Kitobni o'qish: «Комбат. Прямая наводка»

Глава 1

Земля под щекой была тёплой.

Я успел удивиться этому, прежде чем справа хлопнуло и по спине застучали мелкие комья. Один попал за ворот. От него пахло горелой резиной.

— Лежи, твою мать!

Кто-то навалился мне на ноги. Я дёрнулся, пытаясь перевернуться, и получил такую боль под затылком, что перед глазами сделалось бело.

Пришлось лежать.

Пахло бензином, дымом и разрытой землёй. Во рту хрустел песок. Я осторожно провёл языком по зубам: все на месте. Уже имущество.

— Живой, товарищ старший лейтенант?

Я открыл глаза.

Перед лицом торчала жёлтая трава, припорошенная чёрным. Дальше лежало колесо с деревянными спицами. Ещё дальше горела грузовая машина. У неё осел передок, а над кузовом билось пламя, высокое и почти бесцветное на дневном свету.

Старшим лейтенантом я не был уже лет пятнадцать.

— Слезь, — сказал я.

Голос оказался чужим. Молодым, хриплым, с какой-то непривычной звонкостью в носу.

С ног убрали тяжесть. Я упёрся ладонью в землю и приподнялся на локте.

Рука была моя только в том смысле, что слушалась. Узкая кисть, содранная кожа на костяшках, грязный рукав гимнастёрки. Часов не было. Старого белого шрама у большого пальца — тоже.

— Не вставайте пока. Вас хорошо приложило.

Рядом сидел красноармеец с окровавленным ухом, держа винтовку между колен.

Я потрогал затылок. Пальцы стали мокрыми.

Крови было немного. Последним, что я помнил, был голос в трубке: «Миш, справа…» Потом удар по перекрытию, погасший свет.

Слева затрещала винтовка. Через паузу ещё раз.

Я повернул голову.

На краю поляны стоял на колене боец и стрелял в небо. Дёргал затвор, целился, снова стрелял. Ни самолёта, ни даже звука мотора я уже не слышал.

— Кто там палит?

Красноармеец возле меня оглянулся.

— Гришка.

— Позови.

— Товарищ старший лейтенант…

Я посмотрел на него.

Он поднялся и крикнул:

— Гришка! К комбату!

Тот не услышал. Или не захотел. Я встал сам.

Ноги понесли меня чуть левее, чем я рассчитывал. Пришлось схватиться за обгорелый ствол молодой сосны. Под ладонью осыпалась кора.

Поляну пересекала просёлочная дорога. На дороге стояла горящая машина, за ней, наискось, другая, с открытым капотом. У леса валялась лошадь. Её задняя нога иногда дёргалась. Возле придорожной канавы двое тащили третьего за подмышки; пятки волочились по грязи. За кустами виднелся артиллерийский щит, странно наклонённый, будто орудие пыталось лечь набок.

Тот, которого назвали Гришкой, опять выстрелил.

Я дошёл до него, положил руку на ствол и отвёл вниз.

Боец обернулся. Совсем мальчишка. Одна щека чёрная, другая в веснушках.

— Всё, — сказал я. — Улетели.

Он смотрел мимо меня.

Я взял его за подбородок и повернул лицо к себе.

— Смотри сюда. Фамилия?

— Б… Белов.

— Белов, на предохранитель. Вон раненого несут. Помоги.

Пришлось заставить его повторить, что делать. Потом он пошёл. Сначала неровно, потом быстрее.

Собственный рукав был заляпан кровью. На груди болтался ремень бинокля, под мышкой давила кобура. Я расстегнул её большим пальцем.

ТТ.

У второй машины возился широкоплечий человек с четырьмя треугольниками в петлицах. Один рукав гимнастёрки у него был закатан выше локтя, другой порван от плеча до манжеты. Он просунулся в кабину, вытащил оттуда вещевой мешок и бросил на землю.

— Старшина!

Он повернул голову.

На коротком, тяжёлом лице не было радости. Только оценка: стоит, разговаривает, значит, ещё годен.

— Очнулись, товарищ старший лейтенант.

— Кто старший на месте?

Он помолчал секунду.

— Теперь вы.

— До меня кто был?

— Лейтенант Берестов. Под машиной остался.

Я посмотрел на горящий грузовик. Старшина проследил за взглядом.

— Не под этой. В овраге. Там уже не вытащишь.

— Фамилия?

Старшина нахмурился.

Я убрал руку от затылка, показал ему кровь на пальцах.

— В голове звенит. Имена путаю. Назовись.

— Кулешов. Степан.

— Что осталось, Кулешов?

— Люди в лес пошли. Кого собрал — здесь. Двое тяжёлых, ещё трое перевязаны. Шофёр с ногой лежит, ездить не может. Машина вон…

Он кивнул на открытый капот.

— Встанет?

— Вода вытекла. Радиатор посечён. И колесо переднее. Я не механик, но далеко она не поедет.

— Кто людей собирает?

— Я и собираю.

— Где командиры расчётов?

— Лобанов тут. Остальных не видел.

— Позови. Всех, кто может ходить, к бугру. По дороге не стоять. За вещами без разрешения не ходить.

— Климова к дороге послал, — добавил старшина. — Наших искать. Уходить надо.

— Как вернётся, сразу ко мне. Пока поймём, кого несём и на чём.

— На себе. Больше не на чем.

— Мешок чей? — спросил я.

— Санитарный. Под сиденьем был.

— Вот с него и начнём.

Кулешов перекинул мешок через плечо. У бугра было уже семь человек. Один лежал неподвижно, прикрыв глаза рукавом. Второй, с раздутой штаниной, пытался приподняться, но Кулешов придерживал его за грудь.

— Лежи, лежи. Сейчас.

Я опустился рядом. Раненый был белый до синевы, губы дрожали. Кровь пропитала шинель, на которой его принесли. Санитар нашёлся тут же: худой парень с сумкой, у которого тряслись руки. Он начал докладывать, запнулся, посмотрел на Кулешова.

— Докладывать после. Что нужно?

— Держать. Штаны разрезать надо.

— Белов, нож есть?

Мальчишка не ответил.

Кулешов сам вытащил нож из кармана, подал рукоятью вперёд. Я перехватил плечи раненого, чтобы не бился. Он попытался ухватить меня за рукав.

— Орудие…

— Потом.

— Товарищ…

— Лежи. Нам ещё тебя кормить.

Он выдохнул со свистом. Пока санитар работал, я держал его за плечи.

— Отпускайте, — сказал санитар.

Я убрал руки.

— Фамилия твоя?

— Рябцев.

— Рябцев, все раненые — твои. Кого можно отправить пешком, скажешь старшине. Кого нести, тоже. Белов останется помогать.

Санитар глянул на мальчишку.

— Он сам…

— Он сможет. Белов, сможешь?

Тот кивнул.

— Вот. Нужны руки — зови. Молча геройствовать здесь не требуется.

На подходе хрустнули ветки. Из леса вышел сухой сержант, придерживая ремнём гимнастёрки обмотанную шею. За ним шёл большой красноармеец с рыжей щетиной. У большого в каждой руке было по снарядному ящику.

— Лобанов, — сказал сержант, остановившись передо мной.

— Павел, — добавил Кулешов. — Командир третьего.

Лобанов коротко посмотрел на старшину, потом на мою окровавленную ладонь. Вопросов не задал.

— Чумаков, поставь, — сказал он большому.

Тот опустил ящики и разогнулся с долгим кряхтеньем.

— Чего принесли?

— Снаряды, — ответил Лобанов.

— Вижу. Куда?

— К третьему. Оно цело.

* * *

Пушка стояла метрах в семидесяти от дороги, у края мелкого оврага. Одна станина соскользнула вниз, правое колесо ушло ступицей в рыхлую землю. Перед щитом лежала сломанная берёза. Верхушка её запуталась в ветвях, и от малейшего ветра над стволом шуршали листья.

Слева от орудия светловолосый парень с окровавленным виском держал на коленях панораму.

— Сазонов, прицел убери, — сказал Лобанов. — Потом проверим.

Я обошёл пушку.

Близкий разрыв оторвал часть веток и осыпал щит землёй. На кромке щита белели свежие задиры. Одна рукоятка была погнута. Под колесом торчал толстый корень, в который упёрся обод. Деревянный ящик возле станины развалился, инструмент рассыпался по траве.

Я присел и провёл ладонью под металлом, где ожидал почувствовать течь. Пальцы остались сухими, если не считать моей собственной крови.

— Что проверял? — спросил я Лобанова.

Он перечислил. Без спешки, показывая рукой. Сказал, где ещё не смотрел, где может мешать земля. О повреждениях, которых не было видно, судить не взялся.

— Работу механизмов покажешь. Сначала уберём дерево.

Кулешов стоял на другой стороне овражка. Он осмотрел пушку, людей возле неё и спросил:

— А раненых кто потащит?

— Пока никуда не тащим. Сначала укладываем, перевязываем.

— Потом потащим. Их двое лежачих. На каждого четверо. У вас тут как раз восемь на пушку уйдёт.

Лобанов молча смотрел на меня.

— Всего сколько насчитал?

— Четырнадцать. С вами и лежачими. Климов отдельно, ещё нет его.

— Лобанов, расчёт сколько?

— Нас четверо. Пятого придавило, его к раненым унесли. Осипов с нами, Чумаков, Сазонов.

Я повернулся к старшине.

— Четверо остаются здесь. Остальные с тобой. Пушку сейчас из оврага не тащим. Проверим, подготовим. Одного поставишь у дороги смотреть машины. Если будет своя — останавливать, звать меня. Под колёса не кидаться.

— А если не будет?

— Придётся искать самим.

— Пока искать будем, эти двое и помрут.

Кулешов не повышал голоса. От этого его слова звучали только неприятнее.

— Старшина, чего ты от меня хочешь?

Он ответил сразу:

— Чтобы раненых первыми. А то сейчас начнём за железо цепляться. Потом спешка, потом одного некому взять, второго не на чем. Знаем.

За спиной у меня шуршала листва. Сазонов застыл возле щита. Чумаков смотрел вниз, будто разговор его не касался.

— Без раненых не уйдём, — сказал я.

— Это как приказ понимать?

— Это как мой приказ и понимать. Передашь всем. Теперь скажи, что тебе нужно прямо сейчас.

Кулешов ещё секунду смотрел на меня.

— Брезент с машины. Пока не загорелся. Жерди. Вода есть, мало. И фельдшера бы.

— Фельдшера пока нет. Остальное доставай. С той машиной осторожно, соседняя горит. Не добраться — бросишь.

Старшина ушёл.

Лобанов дождался, когда он скроется за кустами.

— Вручную далеко не укатим.

— Знаю.

— Там подъём к дороге. Нас бы ещё четверых. Вчетвером не возьмём.

— Поэтому пока готовим. Прицел, затвор, колёса. Чумаков, топор найдётся?

Большой боец кивнул на инструмент возле разломанного ящика.

— Этот бери. Дерево освободить, под колесо настил приготовить. По моей команде тянуть будем. Сейчас не надорвись.

— Я-то чего, — сказал Чумаков. — Надорвался уж. Женился в двадцать втором.

Сазонов фыркнул.

Чумаков поднял топор, проверил посадку железа и пошёл к берёзе.

* * *

Отойдя от пушки, я достал удостоверение. Каменев Михаил Алексеевич, старший лейтенант. С фотографии смотрел незнакомый молодой человек с упрямым ртом. Двадцать шесть лет, если верить дате рождения.

На донесении в планшете нашлась дата. Осень тысяча девятьсот сорок первого года.

В голове не было ни сведений о батарее, ни лиц её бойцов. Только оборванный голос в телефонной трубке — из моей жизни. Я провёл пальцами по чужой щеке и закрыл удостоверение.

— Товарищ старший лейтенант!

Осипов стоял метрах в трёх и старался не смотреть на документы в моей руке.

— Там Рябцев спрашивает, вас перевязать можно? У него руки освободились.

— Иду.

Поднявшись, я ощутил, как земля наклонилась. Пришлось постоять, упершись ладонью в сосну.

Осипов сделал движение ко мне.

— Не надо. Скажи лучше, где остальные орудия.

— Первое за дорогой. Там прямо в него. Второе с машиной в овраг свалилось. Четвёртое дальше было, у поворота. Я туда не ходил.

— Командир взвода?

— Лейтенант Берестов…

— О нём знаю. Второй?

— До налёта вперёд уехал. Васильев. За приказом, вроде.

Я запомнил фамилию.

— Тогда со мной. Посмотришь, что у поворота. Одного не пошлю.

Он как-то сразу подобрался.

— А Лобанов велел вернуться.

Я уже открыл рот, чтобы сказать: вернёшься потом. И закрыл.

В расчёте было четверо. Я сам только что считал их по головам, сам оставил работу и уже собирался выдернуть одного.

— Правильно велел. Возвращайся. Пусть займёт тебя по делу.

Осипов ушёл. Я посмотрел ему вслед и пошёл к раненым.

Рябцев усадил меня на ящик и перевязал голову. Посоветовал полежать. Я обещал — позже. О раненых сказал, что обоим нужно к врачу, одного придётся нести на жёстких носилках.

Кулешов приволок брезент. За ним шли двое с жердями. Старшина поставил возле Рябцева найденную флягу, откинул ногой обрубок ветки и присел перед лежачим.

— Ну что, Фомин, на казённом поедешь. Я тебе ещё за тот брезент взыскание устрою.

Раненый открыл глаза.

— Машину…

— Знаю. Ничего не говори.

Я посмотрел на людей. Пятеро, которых я ещё не знал. Санитар. Белов. Двое лежачих. Один с перевязанным плечом сидел отдельно и левой рукой пытался свернуть самокрутку. Табак просыпался на колено.

Кулешов достал огрызок карандаша и клочок бумаги. Начал записывать людей. Я слушал фамилии, повторяя про себя.

— Оружие у всех? — спросил я.

Не у всех.

У пехотинца винтовку переломило. У санитара была только сумка. Кулешов поставил против фамилий короткие чёрточки.

— Сможешь ходить, — сказал я пехотинцу, — возьми второго. За дорогу, к разбитому орудию. Людей ищете, живых. Что с пушкой, посмотрите издали. В огонь не лезть. Через пять минут назад, даже если ничего не найдёте.

— Понял.

— Повтори.

Он повторил, уже без охоты. Я выслушал. Пусть злится. Слово «ищете» каждый мог понять по-своему, особенно когда вокруг валялось столько нужного имущества.

Кулешов оторвал кусок бумаги со списком, подал мне.

Четырнадцать человек. Климов, ушедший вперёд, пятнадцатый. Я сложил список в планшет.

* * *

У пушки уже лежали обрубленные ветки. Чумаков просунул под корень топорище, попробовал рычаг и убрал его. Должно быть, Лобанов запретил ломать единственный топор.

Сазонов вращал рукоятку, сержант смотрел на движение ствола. Когда я подошёл, оба остановились.

— Ну?

Лобанов доложил. Затвор работал, механизмы наведения тоже. Погнутая рукоятка задевала щит, но повернуть удавалось. Насчёт отката мог сказать только после выстрела.

— Ствол осмотрели?

— Осмотрели, протёрли.

Он показал. Я проверил то, что мог проверить, не изображая знатока именно этой системы. Попросил ещё раз провести механизм по всему доступному ходу. Сазонов посмотрел недовольно, но сделал.

В одном месте пошло туже.

— Здесь что?

— Земля набилась, — сказал наводчик. — Вычистим.

— Тогда вычисти сейчас.

Он взял ветошь.

В стороне хлопнуло. Мы все одновременно присели. Где-то у дороги затрещало, повалил более густой дым.

Чумаков приподнял голову.

— Добро кончается.

— Какое? — спросил Сазонов.

— Народное.

Он вылез из-под щита и отряхнул колени.

Я посмотрел на ящики. Два Чумаков принёс, ещё несколько стояли за бруствером старой канавы. Тут, видно, собирались на короткую остановку и успели часть сгрузить.

— Что со снарядами?

Лобанов назвал число. Исправных на вид было двадцать восемь. Отдельно лежали два выстрела, по которым он сомневался: рядом прошёл осколок, задел гильзы.

— Эти отдельно и оставить, — сказал я. — В общую кучу не класть. Остальные укрыть. Ящики не ломать, ещё пригодятся.

Сазонов поднял голову от механизма.

— Так мы здесь будем?

— Нет.

— А если немцы?

— Тем более не будем.

— Пушка-то целая.

— Егор, — негромко сказал Лобанов.

— Я чего? Я просто…

— Ты механизм чисти.

Наводчик с силой протащил ветошь и замолчал.

— Лобанов, — сказал я. — Пока двое готовят выход из оврага. Двое на орудии. Нужны люди — скажешь мне. Сам никого не забирай.

Он кивнул.

Вернувшись к бугру, я застал Кулешова за изготовлением носилок. Рядом Белов держал жердь и уже не смотрел в небо. Старшина пытался затянуть ремень зубами.

— Давай, — сказал я.

Взял конец, потянул. Кулешов просунул пряжку, проверил крепление.

— Вот теперь можно класть.

Мы втроём сдвинули раненого на брезент. Он застонал, вцепился в жердь. Кулешов отнял у него руку, положил на грудь.

— Не держись. Уронить тебя и без помощи можем.

Раненый судорожно выдохнул. То ли засмеялся, то ли просто хватил воздуха.

Вернулась посланная за дорогу пара. Орудие разбито. Нашли одного убитого, остальных не видели. Принесли винтовку, две каски и шинель. Я велел положить всё возле старшины.

Кулешов перебрал имущество, отдал винтовку пехотинцу. Каски сунул под носилки. Ни одной лишней вещи здесь уже не было.

С дороги донёсся короткий гудок. Все подняли головы.

Часовой прибежал следом за гудком. Полуторка, битком набитая людьми, прошла на восток. Он махал, но она не остановилась. Я дошёл до дороги: за поворотом висела пыль.

Кулешов встретил меня вопросом:

— А с четвёртым что?

— Сейчас посмотрим. Климов где?

— Ещё нет.

Мне это уже не нравилось.

Я взял у старшины винтовку, проверил затвор. Пять патронов. Кобура под мышкой всё ещё мешала, будто надета не на ту сторону.

— Двоих беру до поворота. Вы пока готовьтесь переносить. Отсюда никуда…

Со стороны леса затрещали кусты.

Климов вышел к бугру, держась за бок. Высокий, худой, с лицом, на котором пот превратил сажу в серые полосы. На рукаве у него висел репей.

— Товарищ старшина…

— Сюда, — сказал я. — Что там?

Он попытался вытянуться, но сбившееся дыхание не пустило.

— Наших нет. Ушли.

— Кого видел?

— У поворота двое пехотных были. Отставшие. Говорят, последняя колонна прошла. Командиров нет. Там орудие… колесо разбито. И машина поперёк, пустая.

— Пехотинцы куда?

— Дальше пошли. Я до пригорка добежал. Где деревня.

Он наконец вдохнул глубже.

— Там моторы, товарищ старший лейтенант.

— Наши?

— Не знаю. Не видел. Много. Снизу, от деревни.

Кулешов посмотрел на меня, потом на приготовленные носилки.

Из оврага донёсся голос Чумакова:

— Павел, да подожди ты! Пальцы оставишь!

Я вернул винтовку старшине.

— Климов, покажешь, откуда слышал. Только отдохни минуту. Кулешов, раненых дальше в лес. До той развилки между сосен. Двоих оставь на дороге смотреть в обе стороны. Машину увидят — пусть раньше кричат.

— А вы?

Я посмотрел туда, где за кустами торчал ствол.

До сих пор мы проверяли, можно ли спасти пушку.

Теперь надо было выяснить, успеем ли.

— Я к орудию.

Глава 2

— Вдвоём не поднимем, — сказал Лобанов, когда я вернулся.

Он стоял возле колеса, упершись руками в поясницу. На земле лежали две жерди. Одну уже успели сломать.

— А вчетвером?

— Поднять можно. Выкатить — нет. Землю выбрать надо и настелить. Тогда всем расчётом, с подмогой.

Сазонов вытирал ладони ветошью. Чумаков сидел на корточках возле обода, Осипов оттаскивал ветки. Я посмотрел на них и понял, что лезть сейчас под колесо пятым будет самой простой и самой бесполезной работой.

— Пока готовьте. Тянуть без меня не начинайте.

— Поглядите, что сошник держит, — сказал Лобанов. — Вон за тем кустом. Его тоже раскапывать.

Я обошёл куст, присел.

Сошник упёрся в корень. Орудие съехало после разрыва, станина врезалась в склон и теперь держала пушку не хуже якоря. Если дёрнуть разом, можно ещё глубже посадить колесо.

— Понял. Лопату сюда. Не рубить, пока не откопаем.

Чумаков встал и полез за инструментом.

С дороги донёсся крик.

Я выпрямился слишком резко. Под затылком ударило, перед глазами побежали чёрные точки. Пришлось подождать, глядя на собственный сапог. Он стоял в примятой траве и казался неправдоподобно узким.

— Товарищ старший лейтенант! Машина!

Я пошёл к дороге, стараясь не переходить на бег.

Грузовик показался из-за поворота, медленно переваливаясь на выбоинах. Трёхтонка. Помятый левый борт, разбитое ветровое стекло со стороны пассажира, несколько свежих дырок в кабине. На правом крыле болталась фара. Под радиатором висела тёмная тряпка, и с неё капало.

Часовой стоял посреди дороги, подняв обе руки.

Машина не остановилась. Сбавила ход, объезжая воронку, и поползла прямо на него.

— Уйди с дороги! — крикнул я.

Боец отскочил. Я вышел навстречу грузовику сбоку, показал на повязку у себя на голове, потом на лес. Водитель повернул ко мне лицо. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга через открытое боковое стекло.

Он ударил ладонью по ободу руля и затормозил.

Мотор остался работать.

— Раненые есть? — спросил водитель.

— Двое лежачих.

— Давайте. Только быстро.

— Заглуши.

— Потом не заведу.

Я подошёл к кабине. Водитель был тощий, черноволосый, с глубокими складками у рта. На щеке засохла кровь. Из-под сиденья торчала рукоятка какого-то инструмента, на полу лежала промасленная рукавица.

— Куда идёшь?

— Вперёд.

— Очень точно. Часть?

Он ответил. Номер я запомнил, но он ничего мне не сказал.

— Фамилия?

— Мухин. Алексей. Вы раненых грузите, товарищ старший лейтенант, а знакомиться можно в пути.

— Ещё пушка есть.

Он перевёл взгляд с повязки на мои петлицы и обратно.

— У меня тоже. Только маленькая, в штанах. А большая этой машине уже не по силам.

Кулешов вышел из-за кустов. Увидев грузовик, сразу повернулся к часовому:

— К бугру. Носилки готовить. Без меня не поднимать.

И только после этого подошёл к нам.

— Что с машиной? — спросил я.

Мухин вытащил левую руку наружу и загнул палец.

— Вода уходит. Второе: на подъёме греется. Третье: заднее внутреннее спущено. Четвёртое: тормоза, скажем так, требуют заблаговременной дружбы. Пятое: бензин. Пушку не потяну.

— Сколько воды доливал?

— Ведро на последней остановке. До неё ещё ведро.

— Остановки далеко друг от друга?

Водитель посмотрел на меня внимательнее.

— Недалеко.

— Покажешь?

Он глянул на дорогу позади себя.

— Оттуда не стреляют пока?

— Пока нет.

— Ладно. Только если я тут закиплю насовсем, раненые ваши на месте и останутся.

Он дёрнул ручку, толкнул дверцу плечом и слез.

Левая штанина у него была разрезана ниже колена и стянута полоской ткани. Мухин наступил на ногу, переждал и только потом пошёл к капоту.

— Рябцев посмотрит, — сказал я.

— Он машину умеет?

— Ногу твою.

— Ногу потом. Ей ехать не надо.

* * *

Мухин заглушил мотор сам, когда мы убрали машину под прикрытие деревьев. После последнего рывка она встала с низким стуком, и водитель некоторое время сидел за рулём, прислушиваясь.

Я подождал.

Он вылез, открыл капот и показал повреждение. Осколок прошёл неглубоко, но плохо: течь уже пытались остановить, и сделано это было на ходу, подручным железом. Внизу мокрело опять.

— Инструмент есть? — спросил я.

— Был бы полный, я бы не такой умный приехал.

— Кулешов!

Старшина появился почти сразу.

— Что?

— В разбитой машине инструмент остался?

— Забрал. Ключи, плоскогубцы. На носилки собирался ремни искать.

— Неси всё. Осипова от Лобанова позови, пусть с Мухиным работает. Остальные — раненых. С грузом подождать.

Кулешов не ушёл.

— В кузове-то место есть?

Мы обошли грузовик.

Место было. Кузов почти опустел. Остались три ящика, доски, рулон брезента, бухта троса и два мешка, привязанные у переднего борта. По полу были рассыпаны патроны, в углу чернела лужица масла.

— Эти что? — я показал на ящики.

— Пустые, — сказал Мухин. — Один с дровами. Два с воздухом.

— Снять.

— Воздух ваш будет. Дрова мои.

Кулешов откинул крышку ближнего ящика, проверил и позвал людей. Я полез на заднее колесо, схватился за борт.

Руки потянули, ноги ослабли. Только со второй попытки я перевалился внутрь.

Кулешов уже прикидывал, как уложить носилки. Рябцев забрался в кузов, проверил пол ладонью и попросил подстелить шинели.

— Сначала уберите всё, что катается, — сказал он. — И гвоздь вот этот.

Мухин подал снизу клещи.

Санитар подцепил гвоздь, потянул, не смог. Я присел рядом, взял у него инструмент. Гвоздь поддался с длинным скрипом.

— Фомин слева, — сказал Рябцев. — Этому ноги вытянуть надо. Между ними я сяду.

Кулешов поглядел на меня. Я кивнул.

Пока они устраивали место, я спустился к Мухину.

Осипов держал для него инструмент. Водитель работал быстро, но всякий раз, когда требовалось нагнуться, вытягивал больную ногу в сторону. Я сел на корточки рядом.

— Дай посветить.

— Днём-то?

— Тогда скажи, что держать.

Он посмотрел на меня, потом сунул в руку кусок жести.

— Вот здесь. Только пальцы уберите, как скажу.

Пальцы я убрал вовремя.

Минуты через три Мухин выпрямился, вытер губы рукавом и потребовал воду. Кулешов принёс полведра, найденного возле разбитой машины. Вода была с травинками и крошками земли. Водитель пропустил её через тряпку.

Мы смотрели вниз.

Капля собиралась, висела, долго не падала. Наконец сорвалась. За ней — другая, ещё медленнее.

— Лучше, — сказал Мухин.

— Насколько?

— Поедем — увидим.

Я перевёл взгляд на заднее колесо.

— С этим что?

— Запаску видели?

Я видел. Она лежала у переднего борта без покрышки.

— Камера есть. Время будет — займусь. Сейчас на наружном дойду. Если без дури.

— Пушку всё-таки возьмём.

Мухин молча сплюнул в сторону.

— Я же сказал, раненых возьму.

— Их первыми. Пушку к сцепке. Люди пешком.

— А вы подъём видели?

— Какой?

Он показал за дорогу.

— Через лес к выселкам. Туда наши шли. Там песок и колея. С прицепом сяду, а назад уже не сдам. И тогда всё ваше добро вместе останется.

Я достал карту.

Мухин посмотрел на неё без интереса.

— Где мы?

Он всё же придвинулся. Показал пальцем дорогу, развилку, деревню. Я сверил с тем, что успел увидеть. Сходилось не всё, но направление стало понятно.

— До подъёма сколько?

— Версты полторы. Может, меньше.

— Мотор по ровному тянет?

— Тянет.

— На коротком куске пушку увезёшь?

Мухин почесал щёку.

— На коротком-то увезу. А дальше что?

— Дальше осмотрим дорогу. Здесь бросать исправную пушку пока рано.

— Вам рано. Мне как раз вовремя.

— Мухин, посмотри на меня.

Он посмотрел. В глазах у него не было ни испуга, ни желания угодить. Только злость уставшего человека.

— Я слышу, что ты говоришь. На подъём вслепую не полезем. Раненых перегружать не будем. Где нельзя будет тянуть — остановимся и решим. Сейчас вытащим её на дорогу.

— Значит, когда скажу, что машина встала, вы меня услышите?

— Услышу.

— Ладно. Только сцепку посмотрю сам.

Он пошёл к заднему борту, заметно прихрамывая.

* * *

Пока мы возились с машиной, Лобанов успел сделать почти всё, что мог без людей. Освободил станину, подкопал колесо, сложил рядом короткие чурки. Вдоль склона наметил выход.

— Если вон так развернуть, — он провёл рукой, — колесо пойдёт положе. Но люди понадобятся.

Я оглянулся.

Из четырнадцати двое лежали. Ещё трое были ранены, хотя один мог помогать здоровой рукой. Санитара от них не оторвёшь. Мухин работал у сцепки. Климов отдыхал и смотрел дорогу вместе с часовым.

— Старшина, — позвал я.

Кулешов закончил укладывать второго раненого. Услышал, повернулся.

— Дай всех, кто свободен. Кроме Рябцева и наблюдателей.

— Белов нужен на погрузку.

— Погрузим после. Сейчас пусть идёт.

Старшина посмотрел на носилки, потом подозвал мальчишку. Сам пришёл вместе с ним.

Нас набралось восемь, считая меня. Лобанов распределил людей, ещё раз показал, куда давить и где не держаться. Мухин принёс трос, осмотрел место, покачал головой.

— Машиной отсюда не дёрну. Угол плохой. Сами на ребро поставите.

— Знаем, — сказал Лобанов.

— Тогда чего зовёте?

— Трос твой нужен, а не советы.

Мухин протянул ему конец.

— Советы бесплатно. За трос потом поговорим.

Я встал рядом с Чумаковым у жерди. Тот подвинулся, освобождая место.

— С затылком бы вам не надо, — сказал он.

— Тяни по команде.

— Так я и говорю. С затылком командовать легче, чем тянуть.

Кулешов хмыкнул. Я посмотрел на старшину, потом на расчёт. Осипов уже держал конец троса, Белов с пехотинцем устраивались возле колеса.

Я уступил своё место Кулешову.

Это оказалось труднее, чем должно было.

— Лобанов, давай.

Сержант дождался, пока все приготовятся, и скомандовал.

Пушка едва шевельнулась. Из-под обода выдавило мокрый ком. Чумаков тяжело выдохнул, Белов поскользнулся и сел.

— Стой! — сказал Лобанов.

Все замерли.

Кулешов придерживал жердь плечом, Чумаков скалился, не разжимая рук. Я подбежал с чуркой, но Лобанов сам показал, куда её положить.

— Пальцы убрали. Плавно отпускай.

Орудие осело на подкладку.

Маленький успех. Почти незаметный со стороны. У Чумакова на лбу проступил пот, Осипов дышал через открытый рот.

— Ещё раз, — сказал Лобанов.

Во второй раз колесо поднялось выше. В третий — вышло из ямы.

Теперь пушку требовалось удержать, пока переставляли жерди. Её тянуло обратно в овраг, а ствол мешал пройти между деревьями. Сазонов полез к щиту, чтобы помочь, и Лобанов отогнал его одним словом.

Я держал подкладку. Дерево содрало кожу с ладони. Сначала я не почувствовал, потом защипало, и рука стала скользить.

— Ещё немного!

Кулешов качнулся вперёд всем телом. Пушка тяжело перевалилась, выровнялась и покатилась быстрее, чем мы хотели.

— Держать!

Я успел отдёрнуть руку. Лобанов и Чумаков навалились, трос натянулся, Белов снова упал, но не отпустил. Орудие остановилось в нескольких шагах от края.

Мы постояли молча, согнувшись.

Первым выпрямился Мухин.

— Вот теперь к машине можно. Только передок нужен.

Лобанов указал на кусты за дорогой.

— Там.

Я раньше принял его за ещё одну разбитую повозку. Передок лежал на боку, но, когда расчистили ветки, оказалось, что его просто стянуло с дороги. Оглобли были целы, колёса тоже.

— Сколько ещё этого счастья? — спросил Кулешов.

— До вечера рассказывать, — отозвался Мухин. — Вы только скажите, когда немцы придут. Чтобы закончить успели.

Мы поставили передок на колёса. Лобанов осмотрел соединения. Мухин забраковал один ремень, нашёл цепь, потребовал ещё ключ. Я принёс.

С пушкой вышли на дорогу уже почти без разговоров. Люди упирались, отдыхали по нескольку вдохов, опять брались за дерево и железо. Раненый в плечо Кочетков хотел помочь, но Кулешов прогнал его к машине.

На ровном стало легче.

Когда орудие наконец оказалось за грузовиком, я обнаружил, что у меня дрожат колени. Не от страха. В животе было пусто. Я сел на обочине, будто решил проверить сапог.

Чумаков присел рядом.

— Курите?

— Нет.

— Правильно.

Он достал кисет, повертел в руках и убрал обратно.

— Сам не стал? — спросил я.

— Во рту и так как в печке. Водички бы.

Я протянул флягу. Он взял маленький глоток, облизнул губы, вернул.

— Спасибо.

Мы посидели ещё несколько секунд. Потом Чумаков встал, хрустнув коленями.

— Пойду я. Пока без меня всё не поломали.

* * *

С погрузкой дело пошло хуже, чем с пушкой.

Каждый тащил своё. Сазонов принес ящик выстрелов, потом ещё один. Кулешов выложил возле борта два мешка, инструмент, котелки, скатку брезента и маленький деревянный ящик, который всё время держал возле ноги.

Мухин посмотрел на растущую кучу и сел на подножку.

— Я вас в штаб не везу. Я вас на свалку везу.

— Отойди, — сказал старшина. — Сами уложим.

— Вы уложите. А потом я под горой лягу. Все при деле.

Я попросил Лобанова назвать вес снарядного груза. Тот прикинул. Сазонов тут же полез поправлять, напоминая о двух выстрелах за канавой.

— Их мы оставили, — сказал я.

— Так я не про них. Там ещё…

— Егор, — перебил Лобанов.

Наводчик замолчал, глядя на меня исподлобья.

Кулешов открыл свои мешки. Хлеб, сухари, крупа, перевязочный материал, найденные в кабине перчатки, какие-то бумаги. В маленьком ящике оказались масло, ветошь и инструмент.

Я потянулся к мешку с крупой.

— Это сколько?

— На нас дня на три, если жидко, — ответил старшина.

Сазонов усмехнулся.

— Жидко у нас и так будет, если снарядов не хватит.

Кулешов медленно повернулся к нему.

— А ты с голодухи прицел зубами крути. Руки-то отнимутся.

— Еду по дороге добудем.

— Ты уже добыл? Где лежит, покажи.

— Хватит, — сказал я.

Оба замолчали не сразу.

Я посмотрел в кузов. Раненые заняли больше места, чем представлялось. Их уложили правильно: Рябцев добился своего, и теперь хотя бы один человек мог между ними пройти. Остальное место быстро заполнялось вещами. Запасная вода. Водительский инструмент. Шинели, которые ещё понадобятся ночью.

Масса была только половиной беды. Чтобы добраться до раненого, не пришлось бы разгружать весь кузов посреди дороги.

Я велел снять всё, кроме уже уложенных носилок, и складывать заново.

Мухин с подножки поднялся.

— Ну вот. А говорили, быстро.

— Работай, — сказал я. — Ногу потом покажешь.

— С вашей скоростью она сама заживёт.

Я оставил двадцать выстрелов. Восемь велел вернуть в укрытие у орудия. Сазонов открыл рот, но Лобанов взял его за локоть.

— Слышал приказ.

Они отнесли ящик вдвоём.

Крупу оставили. Один мешок переложили, пересыпав часть в два котелка. Выигрыш в весе получился смешной, зато освободилось место. Кулешов смотрел на мои руки с таким выражением, будто я сейчас собирался рассыпать всё на землю. Я отдал ему мешок.

— Сам.

Он взял без слова.

Излишки досок сняли. Две оставили под раненых и на случай грязи. Трос закрепили снаружи, чтобы не пришлось искать. Инструмент уложили у заднего борта. Мухин проверил, можно ли открыть его без разгрузки, и только тогда забрался в кабину.

Я попросил у старшины еду.

Он посмотрел на меня, достал ломоть хлеба, потом ещё кусок, поменьше. Намазал по нему ножом то, что оставалось в жестяной банке.

— Жуй. Не на потом.

Я жевал, стоя возле борта. Зубы попадали на песок. Хлеб был кислый, жир солёный, и меня вдруг пробрало таким голодом, что пришлось удержаться от просьбы дать ещё.

Кулешов раздал остальным. Сазонов взял свой ломоть молча. Чумаков съел половину, вторую завернул в тряпицу.

Мухин завёл мотор со второй попытки.

По краю капота прошла мелкая дрожь. Водитель подержал двигатель на малом, слез, снова заглянул под машину. Потрогал сцепку, проверил цепь, поднялся обратно.

— Можно. Только разом на борт не лезть.

— Здоровые идут, — сказал я.

— А то я не знаю. Некоторые здоровые по бумагам бывают.

Кулешов обошёл людей, пересчитал. Потом посмотрел на меня.

— Все.

Я тоже пересчитал. Пятнадцать вместе с вернувшимся Климовым. Мухин — шестнадцатый. Двое в кузове, Рябцев возле них, раненые полегче могли идти, но недолго.

На поляне оставались горящие машины, разбитые пушки и люди, которых мы уже не могли взять.

Я отвёл взгляд от дыма.

— По одному вдоль обочины. От машины не отставать. Климов, вперёд до поворота, потом жди. Сам дальше не ходи.

Он поправил ремень и побежал.

Мухин высунулся из кабины.

— А вы где?

— Здесь.

Я показал на место рядом с передним колесом.

— Вы там не ходите. Я вас оттуда не вижу.

Пришлось отойти.

Грузовик натянул сцепку. Передок дёрнулся, потом покатилось орудие. Сазонов шёл рядом с колесом и всё оглядывался, будто ожидал, что оно сейчас отвалится.

Пушка ехала.

Я почему-то только теперь поверил, что мы действительно уходим.

Через несколько сотен шагов Мухин остановился. Я успел разозлиться, прежде чем увидел Климова.

Тот бежал обратно, низко пригнув голову.

— Ложись за машину, — сказал я Кулешову. — Людей с дороги.

Климов остановился возле меня.

— На развилке немцы.

— Видел?

— Видел. Мотоциклы. Машина за ними. Пехота по сторонам. Нашу полуторку там…

Он сглотнул.

— Стреляли. Она в кустах стоит.

Я посмотрел вперёд. За деревьями дороги уже не было видно.

Мотор работал ровно. От раненых донёсся кашель, затем тихий голос Рябцева: просил лежать спокойно.

Мухин не глушил.

— Далеко? — спросил он.

— До развилки метров четыреста, — ответил Климов. — Они у столба.

Водитель посмотрел на меня.

— Ну что, товарищ старший лейтенант. Подъём теперь можно не обсуждать.

Глава 3

Мухин сдал назад, но передок начал забирать в сторону. Пришлось остановиться. Людей Кулешов уже увёл за деревья.

Климов дышал возле меня, открыв рот.

— Веди, — сказал я Климову. — Осипов, с нами.

Лобанов проводил нас взглядом.

— Пока снимай. С дороги только убрать. Не разворачивать.

За деревьями впереди изредка стучал мотор. Климов остановился раньше, чем я ожидал. Показал на белый ствол, лёг и пополз. Мы с Осиповым последовали за ним.

Из-за берёзы открывался дорожный треугольник. Наш просёлок выходил к более широкой дороге. За ней стояли несколько кривых сараев и маленькая будка с обвалившейся крышей. Слева начинались огороды, дальше — деревня. Справа дорога уходила вверх, между редкими соснами.

Два мотоцикла стояли возле столба. У одного копался человек в серой форме. Второй был пуст. За будкой виднелась машина с крытым кузовом, возле неё ходили солдаты. Один сидел на брусе у канавы и ел.

Наша полуторка ушла с дороги в кусты. Кабина почти скрылась в ветках. В кузове кто-то лежал поперёк борта. Под машиной не было видно ног. Я долго смотрел, ожидая движения.

Не дождался.

Немец возле мотоцикла выпрямился. Перебросил ногу через седло, что-то сказал другому. Тот махнул рукой на наш просёлок.

Я медленно опустил бинокль.

— Назад.

Отползли, поднялись только за деревьями.

— Сколько? — шёпотом спросил Осипов.

— Видел восьмерых. За машиной могут быть ещё. Один мотоцикл собирается сюда.

Климов посмотрел на меня.

— Там справа тропка была. От нас. К ручью.

— Машина пройдёт?

— Не знаю. Пешком точно. Я по ней вернулся, как первый раз ходил.

На карте проезда не было. Только ручей, луг, дорога и снова лес.

— Покажешь. Сейчас. Осипов, к старшине. Скажешь, немцы на развилке, мотоцикл может выйти на нашу дорогу. Пусть не стреляют без нужды. Спрячут машину насколько смогут. Ждать меня.

Он повторил и побежал.

Я пошёл с Климовым.

Меня тянуло вернуться и самому проверить машину. Пришлось взять себя в руки.

Тропа оказалась старым лесным проездом. На повороте её завалило ветками, дальше между кустами шли две колеи, забитые листьями. Ширины хватало. Высоты — не везде.

Я дошёл до первой низкой ветки, поднял её рукой, посмотрел вперёд. Сквозь листву светлело небо.

Проезд выходил к лугу.

У нижнего края луга темнел ручей. Через него были переброшены брёвна, присыпанные землёй. По ту сторону поднималась низкая полоса кустов, потом шла широкая дорога — та самая, на которой стояли немцы. Старый проезд пересекал её и продолжался в лесу.

С развилки просматривалась вся середина луга. Мухину требовалось спуститься, пройти мостик, подняться к большой дороге и пересечь её. До укрытия на другой стороне оставалось метров двести открытого места. Грузовик с пушкой успеют заметить десять раз.

Я присел в кустах.

Отсюда немцев было видно хуже. Будка скрывала машину, мотоциклы угадывались возле столба. Зато дорога между ними и проездом лежала как на ладони.

Климов шмыгнул носом.

— Тут-то наши ходили. Следы свежие.

Я посмотрел под ноги. Шины, подковы. Колеи действительно не успело затянуть водой. Одна была шире другой. Транспорт проходил, но какой и с каким грузом, неизвестно.

— До мостика дойдёшь, посмотришь. Вниз не спускайся, если тебя с развилки видно. Не видно — проверишь брёвна. Потом ко мне. Я здесь.

Он кивнул и исчез в кустах.

Я поднял бинокль.

Мотоцикл на развилке завёлся. Человек у канавы встал, поправил ремень. Ещё двое направились к нашей полуторке. Один ткнул стволом в кузов.

Никто там не пошевелился.

Я убрал бинокль и провёл ладонью по лицу. На пальцах осталась грязь. Свою повязку я уже почти не чувствовал, только голова гудела глухо и непрерывно.

Идти пешком было можно. Забрать раненых на носилках, бросить машину с пушкой, пройти лесом. Четверо на одни носилки, четверо на другие. Дальше менять людей, останавливаться каждые двести шагов. К вечеру оба тяжёлых могли умереть у нас на руках.

Я опять посмотрел на луг.

Здесь можно было провести машину. Орудие тоже. Только развилка должна была на несколько минут заняться другим делом.

Климов вернулся мокрый по колено.

— Снизу зашёл. Брёвна держат. Посередине земля осыпалась, но колёса пойдут. Там след грузовой есть.

— Назад, — сказал я.

Когда мы дошли до машины, Лобанов встретил нас у края проезда.

— Мотоцикл был. До воронки доехал, развернулся. Нас не видел, в лес не заходил.

— Давно?

— Только что.

Кулешов стоял за ним, держа винтовку.

— Чего делать будем?

— Тут выход есть. Через луг на другую сторону большой дороги.

— Далеко до него?

— Коротко. Но на виду у развилки. Пушку поставим здесь, прикроем проход машины. Потом снимемся.

Лобанов смотрел на меня, не перебивая.

— Времени мало, — добавил я. — Они дорогу посмотрели, теперь могут пехоту прислать. Мухина сюда.

Водитель подошёл, вытирая руки.

— Опять заводить?

— Сначала со мной. Дорогу покажу.

Он посмотрел на больную ногу, потом на лес.

— Показывайте. Только быстро ходить я сегодня кончил.

* * *

На месте Мухин долго смотрел на склон, потом спустился к ручью. Я остался наверху, злясь на каждую секунду.

Водитель прошёл по брёвнам, осмотрел колею за ручьём и вернулся. На развилке громко смеялись.

— Пустой бы прошёл, — сказал Мухин.

— Раненых не снимать.

— Знаю. Здесь толкнуть придётся. На выходе с мостика. И две доски на раскисшее, что мы оставили.

— Пушку потом увезёшь?

— Увезу, если выйду на сухое. На мостике пушку направляйте: машина там пройдёт, а сзади колесом соскочить можно.

Я кивнул.

— После прохода машину ставишь за лесом. Раненые там остаются с Рябцевым. Остальные возвращаются к пушке.

У машины собрали людей. План пришлось проговорить дважды. На первом круге выяснилось, что Лобанов понял место орудия иначе. На втором — что Кулешов собирается оставить при раненых Белова.

— Он понадобится здесь, — сказал я.

— А Рябцев один двоих перевернёт, если надо будет?

— Белов с ранеными, — согласился я. — Остальных хватит.

Лобанов взял с собой расчёт. У меня остались Климов, Кулешов, пехотинец и двое раненых полегче. Одного, с перебитым предплечьем, посадили возле кабины. Кочетков идти мог, винтовку держал левой.

Если машина встанет, людьми на лугу руководит старшина. Я остаюсь с орудием. Это повторили отдельно.

— По дороге мимо немцев не бежать, — сказал я напоследок. — Даже если покажется, что близко. Только через луг.

Пушку выкатили к кустам без грузовика. Пока толкали по колее, я шёл сзади, помогая на поворотах. Ноги уже не дрожали, хлеб сделал своё дело, но пот тёк по спине так, будто я работал в зимней куртке.

Перед щитом оттянули ветку, привязали, чтобы не мешала стволу. Передок оставили за кустами.

Я лёг сбоку от орудия. Отсюда были видны развилка и край большой дороги. Мухин уже подвёл машину к началу спуска. Кулешов присел возле переднего колеса и ждал.

Сазонов прильнул к прицелу. Лобанов тихо поправил его, показал рукой. Чумаков стоял с выстрелом, Осипов — за ящиками.

Я назвал цель: грузовик за будкой. Он загораживал людей, но стоял поперёк, и часть борта хорошо просматривалась. Лобанов посмотрел, уточнил. Сазонов подвёл ствол.

— Заряжай.

Затвор лязгнул. Чумаков отступил.

Я оглянулся на Мухина. Показал: приготовиться.

Водитель кивнул.

— Огонь.

* * *

Первый выстрел оглушил сильнее, чем я ждал.

Лес ударил звуком со всех сторон. Ветки над щитом затряслись, в лицо швырнуло пыль. Я успел увидеть разрыв у будки, левее грузовика. Крыша дёрнулась и сползла внутрь.

Люди на развилке исчезли. Один упал возле столба, двое метнулись за машину. Остальных закрыли дым и земля.

Сазонов что-то крикнул. Лобанов ответил, не повышая голоса.

Я заставил себя смотреть на орудие.

Ствол вернулся. Лобанов проследил за ним, сунул руку под щит, коротко оглянулся на меня. Работает.

— По машине, — сказал я.

Следующий выстрел пришёлся ближе. На этот раз грузовик качнулся, из-под кузова вылетели щепки. Гореть он не начал. Человек, лежавший рядом, попытался отползти.

— Мухин! Давай!

Я поднял руку.

Грузовик пошёл вниз. Кулешов и трое бойцов бежали рядом, на неровностях хватались за борт. Над ними мелькнуло белое лицо Рябцева. Санитар сидел в кузове, уперевшись спиной в доску, и обеими руками держал носилки.

На развилке ударила очередь.

Я приподнялся, пытаясь увидеть стрелявшего.

— Не высовываться, — сказал Лобанов.

Сказал мне. Я лёг обратно.

Мотоцикл у столба повалили или уронили. Второй завёлся, проехал вперёд и встал за будкой. Немцы больше не метались. Один перебегал по канаве, другой полз к насыпи с чем-то длинным перед собой.

— Вон там, справа от будки, — сказал я.

Лобанов увидел.

Третий выстрел поднял землю возле канавы. Пулемёт замолчал. На секунду показалось, что всё кончено, что немцы сейчас побегут и можно будет спокойно ехать.

Потом из-за сарая ударили снова.

Ветку над нами перерубило пополам. Свежие листья посыпались на щит.

Чумаков пригнулся с новым выстрелом в руках.

— Здесь, — сказал Лобанов. — Не торопись.

Я оглянулся на луг.

Мухин дошёл до ручья. Грузовик встал передними колёсами на брёвна, кузов накренился. Кулешов поднял руку, водитель выровнял. Машина медленно проползла вперёд.

Теперь подъём.

Мотор взревел. Заднее колесо швырнуло грязь. Мухин сбросил, дал машине осесть, опять потянул. Бойцы упёрлись в задний борт.

Машина не шла.

Я выругался.

Климов, стоявший возле меня, дёрнулся к лугу.

— Стой. Там уже толкают.

Климов лёг обратно.

У развилки опять застрочило.

Четвёртый выстрел мы дали по краю сарая. Доски разлетелись, пулемёт затих. Я не знал, попали ли в людей. Мне хватало того, что они перестали стрелять на несколько секунд.

Внизу машина дёрнулась. Выбралась на сухое, пошла вверх. Кулешов отскочил от борта и махнул рукой.

Я наконец выдохнул.

— Готовиться сниматься.

Лобанов услышал. Осипов закрыл ящик, оттащил его назад. Чумаков положил очередной выстрел на ветошь.

Сазонов остался у прицела.

Я поднял бинокль.

Второй мотоцикл выскочил из-за будки на большую дорогу. На нём сидели двое. Один оборачивался в нашу сторону. Они уходили от развилки на запад, к деревне.

— Вижу! — сказал Сазонов.

Он быстро крутил маховик. Лобанов уже повернулся к Осипову и не сразу понял, что наводчик опять ловит цель.

— Не стрелять, — сказал я.

— Да я его…

— От орудия!

Мотоцикл подпрыгнул на выбоине. Мне тоже захотелось выстрелить. Догнать его в прицел, хлопнуть ещё раз и смотреть, как летит в канаву. Очень простое желание после того, как пули срезали ветку над твоей головой.

— Егор! — рявкнул Лобанов.

Наводчик убрал руки.

Я показал на луг.

Мухин пересекал большую дорогу. Грузовик вышел на неё медленно, почти встал на переломе колеи. На развилке его уже увидели: двое немцев перебежали к краю насыпи.

— Заряжай. По насыпи, у столба.

Сазонов замер на полсекунды, потом вернулся к прицелу.

Пятый выстрел лёг перед немцами. Земля закрыла дорогу. Когда дым разошёлся, грузовик уже исчезал между деревьями на другой стороне.

Мотоцикл тоже исчез.

— Всё. Сниматься.

Лобанов дёрнул Сазонова за плечо. Наводчик поднялся, снял панораму, прижал к груди. Чумаков убрал выстрел в ящик. Мы взялись за пушку.

Выкатывать назад оказалось тяжелее, чем вперёд.

Колесо упёрлось в пенёк, которого раньше не заметили. Лобанов с Осиповым потянули за станину, Чумаков приподнял с другой стороны. Я навалился плечом и почувствовал, как горячее потекло по ладони. Содранная кожа разошлась.

Где-то близко щёлкнуло. Кора ударила мне в шею.

— Ниже! — крикнул Климов.

Мы уже не могли стать ниже. Орудие сдвинулось, зацепилось опять и наконец вышло из просвета между кустами.

За деревьями стало тихо.

Не на самом деле. Я просто перестал слышать пулемёт сквозь звон в ушах.

Сазонов стоял возле ствола, белый, злой.

— Убери прибор и помогай.

Он спрятал панораму и взялся за железо.

* * *

За поворотом проезда снова соединили пушку с передком. Климов побежал вниз, к Мухину. Остальные прижались к земле, ловя воздух.

Я вытер кровь с ладони о траву. Лобанов осмотрел пушку, провёл рукой по металлу.

— Порядок.

Я пересчитал людей. Все четверо на месте, Климов ушёл с приказом.

Издалека донёсся глухой удар. Потом ещё один. Я прислушался. Разрывы были у нашего прежнего места, но определить, чем били, не мог.

Чумаков посмотрел поверх моего плеча.

— Хорошо, что уехали.

— Ещё не уехали, — сказал Лобанов.

Вернулись Климов, Кулешов и бойцы. Старшина был без пилотки, с полосой грязи поперёк лба.

— Раненые целы. Мухин греется. Назад на этот подъём он не пойдёт.

Значит, пушку тащим сами. Он поможет уже с той стороны.

— Давай трос, — сказал я. — И доски с мостика не убирать.

Кулешов повернулся к людям.

— Слышали. Чего стоим?

На спуске пушку удерживали сзади. Чумаков молчал, Кулешов ругался через каждый выдох. Лобанов шёл у колеса.

У ручья остановились.

Одно бревно лежало выше остальных. На нём белели свежие следы шин. С грузовиком всё прошло, у орудия колея была другая. Лобанов посмотрел, потребовал доску и ещё двух человек на левую сторону.

По брёвнам шли медленно. Лобанов придерживал колесо, Чумаков направлял с другой стороны. Орудие прошло.

На подъёме пришлось останавливаться трижды. Каждый раз Лобанов подкладывал под колесо чурку, и мы стояли, не отпуская рук, пока он не скажет. Под конец я уже не чувствовал пальцев.

До большой дороги добрались ползком и матом.

Климов перебежал на другую сторону, потом вернулся. Немцев не было видно. Стрельба у развилки прекратилась, и от этого стало только хуже: теперь никто не знал, чем они заняты.

За дорогой показался Мухин. Притащил трос, оглядел нас, ничего не сказал. Один конец унёс к машине.

— Быстро только не дёргай, — крикнул Лобанов.

Мухин поднял руку: слышу.

Сцепились. Выбрали слабину. Грузовик потянул, люди помогли, и орудие полезло на твёрдую дорогу.

Открытое место мы прошли медленно. Я всё ждал очереди с развилки. Потом за нами сомкнулись деревья.

Остановились. Из-под капота пахло горячим. Кулешов послал за водой, Мухин занялся машиной.

Сазонов сидел на поваленной сосне. Панорама лежала у него на коленях. Он протирал её чистым уголком ветоши, хотя я уже видел, что стекло чистое.

Я сел рядом.

— Навёл хорошо, — сказал я.

Он пожал плечом.

— Первый левее ушёл.

— Остальные куда надо. Мотоцикл зачем ловил?

— Уходил он.

— Видел.

— Догнал бы.

— Только наша машина в это время на дорогу вылезла. Ты её видел?

Сазонов не ответил.

— А потом сами велели ещё стрелять.

— По тем, кто мог остановить Мухина. Не по тому, кто от нас уехал. Разницу понимаешь?

— Понимаю.

— В следующий раз отходишь сразу, как приказано.

Он кивнул.

Я встал. За спиной Лобанов сказал негромко:

— Ветошь убирай. Колёса проверь.

У кузова меня встретил Кулешов.

— Кочеткова тащить надо. Ему хуже.

Раненый в плечо сидел возле дерева. Лицо мокрое, глаза закрыты. Пока здоровые толкали пушку, он прошёл луг сам. Теперь расплачивался.

— Место найдём, — сказал я.

— Найдём, если что-то снимем.

Мухин вылез из-под капота и подошёл к нам.

— Течь опять пошла. Не так, как было, но пошла. И дальше дорога хуже.

Я посмотрел на кузов.

Пять выстрелов принесли нам проход через дорогу. Ни исправного колеса, ни места для раненого от этого не прибавилось.

— Что снимем?

Кулешов уже приготовил ответ. Один ящик с выстрелами, лишние котелки, часть досок. Освободить место для Кочеткова, снять вес с машины.

Лобанов подошёл, услышав про ящик. Посмотрел на дорогу позади нас.

— Сколько оставить?

— Двенадцать.

Он прикинул, кивнул.

Сазонов ничего не сказал.

Мы выбрали три выстрела, которые нельзя было взять. Отнесли вместе с пустой тарой подальше от дороги, укрыли. Кулешов оставил там же котелки из подобранного имущества и тяжёлую доску, испачканную маслом. Хлеб и перевязочный материал сохранил.

Кочеткова посадили у переднего борта. Под руку ему подложили свёрнутую шинель. Рябцев дал воды, поправил повязку, велел не дёргаться.

Я помог Лобанову закончить сцепку. Мухин проверил её ещё раз, хотя видел, как мы делали.

Никто не возразил.

Дальше шли вдоль колеи, дожидаясь, пока Мухин проползёт очередную низину. Я считал шаги. Голова болела меньше — или я привык.

Впереди Климов поднял руку.

Мы остановились.

На следующем повороте стояла повозка. Она накренилась, левое колесо лежало отдельно. Лошадь была запряжена, но передние ноги подогнулись, голова почти касалась земли.

Возле неё сидел красноармеец с винтовкой. Увидев нас, поднялся и зачем-то снял пилотку.

Из повозки донёсся стон.

Я подошёл. Под двумя шинелями лежали люди. Один приоткрыл глаза. Второй не шевелился. На передке сидел ещё один, с подвязанной рукой, и молча смотрел на грузовик.

Мухин заглушил мотор.

За спиной вздохнул Кулешов.

— Давно стоите? — спросил я.

Красноармеец мял пилотку.

— С утра. Спицу сломало, потом ступица пошла. Пробовали…

Он показал на обрубок жерди возле колеса.

Лошадь качнулась и тяжело опустилась на бок.

— Сколько вас? — спросил я.

— Пятеро, товарищ старший лейтенант. Двое ходить не могут.

Мухин выбрался из кабины. Постоял возле колеса своей машины, глядя на повозку.

Потом молча посмотрел на меня.

Глава 4

— Рябцев, сюда.

Санитар спрыгнул с подножки, задел сумкой борт и чуть не упал. Мухин придержал его здоровой рукой.

— Ты бы уже пешком ходил. А то с такими прыжками сам ляжешь.

Рябцев не ответил. Подошёл к повозке, откинул шинель. Человек под ней открыл рот, пытаясь что-то сказать, но санитар уже наклонился к нему.

Я повернулся к бойцу с пилоткой в руках.

— Кто старший?

— Я. Ефрейтор Кравцов.

— Остальные где?

Он показал в кусты. Оттуда вышел второй здоровый, коренастый, с ремнём через плечо. На ремне болталось ведро. До нашего появления он, видно, ходил за водой.

— Власов, — сказал ефрейтор. — Мы с ним тащили. Эти трое из роты.

— Документы есть?

— Есть.

— Потом покажешь старшине. Откуда идёте?

Кравцов назвал деревню. На карте я её не помнил. Ни её, ни полка, из которого они вышли. Запомнил только направление: с юго-запада.

Рябцев поднял голову.

— Этих двоих в машину. Сидя нельзя.

Водитель обошёл повозку. Посмотрел на больных, потом на кузов своего грузовика.

— Куда?

Я тоже посмотрел.

Два человека уже лежали. Кочетков сидел с перевязанным плечом, ещё один раненый — возле переднего борта. Между ними оставили узкий проход для санитара. Теперь требовалось уложить ещё двоих.

— Кто ходить может — вниз, — сказал я.

Раненый с подвязанной рукой, сидевший на повозке, полез с передка сам. Кравцов поймал его за ремень.

— Лёня, стой. Сейчас.

— Дойду я.

— Дойдёшь. Подожди только.

Мухин ткнул пальцем в пустую покрышку на заднем колесе своей машины.

— Вы видите, на чём я вас везу?

— Вижу.

— Она уже одна за две работает. А теперь за три будет.

— Сколько ехать до своих?

— Было бы известно, я бы вам расписку выдал.

Я посмотрел на лошадь. Бок лошади мелко ходил под кожей. Возле морды расползалось мокрое пятно. Власов присел рядом, взял её за ухо и тихо позвал.

— Рябцев, сколько им можно ждать?

Санитар выпрямился. Он посмотрел так, что вопрос захотелось забрать обратно.

— Им к врачу надо.

Мухин отвернулся.

— Ладно. Шинели из-под них не вытаскивайте. Прямо с шинелями и несите.

— Сначала место, — сказал Чумаков.

До этого он молча стоял возле повозки. Теперь подошёл к грузовику, поднялся на колесо и заглянул внутрь.

— Господи, как в приданом у бабы. Всё по углам, а положить некуда.

Кулешов снимал инструментальный ящик.

— На землю не ставь, — сказал ему Чумаков. — Я подам.

— Сам знаю.

— Знал бы — в песок не совал.

В другое время старшина ответил бы. Сейчас взял ящик из его рук и поставил на пенёк.

Я помог Кочеткову спуститься. Он не жаловался, но на каждом шаге прижимал локоть к боку. Рябцев посмотрел на него, покачал головой.

— Этого далеко не поведёте.

— До следующей остановки, — сказал я.

Кочетков кивнул, будто срок был назначен точно и оставалось только потерпеть.

Чумаков двигал вещи без суеты. Повернул носилки, велел подать короткую доску, сунул под неё свёрнутую одежду. Потом заставил Белова убрать мешок от головы Фомина.

— Ты ему сразу на лицо клади. Чего уж стесняться.

Белов убрал.

Мухин залез в кабину, достал свою шинель и бросил Чумакову.

— Эту тоже стели.

— А сам?

— Я с мотором спать буду.

Когда место приготовили, оказалось, что носилки Кравцова слишком длинные. Их сделали из двух жердей и шинели, и концы упирались в борт.

Чумаков посмотрел на них, потом на раненого.

— Перекладывать придётся. Вчетвером. Не за полы, за всё берите.

Ефрейтор шагнул к ногам.

— Макаров, сейчас поднимем. Слышишь?

Раненый открыл глаза и кивнул.

Мы несли его медленно. У заднего колеса я наступил в яму, едва не качнул свою сторону. Чумаков сразу подхватил снизу.

— Ногу поставь сначала, командир. Потом геройствуй.

Я поставил.

В кузове Макаров закричал, когда его укладывали. Рябцев велел остановиться, поправил шинель под бедром. Все ждали, согнувшись в неудобных позах. У меня начало сводить пальцы.

— Теперь. Плавно.

Уложили.

Второй раненый почти не реагировал. Его звали Шилов. Он был старше остальных, с седой щетиной на подбородке. Пока переносили, на губах выступила кровь. Кравцов вытер её рукавом и сунул руку под шинель, придерживая голову.

— Коля, не спи. Доехали почти.

Доехали мы никуда.

Рябцев посмотрел на ефрейтора, но ничего не сказал.

Когда оба оказались в кузове, Чумаков остался сидеть возле них и держать Макарова за плечо. Тот всё пытался привстать.

— Куда собрался? Служба кончилась на сегодня. Лежи.

— Там…

— Всё там. И моя тоже. Лежи, говорю.

* * *

Кулешов записал пятерых на обороте своего клочка. Кравцов, Власов, Дудин — тот, с рукой. Макаров и Шилов. У ефрейтора документы были завёрнуты в тряпицу вместе с тремя спичками. Он долго разворачивал узел, роняя концы.

— Потом уберёшь, — сказал старшина. — Фамилии сначала.

Из повозки забрали две винтовки, патроны, котелок и мешок сухарей. Я велел ничего больше не брать. Власов молча вытащил из-под сиденья маленький свёрток и сунул за пазуху.

Мухин присел у колеса. Кравцов подошёл к нему, наклонился, присвистнул.

— На наружном идёшь?

— Нет, на Божьем благословении.

— Насос есть?

Мухин поднял на него глаза.

— Был бы насосом лечёный прокол, я бы уже дома был.

Ефрейтор не обиделся.

— Я к тому, вдруг другую подкачать. Нагруженное же.

Мухин посмотрел на него ещё раз.

— Шофёр?

— В хозяйстве ездил. На полуторке. В армии в пехоту определили.

— Значит, почти человек. Вон насос, под сиденьем. Достань.

Кравцов полез в кабину. Я подошёл к Мухину.

— До твёрдого сколько?

— Здесь везде твёрдо, пока не сядешь.

— Алексей.

Он устало потёр лицо.

— Не знаю я, товарищ старший лейтенант. Проезда этого не знаю. Если будет грязь, сначала смотрим. На мостки — по одному. Люди сзади не болтаются. И остановки мне почаще.

Я кивнул.

— Кравцов, как с оружием?

Ефрейтор выпрямился из кабины с насосом в руках.

— Винтовка, сорок патронов. У Власова меньше. Дудин свою сохранил, но стрелять пока…

— Понял. Идёте с нами. Ты с машиной, помогаешь шофёру. Власов со старшиной. Без команды никуда не разбегаться.

Кравцов кивнул. Потом посмотрел на повозку.

— Лошадь…

Я повернулся к Лобанову. Тот понял, взял у Осипова винтовку.

Власов снял с лошади уздечку. Отнёс к кустам, долго укладывал, хотя брать её было незачем. Потом пошёл к дороге, не оборачиваясь.

Мы тоже отошли.

Выстрел прозвучал коротко. Ни один человек не повернул головы.

Мухин завёл двигатель. Машина осела на рессорах сильнее прежнего. Я посмотрел на неё сбоку и наконец увидел то, о чём водитель говорил с первой минуты: грузовик приходилось уговаривать каждым метром.

Чумаков остался в кузове рядом с Рябцевым. Остальные пошли пешком, держась в стороне от колёс. До первого поворота я шёл возле Кочеткова. Он упрямо держался сам, но дыхание у него сбилось уже через сотню шагов.

— Давай плечо, — сказал я.

— У вас голова.

— У тебя тоже. Давай.

Он опёрся здоровой рукой. Вес оказался неожиданно тяжёлым. Я подстроил шаг, и мы пошли медленнее.

Впереди Кулешов поднял мешок, который выпал из кузова. Мухин заметил в зеркало, остановился. Старшина бросил мешок обратно, велел Белову проверить борт.

Потом сам выждал нас, забрал Кочеткова.

— Иди к машине, — сказал он мне. — На двоих по обочине не поместитесь, ещё оба упадёте.

Я уступил.

Бумаги Каменева давили через планшет на бедро. У этого человека, вероятно, были люди, которым следовало написать. Дом. Кому-то обещанный отпуск, несостоявшийся разговор. У меня не было ни одной его памяти, чтобы отличить важное от пустяка.

Была только фамилия и полтора десятка людей, которые уже откликались на мой голос.

Теперь двадцать один человек вместе с подобранными.

Шилов в кузове закашлялся. Я прибавил шаг.

Письма могли подождать.

* * *

В низину спустились без приключений.

Перед ней Мухин остановил машину, сходил посмотреть колею и вернулся недовольный. Земля сверху держала, по краям виднелась свежая вода. Слева лежали обрубки веток: кто-то уже пытался здесь мостить.

— Справа брать надо, — сказал водитель. — Посередине разжижено.

Я прошёл следом, прощупал землю сапогом. Рядом с колеёй было твёрже, но проезд сжимался между двумя пнями. Грузовику хватало. Пушка могла не вписаться.

— Пушку отцепим, — сказал я.

Мухин посмотрел на меня.

— Сейчас?

— Машина сначала. Потом вручную.

Он помолчал, прикидывая.

— До сухого доведите. А то опять посреди снимать придётся.

Мы отцепили орудие с передком, откатили к краю. Лобанов поставил людей у колёс. Сазонов взялся за станину и теперь смотрел только на неё. После разговора у дороги он вообще стал говорить меньше.

Мухин тронулся.

Первый отрезок прошёл ровно. Кабину качнуло, правое переднее колесо поднялось на корень и сошло. Заднее пошло по той же линии. Из-под него брызнула вода.

Я увидел, как край колеи осел.

— Стой!

Мухин уже сбросил газ.

Грузовик накренился вправо и остановился. Мотор работал, передние колёса стояли на твёрдом, а заднее правое ушло в землю почти до обода. Наружная покрышка, на которой мы ехали, смялась, рядом в грязи пусто лежала внутренняя.

В кузове вскрикнули.

— Все от машины! — сказал я.

Рябцев показался над бортом.

— Шилов!

Я полез наверх. На этот раз помог Кравцов, подтолкнул в поясницу.

Шилов сполз к борту. Чумаков держал его голову, Макаров рядом тихо ругался, не открывая глаз. Рябцев потребовал подать свёрнутую одежду.

Я вытащил из-под ноги мешок, сунул санитару. Он устроил раненого, послушал дыхание, заставил Чумакова переместиться.

— Теперь не трогать. Пока не выровняют.

Я спустился.

Мухин стоял у заднего колеса. Смотрел так, будто я лично выкопал под ним яму.

— Пушку сняли, — сказал он. — Хорошо хоть пушку сняли.

Я присел возле него. Грязь медленно наполняла отпечаток подошвы.

— Назад выйдет?

— Может. Если сначала поднимем.

— Тогда поднимать.

— Чем?

Мы посмотрели на кусты. Потом друг на друга.

Кулешов уже вёл людей за жердями.

Нашёлся домкрат, но поставить его в жидкую землю было нельзя. Чумаков подал из кузова доску, Мухин велел искать пошире. Распиливать было нечем. Взяли обрубок, приладили к нему вторую доску, начали выбирать грязь лопатой.

Я полез помогать. Через минуту сапоги чавкали, пот снова тёк под повязку. Мухин, согнувшись, указывал место. Кравцов держал колесо под наблюдением, как раненого: не полезло ли глубже.

— Хватит копать, — сказал водитель. — Так до оси выберем, поднимать уже некуда будет.

Я вылез, передал лопату Осипову.

При первой попытке подкладку выдавило боком. Мы успели отскочить. Мухин молча поднял домкрат и понёс к кабине.

— Куда? — спросил я.

— Поставлю пока. А то вы сейчас ещё и его утопите.

Хотелось приказать ему вернуться.

Вместо этого я спросил, чего не хватает.

— Основания. Толстого. И лучше тягу спереди. Раненых не снимем — значит, кто-то тянуть должен. Людьми толкать можно, но борт у меня и так на честном слове.

Кулешов поставил на землю три свежие жерди.

— Из этого что?

Мухин посмотрел.

— Из этого можно ещё раз попробовать.

Мы попробовали.

На этот раз колесо приподнялось. Под него набили веток, подложили доску. Мухин сел в кабину, Кравцов остался возле подножки. Остальные взялись толкать.

— По команде! — сказал я. — Не раньше.

Команду дал водитель. Машина качнулась назад, смяла ветки, выдавила из-под себя доску и села на то же место. Даже глубже.

Я поднял руку.

Мухин сразу заглушил.

Мы стояли вокруг, тяжело дыша. Никто ни на кого не смотрел.

Из леса донёсся удар. Далеко. Через несколько секунд второй.

Лобанов повернул голову.

— Там, откуда вышли.

Я тоже прислушался. Различить калибр не смог. Звуки глохли в сыром лесу, разрывы казались совсем близкими, потом совсем дальними.

— Наблюдателей выставить, — сказал я Кулешову. — Спереди и сзади. До голоса, не дальше.

— Уже.

Старшина показал на Климова у поворота. В другую сторону уходил Власов.

Я хотел сам пройти дорогу, потом вернулся к грузовику. Посмотрел на людей, на пушку за сухим пнём, на торчащий из кузова край носилок.

Если раздать всем по задаче, работы хватало ещё надолго. Только машина от этого не двигалась.

— Осипов со мной, — сказал я. — Пойдём вперёд.

Кулешов поднял голову.

— Зачем тебе Осипов?

— Помощь искать.

— Климов дорогу видел. Ему и идти. Власов с ним. А тебе тут быть.

Я посмотрел на него. Он не отвёл глаз.

— Что, если раненый помрёт? Что людям скажу? Командир за помощью пошёл, обратно ждите?

Я почувствовал злость. Далеко ходить не требовалось: взять двух бойцов, выйти к дороге, остановить первую машину. Здесь я мог только смотреть на колесо и требовать, чтобы оно стало сухим.

Кулешов поднял с земли лопату и воткнул рядом со мной.

— Они ногами дойдут. Ты им объясни, что искать.

Я постоял, стиснув челюсти.

Потом подозвал Климова.

* * *

Послали двоих. Климова и Власова. Вперёд по проезду, до выхода на дорогу. Искать своих, помощь, тягу. О мостах и переправах расспрашивать отдельно. Не разделяться. Если никого нет — возвращаться.

Климов повторил. Власов слушал, держа ладонь на ремне.

— Если грузовик не остановится? — спросил он.

— Не под колёса. Голосом. Покажете, где стоим. Скажите: четыре лежачих раненых.

Он кивнул.

Точного срока без часов не назначить. Я показал на карте край леса, Климов сверил с тем, что видел с пригорка. Условились: если за лесом уйдут далеко, один вернётся с известием, второй останется возле помощи.

Как только они ушли, я понял, что сам нарушил только что сказанное про «не разделяться». Позвал назад, уточнил: остаётся только рядом со своими. Климов выслушал без выражения.

Может, меня действительно хорошо приложило.

Кулешов не комментировал. Подал мне лопату.

— Слева выбери. Под колесо не лезь, я отсюда вижу.

Мы начали мостить заново. Мухин разобрал старую подкладку, выбрал целое. Кравцов отошёл в лес и вернулся с толстым обрубком. На одном конце тот был обожжён, на другом темнел свежий слом.

— Из завала, — сказал он. — Годится?

Мухин пнул дерево.

— Ещё тащи.

Работа нашлась всем. Лобанов с расчётом готовил ход для пушки: ей предстояло пройти тот же участок, и теперь мы знали, где земля проваливалась. Кочетков, сидя на сухом корне, рвал тряпки по просьбе Рябцева. Дудин с подвязанной рукой собирал мелкие ветки. Белов подносил воду.

Я копал. После нескольких движений начинало стучать под затылком, тогда менялся со старшиной. Он работал молча, с тяжёлым, усталым сопением.

Однажды сказал:

— Тут глубже не надо. Теперь отсюда.

И показал мне, как рядовому. Я переступил.

В кузове Чумаков рассказывал Макарову о лошади, которую у него в деревне считали безнадёжно дурной. Та кусала только одного человека — ветеринара. Остальных терпела, если не пытались ей помочь.

— Умная была, — сказал Макаров с усилием.

— Умнее меня. Я-то всякого доктора к себе пускаю.

Рябцев сидел возле Шилова и не улыбался.

Я поднялся к ним. Санитар подвинулся, дал посмотреть. Раненый дышал часто и мелко. На мой голос не отозвался.

— Сколько… — начал я и остановился.

Рябцев понял.

— Не знаю. Надо везти.

Я потрогал край доски, убедился, что не давит ему в бок. Больше сделать было нечего.

Спустившись, пошёл к Лобанову. Он выслушал, посмотрел на машину.

— Если совсем не выйдет, пушку оставим. Людей понесём.

Он сказал это первым.

Я кивнул.

— Но пока готовь. Попробуем с тягой.

Лобанов вернулся к расчёту. Сазонов молча подавал ему инструмент. Он слышал наш разговор и не возразил. Только раз посмотрел на дорогу, куда ушли Климов с Власовым.

Наконец из-за поворота донёсся голос.

Кулешов поднял голову, вытер руки о штаны. Я пошёл навстречу.

Возвращались все трое: наши двое и широкоплечий боец с верёвкой через плечо. Он вёл пару лошадей. За ним на маленькой повозке ехал ещё один, почти весь скрытый связкой жердей.

Климов опередил их.

— Свои. Обоз к переправе идёт. Там пост. Нас к старшему отвели.

Боец с лошадьми остановился возле меня.

— Где у вас машина?

Я показал.

Он дошёл до низины, осмотрел колесо, подкладку, передок с пушкой. Долго молчал. Мухин стоял рядом, сунув руки под мышки.

— Дёргать не дам, — сказал он наконец. — Сам начну, вы только ровно тяните.

Обозник посмотрел на него.

— Мне лошадей жалко. Сам знаю, как тянуть.

— Вот и договорились, — сказал я. — Как тебя?

— Гаврилов. Помощник старшего по обозу. Меня лейтенант послал. До темноты у переправы должны быть все.

Кулешов принёс наш трос. Гаврилов осмотрел, покачал головой, сходил к своей повозке за ремнями. Мухин полез проверять, куда цеплять. Кравцов держал лошадей, разговаривал с ними вполголоса.

Я отвёл Климова в сторону.

— До переправы далеко?

— От нас до дороги близко. А там ещё с версту. Обозы стоят. Через речку мост, настил ремонтируют. Грузовые по одной пускают.

— Кто командует?

— Капитан. Все говорят: к Савельеву. Без него ни одной машины.

— Почему?

— Вчера тяжёлая застряла, всё перегородила. Теперь каждую смотрят. У них порядок, товарищ старший лейтенант. Нас сначала хотели пешком отправить, пока мы про раненых не сказали.

Я посмотрел на грузовик. Гаврилов уже заводил лошадей к тросу, Мухин с Кравцовым ругались возле передней балки. Кулешов прогонял людей из-под натянутой верёвки.

Помощь пришла. Машину ещё предстояло вытащить, а потом добиться, чтобы её пропустили.

Я поправил ремень планшета и вернулся в грязь.

Глава 5

Гаврилов вытянул машину со второй попытки. Мухин помогал мотором, лошади тянули ровно, без рывков. Когда задние колёса вышли на сухое, мы постояли, переводя дыхание, и пошли за пушкой.

Её провели отдельно, по приготовленному настилу. Передок один раз потянуло в сторону, но Лобанов остановил вовремя.

— Капитану спасибо скажете, — ответил обозник на моё рукопожатие. — Он лошадей дал.

— Скажу.

Гаврилов повёл нас к дороге. Его помощник ехал впереди, отмечая жердью глубокие ямы. Мы шли следом за машиной. Кочетков держался возле кузова, старшина не отходил от него дальше вытянутой руки.

У первого дорожного поста нас остановили.

Красноармеец с винтовкой вышел из-за дерева, посмотрел на пушку и показал в сторону. Там уже стояли две повозки, легковая машина без дверцы и грузовик с опущенным капотом.

— Сюда пока. Старший у моста.

— Гаврилов со мной.

Обозник не спорил. Отдал лошадей помощнику, пошёл рядом.

Переправу я увидел между стволами: узкая речка, низкий мост, береговые въезды, разбитые до чёрной жижи. На ближнем берегу толпились люди, но не беспорядочно. Одни стояли у повозок, другие разгружали ящики, третьи таскали брёвна к настилу. По самому мосту шла одна машина, медленно, без остановок. Перед ней пятился боец с поднятой рукой.

Капитан сидел возле телеги, положив на колено карту. У ног стоял полевой телефон. Молодой связист что-то говорил в трубку и слушал, зажав свободное ухо.

— Товарищ капитан, привели, — сказал Гаврилов.

Капитан поднял голову. Небритый, с красными веками, он посмотрел сначала на мою повязку, потом на петлицы.

— Каменев, командир батареи. Вышли после налёта. Одно орудие, повреждённая машина, двадцать один человек. Четверо лежачих раненых, ещё несколько могут идти.

— Откуда?

Я назвал место. Капитан нашёл его на карте.

— Где остальные орудия?

— Два разбиты. Четвёртое с повреждённым колесом у развилки. Люди частью погибли, частью разошлись, не всех проверили.

— Противник?

— На дороге у деревни. Мотоциклы, грузовик, пехота. Обошли через луг. Видел сам. Ударили по ним из пушки, вышли. Дальше стрельбу только слышали.

Капитан пригнул карту ладонью, чтобы не завернулась.

— Где ваша часть?

— Ищу. Нужна переправа и врач для раненых.

Он посмотрел на Гаврилова.

— Машину вытащили?

— Вытащили. Но едет на одном заднем справа. Вода уходит.

— Стойте перед мостом, — сказал капитан. — Грузовую посмотрят. Сейчас раненые на подводах идут, потом пустим. Здоровые проходят пешком, по левому краю. К обозу не лезть.

— Пушка тоже.

— Я слышал про пушку.

Связист протянул трубку. Капитан выслушал, спросил дважды одно и то же, положил.

— Савельев, — назвался он наконец. — Здесь до окончания пропуска транспорта всё через меня. Связь с восточным берегом есть. С дорогой хуже. Ваши немцы уже могут быть ближе, чем думаете.

Он ткнул пальцем в карту.

— Вот здесь стрелковый взвод. Прикрывает подход. Снимается последним. У меня пулемёт, винтовки, сапёры. Орудий нет. Ваше исправно?

— Пять выстрелов сделало. Замечаний пока нет. Двенадцать выстрелов осталось.

Савельев потёр переносицу.

— Мне минут двадцать надо. Последние машины подтягиваются. Потом взвод отходит, снимаем охранение. Поставите пушку на подходе к дороге?

— Раненых сначала. Нашу машину на тот берег. Там разгрузить и заняться ремонтом. Пушку оставлю здесь, посмотрю место.

— Машина потом вернётся?

— Если мост её пустит.

— Пустит. Только пустую. С последней подачей обратно на этот берег. А после за вами.

Я прикинул путь. На западном берегу хватало места, чтобы сцепиться, но развернуться было негде.

— Возвращаться задом умеет?

— Своего шофёра спросите. Тут все сегодня умеют.

Гаврилов кашлянул, прикрывая рот ладонью.

— А если не успеем сняться? — спросил я.

Савельев показал ниже по реке.

— Пешеходный сход есть. Узкий. Людей выведу. Пушку не обещаю.

Савельев смотрел прямо. Про пушку сказал честно.

— Сначала осмотрю, — сказал я.

Савельев кивнул и позвал лейтенанта.

* * *

Лейтенанта звали Серёжин. Молодой, с длинной шеей и покрасневшими от пыли глазами. Он командовал взводом, который сидел на подходе к переправе.

Мы прошли по обочине, миновали перевёрнутую телегу и вышли к пологому подъёму. С дороги здесь был виден мост. Дальше просёлок делал поворот за густыми кустами.

— Оттуда ждём, — сказал Серёжин. — На развилке наших уже нет. Посылал людей, вернулись.

— Где у тебя бойцы?

Он показал. Я увидел двоих в канаве, ещё одного возле дерева. Остальные скрывались за изгородью и в низком кустарнике.

Мы осмотрели подходы. Место для пушки нашлось рядом с развалившимся сараем. Стены почти не осталось, зато основание закрывало колёса, а перед щитом открывался короткий участок дороги.

Лобанов, пришедший следом, сразу посмотрел назад.

— Выход тесный.

Мы обошли сарай с другой стороны. Там лежали обломки плетня и полусгнившая колода. Пройти можно, если убрать.

— Людей дам, — сказал Серёжин. — Только недолго.

Я показал ему направление, которое орудие не видело. Кусты тянулись до самой реки. Оттуда могли выйти к щиту сбоку.

— Там двое есть, — сказал лейтенант.

— Пусть не уходят, пока пушку не снимем. Я им тоже нужен?

Он кивнул.

— Когда начну взвод снимать, задержитесь.

— До последней группы. Дальше вместе. Чем покажешь?

Серёжин вытащил из кармана платок.

— Рукой. От плетня. Видно?

— Видно. Лобанов увидит. Если стемнеет — человека пришлёшь.

Пушку подвели к сараю. Чумаков занялся проходом с пехотинцами. Лобанов проверял место. Я вернулся к мосту — узнать, пустили ли машину.

Её уже осматривал сапёр. Мухин стоял рядом, слушал и впервые не спорил. Сапёр велел снять всё с подножек, разнести пеших и машину по времени. Кулешов пересчитывал людей у въезда.

— Раненые поехали бы сразу, — сказал он мне, — если бы ты тут ногами не мешал.

— Я ещё не мешал.

— Так не начинай.

Я отступил к краю. Грузовик пошёл на мост.

Мухин вёл ровно, почти не меняя скорости. Настил под ним прогибался, сапёр шёл сбоку и смотрел вниз. Рябцев сидел в кузове, положив ладонь на плечо Шилову. За машиной шёл Белов.

У восточного въезда их встретили. Я увидел человека с красным крестом на рукаве, носилки, ещё двоих в белёсых халатах поверх гимнастёрок.

Только когда грузовик остановился возле сарая, я обнаружил, что стискиваю ремень бинокля.

— Кулешов, на тот берег, — сказал я. — Передай раненых по именам. Машину починить насколько смогут. Нужны вода, покрышка, если есть. Инструмент не раздавать.

— А люди?

— Здоровые помогут здесь. Раненые там остаются, пока врач не скажет. Кравцов к Мухину. Сам разберёшь и возвращайся.

Старшина кивнул.

— Поешь пока.

— Потом.

Он достал из кармана хлеб и сунул мне.

— Там «потом» сегодня всех лечат. Жуй.

Я взял.

Гаврилов провёл свою телегу к мосту. Я спросил, кому он подчинён, записал номер части.

— Дойдёшь, скажи старшему: Каменев помощь помнит.

— Скажу, если спросит, где шлялся.

Я доел хлеб, вернулся к пушке.

* * *

Ждать было тяжело.

Орудие стояло в просвете возле сарая. Лобанов велел Сазонову несколько раз проверить видимость и потом отойти от прицела. Чумаков разложил выстрелы, укрыл их от сырой земли. Осипов притащил к проходу два обломка досок и присел на них, вытянув ноги.

Я ещё раз прошёл будущий путь орудия, убрал камень из-под колеса и вернулся к щиту.

— Садитесь, — сказал Лобанов.

Я посмотрел на него.

— Отсюда дорогу видно. Зачем ходить?

Я сел на фундамент. Кожу на ладони тянуло при каждом движении.

От моста пришёл Кулешов. Нёс мешок и небольшую корзину, на плече висела шинель.

— Раненых приняли. Двух наших и двух с повозки. Кочеткова тоже уложили. Остальных смотрят.

— Шилов?

— Живой.

Он поставил корзину.

— Врач сам сказал. Дальше не спрашивал. Они работают, я не мешал.

Я кивнул.

В корзине были варёная картошка, хлеб и лук. Чумаков взял картофелину.

— Где?

— Там, где тебя не было.

— Хорошее место.

— Тебе туда нельзя. Всё съешь.

Кулешов повернулся ко мне.

— Мухину колесо дали. Со списанного грузовика. За работой двое, он и Кравцов. Ещё один шофёр помогает. Ключ просили наш, я дал.

— Под расписку?

Старшина посмотрел так, что я пожалел о шутке.

— Сам рядом стоял, пока не вернули.

— Когда начнётся, людей считаешь ты. У машины, — сказал я.

Старшина кивнул, доел картофелину, завязал мешок. Потом снял шинель с плеча и бросил мне на колени.

— Эта твоя. На машине была.

На воротнике изнутри были чернильные буквы: «М. К.».

Я провёл пальцами по ткани. На правой поле тянулся старый прожог, аккуратно заштопанный тёмной ниткой. Кто-то уже латал эту шинель, когда я ещё не знал, что она существует.

Я отложил шинель.

— Спасибо.

Старшина встал и пошёл к мосту.

Через некоторое время со стороны дороги хлопнула винтовка.

Серёжин показался у плетня. Он не бежал, но шёл быстро, низко держа голову. Двум бойцам указал назад, сам остался у края кустов.

Лобанов поднялся.

Я взял бинокль.

Между стволами мелькнул мотоцикл. Не на дороге — рядом, по сухому краю. Остановился, один человек спрыгнул. Второй пригнулся за коляской.

Они сюда не ехали вслепую.

За поворотом прошли ещё двое. Потом трое. Рассредоточились, легли у канавы. Впереди немец показал рукой на сарай.

Нас заметили. Или просто сарай был удобным укрытием.

Я опустился ниже фундамента.

— Вижу людей у дороги. Пока не стрелять.

За нами по мосту шёл последний гружёный грузовик. Настил стучал редко и тяжело. До восточного берега ему оставалось больше половины.

У плетня выстрелили. Ответили от поворота. Серёжин махнул рукой бойцу, тот пригнулся и побежал в сторону реки.

Пулемёт ударил из-за коляски.

Первые пули прошли над пустым сараем. Потом очередь легла ниже, выбила пыль из основания.

Сазонов смотрел на меня.

— По мотоциклу, — сказал я. — Не спеши.

Чумаков подал выстрел.

Лобанов скомандовал, и пушка ударила.

Мотоцикл пропал в земле и дыму. Когда рассеялось, коляска стояла боком, один человек лежал рядом. Второго я не увидел.

Пулемёт замолчал.

От поворота заработали винтовки. Пехота Серёжина отвечала коротко. Справа, в кустах у реки, хлопнуло несколько раз, и я повернулся туда, забыв про дорогу.

Пехотинец, которого лейтенант оставил прикрывать фланг, показал мне ладонь: вижу, держим.

Я вернулся к щиту.

Немцы залегли. Один пытался перебежать из канавы к изгороди. Другой махнул ему, показывая назад. На дороге показался передок легковой машины, остановился, сдал обратно.

— Видишь? — спросил Сазонов.

— Не надо. Дорогу смотри.

Он не возразил.

Гружёный грузовик наконец сошёл с моста.

С нашего берега пошла последняя телега. Я проводил её взглядом и вернулся к дороге.

У дороги поднимались люди. Не бегом, а низкими короткими перебежками, прикрывая друг друга. Немцы добрались до канавы ближе к сараю. Теперь оттуда можно было прострелить проход, по которому нам предстояло вытаскивать пушку.

— По канаве, у сломанного кола.

Второй выстрел положил их обратно на землю.

Серёжин у плетня показал платок. Первая группа пошла назад, к мосту. Я проводил её взглядом. Шестеро, один помогал седьмому. На мосту их подхватил регулировщик, пропустил по краю мимо телеги.

Наш грузовик уже шёл обратно.

Мухин вёл его задним ходом. На подножке стоял Кравцов, смотрел через плечо, показывал рукой. Кулешов ждал на ближнем въезде с передком и людьми.

Я не стал смотреть дольше.

У поворота вспыхнуло. Почти сразу справа от сарая поднялась земля. Разрыв был небольшой, но близкий. Чумаков пригнулся, прижав выстрел к животу.

Сазонов поднял голову от прицела.

— Откуда?

Я не знал. Осмотрел поворот, кусты, край канавы. Увидел движение за плетнём, потом больше ничего.

— Остаёмся, — сказал я. — Серёжин ещё здесь.

Третий выстрел дали по кустам возле поворота, откуда продолжали бить по отходящей пехоте. Мне не было видно результата. Зато следующая группа смогла подняться и пройти к мосту.

Осипов уже оттащил пустую тару. Лобанов укладывал оставшиеся выстрелы. Считал сам.

У плетня остался Серёжин с тремя бойцами.

Один лежал, прижав винтовку к плечу. Второй перетягивал ремень на ноге третьему. Лейтенант смотрел в нашу сторону и не махал платком.

Мы ждали.

* * *

Мухин появился в проходе за сараем.

— Стоим, — сказал он. — Долго будете?

— Как пехота снимется.

Он выглянул из-за стены. Очередь заставила нас обоих пригнуться.

— Понял. Я к машине. Только по одному заходите, иначе не развернёмся.

Я хотел отправить его подальше. Не успел — Мухин уже ушёл.

К реке побежали двое. Один хромал, другой держал его за пояс. Серёжин остался с последним стрелком. Они отходили по очереди: один стрелял, второй перебегал, потом менялись.

За изгородью поднялись немцы.

— По изгороди. Четвёртый — и снимаемся.

Лобанов повторил. Сазонов подвёл ствол, Чумаков подал выстрел.

После удара я увидел Серёжина у крайнего дерева. Он махнул платком и побежал к нам. Стрелок остался на несколько шагов позади, обернулся, выстрелил с колена.

— Всё, — сказал я.

Сазонов сразу отошёл от прицела.

Лобанов с Осиповым взялись за станину. Чумаков убрал приготовленный выстрел, подхватил ящик. Кулешов привёл двоих здоровых, и пушку потащили назад.

Никто не пытался спасти старую тару.

В проходе колесо село в рыхлую землю. На миг я увидел всё, что могло случиться: застрявшую пушку, стоящий у моста грузовик, немцев за изгородью. Хотелось крикнуть всем сразу.

Лобанов уже вставил рычаг.

— Разом!

Мы навалились. Колесо вышло.

У грузовика ждали Кравцов и Мухин. Кулешов подгонял людей на мост, считал вслух. Рябцева и раненых здесь уже не было, и от пустого кузова делалось непривычно легко.

Серёжин остановился возле меня.

— На дороге ещё двое наших. С той стороны. Видели, как мы отходим. Бегут.

Я посмотрел за сарай. Оттуда ничего не было видно.

— Далеко?

Лейтенант перевёл дыхание.

— До поворота дошли. Мне бойцы сказали.

Сапёр у въезда махал рукой. Савельев стоял на мосту, возле него держали под уздцы последнюю лошадь. За нами с сухим щелчком ударило по дереву.

Я посмотрел на Серёжина.

— Пушка уходит. Своих встречай у пешеходного схода. Один не оставайся. Капитану скажи.

Он замялся.

— Услышал?

— Услышал.

Серёжин побежал к Савельеву, по пути подобрал последнего стрелка. Капитан выслушал, показал ниже по реке и послал с ними своего бойца.

Я вернулся к сцепке.

Мухин уже сидел за рулём. Кравцов стоял у заднего колеса, проверял, всё ли убрано. Лобанов рукой показал: готово.

— Людей вперёд. Пушка сзади, на мосту не толпиться, — сказал я.

Кулешов остался рядом.

— Все мои прошли. У тебя расчёт.

Мы пошли за орудием. Восемь выстрелов остались в ящике.

На въезде было скользко. Передок качнулся, потом выровнялся. Сапёр стоял возле настила и смотрел на колёса, а не на наши лица. Мухин ехал ровно, без рывков. С правого заднего колеса отлетали тяжёлые комья засохшей грязи. Под ним теперь держали обе покрышки.

В середине моста я позволил себе оглянуться.

На западном берегу оставались сарай, кусты и тёмная полоса дороги. Серёжина не было видно. Савельев стоял у ближнего въезда, разговаривал с сапёром. Двое бойцов смотрели за реку, ниже моста.

Мы сошли на восточный берег.

Только здесь Лобанов снял с плеча брезентовый чехол и протянул Сазонову. Тот накрыл прицел, поправил ремень, ещё раз посмотрел назад.

Мухин остановился за деревьями и высунулся из кабины.

— Колесо есть, бензин дали, вода пока держится. Дальше поедем. Только без новых подвигов.

Я кивнул и пошёл к сараю, где принимали раненых.

Кулешов догнал меня у входа.

— Там уже отнесли. Кого на перевязку, кого дальше. Фамилии я оставил. Номера тоже.

— Шилов?

— Взяли первым.

Я посмотрел в приоткрытую дверь. На столе лежали ножницы, окровавленные бинты и недоеденный кусок хлеба. Кто-то за перегородкой просил подать свет.

Не вошёл.

У дерева сидел Кочетков со свежей повязкой. Увидев меня, попытался встать. Я велел сидеть. Врач оставил его здесь, спорить было не о чем.

Кулешов проводил меня к грузовику. Люди уже собирались вокруг. Белов спал сидя, уронив голову на борт. Дудин с подвязанной рукой делил с Осиповым картошку. Кравцов возился возле колеса, хотя там уже нечего было исправлять.

Рябцев вернулся от медиков, передав им раненых. Уложил сумку в кузов и сел рядом с Беловым.

От моста пришёл связной Савельева. Велел выступать по лесной дороге, на ближайший сборный пункт. Орудие потребуют там. Я спросил про Серёжина.

— Перешли, — ответил боец. — Двоих тех привели. Одного раненого.

Я выдохнул.

— Капитану передай: ушли. Благодарю за помощь.

Связной кивнул и побежал обратно.

До сборного пункта добрались в сумерках. Дважды проверили документы, показали дальше. Здесь мы были одной из многих отступивших групп. Это почему-то успокаивало.

У последнего поста стоял лейтенант с фонарём. Прочёл удостоверение, посветил на орудие.

— Артиллеристы?

— Да.

Он подозвал бойца.

— Отведёшь к майору Седых. Машину туда, за ельник. Людей не распускать.

Мы прошли через двор. У крыльца сушили портянки, на ступеньке лежал телефонный провод. Из окна тянуло дымом и чем-то съедобным.

Я остановился, поправил ремень. Сзади лязгнул металл: Лобанов готовил пушку к стоянке. Мухин заглушил двигатель. Сразу стало слышно, как Кулешов пересчитывает людей.

Я постучал, вошёл.

Майор поднял голову от карты.

— Кто?

— Старший лейтенант Каменев. Батарея прибыла.

Глава 6

— Сколько орудий? — спросил майор.

— Одно. Дивизионное, семьдесят шесть миллиметров. Восемь выстрелов.

— Людей?

— Здесь шестнадцать. Пятеро переданы на перевязочный пункт у переправы. Всего вывели двадцать одного, из них шестеро подобранных.

Седых посмотрел на меня поверх карты.

— Сесть можете.

Я сел. Стул был низкий, приходилось задирать голову. На краю стола лежали три карандаша, все с обгрызенными концами. За майором у стены стоял полевой телефон. Из соседней комнаты доносилось щёлканье счётов.

— Документы.

Я подал удостоверение и то, что сохранилось в планшете. Седых просмотрел бумаги, остановился на донесении, развернул его к свету.

— Это не отправили?

— Было при мне. После налёта нашёл на земле. Отправлено ли другое, не знаю.

— После налёта командование принимали вы?

— Да.

— До налёта командиром батареи тоже были вы?

Я посмотрел на майора.

— Да.

— Тогда что значит «принимали»?

За окном кто-то уронил ведро. Звук получился длинный, жестяной. Я дождался, пока оно перестанет кататься.

— Был без сознания. Когда очнулся, люди уже расходились. Собрал оставшихся.

Седых положил удостоверение поверх донесения.

— Ранены?

— Ушиб головы. Рана небольшая. Перевязал санитар.

— Врачу покажетесь. Пока рассказывайте. От последнего полученного приказа.

Я мог рассказать от первой тёплой земли под щекой.

Всё, что было раньше, не имело ко мне никакого отношения, кроме подписи на удостоверении. На донесении стояли названия, в карте было отмечено направление движения. Этого хватало, чтобы соврать складно. Если не зададут второго вопроса.

Я сказал, что после удара плохо помню время перед налётом. Сохранившиеся бумаги прочитал уже на дороге. Приказа, которого не помню, пересказывать не стану.

Седых некоторое время молчал.

— Старшина с вами?

— Здесь. Кулешов.

Он позвал бойца из-за двери, велел привести старшину.

Потом положил передо мной чистый лист.

— Значит, от того места, которое помните. Не торопясь. Где видели сами — говорите сами. Где доложили — кто доложил. Сначала люди и орудия. Потом ваши бои.

Я начал.

На третьей фразе майор остановил.

— Второе орудие разбито или вы его не осматривали?

— Сам не осматривал. Со слов Осипова, свалилось с машиной в овраг.

— Так и говорите.

Я повторил иначе.

Он не записывал всё подряд. Иногда ставил короткую пометку, иногда просил показать на карте. Два места, которые я считал соседними, оказались дальше друг от друга. Пришлось объяснять, как шли лесным проездом. Седых придвинул лампу, я отметил ручей и место, где пересекли дорогу.

— Здесь противник был?

— На развилке. Отсюда наблюдал восемь человек, два мотоцикла, грузовик. Остальные могли быть за машиной и строениями. По нам работали пулемёты.

— Танков не видели?

— Нет.

— А слышали?

— Моторы слышал боец. До встречи с противником. Чьи, не установил.

Седых поставил ещё одну отметку.

Дверь открылась. Кулешов вошёл, снял пилотку, остановился возле стула. Под мышкой держал свой мешок.

— Садись, — сказал майор.

Старшина огляделся. Второго стула не было. Седых поднял глаза, позвал бойца ещё раз.

Пока ждали, Кулешов вытащил из мешка тетрадь без обложки. Раскрыл, придавил ладонью загнувшиеся листы. Потом положил сверху наш дорожный список.

— Люди здесь. По имуществу ещё сверять надо.

— Будем сверять, — сказал Седых. — Каменев, продолжайте.

Я дошёл до переправы. Назвал Савельева, Серёжина, обозника Гаврилова. Рассказал, зачем оставили пушку на западном берегу и когда сняли.

— Потери в боях?

— Новых раненых у расчёта нет. Подобранным раненым стало хуже в дороге. Передали живыми. Дальнейшего состояния не знаю.

— Противнику ущерб какой?

Я посмотрел на майора.

— Достоверно оценить не могу. Видел повреждённые машины, людей на земле. У первого мотоцикла пулемёт замолчал. У моста после нашего огня пехота смогла отойти. Остальное проверять было некому.

Седых отложил карандаш.

— Вот этого мне пока достаточно.

Я выдохнул.

— По людям, — сказал майор и повернулся к Кулешову.

* * *

Тетрадь у старшины уцелела случайно. Он хранил её в вещевом мешке, мешок сбросил у канавы, когда начался налёт. После вернулся. Я не спросил, что осталось в остальных мешках.

Кулешов читал фамилии. Я узнавал тех, кого успел узнать за день. На других останавливался только карандаш Седых.

— Берестов Павел Иванович, лейтенант. Погиб у второго орудия.

— Кто видел? — спросил майор.

— Я, — ответил старшина. — Машина на него легла.

— Вытащили?

— Нет. Загорелась.

— До пожара живой был?

Кулешов стиснул челюсть.

— Не знаю.

— Голос слышали, движение видели?

— Нет. Под ней был. Я за плечо тянул. Не выходил.

Седых посмотрел на меня.

Днём этого хватило, чтобы считать лейтенанта погибшим. Сейчас требовалось написать слово на бумаге. Рядом с фамилией, именем и отчеством.

— Оставлен под машиной после налёта, — сказал я. — Состояние установить не удалось.

Кулешов повернулся.

— Да какое там состояние…

— Степан, ты сказал: не знаешь.

Он посмотрел в тетрадь. Провёл большим пальцем по сгибу.

— Верно. Не знаю.

Седых сделал запись, велел продолжать.

Васильев, второй командир взвода, до налёта уехал вперёд с донесением. Не вернулся. С ним был боец связи. Их нельзя было записать вместе с теми, кто пропал на дороге. Майор уточнил, куда ехали, кем посланы, и отправил записку в соседнюю комнату.

Троих погибших знали по именам. Одного видел Лобанов, двоих — бойцы у первого орудия. На них тоже потребуются отдельные сведения от свидетелей. Не все свидетели были с нами.

Ещё один убитый, найденный за дорогой, пока оставался без фамилии. Тот пехотинец, которого я посылал, не узнал лица. Документы не нашёл. Вечером это выяснилось только сейчас.

Я хотел спросить, почему не доложил сразу, и удержался. Он доложил ровно столько, сколько я спросил. Остальное мы оба отложили на то самое «потом».

В нашем списке стояла фамилия человека, которого Кулешов не видел после налёта. Я ткнул пальцем.

— Этот здесь. В кузове у переднего борта ехал. Предплечье ранено.

— Это Носов, — сказал старшина. — А этот — Носенко. Из первого расчёта. Я их не путаю.

Я убрал руку.

Седых смотрел на лист, не вмешивался.

Мы дошли до подобранных.

С Мухиным всё было просто: документы сохранил, номер своей части назвал. С Кравцовым тоже. У Власова бумаги размокли до серой каши, часть фамилии ещё читалась. Дудин утверждал, что его книжка осталась у Макарова: передал вместе с запиской, когда ему бинтовали руку.

Седых позвал Власова и Дудина.

Они вошли вдвоём. Власов без ведра казался совсем маленьким. Дудин держал больную руку под полой гимнастёрки.

— Документы где? — спросил майор.

Власов протянул свёрток. Долго разгибал пальцы, не сразу смог разжать.

Седых посмотрел, отдал обратно.

— У кого служили? Рота, взвод. Фамилию командира.

Тот отвечал. Сначала сбивчиво, потом увереннее. Дудин поправил название деревни, в которой их рота стояла последний раз. Власов огрызнулся: не стояла, через неё шли. Майор дал им поспорить, задал ещё два вопроса.

Я сидел рядом и впервые за день не знал, куда деть руки.

Эти люди помогали нам толкать пушку. Один принёс помощь. Этого было достаточно, чтобы идти с ними по лесу. Здесь майору требовалось другое: понять, кого он оставляет возле орудий и боеприпасов, кого кормить и куда потом направить сведения.

— Кравцов их знает? — спросил Седых.

— Вместе шли от роты, — ответил Дудин. — Макаров нас всех знает. Только он раненый.

— До него запрос дойдёт. Пока при группе Каменева. Не расходиться. Дудин, к врачу утром. Власов, помогаете старшине. Свободны.

Они вышли.

Седых потянулся за трубкой. На том конце ответили не сразу. Он попросил Савельева, назвал себя, терпеливо ждал.

Я успел рассмотреть его руки: широкие, с чёрной каймой под ногтями. На среднем пальце толстая мозоль от карандаша. Из-под манжеты торчал край бинта.

— Борис Седых, — повторил он в трубку. — Да. У меня Каменев. С одним орудием… Понял. Сколько?.. Раненых приняли? Хорошо.

Потом долго слушал, глядя в окно.

— Серёжин вышел? Слава богу. Всё, спасибо. Своих не задерживайте, здесь уже темно.

Положив трубку, майор подвинул ко мне удостоверение.

— На утро — письменный доклад. Старшина поможет с именами и имуществом. Чего не знаете, не дописывать ради красоты. Число выстрелов, места оставленного, людей отдельно. Состояние орудия проверим.

— В какую часть поступаем?

Седых посмотрел на карту.

— Пока в моё распоряжение. За своей частью запросим. Батарею не распускаю. Людей разместят за ельником. Поесть, выспаться, у врача отметиться. Это тоже приказ, Каменев.

Я встал.

Стул зацепился за половицу и скрипнул. Кулешов поднял тетрадь, прижал к груди. Мы уже дошли до двери, когда майор добавил:

— И шофёра вашего не гоняйте ночью. Мне машина нужна исправная. Завтра.

* * *

В новой ведомости уцелевшая третья пушка стала первой. Лобанов усмехнулся, услышав новый номер, и велел Сазонову проверить чехол прицела.

Нас разместили в пустом коровнике.

Пахло старым навозом, прелой соломой и людскими ногами. Дверь не закрывалась: перекосило петлю. Зато крыша была цела, а в дальнем углу нашлась сухая доска, на которую можно было сесть, не провалившись в труху.

Пушка стояла под деревьями. Мухин оставил грузовик рядом и теперь сидел на подножке, держа в руках ботинок. Тот самый, с больной ноги.

— Доехали? — спросил он.

— Пока да.

— А то мне каждый раз так кажется, а потом опять тянуть.

Я присел рядом. Нога у него распухла над ступнёй, на ткани темнело старое пятно. Рябцев днём всё же добрался до неё и перевязал, но покоя водитель ей не дал.

— Утром к врачу.

— Машина утром.

— Кравцов поможет.

Мухин посмотрел на меня, потом на кузов, где ефрейтор разбирал оставшийся груз.

— Ладно. Только пусть без меня ничего в моторе не отворачивает.

— Скажи ему сам.

Я прошёл в коровник.

Кулешов уже спорил с человеком, принёсшим еду. Тот утверждал, что людей меньше, чем назвали на кухне. Старшина утверждал, что раненые едят ровно столько же, и тыкал в свой лист.

— Пятерых у переправы оставили, — сказал я.

— Я знаю, кого оставили. На шестнадцать просил. Он на четырнадцать принёс. А два черпака в подол не дольёшь.

Разносчик зло посмотрел на меня.

— Котёл кончается.

— Пойдём, — сказал я.

Мы дошли до кухни вместе. Там действительно выскребали со дна. Повар был чёрный от дыма и смотреть на нас не хотел. Я показал записку с назначенным местом, объяснил число людей. Он выслушал и позвал подсобного.

Через минуту нашли хлеб, кусок сала и ещё немного горячей воды с крупой.

Я отнёс добавку сам.

Кулешов ничего не сказал. Разделил хлеб, позвал тех, кто остался голодным. Чумаков взял свою долю и устроился у стены.

— Фёдор, — позвал Сазонов. — Чего молчишь?

— Жую.

— Обычно тебе не мешает.

— Обычно зубы чище.

Сазонов посмотрел на свой ломоть и хмыкнул.

Я сел на доску с котелком. Горячее пахло дымом, на поверхности плавали редкие крупинки и жирные глаза. Первую ложку пришлось проглотить через боль: горло саднило от пыли.

На второй я почувствовал вкус.

Минут десять никто мне не требовался. Ни как командир, ни как носильщик, ни как человек, которому нужно немедленно объяснить, почему нельзя взять ещё один ящик.

Я доел, облизал ложку и начал засыпать сидя.

Кулешов тронул за плечо.

— Сапоги сними. И на солому ляг, шею свернёшь.

Я хотел спросить про охранение, но он уже ответил:

— Выставил. Лобанов смену дал. Два часа спим, потом меняемся. Тебя сегодня не трогаем.

— Почему два? Людей…

— Потому что они уже поспали, пока ты докладывал. Всё, ложись.

Я снял сапоги. На пятке вздулся пузырь, которого утром не было. Тело Каменева платило за день по собственному счёту.

Шинель пахла дымом, пылью и чужим жильём. Я лёг, сунул планшет под голову. Где-то возле двери Кравцов негромко объяснял Мухину, как у них в хозяйстве берегли бензин. Водитель слушал и иногда издавал короткий недоверчивый звук.

Потом голоса исчезли.

Разбудили меня не выстрелы.

Кулешов растолкал за плечо, протянул котелок. В щели под крышей серел утренний свет.

— Умывайся. Потом к врачу. Майор ждёт после восьми.

— Часы есть?

Старшина посмотрел на меня так, будто я спросил, умеет ли он читать.

Вытащил из кармана часы, открыл крышку.

Я сел, чувствуя, как холодно ногам без сапог.

Весь вчерашний день я отмерял по солнцу и усталости. Даже не спросил.

* * *

Врач долго светил мне в глаза.

Попросил пройти, повернуться, назвал несколько простых слов и заставил повторить. Про события перед налётом я сказал то же, что Седых. Он записал, ещё раз ощупал затылок и выдал такие рекомендации, от которых хотелось остаться у него до конца войны.

Покой. Сон. Наблюдение. При ухудшении немедленно к нему.

Оставить меня здесь прямо сейчас он тоже предложил.

Я объяснил про орудие и людей. Врач поглядел на петлицы, потом в свои записи.

— Я вам память приказом не починю. И с усталостью не перепутайте. Начнёт рвать, темнеть в глазах сильнее — вернётесь. Не вечером.

Я кивнул. Он поменял повязку и подозвал следующего.

Мухин уже сидел за дверью. Ботинок держал на коленях. Рядом стоял Кравцов с парой обмоток.

— Как? — спросил водитель.

— Жить можно.

— Это не диагноз. Мне тоже так говорили, а ногу потом резали.

Я посмотрел на него.

— Гнойник, — пояснил Мухин. — Не всю. А то вижу, обрадовались: одним шофёром меньше.

Из кабинета позвали. Он встал, опёрся на ефрейтора.

Я пошёл за докладом.

Ночью Кулешов успел переписать людей начисто. Утром Лобанов добавил состояние пушки, перечень недостающего инструмента и фамилию убитого у первого орудия, которую я прежде не слышал. Пришлось сравнить со вчерашним листом и вычеркнуть повтор: двое рассказывали об одном человеке.

Я перечитал каждую строку.

«Уничтожены два немецких пулемёта» не написал. «Огнём орудия обеспечен проход машины» — написал. Подумал и дописал: «по открытому участку». Рядом с убитыми оставил только то, за что могли ответить свидетели. Часть фамилий осталась под словом, которое страшно не любили все, кому предстояло писать домой.

Не вернулись.

Кулешов проверил лист и спросил, можно ли взять с собой тетрадь к вещевику. Я разрешил.

У Седых уже сидели двое командиров. Меня оставили подождать на крыльце. Двор ожил: тянули повозку, под сараем стучал молоток, возле кухни ругались из-за ведра. Здесь тоже отступали, только умели раскладывать беспорядок по небольшим участкам.

Майор вызвал минут через десять.

Просмотрел доклад. В одном месте поправил название, в другом спросил, кто подтверждает. Попросил номер орудия. Я подал отдельную записку Лобанова.

— Так. Вашу часть пока не нашли. Васильев не прибыл. Запрос ушёл дальше.

Он сложил бумаги.

— Люди остаются с вами. Чужих пока не гоняйте по дороге, разберём. Власова и Дудина записали со слов и по подтверждению Кравцова. Если найдём их часть, решим отдельно.

— Есть.

— Батарею будете восстанавливать.

Я посмотрел на него.

Вчера за этим словом стояли пятнадцать человек возле одной пушки. Сегодня появились стол, бумага и человек, который имел право сказать, что это больше не батарея.

Он сказал другое.

— Люди будут, — продолжил Седых. — Не все артиллеристы. С орудиями хуже. Есть повреждённые, брошенные, неполные. Есть ремонтники, которым надо объяснять, что вам нужно в первую очередь. Отдельно от всех для вас ничего не припрятано.

— Сколько времени?

— Утром осмотреть то, что есть. К обеду доложить, что можете поднять и когда. Обещания без осмотра мне не нужны.

— Снабжение?

— Старшина знает, к кому. Направление получит. Вы со своими людьми идёте к начальнику ремонтной площадки. Записку дам.

Седых написал несколько строк, подвинул ко мне.

Я взял бумагу.

— Восемь выстрелов у пушки, — сказал он. — Туда сейчас никого не пускать. Пока решаем.

— Что решаем?

Майор уже тянулся к телефону.

— Кто сегодня будет ими стрелять.

Я вышел во двор.

Сразу захотелось к Лобанову. Проверить, на месте ли пушка, никто ли не взял прицел и не пришёл ли со своим приказом. Но у крыльца ждал боец, велел зайти в канцелярию, забрать отметку для старшины. Я сходил. Потом ещё раз вернулся за подписью на записке.

К пушке добрался, когда возле неё уже стояли трое незнакомых.

Один в петлицах капитана. Второй держал бумагу. Третий осматривал колесо. Лобанов стоял у щита, не загораживал проход, но и не отходил.

Капитан повернулся ко мне.

— Каменев?

— Да.

— Веденеев. У меня во второй батарее одно орудие выбыло. Это забираю. Людей приготовьте для передачи.

Я посмотрел на бумагу в его руке.

Подпись была Седых.