

Весь день я держался за машины и работу, потому что там хоть что-то поддавалось проверке. За пределами завода был берег, откуда везли запчасти и приходили люди.

Теперь почему-то вспомнилась жёлтая эмалированная кастрюля. На крышке возле ручки был маленький скол. Ещё клеёнка с цветами и форточка, которую подпирали обломком деревянной линейки.

Мать открывала её, когда на кухне становилось жарко.

Я остановился посреди прохода.

Двадцать два года. Если мне двадцать два, ей сейчас сорок шесть.

Живёт в Находке. Приходит с работы, гремит этой кастрюлей и сердится, что сын перед рейсом почти не показывается дома. Я снова услышу её голос — тот самый, который с годами становилось всё труднее вспомнить.

У меня пересохло во рту.

Мужчина с бумагами ушёл. Шубин повернул ко мне голову.

— Что ещё?

— Завтра можно на берег?

— Если своё закончишь. До двадцати двух вернуться. Там у вахтенного узнаешь порядок.

Я кивнул и остался стоять.

— Тебе куда надо-то?

— Домой.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ну так иди. Только сначала работу доделай.

— Доделаю.

Я поднялся по трапу и на этот раз шёл медленно, держась за поручень.

Мне надо было вспомнить, где лежит ключ от квартиры. Маленький, на треснувшем пластмассовом колечке. Я точно его носил. Или оставлял здесь, в каюте?

Потом понял, что ключ мне не нужен.

Можно просто позвонить в дверь.

Глава 2

Ключ нашёлся в мыльнице.

Я высыпал его на ладонь вместе с размокшим обмылком, посмотрел и сел на койку. Вот ведь куда положил. Чтобы не забыть, разумеется. Других причин не было.

До увольнения оставался почти целый день.

Я закрыл мыльницу и убрал обратно в шкафчик. Ключ сунул в карман. Потом достал, вытер и сунул в другой, застёгивающийся. Проверил пуговицу.

Всю ночь снились обычные вещи. Я ехал в автобусе, искал нужный поворот, почему-то выходил раньше. Просыпался, видел нижнюю сторону верхней койки и снова засыпал. Под утро наконец провалился так крепко, что Рустаму пришлось стукнуть в дверь дважды.

— Витька, живой?

— Уже.

— Тебя вчера тоже оживляли. У вас это семейное?

Я ответил ему что-то вполне молодое. За дверью хмыкнули.

На завод я пришёл вовремя.

Повторная проверка подачи ничего нового не дала. Тару пустили, потом остановили, проверили крепления. Я смотрел на желобок, у которого вчера легла банка, но сегодня банки шли послушно. Под ними двигалась цепь, всё звенело, но понять причину рывков это не помогало.

— Записывай как есть, — сказал Шубин. — А не как хочется.

Он, наверное, принял моё сосредоточенное лицо за желание непременно найти неисправность. Я записал: при проверке повторения не было.

Потом пришлось помогать с креплением ящиков. Шубин проверял готовность участка к выходу и находил удивительно много вещей, которые на стоянке всем казались устроенными превосходно. Банка с болтами на верхней полке. Длинный обрезок трубы за шкафом. Крышка, которую прислонили к переборке и собирались убрать ещё вчера.

— Море вам уборщицей нанялось? — спросил он.

Трубу убрали первой.

К обеду я успел дважды посмотреть на часы. После обеда перестал считать.

Человек в шестьдесят шесть лет может довольно убедительно рассуждать о терпении. Двадцатидвухлетний организм совершенно не желает слушать эту херню, когда до встречи осталось несколько часов.

* * *

В коридоре у жилых кают стоял худой парень с холщовым мешком. Из мешка торчали тапки, завёрнутые в газету. Перед парнем женщина перебирала какие-то бумаги.

— Это оставь у себя, — говорила она. — Это мне. Справку куда дел?

— Ир, я положил.

— Куда?

— Внутрь.

— Вот поэтому и спрашиваю: куда?

Она была постарше нас с Рустамом, с гладко убранными волосами и лицом человека, который уже решил три чужие проблемы, а сейчас обнаружил четвёртую. Я узнал её не сразу. В памяти Ирина всегда стояла в рабочей одежде, над линией, и разговаривала так, что слышали сквозь шум.

Юра. Её брат.

Он прижимал мешок к животу и смотрел на проход с таким выражением, будто надеялся увидеть пожарную команду. Любой пожар избавил бы его от необходимости ещё раз объяснять, где лежит справка.

— Лапин, подожди, — сказала Ирина, заметив меня. — Шубин у себя?

— На заводе был.

— Ты ему передай, если раньше увидишь. По Юре надо поговорить. Чтобы пока тяжёлое не таскал один, он спину…

— Я ничего не делал со спиной, — сказал Юра.

— Я знаю, что ты не делал. Поэтому и говорю.

Он отвёл глаза.

Я вспомнил этого парня гораздо позже, уже крупным мужчиной, с коротко стриженной головой. Откуда вспомнил — не понял. На каком-то береговом ремонте встречались? Или просто видел похожего?

Вчерашняя косынка научила меня не доверять таким картинкам с первого раза.

— Если увижу, скажу, что ищешь, — ответил я.

Ирина кивнула, снова занялась бумагами.

— Тапки-то зачем сверху положил? Выпадут.

— Не выпадут.

— Дай сюда.

Юра отдал мешок. По лицу у него одновременно прошли облегчение и такая злость, что я поспешил отвернуться. Знакомое дело. Сначала за тебя всё устраивают, потом ты стыдишься, что устроили, а отказаться уже неудобно: человек ведь старался.

Через полчаса я увидел Ирину возле мастерской. Она разговаривала с Шубиным сама. Значит, передавать ничего не понадобилось.

Я взял очередной ящик и понёс на место.

* * *

Перед уходом я вымылся, побрился и долго не мог решить, в чём идти.

В шкафчике лежали вещи, которые я когда-то считал хорошими. Рубашка с жёстким воротником, брюки, ремень с крупной пряжкой. Сейчас всё это казалось одеждой чужого сына. Натянул рубашку, посмотрел в зеркало и обнаружил, что сын получился вполне ничего.

На щеке осталась маленькая царапина. Молодая кожа, как выяснилось, не отменяла кривых рук при бритье.

В карманах проверил ключ, деньги, пропуск. За конвертом пришлось вернуться: Шубин велел по дороге занести бумаги человеку на берегу. Фамилию я повторил про себя трижды. На фоне того, куда шёл, любое поручение грозило вылететь из головы.

Вахтенный посмотрел пропуск, записал меня и напомнил время возвращения.

Я сошёл по трапу.

Под ногами оказалась неподвижная земля. Несколько шагов я шёл, всё ещё ожидая судовой тесноты: сейчас надо будет посторониться, пригнуть голову, переложить что-нибудь с дороги. Но впереди был свободный кусок причала, мокрые пятна на бетоне и человек на велосипеде. Человек придерживал на багажнике длинный свёрток, поэтому ехал криво.

Из-за складов тянуло тёплой пылью.

Находка.

Я знал этот город десятилетиями, но теперь он открывался мне с той стороны, которую я почти перестал помнить. Низкие деревья, пустое место возле знакомого дома, чужая вывеска. Там, где полагалось стоять магазину, был забор. Я даже шаг замедлил, прежде чем сообразил: магазин появится позже.

Зато автобусная остановка находилась там же.

Я занёс конверт, дождался, пока человек проверит бумаги, и получил короткое:

— Шубину скажи, принято.

Сказать, принято. Возвращение до двадцати двух. Пропуск во внутреннем кармане.

Я цеплялся за эти мелочи, чтобы не побежать.

Автобус подошёл почти сразу. Внутри пахло нагретой обивкой и чьими-то духами. Женщина у окна держала авоську, из которой торчал зелёный лук. Я встал возле задней двери, заплатил за проезд, ухватился за поручень.

Через две остановки потянулся было к выходу.

Не туда.

Я много лет ездил к матери другим маршрутом. Потом она переехала, а ещё позже я сам сменил квартиру. Несколько разных городов наложились один на другой. Сейчас мне предстояло попасть в тот, где я умел бегать по лестнице через две ступеньки и считал, что все старше сорока уже пожили.

У нужного поворота вышел.

Возле дома сохли доски. На лавочке сидели две женщины. Одну я помнил с палочкой и в пуховом платке; теперь она закинула ногу на ногу, курила и смеялась, запрокинув голову.

Я отвернулся раньше, чем она заметила мой взгляд.

Дом выглядел почти новым. Осыпавшийся угол, который мне всегда мешал обходить лужу, был цел. Металлической двери с кодом не существовало. Я толкнул обычную, деревянную, вошёл в подъезд и остановился у почтовых ящиков.

Пахло варёной картошкой.

Наверху хлопнула дверь. Кто-то крикнул ребёнку, чтобы не забыл панаму.

Я поднялся на свой этаж.

Ключ в кармане упирался в палец. Доставать его не стал. Нажал кнопку звонка.

За дверью передвинули стул.

— Сейчас!

Я зажмурился.

* * *

— Витя? А чего не своим ключом?

Она держала полотенце и вытирала руки. На щеке возле уха прилипла тонкая ниточка. Волосы были собраны кое-как, домашний халат на локте потемнел от воды.

— Мам.

— Что мам? Потерял?

Я обнял её прямо в дверях.

Она упёрлась ладонью мне в грудь.

— Погоди, я мокрая. Ты куда…

Потом замолчала. Одной рукой обняла меня за спину, второй так и держала полотенце.

Я помнил её маленькой, ссутулившейся от старости. А сейчас она была почти со мной ростом. И спина под халатом была крепкая, и волосы пахли мылом. Я пытался что-то сказать, но получалось только дышать ей в плечо.

— Что случилось? — спросила она уже другим голосом.

— Ничего.

— На судне что-то?

— Всё нормально. Просто соскучился.

Мать отстранила меня настолько, чтобы посмотреть в лицо.

Врать матери было трудно даже в двадцать два. Со всеми дополнительными десятилетиями легче не стало.

— Вить, ты заболел?

— Нет. Не выспался.

Она приложила ладонь ко лбу. Я чуть не засмеялся, но вовремя отвернулся.

— Заходи. Разулся бы сначала, моряк.

Я разулся. Ботинки поставил ровно, носками к двери. Мать заметила это, но промолчала.

Кухня оказалась меньше, чем я помнил. Жёлтая кастрюля стояла на плите. Под форточкой белела линейка с отколотым краем. На столе лежал нарезанный хлеб, прикрытый перевёрнутой глубокой тарелкой.

Я взялся за спинку стула.

— Руки мой. Сейчас разогрею.

В ванной узнал зеркало с чёрным пятном в углу, свою старую зубную щётку и мыльницу с трещиной. Над раковиной капал кран. Я завернул его сильнее, но капля собралась снова.

— Не затягивай! — крикнула мать. — Потом не отвернуть.

— Прокладка есть?

Она выглянула из кухни.

— Какая прокладка?

— Для крана.

— Вить, сядь поешь сначала.

Я вытер руки и сел.

Она поставила передо мной тарелку. Картошка, мясо, подливка. Отдельно огурцы, укроп, помидор, разрезанный на четыре части. Спросила, как кормят на судне. Я ответил, что хорошо.

— Ну и правильно. Вы там работать будете, а не отдыхать.

Я ел и слушал.

У соседки снова течёт сверху. На работе обещали заменить окно, но пока только посмотрели. В магазине дали хорошие полотенца, она взяла два, одно мне. Витя, не забудь потом забрать. И носки тоже. Те, что я принёс стирать, она давно выстирала.

Я ничего этого не помнил.

Как-то устроил свою память так, что в ней сохранились большие ссоры, смешные случаи, чьи-то похороны, работа, неприятности. А вот этот ужин исчез начисто. Сколько ещё таких было — сотни? Тысячи? Я сидел за столом, ел её картошку и наверняка думал о чём-то срочном, куда более интересном.

Сейчас хотелось, чтобы она ещё раз рассказала про окно.

— Ты чего молчишь? — спросила мать.

— Слушаю.

— Да? Надолго тебя хватит?

Она усмехнулась и села напротив с чашкой.

— Когда выходите?

— Утром, если больше ничего не изменят.

— Вот видишь. А я думала, ещё завтра зайдёшь.

— Я бы зашёл.

— Знаю я тебя.

Это было сказано без обиды, и оттого я опустил глаза.

Мать подвинула ко мне огурцы.

— Ты только напиши, как можно будет. Не жди, пока много накопится. Хоть два слова.

— Напишу.

— Адрес наизусть помнишь?

— Помню.

— А то запишу.

— Мам, я помню.

Она кивнула, как будто на этом мы окончательно договорились. Спросила про людей, с которыми иду. Я рассказал про Шубина. Про Рустама сказал, что толковый парень, хотя сказать это ещё вчера мне было бы труднее.

Мать пила чай, смотрела на меня поверх чашки.

— После службы повзрослел всё-таки.

Я едва не подавился.

— Есть немного.

— Немного, — согласилась она. — Посмотрим ещё.

* * *

После еды я всё-таки взялся за кран.

Мать принесла жестяную коробку, в которой хранилось всё, что когда-нибудь могло понадобиться для ремонта. Винты, обломок ручки, две шайбы, дверная петля. Прокладка тоже нашлась. Старая, но годная.

Инструмент лежал под ванной, завёрнутый в тряпку. Я перекрыл воду, разобрал головку, показал матери расплющенную резинку.

— Вот из-за неё.

— Я вижу.

Она держала фонарик так, что светил он главным образом мне в ухо. Я попросил направить ниже. Мать послушалась, потом всё равно наклонилась поближе.

Работы было на несколько минут. Я управился не сразу: неудобно, тесно, ключ срывался. Под конец пришлось вылезти из-под раковины, потянуть плечом и снова полезть.

— Не надорвись там, — сказала мать.

Я засмеялся.

Она посмотрела на меня с подозрением.

Когда воду открыли, кран молчал. Мать подождала, провела пальцем под носиком, потом сказала:

— Ну вот. А я всё собиралась слесаря звать.

— Чего же не звала?

— Да некогда. И дома сиди, жди.

Я убрал инструмент, вытер лужицу на полу. На коленях брюк осталось по мокрому пятну. В прежней жизни это испортило бы мне настроение до самого вечера.

Теперь просто сел так, чтобы быстрее высохли.

Мать принесла полотенца и носки, сложила на стул.

— Деньги-то у тебя есть?

— До рейса хватит.

— Я могу дать немного.

— Не надо. У тебя самой как?

Она махнула рукой.

— Нормально.

Я уже хотел задать сразу пять вопросов. Про сбережения, долги, крупные покупки, здоровье. Поймал себя на этом и вместо допроса спросил, что за окно обещали заменить.

Выяснилось, что на работе. Домашнее пока держится, только закрывается плохо. Ещё нужно было подремонтировать обувь к осени, но это мать называла не расходом, а «потом схожу».

Я запомнил.

Сейчас в кармане лежали рубли на дорогу и мелочи. Вынуть их с важным видом и назначить себя семейным кормильцем было бы довольно смешно.

— Я после рейса откладывать начну, — сказал я.

— На что?

— На жильё. Ну и запас, чтобы не от получки до получки.

Мать перестала складывать носки.

— Это тебе кто посоветовал?

— Сам подумал.

— Хорошо подумал. Только ты вначале вернись. А то у тебя прошлый раз тоже были планы. Сначала одни, потом другие.

— Знаю.

Я их не помнил. Вероятно, планы были прекрасные. В двадцать два других обычно и не строят.

— И домой чего-нибудь купим, — добавил я.

— Домой у нас всё есть.

— Кран видел.

— Кран ты уже сделал.

Она улыбнулась, и на щеке появилась складочка, которой я совершенно не помнил. Я смотрел на эту складочку, пока мать не спросила, что такое.

— Ничего. Чаю ещё можно?

— Конечно можно.

Она встала к плите.

Я остался за столом. За окном кто-то выбивал половик. Звук шёл через открывшуюся форточку, вместе с запахом нагретой земли. На клеёнке возле моей руки остался круг от чашки. Я стёр его пальцем.

Не надо было никуда спешить ещё целых сорок минут.

* * *

Мы успели выпить второй чай и поговорить о том, в чём я уйду на берег осенью. Мать считала, что куртка ещё хорошая. Я не знал, какая именно куртка, поэтому согласился. Потом она заметила на моей рубашке плохо державшуюся пуговицу и потребовала снять.

— Мам, некогда уже.

— Ты пока носки сложи.

Пришлось сидеть в майке и смотреть, как она продевает нитку в иголку. Продела с первого раза. Руки двигались быстро, уверенно, и я опять ощутил странный укол радости: ей не нужно было придвигать ткань к глазам, искать очки, жаловаться на пальцы.

— На судне-то иголка есть? — спросила она.

— Найдётся.

— Найдётся у него. Положу тебе.

Она действительно положила: маленькую бумажку с двумя иголками, несколько пуговиц, нитки. Я принял всё без сопротивления. Тут мать окончательно удивилась.

— Ты точно мой сын?

— Твой.

Я сказал это так серьёзно, что она на мгновение замолчала.

Потом велела не забыть полотенца.

Проводила до лестницы. Я поцеловал её в щёку, обнял уже осторожнее, чем в первый раз.

— Вернусь, — сказал я.

— Конечно вернёшься. Куда ты денешься?

Она стояла в дверях, придерживая халат у горла. Я спустился на пролёт и обернулся. Мать всё ещё смотрела вслед.

— Пиши! — сказала она.

— Напишу.

На улице я сначала пошёл не в ту сторону. Остановился, развернулся. Время до возвращения ещё было, но теперь мне хотелось попасть на судно пораньше.

Я не мог пообещать матери, что рейс пройдёт хорошо. Не знал, сколько заработаю, что сумею изменить и где облажаюсь сам. Зато вернуться на борт вовремя было делом совершенно доступным.

С него и стоило начать.

* * *

Возле проходной стояло несколько семей. Кто-то провожал сегодня, не рассчитывая успеть утром. Маленькая девочка держала мужчину за два пальца и болтала, не давая ему вставить слово. Женщина поправляла воротник парню, который делал вид, что страшно этим недоволен. Сам подставлял шею.

Чуть дальше Юра спорил с Ириной.

— Я сам отнесу.

— Там ещё пакет…

— Я вижу, что пакет. Я отнесу.

На этот раз сестра отпустила ручку сумки. Юра чуть не потерял равновесие, потому что потянул сильнее, чем требовалось. Выровнялся, подхватил второй пакет и пошёл к проходу. Ирина постояла, глядя ему вслед, потом заторопилась за ним.

У каждого здесь был человек, которого следовало дождаться, успокоить или от которого хотелось хоть ненадолго отделаться. Завтра всех нас соберут за одним бортом, и эта разница никуда не исчезнет.

Я показал пропуск. До положенного времени оставалось больше часа.

Вахтенный отметил моё возвращение и кивнул на свёрток:

— Накормили?

— Да.

— Сразу видно.

Я улыбнулся и пошёл наверх.

В каюте положил полотенца на полку, швейные принадлежности — в ящик стола. Ключ оставил в застёгнутом кармане береговых брюк. Убирать в мыльницу больше не собирался.

Потом переоделся и спустился на завод.

Там горел свет. Шубин ещё работал с бумагами. Он поднял голову, увидел меня и посмотрел на часы.

— Чего пришёл?

Я передал ответ про конверт.

— Принято, значит? Хорошо. А сам чего?

— Посмотреть, всё ли закрепили. Завтра времени не будет.

Он помолчал, словно прикидывал, не поручил ли мне это сам и не забыл ли.

— Пройдись. Сверху ничего не оставляй.

Я взял фонарь.

В прежний раз вечер перед выходом наверняка прошёл интереснее. С кем-то сидели, что-то отмечали, куда-то опаздывали. Из всего этого не осталось даже внятной картинки.

Теперь я проверял крепления ящиков. Нашёл под верстаком шайбу, убрал её. Подтянул ремень, которым удерживался тяжёлый свёрток. Посмотрел, свободен ли проход.

Мне нужно было заработать денег, вернуться целым и знать, куда идти работать дальше. А ещё написать письмо при первой возможности.

Список был короткий. Впервые за очень долгое время меня это устраивало.

Наверху глухо хлопнула дверь. Где-то протянули по палубе шланг.

Завтра уходили.

Глава 3

Берег ушёл без моего участия.

Пока наверху выбирали швартовы, я стоял на заводе возле закреплённых ящиков и слушал, как меняется гул под ногами. На стоянке к нему быстро привыкаешь. Здесь что-то дребезжит, там работает насос, за переборкой стучат. А теперь из общей мешанины проступила тяжёлая ровная дрожь.

Шубин поднял голову от своих записей.

— Пошли.

Сказал спокойно, будто речь шла о том, что кто-то принёс запчасть.

Я тоже кивнул.

На берегу сейчас оставалась мать. Она, наверное, собиралась на работу, поглядывала на часы и прикидывала, успели ли мы выйти. Календарь над столом, мой вчерашний стул, кран, из которого больше не капает.

Я сунул руку в карман спецовки, нашёл сложенный рабочий листок и развернул.

Надо было пройти участок.

На верхнюю палубу меня отпустили позже, когда закончили первое дело. Я вышел на несколько минут, держась подальше от людей, занятых отходом. На палубе ещё убирали снасти. Боцман, которого почти все звали Бурым, проводил рукой по воздуху, показывая, куда перенести свёрнутый трос.

Бурый был плотный, с короткой шеей и крупными кистями. Он не суетился, зато остальные двигались быстро. Молодой матрос хотел перешагнуть там, где следовало обойти, и получил короткое:

— Куда ногу? Назад.

Матрос вернул ногу. Спорить не стал.

Причал медленно отдалялся. Между бортом и стенкой появилась вода, в которой ещё плавали какие-то щепки. Вдалеке стояли суда. Над водой висел знакомый запах порта, но ветер всё увереннее разбавлял его солью.

Бурый заметил меня.

— Лапин, любуешься?

— Пять минут.

— Любуйся с той стороны. Здесь не стой.

Я перешёл. Никакого особого места мне, разумеется, не полагалось. Отходом командовали с мостика, палубой распоряжался боцман, а меня ждали механизмы, которым было плевать на красоту прощания.

Я посмотрел на город ещё раз и вернулся вниз.

* * *

Через час оказалось, что молодой организм имеет собственное мнение о качке.

Не то чтобы меня сразу вывернуло. Сначала просто стало жарко. Потом я заметил, что слишком внимательно сглатываю. Потом Рустам посмотрел на меня и подвинулся от прохода.

— Если что, туда.

— Знаю.

— По лицу видно.

Я давно забыл, что такое морская болезнь. Только этому телу было двадцать два, и оно имело собственные привычки.

Пришлось выйти, постоять на воздухе и некоторое время смотреть вдаль. Молодость вернула мне и несколько неудобств, о которых я не просил.

Когда вернулся, Рустам молча протянул ветошь.

— Воротник вытри.

Я вытер пот.

Он ничего не добавил. За это я был ему благодарен.

Шубин отправил нас проверить крепления после начала перехода. Один ящик в кладовой действительно пытался понемногу разгуляться. На стоянке ремень казался натянутым, теперь между ним и крышкой входила ладонь.

Рустам придержал, я перетянул. Потом поменялись местами и проверили соседний.

— Вчера всё было туго, — сказал я.

— Вчера стояли.

Тоже верно. Я отметил крепление в листке.

* * *

К приёмке готовились так, будто рыбак должен был возникнуть у борта через десять минут.

На самом деле до начала работы оставалось время, но это ничего не меняло. Шубин дал мне перечень и велел пройти вместе с людьми производства.

— Где наши крепления и привод, смотришь сам. По остальному записываешь замечания. Никаких «они вроде сказали». Фамилию спроси, что именно надо, уточни.

Я пошёл.

Возле приёмной части двое рабочих проверяли, свободен ли проход. Мне пришлось ждать, пока они освободят место у привода. Один носком сапога отодвинул деревянную подкладку, второй немедленно велел убрать её совсем.

На этом участке принимали свежий улов. Дальше рыба попадала к людям и машинам. Здесь не получалось сложить её в угол до удобного случая. Остановка в середине цепочки быстро сказывалась и на приёмке, и на следующих операциях.

Я осмотрел крепления, записал два замечания и пошёл дальше.

Женщина с тёмной косынкой на голове увидела мой листок и подозвала:

— Ты от механика?

— От него.

— Посмотри здесь. Когда вымоют, вода остаётся. По проходу потом растаскивают.

Оказалось, она говорила о месте возле опоры, где плохо уходила вода. Я присел, посветил. Тут требовалось сначала очистить, а потом смотреть, осталась ли причина. Сказал ей об этом.

— Я и говорю, проверьте до рыбы.

Фамилию она назвала охотно, а потом лично проследила, чтобы я записал правильно.

На ручном участке уже расставляли людей. Ирина, которую на берегу я видел с мешком и бумагами, здесь говорила совсем иначе. Коротко, без объяснения одной просьбы тремя разными способами.

— Эти столы пока не занимать. Здесь будет проход. Девочки, я кому сказала про ящики?

Юра стоял рядом с двумя новенькими. Все трое держали по какой-то мелочи и выглядели так, будто им только что объяснили сразу всё устройство судна.

— Вот его с ними поставь, — сказала Ирина другой женщине. — Пока освоятся.

Женщина была широколицая, с сильными руками. Она посмотрела сначала на Юру, потом на остальных.

— А эти двое у нас освоились уже?

— Валя, я тебе про расстановку говорю.

— Я тоже.

Ирина поджала губы.

Я вспомнил: Валентина Кулешова. Её голос в моей памяти почему-то всегда звучал громко, но сейчас она почти не повышала его. От этого Ирина слышала каждое слово особенно хорошо.

— Ему пока полегче надо, — сказала она.

— У меня всем сначала полегче надо. Потому что первый раз. Ты мне скажи, что он умеет, а не как его зовут.

Юра покраснел.

Я отступил к приводу. Там была моя работа. Когда снова поднял голову, Ирина уже объясняла что-то двум девушкам, а Юра нёс ящик вместе с другим парнем. Кулешова смотрела им вслед.

Разговор явно не закончился. Его пока отложили.

* * *

За закаточным участком готовили места для тепловой обработки, охлаждения, проверки. Потом банкам предстояло уйти на упаковку и в грузовые помещения. Я передал замечание по креплению, проверил свободный проход возле тележек и пошёл к лаборатории.

У лаборатории пришлось подождать. Из-за двери говорили два женских голоса. Старший объяснял, младший переспрашивал про записи.

Потом дверь открылась, и вышла девушка с тетрадью в руке.

Она едва не врезалась в меня, отступила и сказала:

— Вы к Лидии?

Я кивнул.

— Сейчас можно.

Волосы у девушки были убраны, из-под косынки выбилась светлая прядь. Она придержала тетрадь локтем и поправила её, глядя на меня с вежливым ожиданием. Видимо, я мешал пройти.

Я посторонился.

— Спасибо, — сказала она и ушла.

Внутри пахло чистотой, нагретым стеклом и чем-то ещё, знакомым, но не дающимся названию. Лидия выслушала мой вопрос, попросила передать Шубину короткое замечание по подготовке и посмотрела на листок.

— Записал?

— Да.

— Прочти.

Я прочёл. Она поправила одно слово.

Когда вернулся на завод, Шубин принял перечень без особого интереса к моим впечатлениям. Спросил про два крепления, велел одно сделать сегодня, второе проверить вместе с ним. По замечанию Лидии отправил Рустама.

— И проход там не занимать, — добавил он. — Я уже сказал.

Значит, тележки видел и без моего знания будущего.

* * *

Собрание проводили так, чтобы люди могли сменить друг друга. Одновременно бросить все посты ради красивых слов никто не собирался.

Я пришёл с Рустамом. Сел возле прохода: желудок уже угомонился, но испытывать его в духоте не хотелось. В помещении разговаривали, двигали стулья. Кто-то пытался передать через два ряда карандаш. Юра устроился чуть в стороне от сестры.

На стене висел экран социалистического соревнования. Строки ещё не заполнили результатами, зато фамилии бригадиров уже были написаны. Я нашёл Кулешову и Коробову. Возле экрана приготовили место для обязательств.

Красный вымпел лежал на столе. Золотистая бахрома свесилась через край.

Валентина посмотрела на него, потом на женщину, сидевшую в другом ряду. Та заметила взгляд и усмехнулась.

— Смотри-смотри, — сказала она. — Пока близко.

— Подойду ещё, — ответила Валентина.

Женщина была постарше, сухая, с аккуратно причёсанными волосами. Коробова. Зинаида. Теперь я вспомнил её целиком, вместе с привычкой поднимать подбородок, когда слушала объяснения, которыми оставалась недовольна.

Брагин положил бумаги перед собой и начал без долгого вступления.

— Обязательство приняли на берегу, — сказал он. — Теперь надо договориться, как будем выполнять. Цифра на бумаге сама себя не сделает.

Он объяснял расчёт, глядя то в листы, то в зал. Плановое задание, дополнительный выпуск, время работы линий, потери на переходах и обслуживании. На каждые сто по заданию мы обещали дать сто десять годной продукции.

Я прислушался.

Слова были знакомые, но прежний Витька наверняка считал, что они имеют к нему мало отношения. Отработай своё, получи расчёт. А там пусть начальство выясняет, кто кому чего обещал.

Теперь за каждым часом, о котором говорил Брагин, я видел людей. Рустам ночью у машины. Валентина возле своих столов. Сырьё, которое нельзя попросить обождать до утра.

— Юбилейный год, — продолжал Брагин. — Итоги нужны к подведению результатов трудовой вахты. Но это и наш заработок. При устойчивой работе добавку получить можем. Вот здесь показано, за счёт чего.

Он провёл пальцем по бумаге и назвал несколько величин. Не сулил каждому золотые горы, отдельно оговорил зависимость производственной части от результата. Из рядов сразу спросили, что будет со снабжением.

— Заявки подтверждены, — ответил он. — Запас на борту приняли. По дальнейшим подходам будем согласовывать с экспедицией.

Шубин поднял руку.

— В расчёте обслуживание где?

Брагин показал строку.

— Здесь.

— Это текущее. Если по машине потребуется окно, не втиснем туда.

— Будем смотреть по работе.

— По работе я и спрашиваю. Время заранее надо оставлять.

В помещении стало тише. Спор был не новый. Люди, судя по лицам, уже слышали его в разных вариантах и примерно знали, кто сейчас что скажет.

Брагин не вспылил.

— Если понадобится, остановим. Но все возможные остановки заранее заложить — можно сразу меньше обещать.

— Я все не прошу. Я про указанное в перечне.

Капитан Нечаев, до этого слушавший молча, взял лежавший перед ним лист.

Он был не таким внушительным, каким я его помнил. Обычный усталый мужчина, у которого сегодня с утра хватало дел. Только когда поднял глаза, разговоры в дальнем ряду прекратились сами.

— Перечень у меня, — сказал он. — Время обслуживания обеспечим. Понадобится отдельная остановка — доложите заранее, будем согласовывать приёмку.

Шубин кивнул. По лицу Брагина я не понял, устроил ли его ответ.

Потом Нечаев посмотрел на него, и тот коротко добавил:

— Согласуем. Так и рассчитывали.

В их взглядах мелькнуло что-то привычное, давнее. Они умели понимать друг друга по половине движения. Я вдруг вспомнил, как видел их за одним столом на берегу. Нечаев смеялся, Брагин рассказывал историю и помогал себе руками.

Когда это было, вспомнить не сумел.

* * *

По соревнованию вопросов оказалось больше, чем по общей цифре.

Мужчина из судкома зачитал основные условия, напомнил про качество, экономию материалов, дисциплину и обучение молодых. Рядом женщина от партийной организации добавила про обязательства наставников. Коробова дождалась конца и подняла руку.

— Новичков как учитываем?

— В положении написано, — ответили ей.

— Вот и прочтите, как написано. Чтобы потом не вышло: здесь люди опытные, а здесь все первый день.

Валентина откинулась на спинку стула.

— У меня тоже опытные есть.

— Я за тебя рада. Я про одинаковый подсчёт.

Зачитали нужный пункт. Коробова попросила уточнить формулировку в листе, который вывешивают у экрана. Кулешова поддержала. Ирина нахмурилась, но ничего не сказала.

Потом разбирали простой.

Если остановилась общая машина, нельзя было делать вид, что одна бригада вдруг разучилась работать. Если люди сами потеряли время, тоже следовало это видеть. Записи производства, технические отметки, установленный порядок разбора. На слух всё выглядело просто. Я уже представлял, сколько раз за рейс будут выяснять, где именно началась задержка.

— И сырьё разное, — добавила Коробова. — Это тоже не на глаз считать.

Брагин наклонился к столу.

— Порядок общий. По факту будем разбирать, для того записи и ведутся.

— Вот чтобы вели, — сказала она.

Кто-то сзади тихо хмыкнул. Женщина рядом с Коробовой толкнула его локтем, не оборачиваясь.

— Поощрение отдельно, — напомнил мужчина из судкома. — Не путать с обычной выработкой. Условия вот здесь, можно подойти посмотреть. И взаимопомощь у нас записана. Соревнование общее дело не отменяет.

Коробова усмехнулась:

— Я Валентине плохого не желаю. Просто первой буду.

— Сначала будь, — ответила Кулешова.

На этот раз засмеялись многие.

Брагин дал смеху улечься, потом вернулся к цифрам. Закончить повышенное обязательство достойно, держать темп, беречь сырьё. Говорил без бумажной важности, и люди слушали. Им тоже хотелось, чтобы получилось. Кто-то уже мысленно покупал вещь, кто-то собирался закрыть долг, кому-то было приятно выйти в лучшие.

Нечаев подвёл разговор коротко. Обеспечение работы — на руководителях служб, своевременный доклад о неполадках — на каждом по своей части. Утверждённые условия вывесить. С первыми приёмками ознакомят тех, кому положено.

Когда люди начали вставать, Брагин придержал его за рукав, показал что-то на полях. Нечаев наклонился, ответил. Оба улыбнулись, как улыбаются люди, которым не требуется объяснять старую шутку.

Я вышел вслед за Рустамом.

* * *

Валентина догнала Коробову возле трапа. Я шёл следом и невольно услышал:

— У тебя сколько новых?

— Хватает.

— У меня тоже. Ещё и распределяют интересно.

Коробова посмотрела на неё внимательнее.

— Сразу разговаривай. Потом поздно будет.

— Разговариваю.

— Значит, громче надо.

Они разошлись, каждая к своим делам. Ни одна не выглядела человеком, который собирается уступать ради приятной обстановки.

Возле другого трапа Ирина объясняла Юре, когда тот должен поесть. Он слушал, смотрел ей через плечо и при первой возможности ушёл. Валентина заметила это издалека. На лице у неё ничего не изменилось, но я запомнил взгляд.

Рустам спросил, чего я застрял.

— Думаю.

— Опять?

— Ты не пробовал?

Он усмехнулся и первым полез вниз.

* * *

Я шёл на палубу по поручению, когда увидел Бурого и капитана. Они стояли в стороне от прохода. Нечаев смотрел на море, боцман что-то показывал рукой невысоко над бортом.

— С этой стороны удобнее подойти, — говорил Бурый. — Только если к утру раздует, там долго не простоим.

— Уточним время, — ответил капитан. — Готовность доложишь заранее.

— Людей расставлю. Мне бы знать, чтобы не держать их зря.

— Как будет подтверждение, скажу.

Нечаев заметил меня, кивнул на пакет в руке:

— Кому?

Я назвал.

— Проходи.

Я прошёл, стараясь не смотреть слишком пристально. Капитан не выглядел человеком, которому море обещало выполнять обязательства. Он пока просто выяснял, когда и как сможет поставить рядом другое судно, чтобы мы получили работу.

Наверху ветер оказался свежее. Я задержался у борта после поручения, в разрешённом месте, никому не мешая.

Берега уже не было.

Адрес я помнил, а конверт купить не удосужился. Придётся спросить, у кого есть. Первой же почтой напишу матери, что вышли нормально и полотенце пригодилось.

* * *

С первыми назначенными поставками Брагин пришёл на завод сам.

Он разговаривал с Шубиным, сверял время, выслушал ответ насчёт готовности. Я стоял у верстака и убирал ключи, поэтому слышал не всё. Назвали одно добывающее судно, потом другое, обсудили порядок. Сырьё ожидалось скоро, и это мгновенно сделало все разговоры о выработке предметными.

— Не под самый подход мне замечания несите, — сказал Брагин. — Что есть, сейчас говорите.

Шубин ответил, что по проверенному участок готов, оставшееся в перечне, текущие работы закончат к указанному времени.

Брагин посмотрел на меня.

— Лапин?

— Я.

— За своим смотри. Непонятное не держи при себе.

Я кивнул.

Он ушёл. Шубин некоторое время смотрел ему вслед, потом забрал со стола тетрадь.

— Слышал? Смотри.

— Услышал.

— Вот и хорошо. А то у нас каждый всё слышал.

Из прохода позвали механика. Шубин ушёл, Рустам достал из шкафа инструмент для оставшейся мелочи, а я задержался возле подачи тары.

Сейчас всё стояло спокойно. На металле виднелись следы от моих вчерашних пальцев. Направляющий желоб, крепления, привод. Обычная машина с обычной привычкой требовать внимания тогда, когда на него меньше всего времени.

Через некоторое время дали короткую пробу. Людей на участке было немного, торопиться пока не требовалось. Пустые банки зазвенели, пошли вперёд. Я следил за тем местом, где уже видел упавшую.

Первые прошли ровно. Потом поток чуть сжался. Снова потянулся.

Женщина у ручного участка подняла голову.

— Опять дёргает, — сказала она.

Я узнал эти слова раньше, чем понял, что именно услышал.

Точно так же говорили тогда. Не в большом разборе, не на собрании после потерь. В обычный рабочий день, когда банка не пришла вовремя, а следующая ударила в неё сзади.

Я посмотрел на часы и запомнил место.

— Рустам, — позвал я. — Подойди на минуту.

Банки продолжали звенеть.

Глава 4

Рустам подошёл, посмотрел на подачу и остался рядом.

Банки шли. Время от времени между ними возникал просвет, потом пустота заполнялась сразу несколькими. Рустам дождался остановки, заглянул сбоку, присел.

— Вчера было ровнее, — сказал я.

— Вчера меньше пустили.

Он не полез к работающему механизму, не стал ничего подкручивать. Посмотрел до конца пробы, потом попросил ещё один пуск. При втором пуске сбой не повторился.

— Шубину скажем, — решил он.

Я кивнул. Очень хотелось уже иметь объяснение. Такое, чтобы подойти к механику и доложить причину, а не очередное «что-то там не так».

Объяснения не было.

Шубин выслушал нас, спросил, повторялось ли под одинаковой подачей, и велел следить при работе. Перед первой рыбой ломать настроенное ради двух разных проб он не собирался.

— Если встанет, зовите. Время отмечайте.

Казалось бы, всё просто. Только через несколько часов завод наполнился людьми, водой и шумом, и простота кончилась.

* * *

Первое серьёзное сырьё пришло рано утром.

О приближении добывающего судна я узнал раньше, чем увидел его. В проходах стали говорить громче, люди проверяли места, где до этого уже проверили всё по два раза. Брагин прошёл через завод быстрым шагом и по дороге успел задать три вопроса разным людям.

Шубин велел мне держаться своего участка. На приёмке хватало работников без слесаря, который пришёл посмотреть.

Я всё-таки увидел рыбу — уже в заводе.

Иваси блестела мокрым серебром. Отдельные рыбины ещё можно было рассмотреть, но общий поток быстро делал их сырьём: тем, что надо принять, подготовить, разложить, провести дальше. Считать приходилось уже не хвосты. У каждого места была собственная скорость, и сейчас эти скорости впервые сошлись по-настоящему.

На пробах пустые банки казались самым важным предметом в помещении. Теперь они стали одной из нескольких вещей, которые должны были оказаться у работницы одновременно.

— Витька, отойди!

Я прижался к стойке. Мимо протащили тележку. Человек сзади держал её обеими руками, подбирая движение к качке. На повороте второму пришлось помочь. Через несколько секунд проход снова заполнился людьми.

Я почувствовал, что улыбаюсь.

Сорок с лишним лет вся эта работа вспоминалась отдельными событиями. Случай у станка. Ссора. Переход. Хороший заработок. Сейчас события исчезли, осталось живое общее дело, в котором я пока занимал самое обыкновенное место.

Здесь было жарко. Пахло рыбой, водой, металлом и тёплой одеждой. Шум мешал расслышать слова, зато по повороту головы уже становилось ясно, кого зовут и насколько срочно.

Валентина шла вдоль своих людей. Поправила что-то у одной работницы, показала другой, как удобнее поставить руки. Новенькая повторила, посмотрела на неё. Кулешова кивнула и двинулась дальше.

Минут через десять подача тары остановилась.

Сначала я услышал звук. Звон стал теснее, чаще. Потом женщина у ручного участка выпрямилась и сказала что-то соседке. Та посмотрела в нашу сторону.

Рустам уже был у подачи.

Я подошёл следом. После остановки он показал рукой, где встало. Две банки прижало одну к другой, следующая пошла боком. Пришлось освободить место, убрать помятую тару, проверить, не осталось ли чего внутри.

Потом запустили снова.

Люди вернулись к своему ритму не сразу. Одна работница ещё поправляла то, что успела отложить, другая уже тянулась за новой банкой. Валентина что-то сказала, все немного сместились, и работа выровнялась.

Я посмотрел на часы.

Сама остановка заняла несколько минут. На вид — пустяк. Не стой я рядом, решил бы, что потери почти нет.

Второй раз случилось позже. Почти так же, только банки легли чуть в другом положении.

Я снова записал время.

К третьему сбою уже хотелось ударить по железу. В этом желании не было ничего профессионального, зато оно прекрасно объединяло механиков всех возрастов.

— Не стучи, — сказал Рустам.

— Я и не стучу.

— Лицо такое.

Мы разобрали затор. Шубин пришёл, когда участок снова работал.

Он посмотрел мои отметки, проверил с Рустамом то, что можно было проверить на месте, и запретил устраивать разборку до согласованной остановки.

— Сырьё идёт. Держим работу. Замечания мне сразу.

Я остался наблюдать.

* * *

Наблюдать оказалось труднее, чем крутить гайки.

Стоишь возле машины, а вокруг всем нужно что-то делать. Пройти, перенести, убрать, подать. Сначала я дважды мешал, потом нашёл место, откуда было видно подачу и не приходилось каждые полминуты отпрыгивать.

В блокноте появились короткие строки. Время. Как заполнялась подача. Где первой задерживалась банка. Что происходило перед этим.

Очень быстро выяснилось, что памяти на такую мелочь доверять нельзя. После двух остановок казалось, будто они одинаковые. По записям выходило, что первая случилась после паузы, а вторая — на ровной работе. Или я просто поздно посмотрел?

Я перечеркнул слишком уверенную запись и оставил то, что действительно видел.

Когда Валентина оказалась рядом, спросил:

— Всегда здесь начинается?

Она посмотрела туда, куда я показывал.

— Тут уже видно.

— А сначала?

— Сначала они реже идут. Потом догоняют.

— Я про банки.

— И я не про чаек, Витя.

Она взяла пустую банку, поставила на неподвижную поверхность рядом с собой.

— Мы по одной ждём. А приходят кучей. Вот тогда и начинается. Пока поправляем, там уже следующая.

— После остановки чаще?

Валентина задумалась.

— Когда снова собираются плотно. На пустом месте-то им чего упираться?

Я посмотрел на узел ещё раз.

Она всю смену видела машину с другой стороны и замечала то, что от меня ускользало.

— Спасибо.

— Сделай лучше, — сказала Валентина. — Спасибо потом.

Её позвали, и она ушла.

Я записал: «Уплотнение потока перед сбоем». Потом добавил вопросительный знак.

Если теперь приняться видеть уплотнение перед каждой остановкой, доказать можно что угодно. Даже собственную гениальность. Польза от этого будет соответствующая.

* * *

Короткий перерыв я использовал, чтобы посмотреть Рустамовы записи.

Он не обрадовался.

— Что именно хочешь?

— Что уже делал с подачей. Чтобы одно и то же не проверять.

Рустам достал тетрадь, раскрыл, придержал пальцем страницу.

Крепление желоба. Проверка привода. Натяжение. Несколько пометок я не разобрал, пришлось спросить. Он объяснил, показал на машине, где проверял.

— Вот здесь было отпущено. Подтянул. Пошло ровнее.

— А это?

— Смотрели. Там не задевает.

Я присел, посветил, сверил с тем, что уже видел в работе.

Первым желанием было начать всё заново. Промерить, потрогать, доказать себе, что чужая проверка действительно чего-то стоит. Рустам заметил моё движение.

— Не веришь?

— Верю. Хочу связать с тем, что сейчас происходит.

Он помолчал.

— При следующем пуске с другой стороны посмотри. Отсюда начало не видно.

Я поднял на него глаза.

— Давай.

Рустам убрал тетрадь.

Мы договорились, кто где встанет, и сообщили Шубину. Тот выслушал, уточнил, что именно собираемся смотреть, и велел не превращать проверку в самостоятельное изменение режима.

— Люди работают. Вам не испытательная площадка.

На следующем пуске Рустам был возле привода, а я смотрел на место, где поток входил в направляющий участок. Сначала прошла редкая цепочка. Потом банки собрались плотнее.

Одна чуть повернулась. Следующая нажала на неё, третья догнала.

Я даже задержал дыхание.

На этот раз всё разошлось само.

После остановки Рустам подошёл ко мне.

— Видел?

— Да.

— Здесь раньше начинай смотреть. Пока там зажмёт, уже ничего не поймёшь.

Я сделал новую отметку. Хотелось уже сказать: вот оно. Но один прошедший перекос ещё не объяснял, почему иногда всё останавливается.

Наблюдение ещё предстояло продолжать.

* * *

Смену принимали без особой торжественности.

Пришли другие люди, с ними Коробова. На собрании она сидела аккуратная, с причёсанными волосами. Сейчас косынка закрывала голову, рукава были устроены так, чтобы не мешать, и Зинаида сразу пошла смотреть участок.

— Сколько теряли? — спросила она Валентину.

— По записям посмотришь.

— Посмотрю. У тебя кто здесь новый стоял?

Валентина назвала. Коробова кивнула своим, указала места. Одну работницу переставила, другую попросила показать новенькой ещё раз. Никто не бегал, но за несколько минут люди расположились удобнее.

Я смотрел, как у них двигаются руки, и впервые в этом рейсе ясно увидел разницу между двумя бригадами.

У Валентины тоже были сильные работницы. Только рядом с ними неопытная девушка всякий раз задерживалась на одном движении, смотрела на соседку, спешила догнать и путалась снова. У Коробовой рядом с такой же новичком стояла женщина, которая успевала вовремя показать, не бросая собственного дела.

Машина у них оставалась та же. Люди делали разницу заметной.

Коробова поймала мой взгляд.

— Чего, механик, смотрим?

— Подачу.

— Тогда туда смотри. Здесь я сама.

Я вернулся на место.

Когда снова случился затор, её люди подняли голову почти одновременно. Остановку разобрали, пустили. Коробова посмотрела на часы и сама подошла ко мне.

— Отметил?

— Да.

— Что по таре, тоже пиши. А то потом скажут: Коробова стояла, в носу ковыряла.

— Кто скажет?

— Кто-нибудь найдётся.

Она вернулась к бригаде. Я записал причину и подумал, что на следующем собрании фамилии возле одинаковых цифр будут смотреться совсем иначе.

* * *

Спать я пошёл позже, чем следовало, а уснул быстрее, чем рассчитывал.

Успел только стянуть ботинки. Казалось, сейчас посижу минуту, потом достану конверт, напишу матери хотя бы несколько строк. Проснулся от того, что кто-то трясёт за плечо.

— Лапин. Поднимайся.

Рустам стоял у койки. На нём была чистая рубашка, волосы ещё влажные.

— Сколько времени?

Он сказал.

Я сел. Молодое тело затекло с удивительным удобством: сразу во всех местах, которыми вчера пользовался. Зато через несколько движений почти всё прошло.

— Еда ещё есть? — спросил я.

— Найдёшь.

Рустам повернулся к своему шкафчику. Я заметил на столе маленький приёмник со снятой задней крышкой.

— Чей?

— Не твой.

— Уже хорошо.

Он усмехнулся, и я пошёл умываться.

На стене у экрана появились первые результаты. Люди останавливались, читали, кто-то сравнивал соседние строки. По первым сменам Коробова выходила вперёд.

Валентина стояла рядом с Ириной.

— У тебя двое новых, у меня четверо, — говорила она. — И ещё ты своего брата куда попало не ставишь.

— Я людей по готовности распределяю.

— Вот и распределяй всех по готовности. А не одних по работе, других по родству.

Ирина покраснела.

— Валя, ты сейчас при людях не начинай.

— Я вчера без людей начинала. Ты слышала?

Юры поблизости не было. Зато рядом стояли те самые новенькие, которых разговор касался напрямую. Одна делала вид, что читает положение о соревновании. Второй просто было некуда смотреть.

Ирина заметила их и понизила голос.

— Пойдём отойдём.

Валентина не сразу, но согласилась. Они прошли дальше по коридору. Я задержался у экрана, чтобы не идти следом.

В строке Коробовой стояла лучшая цифра. Только теперь я знал кое-что из того, что в эту цифру вошло. Состав людей, размер рыбы, остановки, количество того, чему приходится учить прямо во время работы.

Спорить из-за такого результата было вполне естественно. Особенно если обещал своим взять вымпел, а они уже устали.

* * *

В следующую рабочую часть я увидел то, ради чего стоял возле подачи.

Поток снова уплотнился. Первая банка чуть отклонилась на входе в направляющий участок. Её поджала вторая. При редкой подаче этого не происходило: тара успевала пройти, не надавливая друг на друга. Здесь же малое отклонение раз за разом собирало затор.

Я не трогал машину. Смотрел до остановки, потом попросил Рустама проверить вместе.

Он посветил с другой стороны. Я показал место на неподвижном участке, провёл пальцем вдоль доступной поверхности.

— Если под нагрузкой сюда уводит, — сказал я, — следующая её и прижимает.

Рустам посмотрел. Потом ещё раз.

— Возможно.

— В приводе начало ровное. У тебя там после настройки не гуляет. А здесь при плотном потоке банку поворачивает.

— Посадку проверить надо.

— Да. И положение направляющей.

Он не стал спорить. Только выпрямился и потёр шею.

— Шубина зови.

Механик пришёл не сразу. У него на другом конце завода было дело поважнее моего открытия. Я за это время успел дважды прокрутить объяснение в голове и один раз испугаться, что не сумею показать.

Показал.

Шубин слушал, поглядывая то на меня, то на Рустама. Спросил, сколько раз видел начало, чем отличались пуски, что было с тарой. Мы ответили. Я раскрыл блокнот.

— На редком проходит, — сказал я. — Когда плотнее, здесь начинает ставить боком. Не каждый раз. Поэтому на короткой проверке можем и не поймать.

— Банку какую попало подсовывать будете, тоже поймаете, — сказал он.

— Помятую отдельно убирали. На целой повторяется.

Он ещё раз посмотрел запись.

— Проверим в остановку. Только заранее всё приготовьте. Из-за вас соседние работы ждать не будут.

— Когда?

Шубин назвал ближайшее согласованное время. Там и без нас планировалось обслуживание. Придётся уложиться вместе с остальными.

Потом он повернулся ко мне:

— Ты за эту проверку отвечаешь. Что надо, подготовь. Рустам поможет, но ходить у него под рукой не будешь. Сам покажешь и сам доложишь.

Я кивнул слишком быстро.

— Улыбаться рано, — добавил механик. — Ещё ничего не сделали.

Улыбку пришлось убрать.

* * *

Подготовка заняла весь остаток свободного времени.

Нужный ключ нашёлся сразу, подходящее для проверки пришлось спросить у Рустама. Он дал, напомнил вернуть. Я собрал ветошь, фонарь, проверил, как подлезать к креплению, чтобы потом не выяснилось, что половину времени потратил на собственные колени.

Ничего сложного. Просто первый раз в этой жизни дело собиралось вокруг моего решения.

В мастерской появился Юра.

Он постоял у двери, поздоровался и посмотрел на приёмник. Рустам сидел перед ним, держа мелкую деталь пальцами. От моего места было не видно какую.

— Сломался? — спросил Юра.

— Нет. Люблю по вечерам разбирать исправное.

Парень замялся. Рустам поднял глаза и кивнул на свободный край скамейки.

— Сядь, если смотреть будешь. В дверях не торчи.

Юра сел. Сразу перестал сутулиться, приблизился к столу. Спросил что-то уже по делу. Рустам коротко ответил, показал.

Я закончил с инструментом и задержался, прислушиваясь. Юра говорил тише, чем с сестрой, зато в голосе впервые появилась живая настойчивость. Хотел понять, почему одна маленькая штука может испортить работу всей коробки.

Рустам объяснял без особой нежности, но терпеливо. Потом дал ему подержать крышку.

— Только сюда не клади. Уронишь винт, сам искать будешь.

Юра немедленно переставил руку.

Приёмник вдруг зашипел. Из шума вылезли несколько слов, потом музыка. Юра улыбнулся так широко, будто Рустам только что достал из стола живого воробья.

Я взял приготовленную коробку и вышел.

На заводе снова звенели банки. Они всё ещё приходили не так, как требовалось, и люди уже начали привычно ожидать следующей задержки.

Я поставил коробку на своё место и посмотрел на часы.

До остановки оставалось немного.

За несколько первых смен у нас накопилось достаточно потерь, чтобы дальнейшее «бывает» перестало кого-либо устраивать. Коробова стояла впереди. Валентина злилась. Брагин требовал готовности к следующему сырью.

А у меня имелась пока только хорошо приготовленная проверка.

Я ещё раз пересчитал инструмент.

Глава 5

Когда машина остановилась по расписанию, работать стало непривычно тихо.

Вокруг продолжали стучать, разговаривать, таскать. Просто исчез звук, к которому я успел привязать весь день. Теперь казалось, что времени много.

Шубин разрушил это приятное заблуждение сразу.

— Часы пошли. Давай.

Прежде чем лезть к направляющему узлу, мы дождались отключения и проверки. Рустам положил рядом инструмент, я расстелил ветошь, чтобы мелочь не уехала под машину. Со стороны ручного участка тоже работали люди. Приходилось заранее договариваться, кому где стоять.

Я посветил фонарём, показал механику место.

— Вот здесь при плотной подаче банку уводит. Дальше она упирается, следующая поджимает.

Он присел, посмотрел. Попросил Рустама подсветить сбоку. Сам провёл пальцем, проверил крепление.

Положение направляющего узла действительно отличалось от того, которое обеспечивало свободный проход. Совсем немного. На редкой подаче банка успевала выправиться. Когда сзади давили следующие, маленькая неправильность переставала быть маленькой.

Я выдохнул.

— Не дыши на меня так, — сказал Шубин. — Я ещё живой.

Рустам фыркнул.

— Крепление держит, — доложил я. — Но стоит так. Надо положение поправить и проверить.

— Поправляй. Только сначала покажи, куда.

Я показал. Он кивнул.

Дальше работа пошла безо всякого величия. До одного места было неудобно подлезать, пришлось изменить хват. Рустам придерживал, пока я ослаблял крепление. На лбу собирался пот, но вытирать его грязной рукой не хотелось.

Я подготовил инструмент заранее и всё равно один раз попросил другой ключ. Рустам протянул молча. Шубин посмотрел на часы, потом на меня.

— Не спеши руками. Головой уже должен был поспешить.

Я закончил установку, проверил, не сместилось ли при затяжке. Механик потребовал показать ещё раз. Мы проверили доступный ход, убрали лишнее, пересчитали инструмент.

Фонарь я на этот раз достал сам.

— Можно пробовать, — сказал Шубин.

Это означало только то, что можно пробовать.

* * *

При первом пуске банки прошли ровно.

Я смотрел так внимательно, что через минуту заболели глаза. Захотелось немедленно попросить больше тары, но Шубин уже договорился о порядке проверки и моего нетерпения не разделял.

Посмотрели на редкой подаче. Потом на более плотной, в пределах обычной работы. Остановили, ещё раз осмотрели. Повторили.

Банки шли.

Валентина стояла со своей стороны, сложив руки на груди. Она не улыбалась. Рустам смотрел на вход в направляющий участок.

Когда образовался плотный поток, я почувствовал, как напряглись пальцы.

Первая прошла. Следующая за ней. Дальше ровно потянулись остальные.

Не произошло ничего.

Я, кажется, впервые в жизни так обрадовался тому, что ничего не произошло.

— До конца смотри, — сказал Шубин.

Я досмотрел.

Потом началась обычная работа. Рыба, банки, руки, вода. Уже нельзя было остановить всё ради удобного повторения. Мой направляющий узел вернулся в общее хозяйство, где у каждого участка были собственные дела.

Валентина прошла мимо меня.

— Ну, поглядим.

Обещаний она слышала достаточно.

Рустам собрал инструмент, подал мне коробку.

— На место отнеси. Я здесь посмотрю.

Мне хотелось остаться, но спорить я не стал. Отнёс, вернулся. За это время подача не встала.

Ещё через полчаса я поймал себя на том, что жду затора почти с досадой. Он был бы знакомым событием, позволил бы снова действовать. А тут требовалось стоять и принимать хорошую работу как нормальное положение вещей.

* * *

Первое новое дело нашлось быстро.

Шубин подозвал меня, спросил, что на подаче. Я ответил. Он велел продолжать отмечать и отправил посмотреть крепление на другом участке.

— Только смотреть. Если подтяжка нужна, согласуешь с людьми. Они сейчас заняты.

Я пошёл и обнаружил, что очень не хочу уходить от своей машины.

На новом месте женщина попросила меня сначала подождать, потом показала, что мешает. Я уточнил, когда проявляется, посмотрел крепление и вернулся к Шубину с ответом.

— В ближайшую остановку сделаешь, — сказал он. — Короткая работа. Подготовься.

Я кивнул.

Когда вернулся к подаче, Рустам уже не стоял там постоянно. Подходил проверить, потом занимался другим. Я дождался очередного уплотнения, убедился, что банки проходят, и тоже отошёл.

Раньше этот участок несколько раз за смену требовал человека без всякого предупреждения. Теперь человека можно было послать в другое место. Пока я ещё не пытался перевести это в деньги. Достаточно было того, что на окрик не пришлось бежать.

* * *

За едой я почти уснул над тарелкой.

Накануне успел поесть наскоро, потом слишком долго стоял возле машины, после работы возился с инструментом. Молодость терпеливо разрешала мне всё это проделывать, а теперь потребовала вернуть долг.

Я доел, выпил чай и отнёс посуду.

В каюте Рустам сидел на своей койке. На столе лежал собранный приёмник. Из него негромко говорили, но слов я не разбирал.

— Работает? — спросил я.

— Как видишь.

Я сел напротив и стянул ботинки.

Рустам посмотрел на мои руки.

— Новое крепление зачем полез смотреть сам?

— Шубин послал.

— Понятно.

Он отвернулся к шкафчику.

В голосе было что-то, чего я не сразу уловил. Потом вспомнил разговор у верстака: самостоятельный участок, обещание, «в рейсе посмотрим».

Мне давали мелкие поручения. Рустам ждал другого, гораздо дольше. Но со стороны легко могло показаться, что новый человек едва успел появиться, а его уже начинают двигать.

— С подачей твою настройку не трогал, — сказал я. — Она нормально работала. Направляющая в другом месте была.

— Я знаю, что ты трогал.

— Ладно.

Он помолчал, потом сам добавил:

— Крепление проверь ещё после работы. Бывает, при первой установке сядет.

— Проверю.

— И не до упора тяни. Там уже держится.

Я кивнул.

На этом разговор кончился. Лёг на бок и почти сразу уснул.

Когда проснулся, приёмник молчал, Рустам ушёл. На столе стояла моя кружка, а под ней лежал конверт.

На клапане карандашом написали: «Возьми. Ещё есть».

Я долго смотрел на эти три слова. Потом достал бумагу.

* * *

Письмо матери вышло короче, чем я собирался.

«Мама, здравствуй. Вышли нормально, уже работаем. Всё, что дала, забрал, ничего не потерял. Кормят хорошо. Ты не беспокойся».

Про «не беспокойся» я сначала зачеркнул, потом переписал на новом листе и оставил. Всё равно беспокоилась бы. Но ей, наверное, нужно было прочесть.

Я написал, что кран сразу после возвращения проверю ещё раз. Посмотрел на эту фразу и засмеялся. Человек получил вторую жизнь и первым делом отчитался за прокладку.

В конце спросил, как у неё дела на работе, попросил беречь себя. Хотел добавить что-то важное, окончательное, чтобы она непременно поняла, как я теперь буду жить. Не добавил. Слишком много было в моей прежней жизни хорошо написанных обещаний, после которых я продолжал делать как раньше.

Заполнил конверт, проверил адрес. Убрал туда, откуда заберу при первой возможности отправить.

Потом поднялся и пошёл на завод.

Подача работала.

* * *

На следующей смене затор не повторился.

Случались другие остановки. Рыбу подали не сразу. Человека позвали помочь, пришлось переставить работницу. Где-то ждали своего. В один момент мне уже показалось, что направляющая опять подвела, но тара здесь как раз шла, задержка была дальше.

Я отметил причину и поймал недовольный взгляд женщины у линии.

— Что пишешь?

— Что подача работала.

— А мы, значит, нет?

— Я время разделяю. Почему стояли, надо правильно указать.

Она посмотрела в блокнот. Лицо не стало добрее, но ответ устроил.

— Правильно и пиши.

Я пошёл дальше.

В обеденный перерыв Валентина сама спросила, сколько получилось.

— Чего?

— Времени. Ты же всё считал.

Я развернул записи. При прежней работе несколько коротких остановок набегали в заметную потерю. Разобрать затор, убрать помятую тару, вернуть подачу. Пока люди подхватят ритм, проходило ещё немного.

— Около сорока минут на таком отрезке могло уходить, — сказал я. — Но надо по сменным записям сверить. Я не везде с первого момента видел.

Валентина нахмурилась над листком.

— А теперь?

— По этому месту пока не стояли.

Она посмотрела на машину. Затем на своих людей.

— Так и запиши.

Я улыбнулся.

— Уже.

Она пошла дальше, а я остался с блокнотом. Сорок минут звучали неожиданно весомо. Целая часть смены, которой вчера не было ни у кого. При этом никто не начал быстрее двигать руками. Просто исчезла одна неприятность, которую все заранее включали в рабочий день.

Очень хотелось умножить эти минуты на весь рейс.

Я не стал. За несколько месяцев ещё хватит всего, чего я пока не вижу.

* * *

Шубин проверил записи сам.

Я принёс блокнот в мастерскую и сразу начал рассказывать про сорок минут. Он остановил:

— По порядку. Где стояли, где не стояли.

Пришлось начать заново. Показать свои отметки, найти соответствующие записи производства, отделить задержку подачи от соседних причин. В одном месте моё время не совпало: я подошёл позже. Мы взяли то, что подтверждалось.

От красивой точной цифры осталась оценка. Примерно сорок минут, где-то меньше, где-то больше, в зависимости от числа сбоев и хода работы. Зато исчезновение конкретных остановок подтверждали обе смены.

Шубин закрыл тетрадь.

— Вот это уже можно говорить. А то у вас одна банка проходит, сразу весь рейс посчитан.

Я хотел возразить, что не считал. Подумал и промолчал: внутренне как раз начал.

— Оформлять что-то будем? — спросил я.

Механик поднял глаза.

— Ремонт сделали, запись есть. Что ты оформлять собрался?

— Да я уточнил.

— Уточнил — хорошо. Положение восстановили. Если потом переделку предложишь, отдельно рассматривать будем.

С этим спорить было не о чем. Я не изобрёл новую консервную линию, не внёс на судно свет современной науки. Обнаружил неправильность, вместе с другими проверил и устранил.

Шубин дал мне следующий листок.

— По этому приводу пройдёшь сам. Что найдёшь, доложишь. Срок до начала следующей работы. Инструмент не растеряй, мне другой искать некогда.

Я взял листок.

Теперь в нём было чуть меньше подробных указаний. Только перечень того, что надо получить в результате.

* * *

Вымпел всё ещё оставался не у Валентины.

Она стояла перед экраном и читала новые строки, когда я шёл мимо. Коробова была рядом. Посмотрела на меня, потом на лист.

— Обеим починил? — спросила она.

— Машина одна.

— Это хорошо. А то Валентина так смотрит, будто для неё лично старались.

Кулешова повернула голову.

— Я на цифры смотрю.

— Вот и я. Красивые.

— У тебя пока красивее, знаем.

Они помолчали. Коробова провела пальцем по своей строке, потом сказала уже без усмешки:

— У вас сегодня сырьё ровнее шло.

— И остановок меньше, — ответила Валентина.

— У нас тоже меньше. За это механику спасибо.

Она кивнула мне. Коротко, как на законченную деловую часть разговора.

Я кивнул в ответ и ушёл, пока меня не включили в сравнительный разбор остальных достоинств двух бригад.

У трапа остановился. Смешно было, но от Коробовиного «спасибо» стало теплее, чем от собственного первого удачного пуска. Она получила исправную подачу, пользовалась ею, увидела разницу и сказала. Больше ничего не требовалось.

Позже я услышал Валентину у линии:

— Рано радуется. Наш ещё будет.

Речь шла о вымпеле. Об этом напоминал взгляд её работницы, которая тоже посмотрела туда, где висел красный треугольник с бахромой.

Оказалось, мы поправили не только движение банок. Мы дали людям возможность ждать своего результата без заранее приготовленного объяснения, почему опять помешала машина.

Теперь с них тоже спрашивали иначе. И это нравилось не всем.

* * *

Закаточную часть тем временем продолжали обслуживать по своему порядку.

Я попал туда с новой задачей и увидел Рустама возле машины. Шубин проверял записи, рядом стояла Лидия с отобранными образцами. Разговаривали спокойно, без той тревоги, которую я каждый раз приносил с собой из старой памяти.

— По контролю замечаний нет, — сказала Лидия. — Эти тоже посмотрим.

Шубин спросил про время следующей проверки. Она ответила, уточнила запись и ушла.

Рустам показал механику отметку в тетради. Разговор зашёл о том самом узле, который мы смотрели перед выходом. Текущее обслуживание давало нужный результат, но более глубокую разборку требовалось устроить отдельно, с временем и подготовкой.

— На ближайшее подходящее окно ставим, — сказал Шубин. — Комплект рядом держать. Что делали, записывайте, без памяти.

Рустам кивнул на ящик.

— Уже здесь.

Шубин посмотрел на маркировку, затем на меня.

— Проверял?

— До выхода. По описи.

— Ещё раз сверь, когда готовить будем.

Я кивнул.

Ни один результат контроля не позволял мне сейчас объявить, что машина опасна. Во всей памяти остались последствия, чужие крики и собственная обида на плохой расчёт. Здесь же люди проверяли вполне конкретное состояние и принимали решения по нему.

Я записал поручение. Если хотел быть полезным, требовалось помнить не только то, что когда-то произошло, но и то, что происходит передо мной.

Вечером Шубин понёс перечень Брагину. Вернулся с оговорённым порядком: текущие работы в свои остановки, отдельную подготовку согласуют заранее, под приёмку не разбирать.

Запись появилась у него в тетради. Мне велели закончить собственную задачу.

* * *

Рустам снова заговорил о назначении, когда мы сдавали сделанное.

Я стоял у верстака и раскладывал ключи. На этот раз не успел даже придумать себе повод уйти.

— По самостоятельному участку вы обещали сказать, — начал он.

Шубин вытер руки.

— Скажу, когда будет решение.

— Мне пока ещё что подготовить?

— Работай, Рустам. Здесь у тебя всё знакомое, показывай результат.

— Я показываю. С осени показываю.

Механик посмотрел на него, потом на меня. Я убрал ключ в шкафчик и вышел в проход. Только дальше пойти было некуда: там работали, приходилось ждать.

Последние слова долетели из мастерской.

— На берегу вернёмся к оформлению, — сказал Шубин. — Сейчас комплектование закрыто, сам знаешь.

— На берегу опять скажут, в рейсе посмотрим?

Ответа я не расслышал.

Рустам вышел через минуту. Увидел меня, ничего не сказал, прошёл дальше. Я хотел окликнуть, потом удержался.

Три дня назад мне казалось, что это просто вечно недовольный человек. Теперь всё чаще хотелось спросить не «чего ему опять надо», а что именно ему обещали и сколько раз.

Только спрашивать следовало его самого. Когда захочет ответить.

Я дождался, пока освободят проход, и понёс инструмент на место.

* * *

К концу первых рабочих дней усталость стала знакомой.

Не страшной, от которой по утрам выбираешь, какой частью тела вставать. Нормальной, заслуженной. Поел, вымылся, лёг — и заснул. Проблема была в том, что между этими простыми действиями хотелось ещё успеть жить.

Я поймал себя на том, что с удовольствием ем суп. Просто горячий суп после работы. С удовольствием надеваю чистую майку. Смотрю, как за иллюминатором движется вода, хотя ничего нового вода за день не придумала.

Вечером разыскал Рустама, чтобы вернуть прибор, который брал для проверки. Он принял, осмотрел и убрал.

— Конверт твой? — спросил я.

— Под кружкой был?

— Да. Спасибо.

— Лежал лишний.

Мы постояли рядом. Откуда-то доносилась музыка. Юра появился в конце коридора, увидел Рустама, хотел подойти, но передумал, заметив меня.

— Приёмник больше не ломается? — спросил я.

— Тот — нет.

— Значит, скоро ещё принесут.

Рустам усмехнулся.

— Уже.

Он кивнул Юре. Парень подошёл и показал маленький свёрток. Я отошёл, оставив им место. До меня донеслось:

— Только не говори, что опять само.

Юра начал оправдываться. Рустам слушал, не перебивая.

Я вернулся на завод за оставленным блокнотом. Подача шла ровно, и это по-прежнему радовало. Уже без того острого ожидания беды, как после первого пуска. Исправная работа постепенно становилась обычной.

У верстака стоял Брагин.

Он разговаривал с Шубиным, а когда увидел меня, подозвал.

— По таре это ты смотрел?

— Мы с Рустамом. Работницы ещё показали, как начинается.

Брагин кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Сколько времени вернули?

Я ответил осторожнее, чем Валентине. Около сорока минут на сопоставимом отрезке, оценочно. По конкретным остановкам проверили, дальше продолжаем наблюдать.

Он взглянул на Шубина. Тот подтвердил:

— Повторения пока нет. Записи сверили.

Брагин посмотрел на линию.

— Хорошо. Значит, теперь надо решить, как этим пользоваться.

— Она и так работает, — сказал я.

— Работает. Только у нас от приёмки до готовой банки ещё люди есть. Где теперь задержка, куда подача приходит ровно, а где снова собирается. Обсудим, как весь участок выровнять.

Шубин поднял голову.

— Без гонки. Сначала смотреть.

— Я про смотреть и говорю.

Они переглянулись. Брагин убрал бумаги под мышку.

— Готовьте замечания. С производством вместе поговорим.

Я посмотрел вслед уходящему Брагину, потом на подачу. Мне впервые предложили думать не только о том месте, куда велели подлезть с ключом.

До сих пор весь завод существовал для меня как множество отдельных чужих задач. Убрать свою остановку, сдать работу, уйти спать. Теперь между задачами обнаруживались связи, на которые тоже можно было повлиять.

Я раскрыл блокнот на чистой странице.

Сорок минут мы уже нашли. Следовало понять, куда они пойдут.

Глава 6

На третий раз я понял, что хлеб режу толще, чем требуется.

Сначала решил, что просто голодный. Потом посмотрел на кусок, на свою руку и перестал валять дурака. Рука делала то, чему её приучили в двадцать два года. В прежней жизни я давно ел иначе, а здесь, отработав своё, садился за стол и получал удовольствие от всего, что на нём стояло.

— Доешь? — спросил сосед.

— Доем.

Он кивнул на хлеб.

— Тогда чего изучаешь?

Я откусил.

На судне постепенно сложился порядок. Работа, еда, сон, снова работа. О времени суток напоминали часы, о днях недели — люди, которым зачем-то требовалось их помнить. Мне пока хватало собственного блокнота.

В нём уже была чистая страница для следующего предложения. Несколько дней она переставала быть чистой и снова становилась: я записывал мысль, потом смотрел на линию и зачёркивал половину.

Тара шла ровнее. Но на ручном участке работа то набирала ход, то начинала ждать чего-то другого. Исправный механизм позволил лучше увидеть чужие паузы. Одни были необходимыми, другие — привычными, а третьи только казались лишними, пока не спросишь, зачем человек так делает.

С последним я уже пару раз опозорился.

Теперь сначала спрашивал.

За соседним столом Юра доказывал, что мотоцикл ему нужен не для того, чтобы «перед девками хвостом махать».

— А для чего? — поинтересовались у него.

— Ездить.

Ответ был настолько основательный, что некоторое время возразить никто не мог.

Потом мужчина напротив спросил, сколько Юра уже отложил. Парень назвал сумму. Мужчина посчитал что-то на пальцах и предложил пока купить один сапог.

Я засмеялся вместе со всеми.

Юра тоже улыбнулся, но тут же вернулся к своему:

— После рейса хватит.

— Если не пропьёшь.

— Я не пью.

— Тогда тем более странно. На трезвую голову мотоцикл покупать.

Юра отмахнулся. Он уже видел себя за рулём, это читалось по тому, как двигались пальцы на столе. Несуществующие рукоятки лежали в ладонях гораздо удобнее настоящей ложки.

Я посмотрел на свои руки. В двадцать два я тоже умел потратить заработанное ещё до того, как оно появлялось в расчёте.

Только теперь не помнил, на что именно собирался истратить этот рейс.

* * *

Брагин объяснял деньги после очередного производственного разговора.

Начали с подачи. Я показал записи, Ирина сказала про расстановку, Валентина назвала место, где после паузы опять собиралась работа. Брагин выслушал, попросил не путать разовую задержку с постоянной. Шубин потребовал сначала разнести причины по времени.

Никто пока не предлагал повернуть одну ручку и победить всё сразу.

Когда основную часть закончили, кто-то спросил:

— Так сколько нам эти сорок минут дадут?

Брагин положил карандаш.

— Сами по себе? Ничего.

Я поднял голову.

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

— Не обижайся, Лапин. Если вы освободили время, а дальше ждём сырьё, выпуск от этого не прибавится. Если сырьё есть и весь участок работает, тогда другой разговор.

Он достал ещё один лист. Судя по сгибам и пометкам, показывал уже не впервые.

— У вас смешалось всё. То, что начисляется за работу по вашему месту. Производственная часть по результату. И то, что возможно за выполнение и соревнование. Это разные вещи.

Валентина придвинулась ближе.

Брагин разобрал три варианта. Работа с частыми потерями. Нормальный устойчивый рейс. Удачный, когда есть сырьё, снабжение не срывается, люди и механизмы выдерживают общий ритм.

Цифры в его листке были вполне настоящими. Только напротив каждой стояло условие. Я поймал себя на том, что сначала читаю правую сторону, где итог, и лишь потом возвращаюсь к левой.

Плохая привычка прекрасно пережила сорок четыре года.

— Вот здесь, — Брагин ткнул карандашом, — расчётный вариант. Не обещание каждому. Состав работы, начисления, фактический результат разные. Рейс ещё идёт.

— А сто десять? — спросил Юра с края.

Он принёс бумаги для Ирины и задержался у двери.

— Сто десять — наше обязательство по принятому годному выпуску к ста по заданию. Не прибавка десять процентов каждому в карман. Понятно?

Юра кивнул. По лицу было видно, что его мотоцикл только что немного отъехал.

— А вымпел? — спросил кто-то.

— По своему положению. Обычная работа отдельно, итог соревнования отдельно. Условия вывешены. Если хотите понять собственный расчёт, подходите, разберём по вашему месту. Не по соседскому.

Брагин не сердился. Вопросы повторялись, но он явно предпочитал ответить сейчас, чем слушать потом, как людям «обещали совсем другое».

Я посмотрел на лист ещё раз.

Хороший рейс давал заметные деньги. Не такую сумму, после которой можно уйти от всех на берег и всю жизнь чесать живот. Но настоящую возможность оставить себе запас, купить нужное, сделать шаг дальше.

И ради этого уже работали несколько сотен рук.

* * *

Шутка про вымпел нашла Валентину позже.

В проходе возле экрана мужчина, которого я знал только в лицо, посмотрел на новую сводку и сказал:

— За такую тряпку и стараемся. Хоть бы полотенце дали, руки вытереть.

Сказал весело, рассчитывая на общий смех.

Валентина повернулась.

— Ты руки своей работой вытирай.

Мужчина приподнял ладони.

— Да я что? Шутки уже нельзя?

— Можно. Смешные давай.

Он ещё попробовал усмехнуться, но разговор не подхватили. Коробова, стоявшая возле экрана, только поправила край вывешенного листа.

Мужчина ушёл. Я задержался: нужно было уточнить одну из технических отметок.

— Не бери в голову, — сказал я Валентине.

Она посмотрела на меня так, что я сразу пожалел о совете.

— Я с этими девками сколько рейсов отходила, знаешь?

— Не знаю.

— Вот. Мы его брали уже. И ещё возьмём. А он пришёл, языком почесал и пошёл. Легко ему.

Коробова негромко добавила:

— Раньше возьмите. Потом спорьте, чей красивее.

Валентина перевела на неё взгляд.

— Возьмём.

— Слышу второй раз.

На этом они разошлись. Я поправил свою отметку и пошёл к мастерской, вспоминая, как сам пару минут назад готов был отмахнуться. Не бери в голову, большое дело — вымпел.

В голове у каждого лежало своё. Я только начал замечать, сколько этого своего здесь возили через море.

* * *

Бурого я встретил возле каюты Валентины.

Он стоял в проходе, читая письмо. Не свежее: бумага успела помяться на сгибах. При моём появлении убрал лист и кивнул на коробку в руках.

— Опять кого-то чинишь?

— Несу на место.

— Неси. На место — дело хорошее.

Валентина вышла, посмотрела на него и сразу спросила:

— Опять от родни?

Боцман кивнул.

— Ну так ответь. Чего ты его уже третий день читаешь?

— Подумаю.

— Думай. Только свои деньги тоже посчитай.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Слышно было, как Бурый начал объяснять, кому и что понадобилось на берегу. Голос у него сделался совсем не тот, которым он распоряжался на палубе.

Вечером я открыл блокнот не на рабочей странице, а с конца.

Написал: «Что останется после рейса».

Подумал и зачеркнул. Написал заново: «Что оставить».

Сначала запас. Не всё, что принесёшь на берег, обязано немедленно превратиться в вещь. Потом мать: осенняя обувь, домашнее окно, ещё спросить. Потом своё жильё — начать откладывать, выяснить порядок с кооперативом, возможности через работу. Отдельно обучение.

Последнюю строку обвёл.

Опыт остался со мной, а документы — у двадцатидвухлетнего Витьки. В нужном месте они были бы убедительнее любого рассказа о том, как хорошо я когда-то управлялся с железом.

Очень хотелось посчитать всё сразу. На несколько лет, потом на десятилетие, с теми будущими возможностями, о которых я помнил.

Я даже представил себя за столом, где вовремя куплены нужные вещи и вовремя сказаны нужные слова. Прекрасный человек. Не хватает только денег в кармане, сведений о собственном завтрашнем дне и уверенности, что воспоминания не подвели.

Посмотрел на первую страницу с перечёркнутыми догадками о подаче.

Убрал великие планы и записал, что действительно могу сделать после рейса. Куда зайти, что спросить, какие документы найти.

Получилось скучнее. Зато не требовалось верить себе на слово.

* * *

Нина пришла на участок с тетрадью, когда я пытался свести два времени.

В одном месте записали момент остановки механизма, в другом — когда работу прекратил ручной участок. Разница была небольшая, но если из таких разниц складывать весь день, получалась весьма приблизительная сводка.

— Мне бы посмотреть запись, — сказала она.

Я узнал девушку, которая чуть не налетела на меня у лаборатории.

— По какой части?

Она назвала время и выпуск, о котором шла речь. Я показал лист. Нина сравнила с собственной тетрадью, спросила фамилию работника, сделавшего пометку.

— Я, — ответил я.

— А вот это что значит?

Я объяснил. Она слушала внимательно, потом попросила уточнить последнее слово.

— Почерк плохой?

— Слово непонятное.

— Обычно одно с другим.

Нина улыбнулась, но палец с нужной строки не убрала.

Пришлось прочесть целиком. Она сделала свою запись и уже собралась уходить, когда я спросил:

— А вы всё так связываете? По времени, по выпуску?

— Конечно. Иначе потом искать где?

— Понятно.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Вам же это тоже нужно.

— Нужно, — согласился я.

Я видел её в третий или четвёртый раз и всё ещё не знал имени. Спросил. Она ответила и поинтересовалась моим.

— Виктор.

— Я слышала. Вы подачу смотрели.

— У нас тут уже своя газета?

— Пока нет. Но банки перестали вставать, это заметно.

Мне стало приятно. Постарался, чтобы на лице этого не появилось слишком много.

Нина закрыла тетрадь.

Я понимал, что сейчас она уйдёт и вопрос опять останется при мне. Поэтому спросил, как можно обыкновеннее:

— В прошлых рейсах много по качеству было? Замечаний.

— Каких именно?

— Ну… чтобы выпуск приходилось держать, разбираться.

Нина перестала улыбаться. Не испугалась, просто разговор стал рабочим.

— Бывает по-разному. Что-то конкретное заметили?

— Нет. Хочу понимать, где смотреть.

— Если увидите отклонение, сразу Лидии скажите. Или через механика передайте. А так по прошлым рейсам я вам не расскажу, я там не работала.

Я кивнул.

— По текущим проверкам что-то есть?

— По вашей подаче? Это у вас надо спрашивать. По продукции, которую проверяли, результаты записаны. Если замечание есть, производство получает. Я сейчас эти данные связываю, а не решение принимаю.

Она сказала это спокойно, без желания оградить от меня чужую тайну. Просто очертила свою работу.

— Понял. Извини, криво спросил.

— Ничего. Вы только если что увидите, не ждите, пока я сама приду.

— Не буду.

Нина ушла. Я остался над листом, куда минуту назад с удовольствием вписал бы ещё одну ясную подсказку из будущего.

Подсказки не появилось.

Зато знакомую теперь звали Ниной.

* * *

В следующую встречу она была занята совсем другим.

В небольшом общем помещении на столе разложили листы для стенгазеты. Рядом стояла кружка с карандашами, лежали ножницы. Юра рисовал что-то на отдельной бумаге. Над его плечом наклонилась полная женщина, которую все звали Тамарой.

— Нет, нос ещё длиннее, — сказала она. — А то не узнают.

— Узнают, — пообещал Юра.

— Тогда мне потом скажи, кто это был.

Нина засмеялась. Я задержался у двери, потому что она сама подняла голову.

— Вы к кому?

— Пока смотрю.

— Смотреть бесплатно. Помогать тоже.

Я подошёл. Юра закрыл рисунок ладонью, но я успел увидеть мужчину с карандашом, который вместо ног стоял на двух огромных гайках.

— Шубин? — спросил я.

Тамара всплеснула руками:

— Ну вот! Говорила же, узнают.

Юра убрал ладонь и улыбнулся.

В рисунке Шубин действительно получился. Не похожим по каждой черте, а сразу целиком: наклон головы, сжатый рот, взгляд на чужую ошибку. Я поймал себя на том, что разглядываю его с завистью. Карандашом человек за минуту сделал то, на что мне понадобилось бы полстраницы объяснений.

Тамара спросила у вошедшего мужчины, верно ли, что на следующей оказии будет почта. Тот ответил, что так передали, но время ещё уточняют.

— И заберут? — переспросила она.

— Должны.

Она сразу выпрямилась. До этого стояла, опираясь на стол, как человек, который пришёл на пять минут и задержался. Теперь разгладила перед собой лист, быстро оглядела рисунки.

— Ладно, вы тут без меня пока. Мне ещё написать надо.

— Тамара, вы же написали, — сказала Нина.

— Значит, перепишу. Руки отсохнут, что ли?

Она ушла, и помещение почему-то сразу стало тише.

Я вспомнил свой конверт под рабочими бумагами. Хорошо, что спросили при мне. Сам мог бы дождаться, когда почта уйдёт, а потом красиво сожалеть.

* * *

Помощь оказалась простой: придерживать лист, пока Нина переносила заголовок.

Я стоял напротив, видел её пальцы, серьёзное лицо и светлую прядь у виска. Вдруг стало важно, чистые ли у меня руки. Руки были вымыты, но въевшаяся чернота возле ногтей от этого никуда не делась.

Нина на них не смотрела.

— Вот так держите. Нет, чуть выше. Теперь хорошо.

— Ты со всеми на вы?

Она подняла глаза.

— На работе удобнее.

— А сейчас?

— А сейчас мы что делаем?

Я посмотрел на лист и сдался.

Юра тихо усмехнулся. Я хотел сказать ему что-нибудь, но тут вошла Ирина.

Сначала посмотрела на рисунок. Лицо смягчилось, она даже улыбнулась. Потом увидела у Юры рядом с листом маленькую деталь и карандашный набросок её расположения.

— Это ещё что?

— Рустам показывал, — ответил он.

— Ты отдыхать-то будешь?

— Я и отдыхаю.

— От такой работы надо отдыхать. Ты там ему не мешай. У него своё дело, у тебя своё.

Юра начал сворачивать бумагу. Рисунок Шубина оставил, а деталь и набросок убрал в карман.

— Не мешаю я.

— Я же вижу, сколько ты там сидишь.

Нина отвела глаза к заголовку. Я продолжал держать лист, которому уже давно не требовались мои обе руки.

Ирина спросила у брата, ел ли он, и ушла, получив ответ. Юра некоторое время молчал, потом принялся дорисовывать огромную гайку под Шубиным. Карандаш двигался жёстче.

Нина попросила меня сдвинуть лист.

Я сдвинул.

* * *

К следующему разговору о работе я принёс уже не пустую страницу.

Несколько раз видел одинаковую картину. После необходимой паузы тару подавали с избытком, люди подхватывали, потом на другом месте начинали ждать. Где-то приходилось поправлять очередность, где-то человек тянулся слишком далеко. Подачу снова придерживали. По отдельности всё выглядело разумно, но подача всё время то разгонялась, то замирала.

Я нарисовал схему. Простую, карандашом. Потом вторую, с предполагаемым порядком.

Шубин слушал без выражения.

— Скорость прибавлять собрался?

— Сначала согласовать. Чтобы меньше разгоняться после каждой паузы. Подача сейчас позволяет держать ровнее.

— А люди?

— С Ириной и Валентиной обсудить. Одному тут нечего крутить.

Он взял схему, посмотрел.

— Вот здесь что?

Я объяснил. Механик ткнул ещё в одно место. На этот раз пришлось подумать.

— Там после передачи задержка. Надо посмотреть, какая расстановка будет.

— Вот и посмотри. Машине всё равно, чьи руки с другой стороны.

Схему он не вернул. Положил возле своей тетради.

— Вариант обратимый? Чтобы на месте потом старое вернуть, если не пойдёт.

— Да. По имеющимся регулировкам. Ничего резать не надо.

— Хорошо. Только это пока предложение. Сначала люди производства скажут, потом решим, где пробовать.

Я кивнул.

Мы прошли участок вместе. Валентина показала, где ей мешает не скорость, а неудобное расположение. Ирина уточнила, когда нельзя занимать проход. Рустам напомнил про доступ к обслуживанию.

На бумаге пришлось многое передвинуть. Я вернулся в мастерскую, перерисовал и обнаружил, что новый вариант лучше первого.

Шубин пробежал глазами.

— С этим уже к Брагину пойдём.

Он сказал «пойдём», и я постарался не показать, насколько мне это понравилось.

В каюте я открыл блокнот с конца. Под строкой об обучении было пустое место. Написал: «Узнать, какие документы нужны для следующей ступени».

Потом вернулся к рабочей схеме.

Судно гудело, где-то через переборку смеялись. На краю стола лежало письмо матери, рядом — карандаш. Я убрал конверт отдельно, чтобы не потерять среди расчётов.

Сейчас у меня было дело, в котором можно было вырасти. И впервые за этот рейс казалось, что я начинаю понимать, как именно.