Kitobni o'qish: «Врата царские»

Глава 1. 14 июля

До дома Ипатьева я дошёл пешком. На Вознесенском проспекте уже открывали лавки, женщина несла в обеих руках пустые вёдра, а у высокой ограды солдат пытался закурить, пряча спичку от ветра. За досками виднелись верхние части окон. Я остановился на противоположной стороне и долго смотрел на них, пропустив телегу, потом ещё одну. Было четырнадцатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Я знал, сколько людей живёт за оградой и что случится с ними через несколько дней. В памяти были фотографии, дневниковые строки, показания о том, кто где стоял и какие слова слышал. Отсюда не было видно даже входной двери. В одном из окон шевельнулась занавеска, и я поймал себя на желании остаться на улице: ещё можно было смотреть на дом и не встречаться ни с кем из тех, о ком я знал столько страшного.

Солдат отбросил погасшую спичку. Я пересёк улицу и прошёл через ограду, не потревожив ни досок, ни человека возле них. Во дворе кто-то звал товарища, у дома стояла посуда, приготовленная к мытью. Я поднялся к жилому этажу и остановился в прихожей. Слева находился кабинет коменданта, дальше начинались помещения, отведённые семье. Из одной комнаты доносился женский голос, из другой — разговор двух мальчиков. Я выбрал ту, где никого не было слышно.

Николай сидел у окна и пришивал пуговицу к манжете. Для этого ему пришлось снять гимнастёрку, и теперь она лежала у него на коленях. Нитка путалась, он поднёс работу ближе к глазам, расправил петлю и потянул ещё раз. На столе рядом лежали ножницы и закрытый дневник. Я узнал лицо сразу, но некоторое время смотрел на иглу, которую он удерживал между большим и указательным пальцами.

Я выбрал вид мужчины лет сорока в тёмном костюме, без бороды, с короткими волосами. Такой наружностью легко было затеряться на улице. Здесь незнакомый человек в любой одежде должен был вызвать тревогу, и я отошёл от Николая к противоположной стене, прежде чем показаться ему.

Он поднял голову и замер с иглой в руке. Потом опустил гимнастёрку на стол и встал, внимательно глядя на меня. Я успел подумать, что нужно было как-нибудь предупредить о себе, хотя не знал, какой стук или оклик сделал бы моё появление менее странным.

— Вы ко мне? — спросил Николай. — Кто вас пропустил?

— Меня никто не пропускал, — ответил я. — Простите, что напугал. Я хотел поговорить с вами.

Он посмотрел на дверь. Она оставалась прикрытой, и через щель была видна полоска прихожей. Николай взял гимнастёрку и начал надевать её, оставив иглу с ниткой висеть у манжеты. Я предупредил его об игле. Он остановился, вынул её и положил на стол.

— Поговорить о чём? Назовитесь прежде всего.

Я не знал, как назвать себя. Никто не дал мне имени при рождении, а выбрать его на ходу означало бы представиться выдуманным человеком. Николай ждал, и с каждой секундой промедления объяснить это становилось труднее.

— Мне нечем представиться так, как вы ожидаете, — сказал я. — У меня нет фамилии и должности. Я здесь сам по себе.

— Тогда ступайте к коменданту, — ответил Николай. — Здесь моя семья. Входить к нам без объяснений нельзя.

Я мог уйти. Он уже указал на дверь, и следовало воспользоваться ею хотя бы для того, чтобы закончить эту неудачную попытку разговора. Вместо этого я сделал шаг к стене, пересёк её и появился снова. Николай успел повернуться в сторону двери, ожидая, что я выйду оттуда. Когда я оказался перед ним, он отступил до самого подоконника.

— Господи, помилуй, — произнёс он и перекрестился. Потом потребовал уже другим голосом: — Стойте там. Ближе не подходите.

Я остался возле стены. Николай смотрел на место, через которое я прошёл, затем снова на меня. За дверью послышались шаги, и он выпрямился, словно собирался позвать вошедшего. Я продолжал быть видимым только ему.

Татьяна принесла ножницы, которые искала в соседней комнате, и остановилась, заметив вторые на столе. Она сказала, что у мамы их не оказалось, а потом спросила отца, с кем он разговаривает. Николай ничего не ответил сразу. Его взгляд переместился с меня на дочь.

— Здесь кто-нибудь есть, Таня? — спросил он. — Посмотри возле стены.

Татьяна обернулась. Я стоял прямо перед ней, но она видела только стену и стул. Девушка нахмурилась и подошла ближе к отцу, оставив ножницы на столе.

— Никого нет, папа. Тебе дурно? Я позову Евгения Сергеевича.

— Подожди, не надо. Я сам зайду к нему.

Она не ушла. Николай сел, и Татьяна взяла его за запястье, хотя он попытался отвести руку. Она несколько секунд считала пульс, глядя на часы, потом спросила, давно ли он встал. Мне пришлось отступить, чтобы не оказаться между ними.

— Я хорошо себя чувствую, — сказал Николай. — Ночью спал. Не тревожь маму, пожалуйста, у неё и без того была тяжёлая ночь.

— Она велела узнать, когда будет служба. Я схожу спрошу и потом вернусь к тебе.

Татьяна вышла неохотно. Николай дождался, пока её шаги удалятся, и повернулся ко мне. Гимнастёрка оставалась расстёгнутой, и он застегнул её, всё ещё следя за мной.

— Вы только мне являетесь? Она действительно ничего не видела?

— Я могу сделать так, чтобы меня видели и слышали другие. Сейчас выбрал вас одного. Я не хотел пугать сразу всех.

— А меня, следовательно, можно. — Он помолчал и потёр лоб. — Я не знаю, что вы такое. Назвать человеком после этого не могу.

Мне нечего было возразить. Я стоял там, где он приказал остановиться, и впервые за всё утро почувствовал неловкость от собственного вида: я придумал лицо, чтобы со мной было проще заговорить, а теперь оно только затрудняло объяснение.

— Я тоже не могу назвать себя человеком, — ответил я. — Но я не умерший. У меня не было другой жизни, из которой я вернулся бы к вам.

— Вы от Бога? — спросил Николай. — Или я должен просить, чтобы меня избавили от вас?

Я не ожидал, что отвечать на это будет так трудно. Сказать, что моё намерение доброе, было легко, но он спрашивал не об одном намерении. Я не знал, откуда взялось то, чем я был, и не мог сослаться ни на чьё поручение.

— Я не могу назвать себя посланником Божиим, — сказал я. — Мне этого никто не говорил. И требовать, чтобы вы мне верили, я не вправе.

Николай некоторое время смотрел на меня, потом спросил, крещён ли я. Пришлось ответить, что нет. Он снова перекрестился, уже медленнее, и повернулся к образу в углу. Я слышал несколько тихих слов молитвы, после которых он долго молчал.

— Сегодня должен прийти священник, — сказал он наконец. — Я спрошу его. До тех пор к детям не являйтесь.

— Хорошо. Я могу сейчас уйти.

Он посмотрел на дверь, за которой только что стояла Татьяна. Ему предстояло ответить ей, если она вернётся с доктором, и я понимал, что моё исчезновение этого не отменит. Николай остановил меня, когда я уже начал отступать к стене.

— Вы можете показаться другому человеку? Тогда, когда я вас попрошу?

— Могу. Назовёте его, и он увидит меня так же, как вы.

— Тогда оставайтесь здесь. Мне нужно знать, происходит ли это только со мной.

Он закончил застёгиваться и убрал иглу в маленькую коробку. Я перестал быть видимым, предупредив его заранее. Татьяна вернулась вскоре, а с ней пришёл Боткин. Доктор несколько минут разговаривал с Николаем, спросил о сне и головной боли, но тот отвечал, что чувствует себя хорошо. Я стоял у окна и не вмешивался. Когда Боткин ушёл, Николай задержал дочь и сказал, что после службы объяснит ей больше.

К десяти часам в дом впустили священника Иоанна Сторожева и диакона Василия Буймирова. Я прошёл следом за ними до комендантской. Юровский ещё завтракал, и духовенству пришлось подождать, прежде чем приготовиться к службе. Я узнал его по лицу и голосу, который прежде мог лишь воображать по чужим воспоминаниям. Он сидел у стола, расспрашивал Сторожева о недавней болезни и говорил, что лёгкие надо беречь. Священник отвечал кратко, держа в руках свёрток с облачением.

В семейных комнатах переставляли стулья. На стол под аркой положили покрывало и поставили образы. Николай принёс Алексея и усадил в кресло. Мальчик придерживал больную ногу обеими руками, пока Татьяна устраивала её удобнее. Когда к нему подошла ещё и Мария, он попросил сестёр отойти и дать ему устроиться самому. Александра вошла с поддержкой Демидовой, села рядом и дождалась, пока он перестанет ёрзать.

Ольга проверила, закрыта ли дверь, за которой оставили собак. Из-за неё донеслось скребущее движение лап, потом короткое тявканье. Анастасия шепнула что-то Марии, та покачала головой и приложила палец к губам. Когда священник вошёл, все уже стояли на местах.

Николай нашёл меня взглядом, едва я позволил ему увидеть себя. Он указал глазами на Александру. Я понял просьбу и показался ей, оставшись у стены, далеко от стола с образами. Она заметила меня не сразу, а когда заметила, крепче взялась за край кресла. Посмотрела на мужа, снова на меня и опустила голову.

Началась обедница. Голоса священника и диакона были отчётливо слышны в небольшой комнате. Дочери следили за службой молча. У Алексея соскользнула с колен сложенная ткань, и Татьяна нагнулась поднять её, но он придержал край сам. Александра сидела почти неподвижно. Лишь однажды она посмотрела в мою сторону, а затем перевела глаза на священника, словно сопоставляла два происходящих перед нею события.

Диакон запел «Со святыми упокой». Сторожев подхватил с небольшой заминкой. Николай опустился на колени, вслед за ним дочери, и я услышал, как зашелестела их одежда по полу. Алексей остался в кресле. Он обернулся к отцу, а мать положила ладонь ему на плечо и чуть сжала пальцы.

Я стоял близко и видел, как она глядит на сына. Мне захотелось показать ей его без этой осторожности, с которой каждый помогал ему передвинуть ногу. В воздухе возле моего плеча появилась небольшая картина: летняя дорожка, мальчик в светлой рубашке, который идёт быстро, почти бежит. Её видела только Александра. Я не успел произнести ничего, прежде чем она подняла на меня лицо.

В её взгляде было такое ожидание, что я сразу понял, как ошибся. Картина существовала только потому, что я хотел её показать. Я мог изобразить Алексея здоровым, но сам он сидел в кресле, и изменить это у меня не было никакой возможности.

Александра шевельнула губами. Я не разобрал слов, но убрал изображение. Она снова посмотрела на сына и наклонилась к нему. Он что-то спросил, она ответила так тихо, что я не услышал. До конца службы я больше ничего не показывал.

После молитв семья подходила к кресту. Татьяна подвинула кресло брата, а Сторожев наклонился, чтобы тому не пришлось тянуться. Николай поблагодарил священника и хотел ещё что-то сказать, но Юровский уже подошёл ближе. При нём разговор ограничился несколькими словами о следующей службе. Сторожев собрал принесённое и вышел вместе с диаконом, а Николай остался возле стола, провожая их взглядом.

Александра попросила мужа задержаться. Я уже собирался исчезнуть, когда она посмотрела прямо на меня и сказала, чтобы остался и я. Мария, помогавшая убрать покрывало, обернулась, не понимая, к кому обращается мать. Александра попросила её побыть с Бэби, и дочь отвезла кресло в спальню. Мы остались в общей комнате втроём.

— Я видела его, Ники, — произнесла Александра. — Он стоял там всё время. Ты поэтому показал мне глазами на стену?

— Я хотел знать, увидишь ли ты. Утром его видел только я.

Она не отрывала взгляда от меня. Николай подошёл к её креслу и положил ладонь на спинку. Александра подняла к нему лицо.

— Ты знаешь, кто он? Мне показали Бэби здоровым. Я хочу понять, что это означало.

— Это была картина, которую я создал для вас, — ответил я. — Я не видел такого дня в жизни вашего сына. Хотел показать, каким он мог бы быть без болезни, и обрадовать вас.

— Я поняла, что вы хотели меня обрадовать, — сказала она. — Но вы показались во время молитвы. Я могла принять вас за ответ на неё. Разве вы не подумали об этом?

— Не подумал достаточно. Простите меня.

— Я столько лет молюсь о нём. Вы не можете просто показать мне то, о чём я прошу Бога, и уйти, оставив гадать, что это было.

Николай стоял у её плеча. Утром он пытался понять, что я такое, а теперь ждал вместе с женой, что я отвечу на её упрёк. Мне пришлось поднять глаза на неё, хотя хотелось отвести их.

— Больше такого не повторится. Я буду сперва объяснять, что хочу показать, и спрашивать вашего согласия. Но эту картину, прошу вас, не принимайте за обещание.

— Обещать вы что-нибудь можете? — спросила Александра. — Или мы будем всё время видеть желаемое, а потом узнавать, что за ним ничего нет?

— Обещать могу только то, что зависит от меня. Эту картину я способен повторить, но вылечить сына не могу.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Некоторое время было слышно только, как в соседней комнате Алексей разговаривает с сёстрами. Потом Александра попросила Николая помочь ей перейти к постели. Он наклонился, она взяла его под руку, но перед тем как уйти, снова обратилась ко мне.

— Я не знаю, можно ли с вами говорить. Сегодня я видела вас возле священника, но это не означает, что он благословил такую встречу. Когда будет возможность, мне нужно спросить его самой.

— Я не стану вам мешать. И не буду просить, чтобы вы скрывали меня от него.

Александра задержалась у двери. В её лице ещё было напряжение, однако она говорила ровнее, чем прежде.

— Перед детьми не появляйтесь тайком. Если мы решим говорить при них, то вместе с нами.

Я дал слово. Николай отвёл жену в спальню, а я вышел в прихожую и некоторое время стоял там, наблюдая за часовым. Тот зевнул, поправил ремень и заглянул к коменданту. Для него утро проходило без происшествий. Я уже успел напугать двух человек, один из которых принял моё изображение за нечто гораздо большее, чем оно было.

Позднее остальных выпустили на прогулку. Александра осталась лежать, и Ольга находилась с ней. Я видел, как Николай и Трупп устраивают Алексея, как Мария ждёт у двери с платком для него, а Анастасия спорит с Татьяной, кто должен отвести собак обратно. Ортипо пыталась протиснуться вслед за выходящими, Джой крутился возле мальчика, Джимми оставался на руках у младшей княжны и вовсе не собирался спускаться на пол.

— Ты возьми его ненадолго, — просила Анастасия сестру. — Мне надо поправить рукав, он всё время цепляется.

— Поставь, он умеет стоять, — ответила Татьяна. — А Ортипо придержи, иначе она сейчас пройдёт между ног у папы.

Я оказался ближе всех к собаке и машинально опустил руку. Пальцы прошли сквозь ошейник. Татьяна успела поймать бульдожку сама и отвела к спальне. Она вернулась и заперла дверь, прежде чем помочь Марии с вещами брата. За закрывшейся дверью сразу заскреблись лапы.

После прогулки и обеда Николай нашёл меня в общей комнате. Я показался, когда он вошёл один. Он прикрыл дверь, прислушался, затем сел так, чтобы видеть прихожую через другое помещение. В комнате было душно. Солнце стояло с той стороны, где побелённые стёкла давали ровный свет без возможности рассмотреть улицу.

— Аликс уверена, что вы приходите не случайно, — сказал он. — Я тоже так думаю. Но вы не назвали ни того, кто вас послал, ни причины. Утром вы хотели со мной говорить. Теперь говорите.

Я сел напротив, оставив между нами стол. Рядом с его локтем лежал закрытый дневник. Я узнал потёртый переплёт и поймал себя на том, что слишком долго его рассматриваю. Николай заметил это и придвинул тетрадь к себе.

— Вы знаете, что там написано? Я вам её не давал.

— Знаю некоторые записи. Вы вчера писали о первой ванне Алексея после Тобольска и о том, что он не может совсем разогнуть колено.

Николай открыл дневник на последней странице. Пока он читал, я замолчал. Он закрыл тетрадь и некоторое время держал ладонь на обложке, потом поднял глаза.

— Вы могли прочесть через плечо, — сказал он. — Если вас не видно, здесь от вас ничего не спрячешь. Дневник после обыска мне вернули.

— Я знаю это из другого времени. Из того, для которого нынешний год давно миновал и эти записи были напечатаны.

— Напечатаны? — Он убрал руку с тетради. — Что же в них нашли? Я записываю погоду, прогулки, кто заболел. Это не государственные бумаги.

— Их читали из-за вас и семьи. Чтобы узнать, как вы жили здесь.

Он отвернулся к окну и несколько раз провёл пальцами по короткой бороде. Потом спросил, какое время я имею в виду. Я сказал, что знаю и годы после его жизни, и намного более поздние. Это не означало, что я прожил их человеком. Я помнил события, имена и изображения, но не мог рассказать ему собственную биографию между датами.

— Вы говорите о моей жизни так, будто она кончилась, — произнёс Николай. — Что вам о ней известно дальше этого дня?

Я не ответил сразу. Утром мне хотелось поговорить с ним, и теперь, когда он задал вопрос, уклониться значило оставить его с уже возникшей догадкой. Николай терпеливо ждал. За дверью Татьяна начала читать матери вслух, и первые слова донеслись достаточно отчётливо, чтобы он повернулся проверить, не подходят ли к нам.

— Вы хотите знать? — спросил я. — Я не сумею сделать это известие легче словами.

— Тогда не пытайтесь. Скажите, что произошло в том времени, о котором вы говорите.

— В ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля вас убьют в этом доме. Вас и всю семью. Вместе с вами погибнут доктор Боткин, Анна Степановна, Трупп и Харитонов.

Николай приподнялся со стула, но не встал. Его пальцы легли на край стола, словно он хотел отодвинуть его. Несколько секунд он сидел так, потом выпрямился и посмотрел мне в лицо.

— Что вы сказали о семье? Повторите именно это.

— Александру Фёдоровну, четырёх дочерей и Алексея убьют вместе с вами. Я знаю такую последовательность событий.

— Детей зачем? — спросил Николай. — Меня могут судить за всё, что считают моей виной. Но что они могут предъявить девочкам? Бэби тринадцать лет.

— Они будут говорить о военной опасности, о возможности вашего освобождения, — ответил я. — Семью уничтожат вместе с вами. Ни вам, ни детям не дадут ответить перед судом.

— Но дети-то в чём виноваты? — Он повторил вопрос, придвинувшись ближе. — Они здесь со мной. Больше за ними ничего нет.

Я слышал, как в соседней комнате перелистнули страницу. Мне хотелось назвать хоть одно имя, для которого сказанное оказалось бы неправдой. Николай ждал, и я наконец покачал головой, не найдя, что добавить.

— Вы видели это сами? Стояли там, как стоите сейчас возле нас?

— Нет. Я знаю по тому, что осталось после: свидетельствам, исследованиям, другим документам. Часть обстоятельств люди выясняли долгие годы.

Николай встал и подошёл к двери спальни. Он не открыл её, остановился у порога и прислушался. Татьяна продолжала читать. Алексей перебил её вопросом из другого конца комнаты, и мать попросила его подождать. Николай вернулся к столу и сел уже не напротив меня, а сбоку, оставив стул немного в стороне.

— Я не знаю, как слушать вас, — сказал он. — Вы явились Бог знает откуда, а теперь называете день смерти моих детей. Если поверю, чем мне жить до семнадцатого? Если не поверю, как выкинуть это из головы?

У меня не было ответа, который позволил бы вернуть его к утру. Я сказал, что моё присутствие не доказывает правдивости моих слов. Николай резко повернулся ко мне.

— Я это понимаю. Но вы уже сказали, и мне приходится думать, что делать с вашим известием.

Из спальни позвал Алексей. Николай отозвался сразу и вышел. Я слышал, как мальчик жалуется на неудобно положенную ногу, как отец просит подождать и поправляет её, потом спрашивает, так ли лучше. Алексей ответил не сразу, проверяя движение, а затем попросил остаться и почитать немного вместо Татьяны: у неё, по его словам, выходило слишком серьёзно. Николай сказал, что придёт позднее. Вернувшись, он ещё несколько секунд держал руку на дверной ручке.

— Это обязательно случится? — спросил он. — Вы знаете прошлое для себя. Но мы с вами сейчас говорим, а об этом в ваших книгах ничего не было, как я понимаю.

— Не было. Я не знаю, каким станет день после моего появления.

— Следовательно, вы можете ошибиться в том, что будет у нас. Но не ошибаетесь, что это сделали с нами там.

Я подтвердил. Он опустил голову, потом попросил воды. Я потянулся к стоявшему на краю стола стакану и лишь тогда вспомнил, что не сдвину его. Николай увидел мою руку сквозь стекло и сам взял стакан. Пил медленно, держа его обеими руками.

— Даже этого не можете, — произнёс он. — А я уже подумал: если вошли вы, почему нельзя выйти нам? Только вы ведь через стены проходите один.

— Я могу говорить с людьми и быть там, куда меня не пустили бы обычным способом. Но я не способен провести вас сквозь стену или остановить оружие. Мне нечего предложить как готовый выход.

— Я и не просил готового, — ответил Николай. — Мне нужно понять, что из ваших слов имеет отношение к сегодняшнему дню. Не к тому, что напечатают когда-нибудь.

— Кто решает? — спросил он после паузы. — Здесь, в Екатеринбурге, или в Москве? Я ведь не знаю даже, что обо мне сообщают.

— Исполнять будет Юровский с людьми, которых соберут для этого. Распоряжение придёт от областной власти. Но что уже решили сейчас, сегодня, я не слышал.

— Следовательно, вы не знаете, есть ли у него приказ. Может быть, его ещё нет. А вы уже сказали, что нас убьют.

— Я сказал, что знаю о той ночи. Отдельные решения принимались до неё, и не всё об этих решениях потом удалось выяснить. Сегодня я видел Юровского только рядом со священником.

Николай задумался. В прихожей раздались шаги, и он переждал их, следя за дверью. Затем спросил, появлялся ли я прежде перед кем-нибудь из его близких. Я ответил, что нет.

— Тогда я не могу сослаться ни на кого, — произнёс он. — Ни проверить вас, ни узнать, что бывало после таких явлений. И не могу сам себе сказать: всё это болезнь, забудь. Аликс ведь тоже видела.

— Вы можете попросить меня уйти. Сказанного я всё равно не сумею забрать, но больше не буду тревожить вас.

— Теперь поздно просто уходить. Мне придётся с этим жить, хотя бы до завтрашнего утра. Побудьте здесь, я ещё спрошу вас, когда смогу думать спокойнее.

— А люди потом знали, что стало с детьми? — спросил он наконец. — Или скажут, что их увезли куда-нибудь, и на этом всё кончится?

— Сначала скрывали даже то, что случилось со всеми, — ответил я. — Потом начали искать и выяснять. Имена сохранятся. О детях будут помнить люди, которые никогда не жили при вас.

— Покажите мне это, — попросил Николай. — Вы ведь показывали Аликс картину. Только самого убийства не надо.

— Картину я могу составить и сам. Это не доказательство того, что мои слова правдивы.

— Я понял ещё тогда, когда вы объясняли ей про Бэби. Но сейчас прошу показать то, что знаете, а не то, чем хотели бы меня утешить.

Перед ним возникла фотография его дочерей, затем другая, с сыном. Я показал страницы, на которых стояли их имена, и людей, пришедших на службу много лет спустя. На портретах рядом с ним была Александра. Потом появились иконы, и Николай поднял руку, останавливая смену изображений.

— Это нас? — спросил он. — За что нас так пишут?

— За перенесённое страдание. Церковь будет почитать вас и семью.

Он всматривался долго. Перед ним оставались лица людей, которых он только что видел за соседней дверью. Потом он сам закрыл глаза и попросил убрать изображение.

— Значит, всё это после, — сказал он. — Я хотел узнать, не забудут ли их. Узнал. А легче не стало.

Он провёл ладонью по закрытому дневнику и отодвинул его. Я почувствовал желание объяснить, что память имеет значение, но рядом с его словами это было бы ненужным утешением. Николай сам вернулся к нынешнему дню.

— Жене я скажу сам, — произнёс он. — Когда смогу поговорить с ней без детей. Не являйтесь к ней с этим известием, как с той картиной.

Я обещал. Он ещё раз уточнил ночь и попросил не сообщать никому из охраны, о чём мы говорили. Я не вступал с Юровским в разговор и сказал об этом прямо. Николай кивнул, потом подошёл к двери и открыл её. Татьяна как раз закончила чтение, и он попросил её дать матери отдохнуть.

Я вышел из комнаты. Мне нужно было немного побыть там, где никто не смотрел на меня, ожидая новых слов. В прихожей стоял часовой, из комендантской доносились голоса. Я прошёл вниз, затем во двор и остановился возле ограды. Можно было покинуть дом, оказаться в любой другой части города и на несколько часов перестать слышать эти разговоры. Я простоял у досок, пока не услышал наверху, как кто-то зовёт Леонида, и вернулся.

В кухне Харитонов давал ему короткие распоряжения. Мальчик резал хлеб, стараясь делать ломти одинаковыми, но один вышел совсем тонким. Повар забрал нож, поправил буханку и показал, как держать. Я остался возле двери. Харитонов не знал, что незнакомец только что назвал его имя среди людей, которым предстояло погибнуть.

У Демидовой на коленях лежало бельё. Она выворачивала рукав, разглядывая шов, и откладывала в сторону то, что требовало починки. Когда Мария принесла ещё одну вещь, Анна Степановна спросила, нельзя ли оставить её до завтра. Девушка стала уверять, что сама всё зашьёт, но Демидова показала ей мелкие стежки у края и сказала, что здесь нужно распороть дальше. Они уселись рядом. Я некоторое время смотрел на их работу, потом ушёл, не показываясь.

К вечеру Николай и Трупп перенесли длинную кушетку Александры в большую комнату. Пришлось освободить место, сдвинуть стулья и убрать с дороги собачью подстилку. Александра перешла туда с помощью мужа и дочери, устроилась на подушках и сказала, что теперь сможет немного побыть со всеми. Ольга принесла её рукоделие. Мать осмотрела начатое и попросила подать другой клубок, который остался в спальне.

Я показался Николаю, когда он вышел из комнаты. Он спросил, был ли я где-нибудь вне дома. Я ответил, что нет. Некоторое время он молчал, затем сказал, что дети весь день замечают странности и Татьяна тревожится из-за утреннего разговора.

— Аликс тоже хочет, чтобы вы показались при нас всех, — добавил он. — Я объясню, что уже видел вас. Но о том, что вы сказали мне днём, ни слова. Они ничего этого не знают.

— Я понимаю. Ничего не стану показывать без просьбы.

— И тем лицом, которое мы уже знаем. Мне не хочется знакомить их с кем-нибудь ещё.

Я остался ждать, пока начался ужин. Николай сел рядом с сыном, дочери заняли свои места, Александра расположилась у кушетки так, чтобы ей было удобно дотянуться до еды. Харитонов и Леонид принесли блюда и ушли. Демидова задержалась возле Государыни, потом та отпустила её закончить шитьё. Боткин находился в соседнем помещении, и Николай попросил его немного подождать с вечерним осмотром Алексея.

Когда они остались семером, Николай обратился к дочерям. Я стоял у стены и ещё не был им виден. Татьяна заметила, куда смотрит отец, и отложила приборы.

— Сегодня утром вы спрашивали, с кем я разговаривал, — сказал Николай. — Здесь действительно был кто-то, кого вы не видели. Мама тоже его видела во время службы. Мы хотим, чтобы и вы увидели его вместе с нами.

— Папа, ты серьёзно? — спросила Ольга. Она перевела взгляд на мать. — Мы ведь были здесь. Во время службы никто посторонний не входил.

— Он не входил через дверь, — ответила Александра. — Подождите немного. Только не кричите, пожалуйста.

Я показался всем. Анастасия отшатнулась, задев плечом Марию, и у неё зазвенела ложка о тарелку. Татьяна встала. Алексей вытянул шею, пытаясь рассмотреть меня из-за сестры, а Ольга осталась сидеть, крепко держась за край стола. Николай положил ладонь на руку сына, предупреждая, чтобы тот не пытался подняться.

— Добрый вечер, — сказал я. — Простите, что появляюсь таким образом. Ваши родители уже знают: охрана меня не видит.

Татьяна смотрела на отца. Я понял, что для неё сейчас важнее было удостовериться в его утренних словах, чем разглядеть меня. Николай подтвердил, что это тот самый незнакомец. Она медленно села, но оставила стул отодвинутым, чтобы можно было встать снова.

— Кто вы? — спросила Ольга. — И почему здесь, у нас?

— Меня никто не присылал, — ответил я. — Я знаю о вас, но сам человеческой жизнью не жил. Мне некого назвать своими родителями и нечего рассказать о детстве. Я пришёл, потому что хотел вас увидеть. Потом ваш отец позволил остаться, и я остался.

— Вы умерли? — спросила Мария. Она произнесла это почти шёпотом и сразу посмотрела на мать. — То есть вы привидение?

— Я не был умершим человеком. Назвать себя привидением могу только потому, что прохожу сквозь стены и могу исчезнуть. Но прежде я не жил здесь под другим именем.

Алексей всматривался в мои ноги. Одна была чуть выдвинута вперёд, и он, кажется, пытался понять, касаюсь ли я пола. Потом он спросил, видел ли я их утром. Я ответил, что видел его в кресле на службе и возле Джоя.

— А почему Джой ничего не заметил? Он бы на незнакомого человека посмотрел.

— Для него меня не было видно и слышно. Это тоже зависит от меня.

Алексей позвал собаку. Я позволил Джою увидеть себя, и тот сразу поднял голову, насторожился, затем подошёл ближе, обнюхивая воздух. Мальчик велел ему не лаять. Собака остановилась возле меня, повернулась обратно к хозяину и улеглась у кресла, продолжая следить за незнакомцем. Алексей немного успокоился, но Ольга смотрела всё так же напряжённо.

— Мама, а нам можно с ним говорить? — спросила она. — Я не знаю, кто он. Мы ведь сами всегда говорили, что верить явлениям нельзя просто потому, что они явились.

Александра ответила не сразу. Она посмотрела на мужа, затем на меня. Я ожидал, что она скажет о намерении спросить священника, но она сначала обратилась к дочери.

— Я тоже этого не знаю, Оля. Потому и хотела, чтобы мы были вместе. Я не принимаю его за ангела и вам этого не говорю. Но прежде чем решать, нужно хотя бы услышать, чего он хочет.

— Вы можете велеть мне уйти, — сказал я. — Я уйду. И не стану являться к вам отдельно, чтобы уговаривать, когда родителей нет рядом.

— А если попросить уйти, вы действительно уйдёте? — спросила Татьяна. — Не останетесь невидимым за дверью?

Я обещал. Татьяна выслушала и спросила отца, верит ли он этому. Николай ответил после небольшой паузы.

— Утром я запретил ему являться к вам без меня. С тех пор прошло много часов, и он ждал. Это всё, что я могу сказать за него.

Мария встала. Она протянула ладонь, не решаясь дотронуться, и я подал ей руку. Девушка осторожно дотронулась до пальцев, подержала запястье и повернулась к сёстрам. Анастасия поднялась следом, но остановилась, когда мать попросила не толпиться.

— Как настоящая, — сказала Мария. — Я думала, будет холодная. Он может держать руку так же, как мы.

— Держать — не совсем, — ответил я. — Вы чувствуете прикосновение. Но если бы вы упали, я не сумел бы удержать вас своими руками.

Мария отпустила запястье и вернулась к столу. Алексей спросил, что же тогда произойдёт, если я подниму ложку. Николай ответил за меня, вспомнив стакан: рука пройдёт сквозь неё. Мальчик посмотрел на мои ладони ещё внимательнее, но испытывать это немедленно никто не предложил.

— А лицо у вас своё? — спросила Анастасия. — Или вы тоже выбрали его, как выбираете, кому показываться?

— Выбрал сегодня утром. Могу выглядеть стариком, женщиной или человеком моложе вас, — ответил я.

Ольга отодвинула стул, услышав это. Анастасия попросила показать, как я стану старше, но Александра остановила её.

— Сначала спросите у остальных, хотят ли они смотреть, — сказала она. — Вы уже напугали нас достаточно на сегодня.

Я предложил изменить только цвет волос. Николай спросил Ольгу, и она после короткого колебания согласилась. Волосы у меня поседели, лицо осталось прежним. Мария приблизилась на полшага, рассматривая перемену, а Анастасия сказала, что теперь я выгляжу значительно строже.

— Теперь покажите старушку, — попросила Анастасия. — Раз уж мы смотрим, я хочу понять, как это получится. Вы говорите, что женщиной тоже можете.

Я предупредил, что изменится и одежда, и принял вид пожилой женщины в простом тёмном платье. Алексей издал короткий смешок от неожиданности. Татьяна не отводила глаз, Ольга отвернулась на мгновение, затем посмотрела снова. Я вернул прежнее лицо через несколько секунд.

— Теперь понятно, почему вам трудно назвать себя, — сказала Татьяна. — Но если вы можете стать кем угодно, как узнать, что в другой раз это опять вы?

— Я буду приходить тем, кем вы видите меня сейчас. Если захочу изменить облик, сначала скажу.

Анастасия попросила принять её лицо. Мать хотела возразить, но девушка объяснила, что сама разрешает и ей интересно посмотреть, насколько это похоже. Я повторил просьбу, чтобы она ещё раз могла отказаться, и только после её согласия изменился. Перед ней оказалась её собственная фигура, в той же юбке и блузке, с короткими волосами и напряжённым вниманием на лице.

Она рассмеялась не сразу. Сначала подошла ближе, подняла подбородок, и я намеренно не повторил движения. Тогда Анастасия нахмурилась и сказала, что вид у меня такой, будто она собирается поспорить с Татьяной. Мария не выдержала и засмеялась первой.

— Ты именно так на неё смотришь, — сказала Мария. — Только потом начинаешь говорить, что вовсе не споришь.

— Я не всегда с ней спорю. И вообще у меня глаза добрее.

Смех дошёл до соседнего помещения. За дверью послышались шаги, и я сразу исчез. Вошла Демидова спросить, не нужно ли чего-нибудь Государыне. Она заметила сдвинутые стулья и Анастасию, стоящую вдали от своего места. Александра попросила принести ещё горячей воды, а Николай велел дочери сесть и поесть, пока всё окончательно не остыло.

После ухода Демидовой я появился в прежнем мужском облике. Ольга попросила больше никого из семьи не изображать. Анастасия хотела напомнить, что сама разрешила, но старшая сестра договорила прежде, чем спор успел начаться.

— Настя, я знаю, что ты просила. Но мне неприятно видеть тебя там, где стоишь не ты. Давай на сегодня довольно.

Анастасия посмотрела на неё и согласилась. Я дал то же обещание. Ольга поблагодарила негромко и наконец вернулась к еде, хотя время от времени проверяла, остаюсь ли я у стены.

Когда ужин закончился и посуду унесли, Александра спросила, способен ли я показывать другие места так же, как показал ей дорожку. Дети насторожились: о дорожке они ещё не слышали. Я ответил, что могу, и мать сама объяснила им, что утром видела маленькую движущуюся картину, созданную мною.

— Как в кинематографе? — спросил Алексей. — Значит, можно показать море или поезд, а они будут двигаться?

— Можно. Но доехать на таком поезде никуда нельзя, он существует только для зрения и слуха.

Мария сразу попросила Ливадию. Николай посмотрел на жену. Александра немного подумала, затем сказала, что хочет увидеть дворец и море, без людей, которых я сам заставлю что-нибудь делать. Я согласился и объяснил, что это будет восстановленная мною картина места, а не взгляд туда в нынешний час.

Над свободной частью комнаты появилась терраса. Белый камень, тень от арки, полоска моря за балюстрадой. Был виден стол, на котором лежала закрытая книга, ветер шевелил край скатерти. Я придал изображению звук воды и дал его слышать только семье. В коридор не выходило ни шума прибоя, ни чужих голосов, но собственные слова Романовых оставались слышны всем поблизости.

Мария подошла к краю картины и остановилась, подняв руку. Я предупредил, что перед нею по-прежнему стоит стул. Она опустила ладонь на его спинку, увидела, как рука проходит сквозь белую балюстраду, и улыбнулась.

— Я помню эту сторону, — сказала она. — Только у нас стол стоял дальше. Мама, ведь дальше?

— Да, там после полудня было удобнее. Солнце не било в глаза.

Я передвинул стол в изображении. Татьяна указала место у колонны, где любила сидеть. Она поднесла руку к нарисованной тени, затем вспомнила, что коснуться ничего нельзя, и опустила её.

— А ты там всё время теряла иголки, — сказала Мария. — Помнишь, мы искали одну, а нашли две?

— Потому что кто-то переносил мою работу. Я клала её на столик, а потом находила на другом кресле.

Анастасия рассматривала вид на море и сделала вид, что замечание её не касается. Ольга напомнила, с какой стороны приносили чай, и попросила чуть изменить угол изображения: ей хотелось увидеть знакомый проход. Алексей дождался, пока я покажу его, а затем попросил дорожку ниже дворца. На неё он смотрел дольше, чем на террасу.

— Там море сильнее слышно, — сказал он наконец. — Вы сделали слишком тихо.

Я усилил шум воды. Александра закрыла глаза, а Николай сел рядом с её кушеткой. Некоторое время никто не говорил. Потом Анастасия указала на оставленную в изображении книгу и спросила, настоящая ли она. Я ответил, что придумал её для стола и не знаю, что в ней написано.

— Тогда уберите, — сказала она. — Будет больше похоже. Мы там свои вещи всё время забывали, но эту я не помню.

Я убрал книгу. После этого картина перестала меняться, и семья просто смотрела на знакомое место. Ольга стояла дальше остальных, возле матери. Один раз она шагнула к изображению, но, встретив мой взгляд, остановилась и снова посмотрела на море.

— Если станет тяжело, скажите, — попросил я. — Я могу закончить в любую минуту.

— Ещё немного, — ответила Александра. — Теперь я знаю, что вы показываете. Оставьте, пожалуйста.

Мы смотрели ещё несколько минут. Когда изображение исчезло, Мария обнаружила, что всё это время держится за спинку стула, и отняла руку. Алексей попросил оставить шум моря, но мать сказала, что достаточно на сегодня. Она благодарила за Ливадию спокойно, не отказываясь от того, что говорила мне после службы.

Позднее Николай и Александра немного играли в безик. Я оставался неподалёку, видимый им, но не вмешивался. Дочери разошлись по своим занятиям. Татьяна проверяла, удобно ли матери, Мария принесла работу, которую утром обещала закончить с Демидовой. Анастасия усадила Джимми у себя на коленях, и он сразу положил морду на её запястье, мешая держать иглу. Она вздохнула и попросила Марию подвинуть ближе свечу.

Алексея стали укладывать. Я исчез прежде, чем подошёл доктор, и услышал, как мальчик спрашивает отца, буду ли я ещё здесь завтра. Николай ответил, что сам об этом поговорит. Боткин задержался в общей комнате, когда остальные пошли к Алексею.

— Николай Александрович, вы утром обещали зайти ко мне, — напомнил он. — Я хотел ещё раз поговорить с вами.

— Помню, Евгений Сергеевич. Только сначала уложим Бэби, он сегодня никак не угомонится.

Ольга, уходя, задержалась возле матери. Они разговаривали тихо, и я отошёл, чтобы не слушать то, что не было обращено ко мне. Потом Александра сама позвала меня взглядом. Я приблизился к кушетке, а Ольга осталась рядом.

— Завтра мне всё равно нужно будет понять, как относиться к вашему приходу, — сказала Государыня. — Сегодня я рада, что увидела море. Это не ответ на остальные вопросы.

— Я понимаю. Не стану просить, чтобы вы отказались от них.

Ольга посмотрела на мать, затем на меня. Она сказала, что будет молиться, чтобы им не ошибиться, и пожелала спокойной ночи, не решив, относится ли это пожелание ко мне тоже. Я ответил ей так же. После этого она ушла к сёстрам, а Николай помог жене подняться.

Когда он вернулся, в общей комнате оставались карты, рукоделие и один пустой стул, который забыли поставить на место. Николай поднял его за спинку и отнёс к стене. Я стоял у окна и ждал, пока он заговорит. Он подошёл, но некоторое время смотрел в сторону спальни, где слышались голоса дочерей.

— Вы им понравились не всем, — сказал он. — Оля будет долго думать. А Бэби хочет, чтобы вы завтра опять показали море.

— Могу показать. Если вы позволите.

— Завтра решим. Сейчас я хотел спросить о другом.

Он замолчал, и я догадался, к чему вернётся разговор. Днём я назвал дату. После этого мы прожили несколько часов, в которых она оставалась известна только нам двоим. Николай ещё не рассказал жене и теперь должен был лечь рядом с ней, слышать, как спит сын, и знать то, чего прежде не знал.

— Я не могу считать ваши слова приговором, — произнёс он. — Даже если вы видели всё правильно, я не знаю, что будет здесь. Но если случится то, о чём вы говорили, вы можете остаться с нами?

— Могу. Я не уйду, если вы хотите, чтобы я был рядом.

Николай опёрся ладонью о подоконник. Из спальни донёсся голос Алексея: он просил дать ему воды, и одна из сестёр ответила, чтобы подождал. Отец прислушался, пока не услышал, что кружку принесли.

— С детьми, — уточнил он. — Меня не оставляйте одного с этой заботой. Если они испугаются, говорите с ними. Вы можете быть слышны даже тогда, когда нас не захотят слушать.

— Буду говорить. Только я не знаю, сумею ли сделать так, чтобы они не боялись.

— Сегодня они смотрели на море, — сказал Николай. — Пусть для них это останется морем. Не нужно им того, что вы показывали мне днём.

Я обещал. Он отнял руку от подоконника, и на коже остался светлый след от края, на который он так долго опирался. Николай потёр ладонь и повернулся к спальне.

Из спальни позвала Александра. Николай отозвался и пошёл к ней, но у двери остановился ещё раз. Он сказал, что я могу остаться в общей комнате. Я остался, а он прикрыл дверь и сел возле сына. Через некоторое время оттуда донёсся его голос: Алексей всё-таки дождался обещанного чтения.

Глава 2. Ночь

Николай вышел из спальни с книгой и тихо прикрыл за собой дверь. Он сказал, что Алексей заснул, но сам он заметил это только через несколько страниц. Книгу положил на край стола, чтобы утром не пришлось искать. Я стоял там, где он оставил меня. Из комнаты дочерей доносился шёпот, затем короткий смешок и просьба говорить тише.

— Евгений Сергеевич ждёт меня, — сказал Николай. — Я обещал зайти к нему ещё утром. Теперь хочу, чтобы он тоже вас увидел, иначе придётся отвечать на вопросы, на которые у меня нет ответа.

— Я покажусь, когда вы попросите. Только предупредите его, пожалуйста, прежде, чем это произойдёт.

Николай посмотрел на меня и пошёл за доктором. Я отступил от двери, оставив место возле стола. При появлении Боткина перестал быть видимым, и тот, войдя, направился к Николаю, который уже сел. Доктор нёс очки и книгу, заложенную полоской бумаги. Судя по тому, как он осторожно садился, устал за день не меньше остальных.

— Татьяна Николаевна очень встревожилась, — начал он. — Вы говорили о человеке возле стены, которого там не было. Я хотел спросить вас об этом без домашних, чтобы никого лишний раз не пугать.

— Он был, Евгений Сергеевич. Аликс видела его днём, вечером увидели дети. Сейчас он здесь и может показаться вам.

Боткин не ответил сразу. Посмотрел на стену, куда утром указывал Николай, и поправил очки, ещё не успев надеть их. Николай назвал место, где я стоял, и попросил меня появиться.

Доктор поднялся. Несколько секунд он переводил взгляд с меня на Николая, потом оглянулся к двери. Я поздоровался и остался у стены, не пытаясь приблизиться. Боткин поставил очки на стол и попросил меня повторить, что я сказал.

— Добрый вечер, Евгений Сергеевич. Вы действительно видите меня, как Николай Александрович. До его просьбы меня здесь видели только он и его семья.

— Я вас вижу, — сказал Боткин. — Но это пока всё, что могу подтвердить. Я вошёл сюда и не заметил человека в нескольких шагах от себя, хотя смотрел прямо в эту сторону.

— То же самое случилось утром с Таней, — ответил Николай. — Я тогда сам не понимал, что происходит. Она решила, что мне дурно, и позвала вас.

Боткин подошёл ближе и попросил позволения коснуться моей руки. Его пальцы легли на запястье. Он некоторое время прислушивался, затем отпустил и посмотрел на меня внимательнее. Я чувствовал его прикосновение, однако извлечь из него привычные для врача сведения было невозможно.

— Вы не похожи на больного, — произнёс он. — И объяснить вас болезнью Николая Александровича теперь тоже нельзя. Что вы сами можете сказать о себе?

Николай коротко рассказал, как я появился, что ответил на вопросы о происхождении и почему не назвал имени. О дневном известии он не заговорил. Боткин выслушал, почти не глядя на него, и спросил меня, почему я выбрал именно этот дом. Я ответил, что знал о заключённой здесь семье и захотел её увидеть. Доктор ждал продолжения, но Николай попросил сначала дать ему время самому объяснить жене то, что мы обсуждали днём.

За стеной прошли двое. Мы замолчали, пока голоса не удалились в сторону прихожей. Боткин сел и подвинул стул ближе к Николаю, чтобы можно было говорить тише. Я смотрел на часы на столе. Стрелка перемещалась маленькими рывками, и каждый сопровождался едва слышным щелчком.

В какой-то момент я обнаружил, что способен задержать следующий щелчок. Прежде такого ощущения не было. Я не знал, откуда оно появилось, но различал его столь же ясно, как возможность исчезнуть из чужого зрения. Я попробовал удержать движение.

Часы остановились. Вместе с ними оборвалась фраза Боткина, а Николай замер, не донеся ладонь до лица. В прихожей затихли шаги. Я оставался возле стола и слышал только себя, хотя рот доктора был приоткрыт, а рука Николая продолжала висеть в воздухе.

Я отпустил то, что удерживал. Боткин договорил слово, Николай коснулся лба, а часы щёлкнули снова. Для них ничего не произошло. Я смотрел на обоих, дожидаясь, не скажут ли они о внезапной перемене, но доктор продолжал говорить о необходимости объясниться со священником.

— Подождите, — попросил я. — Сейчас произошло ещё кое-что. Вы этого не заметили, потому что я оставался в движении один. Мне удалось остановить время.

Боткин замолчал. Николай перевёл взгляд на часы, затем на меня. После всего, что он видел за день, ему всё равно понадобилось переспросить.

— Эти часы вы остановили? Или хотите сказать, что и мы с Евгением Сергеевичем тоже остановились?

— Вы оба. И люди за дверью. Я только что впервые сделал это и вернул всё обратно. Но могу оставить вас действующими вместе со мной, тогда вы увидите сами.

— Это ещё одна картина? — спросил Николай. — Мне нужно знать, на что я смотрю. Сегодня мы уже говорили об этом с Аликс.

— Картины я сейчас не показываю. Не знаю, как убедить вас прежде, чем вы сами проверите происходящее.

Боткин попросил подождать. Он убрал со стола очки, положил их на книгу и спросил, могу ли я прекратить опыт сразу по его просьбе. Я ответил, что возвращение движения уже получилось. Николай посмотрел на доктора, затем согласился.

На этот раз я оставил с собой обоих. Боткин первым заметил тишину и повернулся к двери. Николай склонился над часами. Несколько секунд он держал пальцы возле циферблата, не касаясь его, потом поднёс часы к уху. Тиканья не было.

— Посмотрите в прихожей, — сказал я. — Только дверь придётся открыть вам.

Николай поднялся. Боткин хотел выйти первым, но пропустил его и последовал рядом. Дверь поддалась обычному нажиму, и Николай открыл её ровно настолько, чтобы видеть человека у прохода. Часовой стоял боком, повернув голову в сторону комендантской. Рука его была согнута возле пояса, будто он собирался поправить ремень.

Мы вышли. Николай прошёл мимо часового, остановился в двух шагах от него и негромко окликнул. Ответа не последовало. Боткин приблизился, всмотрелся в лицо, но трогать его не стал. Я видел, как доктор следит за грудью человека и ждёт движения, которого не было.

— Когда вы прекратили первый раз, мы ничего не почувствовали, — сказал он. — Этот человек тоже продолжит с того же места?

— Должен продолжить. С вами произошло именно это. Дольше нескольких мгновений я ещё никого не оставлял.

Николай посмотрел вдоль прохода. Дверь в комендантскую была закрыта, снаружи не доносилось ни одного голоса. Он сделал ещё несколько шагов и вернулся к нам. Я заметил, что его больше не занимают часы.

— Сейчас можно пройти мимо них, — произнёс он. — Можно выйти из комнат, взять вещи, унести Бэби. Они не остановят нас.

Боткин быстро посмотрел на него. Николай стоял почти рядом с застывшим часовым, и оттого говорить об этом было особенно странно. Он опустил голос, хотя человек перед ним ничего не слышал.

— Я не говорю, что надо немедленно идти. Но вы понимаете, что это значит? Ещё час назад я мог только просить, чтобы нам позволили сделать несколько шагов.

Я тоже смотрел в сторону выхода. За ним оставались лестница, ограды, город, в котором у семьи не было места для ночлега. Но Николай уже прошёл мимо вооружённого человека и вернулся. Я увидел это вместе с ним, и теперь прежний ответ о полной невозможности что-либо сделать был бы неверен.

— Не знаю, сколько сумею удерживать остановку, — сказал я. — Сейчас получается. Но вывести вас за дверь и оставить на улице, когда всё продолжится, я не могу предложить.

— Тогда нужно выяснить, куда идти, — ответил Николай. — И сколько времени вы способны нам дать. Это можно проверить, раз уж мы с вами здесь стоим.

Боткин попросил вернуться. Он хотел увидеть, как человек перед нами снова начнёт дышать и двигаться, прежде чем мы станем строить предположения. Николай прикрыл открытую им дверь и занял прежнее место за столом. Я восстановил ход времени.

Из прихожей донёсся шорох ремня, затем кашель. Часовой прошёл мимо и скрылся за дверным проёмом, даже не повернув головы в нашу сторону. Николай подождал, пока шаги стихнут. Боткин проверил часы и провёл ладонью по лицу.

— Теперь я понимаю, что вы мне хотели показать, — сказал он. — Но если станете пользоваться этим с больным человеком, сначала предупредите. Мне нужно знать, наблюдаю ли я настоящее изменение его состояния или снова нечто, чего ещё не понимаю.

Мы пробыли вне обычного хода ночи недолго. Николай считал, что минут десять, мне казалось — меньше. На часах ничего не изменилось. Я уже мог почувствовать усилие, с которым удерживал нас отдельно, хотя не был утомлён. Длительность ещё предстояло узнать, и называть её сейчас я не стал.

Из спальни позвал Алексей. Голос был сонный и раздражённый. Николай сразу встал, а Боткин пошёл следом, услышав, как мальчик жалуется на ногу. Я остался у стола, пока отец не вернулся к двери и не попросил меня войти.

Александра сидела возле сына, накинув шаль. Алексей проснулся в неудобной позе, пытался сам повернуть ногу и теперь сердился на одеяло, которое мешало ему устроиться. Николай поднял его край, Боткин подложил руку под голень и попросил мальчика не помогать. Даже небольшое движение отозвалось болью. Алексей стиснул зубы, потом велел оставить всё как есть.

Я показался родителям и мальчику, а затем позволил увидеть себя Джою. Спаниель поднял голову возле стены, всмотрелся в меня и опять улёгся. Доктор подождал, пока мальчик успокоится, и осторожно изменил положение подушки. На этот раз получилось лучше. Алексей выдохнул и посмотрел на меня.

— Маша говорила, у вас рука тёплая, — сказал он. — Я вечером не попробовал. Дайте, только ногу не трогайте.

Я подошёл с другой стороны постели и подал ему ладонь. Его пальцы были прохладными. Он ощупал их, повернул мою руку тыльной стороной вверх, словно проверял, действительно ли она существует и там. Я оставался рядом, пока он разглядывал запястье.

Тогда я почувствовал его боль. Она не перешла в мою ногу, но я различал, откуда она начинается, как напрягаются мышцы, удерживая сустав в привычном положении. Одновременно стало ощутимым то, чего не хватало его крови. Я знал о болезни прежде, однако это знание никогда не давало мне возможности вмешаться. Теперь такая возможность была.

Алексей отпустил пальцы, а я не отнял руку сразу. Мне хотелось начать, но перед глазами возникло лицо Александры, когда она поняла, что здоровый мальчик на дорожке был только изображением. Я выпрямился и обратился к доктору.

— Евгений Сергеевич, я думаю, что могу ему помочь. Не картиной и не тем, что отвлеку. Я чувствую, как начать менять то, что вызывает болезнь.

Александра поднялась со своего места. Николай посмотрел на неё, затем на меня. Боткин оставил ладонь возле ноги Алексея, не меняя её положения.

— Сегодня вы сказали, что лечить не умеете, — произнесла Александра. — Я помню ваш ответ очень хорошо. Что произошло с тех пор?

— Со мной что-то изменилось. Так же, как сейчас появилась возможность остановить время. Причины я не знаю, но то, чего днём не мог сделать, стало доступно.

— Какое время? — спросила она, повернувшись к мужу. — Вы говорите так, будто за дверью случилось ещё что-то, о чём я не знаю.

Николай объяснил, что они с Боткиным видели неподвижную охрану и часы, а потом всё продолжилось. Александра слушала, всё ещё стоя возле постели. Сын потянул её за край шали, и она села обратно, положив его руку на одеяло.

— Прежде чем вы начнёте что-нибудь делать с ребёнком, я хочу знать, что именно, — сказала она. — Мне мало того, что вы чувствуете новую возможность.

— Я останусь возле него и буду держать руку. Ничего давать пить, колоть или заставлять двигать ногой не требуется. Но это не произойдёт сразу. Я могу начать, а Евгений Сергеевич будет наблюдать.

Боткин попросил меня отойти на минуту. Он осмотрел ногу ещё раз, сравнил положение колена, спросил Алексея, где болит сильнее. Мальчик отвечал неохотно, однако позволил дотронуться там, где врач считал нужным. Затем доктор повернулся к матери.

— Я вижу его состояние и смогу заметить перемену, — сказал он. — Но поручиться за то, чего сам не понимаю, не могу. Начать можно только с вашего согласия и с условием немедленно остановиться, если ему станет хуже.

Александра смотрела на меня. Я не приблизился, пока она не заговорила. Николай находился у изголовья и всё время следил за сыном.

— Вы попросите нас произнести какие-нибудь слова? Что-нибудь обещать вам или тому, от кого пришли?

— Нет. От вас требуется только разрешение. Вы ничего мне не будете должны за лечение.

— Тогда я буду молиться, — сказала она. — А вы не называйте себя тем, кем не являетесь. Если это помощь, пусть она будет помощью. Я не соглашалась на другое.

Я ответил, что понял. Алексей спросил, долго ли ему придётся лежать неподвижно, и Боткин объяснил, что насильно удерживать его никто не станет. Если затечёт рука, можно переложить её. Мальчик посмотрел на мать и наконец протянул мне пальцы снова.

Первые минуты он следил за нами поочерёдно. Несколько раз шевелил рукой, проверяя, не нужно ли держать её особенным образом. Я позволял ему перекладывать пальцы как удобно. Боткин попросил только не проверять колено новым движением каждую минуту.

— А когда вы начнёте? — спросил Алексей. — Я лежу и ничего не чувствую.

— Уже начал, — ответил я. — Вам не нужно помогать мне или прислушиваться к себе. Устраивайтесь удобнее, как скажет Евгений Сергеевич.

Я занимался прежде всего кровью. В суставе оставалось то, что накопилось после прежних кровоизлияний, и торопливо убрать боль, оставив причину, было бы недостаточно. Я ощущал отдельные изменения и мог продолжать их, однако назвать минуту, когда всё закончится, не сумел бы. За окном прошёл человек, потом где-то проехала подвода. Ночь шла обычным ходом.

Алексей начал дремать. Николай принёс стул и сел с другой стороны, чтобы сын видел его, если откроет глаза. Александра продолжала держать свободную руку мальчика. Она молилась почти неслышно, иногда останавливаясь и просто глядя на него. Боткин смотрел на часы, затем вновь проверял дыхание и положение ноги.

Через некоторое время Алексей попросил поправить одеяло. Пока Николай приподнимал край, мальчик сам немного передвинул голень. Боль заставила его остановиться, но движения оказалось больше, чем он решался сделать до этого. Боткин заметил и попросил не повторять.

— Я уже сделал, — пробормотал Алексей. — Не тянет так сильно. Только здесь ещё болит.

Он показал на колено, не открывая глаз. Доктор осторожно ощупал указанное место и вернулся на стул. Я продолжал работать, пока пальцы Алексея не расслабились в моей ладони и он не уснул крепче. Прошло больше получаса.

— На этот раз достаточно, — сказал я. — Я начал исправлять болезнь, но не закончил. И нога не станет здоровой только оттого, что кровь начала меняться.

Боткин осмотрел её, не будя мальчика. Он не пытался распрямить колено до конца. Осторожно подвёл руку под голень, проверил, как далеко она допускает движение, и положил обратно. Александра следила за его лицом.

— Раньше при этом он бы проснулся, — сказал доктор. — Сейчас позволяет немного больше. Отёк остаётся, и обещать ходьбу я не стану. Но перемена есть.

Николай наклонился к сыну и некоторое время смотрел, как тот спит. Потом спросил меня, могу ли я продолжить утром. Я ответил, что могу. У меня не было причины считать, что новая возможность исчезнет, но я тоже хотел увидеть, как мальчик будет двигаться, когда проснётся сам.

Александра осталась возле постели. Когда я отнял руку, она попросила не уходить из комнаты сразу. Несколько минут мы ждали вместе. Алексей спал, и его нога сохраняла то положение, в котором её оставил Боткин.

— Спасибо за то, что вы сделали сейчас, — сказала Александра. — Больше я пока не могу сказать. Мне нужно увидеть его утром и понять, что это не облегчение на несколько минут.

— Увидим вместе, — ответил я. — Я останусь в доме. Евгений Сергеевич сможет осмотреть его прежде, чем я начну снова.

Николай попросил жену пройти с ним в общую комнату. Она сразу посмотрела на сына, но доктор сказал, что он спокойно спит и недолго может остаться один. Александра поднялась, поправила шаль и взяла мужа под руку. Я последовал за ними, а Боткин прикрыл дверь спальни.

— Я должен рассказать тебе о нашем дневном разговоре, — сказал Николай. — После него я весь вечер искал, как сказать, и всё откладывал. Теперь откладывать больше нельзя.

Александра села. Она спросила, относится ли это к детям. Николай ответил, что ко всем, и предложил говорить внутри остановки, которую они только что проверили с доктором. Жена выслушала краткое объяснение и посмотрела на часы.

— Покажите мне сначала, что вы делаете, — попросила она. — Если мне станет страшно за Бэби, я попрошу немедленно прекратить.

Я остановил время, оставив действующими только Николая, Александру и Боткина. Часы умолкли, за дверью оборвался шорох. Александра прислушалась, но с места не встала. Николай сказал, что до возобновления для спящего мальчика не пройдёт ни минуты. Она попросила говорить.

— Он знает нашу жизнь по тому, что осталось после нас, — начал Николай. — Днём я спросил, что ему известно дальше сегодняшнего дня. И услышал, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое нас убьют в этом доме. Всех, Аликс. Детей вместе с нами.

Она посмотрела на меня, будто ждала, что я поправлю сказанное. Я подтвердил. Боткин сидел рядом, и я видел, как он снял очки, хотя в эту минуту ничего не читал.

— Кто сказал, что убьют детей? — спросила Александра. — Вы слышали приказ здесь, сегодня?

— Я не слышал сегодняшнего приказа. Я знаю о том, что произошло в истории без моего присутствия. В ней погибла вся семья и четверо людей, оставшихся с вами.

— Значит, и я, — произнёс Боткин. Он посмотрел на Николая, потом перечислил остальных сам: — Трупп, Харитонов, Анна Степановна. Вы говорите о них?

Я ответил, что о них. Доктор сложил очки и положил на стол. Несколько секунд он смотрел на собственные руки, затем повернулся к Александре. Она не отозвалась на его движение и продолжала задавать вопросы мне.

— В доме? Как это может произойти в доме, где мы спим? Они войдут к детям?

— Ночью вас разбудят и предложат спуститься на нижний этаж под предлогом опасности в городе. Николай Александрович понесёт сына. Там попросят стулья, потому что вам и Алексею будет трудно стоять…

— Перестаньте, — сказала она. — Я спрашивала, где. Вы уже расставляете там моего ребёнка.

Я замолчал. Николай тоже поднял руку, останавливая меня, и подошёл к жене ближе. Я начал перечислять подробности, будто их точность могла облегчить разговор. Теперь Александра смотрела на дверь спальни, за которой спал сын, и я понимал, какую картину оставил ей вместо ответа.

— Простите, — сказал я. — Я сообщил больше, чем вы спрашивали. Дальше так рассказывать не буду.

— Вы можете перестать рассказывать, — ответила она. — А мне уже придётся это помнить. Ники, ты всё это слышал днём?

Он сказал, что слышал о ночи, но подробностей не спрашивал. Александра закрыла лицо ладонью и некоторое время молчала. Боткин начал было что-то говорить, однако она подняла свободную руку, прося подождать. Мы ждали.

— Если вы действительно знаете, что было, это ещё не значит, что нам велено это принять, — произнесла она наконец. — Я не могу считать ваши слова волей Божьей. Вы сами сказали, что не знаете, откуда пришли.

— Я и не прошу принимать это как повеление. Сегодня здесь произошло многое, чего в известной мне жизни семьи не было. Я не знаю, чем это закончится.

— Тогда зачем было говорить так, будто всё уже сделано? — спросила она. — У вас получается остановить часы и оставить людей неподвижными. Вы помогаете Бэби. Разве после этого можно сказать: через две ночи вас всё равно убьют?

Николай сел рядом с женой. Он объяснил, что днём сам настоял на ответе и тоже не считал услышанное неизбежным. Александра выслушала и спросила, почему же они до сих пор не выясняют, что можно сделать. В её голосе оставалась дрожь, но вопросы становились точнее.

— Я только этой ночью получил возможность дать вам время, — ответил я. — До неё мог присутствовать, разговаривать, показывать. Теперь вы действительно способны пройти мимо охраны. Николай Александрович уже попробовал.

— От комнат до лестницы, — уточнил Николай. — Дальше мы не ходили. Я хотел сначала сказать тебе, а не возвращаться с решением, которое принял один.

Боткин заговорил после долгого молчания. Он сказал, что состояние Алексея не позволяет рассчитывать на самостоятельную дорогу и что Александра тоже не выдержит долгого перехода. Это не возражение против выхода, но людей, которых придётся нести или поддерживать, надо учитывать.

— Я понесу сына, — ответил Николай. — Трупп поможет, если понадобится. Но вы правы, Аликс далеко не уйдёт, а оставаться среди улицы нельзя.

— И никого из оставшихся здесь бросать нельзя, — сказала Александра. — Если вы назвали их вместе с нами, значит, опасность относится и к ним. Анна Степановна ничего не знает о вашем разговоре.

— Скажем утром, — ответил Николай. — Всем, не только девочкам. Сейчас мы ещё сами не понимаем, куда можно направиться. Я не хочу разбудить их только затем, чтобы сообщить дату их смерти.

Александра согласилась, но потребовала, чтобы при новой опасности им говорили сразу. Я обещал. Никакого движения к казни этой ночью я не видел, однако теперь должен был следить за тем, что происходит в доме, а не полагаться на известные даты.

Остановка времени продолжалась. Я начал чувствовать, что удерживать троих становится труднее, и предложил вернуть обычное время. Николай посмотрел на меня с тревогой. Ему нужно было знать, сколько ещё я способен оставлять охрану неподвижной, но измерять эту границу на первом долгом опыте я не хотел.

— Сегодня мы говорим уже довольно долго, — сказал я. — Это требует всё большего усилия. Я чувствую, что могу продолжить, но не до бесконечности. Надёжную длительность узнаю, когда будет с чем сравнить.

— Значит, уходить надо будет туда, где можно находиться и без вашей остановки, — сказал Боткин. — На то, что она заменит охрану на всю дорогу, рассчитывать нельзя.

Я подтвердил. Александра встала и попросила отпустить время: она хотела вернуться к Алексею. Я восстановил движение, и мы услышали, как в соседней комнате кто-то из дочерей повернулся в постели. Часы продолжили ход. Государыня дошла до спальни сама, затем остановилась в дверях и оглянулась.

— Продолжайте лечить его, — сказала она. — Даже если ничего другого сделать не удастся. То, что ему может стать легче, остаётся важным и само по себе.

Я ответил, что продолжу. Боткин пошёл проверить мальчика, а Николай остался возле меня. Он долго не говорил, слушая, как жена устраивается рядом с сыном. Потом попросил пройти чуть дальше от спальни.

— Теперь нам нужен выход, — произнёс он. — Узнайте, куда можно идти и кто может помочь. Если придётся рисковать, я должен понимать чем.

Я сказал, что начну с дома и охраны. Мне хотелось узнать, насколько Юровский уже готов к тому, о чём я говорил семье. Николай сразу спросил, собираюсь ли я показаться ему. Я не ответил утвердительно без оговорки: сначала хотел послушать и увидеть, чем он занят.

— Если он ещё ждёт указаний, я попробую заставить его сомневаться, — сказал я. — Он должен увидеть, что не всем в доме распоряжается. Возможно, после этого потребует нового решения, отложит подготовку или откажется её вести.

— А может запереть нас теснее и приставить к детям людей, — ответил Николай. — Вы ему покажетесь, а проверять вас он станет на нас. Я уже просил подумать об этом.

— Знаю. Я не назову ни нашего разговора, ни того, кто меня видел. Но одним наблюдением я не заставлю его отказаться.

Николай посмотрел в сторону комендантской двери, которой отсюда не было видно. Он долго выбирал слова и наконец сказал, что не может решать за меня, как являться человеку с оружием. Но если я сообщу Юровскому о предупреждении семьи, всякое его дальнейшее действие придётся ожидать раньше известного мне срока.

— Не скажу, — ответил я. — И не стану выдавать ему то, что вы думаете делать. Я хочу говорить о его решении, а не о вашем.

На этом мы расстались. Николай вернулся к жене. Я остался в прихожей, слушая шаги охраны и пытаясь понять, с чего начать разговор с комендантом.

Юровский ещё не ложился. В комендантской горел свет, на столе лежали бумаги и несколько небольших свёртков. Он сверял записи, время от времени заглядывал в раскрытый ящик и что-то исправлял карандашом. Я оставался невидимым. Дважды к нему входили, но ни в одном разговоре не прозвучало того, ради чего я пришёл.

Когда дверь закрылась за последним человеком, я подождал ещё немного. Юровский дописал строку и положил карандаш. Я вышел в прихожую, остановил время, оставив действующим только его, затем вернулся сквозь закрытую дверь. Мне не хотелось, чтобы первый окрик привёл сюда охрану или разбудил семью.

Я показался возле печи, напротив стола. Юровский поднял голову и сразу потянулся к оружию. Я успел назвать его по имени и отчеству. Он выстрелил.

Грохот ударил по ушам. У меня за плечом треснул изразец, и на пол посыпались осколки. Я остался на месте, опустив руки. Юровский смотрел на меня поверх оружия. На стене возле печи осталось свежее повреждение, а на моём пиджаке не было даже отверстия.

— Уберите револьвер, — сказал я. — В меня вы попали. Больше стрелять незачем.

Он отступил к двери и громко позвал караульного. Ответа не было. Юровский позвал ещё раз, затем открыл дверь сам. Я остался в комнате, пока он стоял в прихожей перед неподвижным человеком. Слышал, как он обращается к нему, потом увидел, что Юровский трогает его плечо.

Часовой немного качнулся от нажатия и сохранил новое положение. Юровский отнял руку, посмотрел на другого человека дальше в проходе и вернулся в кабинет. Он оставил дверь открытой. Теперь из-за его плеча я видел край неподвижной фигуры.

— Что ты с ними сделал? — спросил он. — Они живые или ты их чем-то отравил?

— Живые. Я остановил время для всех, кроме вас. Когда верну его ход, они продолжат с того же мгновения. Выстрела никто из них не слышал.

Юровский посмотрел на часы, потом подошёл к столу и поднёс их к уху. Револьвер он держал в другой руке. Некоторое время он стоял так, затем опустил часы и снова направил оружие в мою сторону, уже не поднимая до уровня лица.

— Кто ты такой? С такими фокусами сюда по ошибке не приходят.

— Я пришёл говорить о людях, которых вы охраняете. Знаю, что вам предложат сделать, и хочу, чтобы вы отказались.

Он молчал, продолжая смотреть на меня. Я ждал ответа, но он только опустил оружие немного ниже, не выпуская его из руки.

— Утром пятнадцатого к вам придёт Голощекин, — продолжил я. — Он скажет: «Завтра надо дело ликвидировать». После этого вы начнёте подбирать людей для исполнения. Я прошу вас запомнить эти слова.

— Филипп тебя послал? — спросил Юровский. — Тогда пусть сам объяснит, что здесь происходит. При мне таких разговоров ещё не было.

— Он меня не посылал. Я знаю об этом разговоре так же, как о многом, что случится значительно позже. Вы сможете проверить мои слова утром.

— Значит, сначала мне надо поверить, а проверка потом. С чего ты взял, что можешь указывать мне, что делать?

Юровский подошёл к печи. Не выпуская оружия, наклонился и поднял с пола осколок. На обороте оставалась крошка раствора. Он повертел его в пальцах, бросил на стол и посмотрел на меня снова.

— Ты из-за Романова? Хочешь, чтобы я его отпустил?

— Хочу, чтобы вы не убивали его и семью. Сейчас они под вашей охраной. Пока решение не исполнено, вы можете отказаться его исполнять.

— Кто тебе сказал, что решение есть? Я охраняю заключённых и получаю распоряжения. Когда получу, тогда буду действовать.

— Тогда утром услышьте, к чему вас готовят. Там не один Николай. Там его жена, дочери, сын и люди, которые остались с ними.

Юровский вернулся за стол. Теперь он положил револьвер рядом, но руку далеко не убрал. Я видел, что он время от времени прислушивается к открытой двери. В прихожей всё оставалось неподвижным.

— Я знаю, кто у меня находится, — сказал он. — Каждый день вижу. И без тебя могу пересчитать. Что ты мне предлагаешь: самому отправиться под суд, чтобы Романова получили те, кто идёт сюда?

— Я не обещаю вам безопасности за отказ. Но если вы исполните это, останется сделанное вами. Уходить от него будет некуда, даже когда сменится власть и здесь не будет ни Совета, ни этого дома.

Он спросил, что я имею в виду под исчезнувшим домом. Я показал ему место, каким знал его много десятилетий спустя. Ограды и особняка больше не было. Возле большого храма стояли люди, державшие портреты семьи. Юровский наклонился вперёд, всматриваясь, затем поднялся и подошёл к изображению почти вплотную.

— На этом месте? Ты хочешь сказать, здесь поставят церковь ради них?

Я подтвердил и показал ещё несколько изображений. На них были лица дочерей и Алексея, знакомые Юровскому по ежедневным встречам, но рядом находились люди, которых он не мог знать. Он смотрел недолго, затем потребовал убрать всё.

— Нарисовать можно что угодно, — сказал Юровский. — Ты через стену явился, людей остановил, значит, и такую штуку показать можешь. Откуда мне знать, что это будет?

— По одной картине не узнаете. Но ваш утренний разговор с Голощекиным можно проверить. Именно его я прошу запомнить.

— И что из того, если он приедет? Ты можешь знать то, что готовится, и врать про остальное. Может, всё это для того и устроено, чтобы я испугался.

Он отвернулся от меня, подошёл к двери и посмотрел на часового. Вернувшись, спросил, почему тот стоит чуть иначе. Я напомнил, что он сам трогал его за плечо. Юровский опять вышел и осторожно вернул человека ближе к прежнему положению. Это заняло у него больше времени, чем он ожидал.

— Если всё так, как ты говоришь, ты можешь просто держать нас здесь, — произнёс он, садясь. — Зачем тогда уговаривать?

— Потому что остановка закончится. А решение останется за людьми, которые способны действовать и без меня. Я хочу услышать ваш отказ, а не только прервать движение вашей руки.

— Отказа не будет, — ответил Юровский. — Я не скажу тебе, что стану делать после его приезда, но обещать против приказа не стану. Пусть сначала приедут и скажут, что требуется.

Я ждал, что после выстрела и неподвижной охраны он хотя бы начнёт спрашивать об иной возможности. Но он вернулся к тому, что мог связать с обычной службой: кто отдаёт приказ и кто отвечает за исполнение. Всё, что я показал, не заставило его принять мой вывод.

— Тогда не начинайте раньше окончательного распоряжения, — сказал я. — Не решайте за тех, кто пришлёт вас готовиться. Между подготовкой и убийством ещё есть время.

— Ты разговариваешь так, будто меня надо удерживать, чтобы я прямо сейчас не побежал стрелять. Я не получал такого приказа. И объясняться перед тобой не обязан.

Он замолчал и снова посмотрел на часы. Я тоже взглянул на них, но не ради стрелок. Я всё чаще отвлекался от его слов, чтобы удерживать остановку. Держать её только ради продолжения уже состоявшегося отказа не имело смысла.

— Ты к ним являлся? — спросил Юровский. — Или начал с меня?

— О них я вам ничего не расскажу. Мы говорим о том, что будете делать вы.

— Значит, являлся. Кто видел?

Я не ответил. Он назвал Николая, затем доктора, наблюдая за моим лицом. Я оставался у печи, и Юровский наконец прекратил перечисление. Потом спросил, могу ли я находиться в комнате так, чтобы меня не замечали.

— Могу. Поэтому не рассчитывайте, что закрытой дверью скроете от меня подготовку.

— Ты предупреждаешь или угрожаешь? Если угрожаешь, говори прямо.

— Я буду мешать убийству. Как именно — зависит от того, что вы начнёте делать.

Юровский поднялся. Он закрыл дверь кабинета, вернулся к столу и положил револьвер в ящик. После этого потребовал вернуть охрану в обычное состояние. Я сказал, что сделаю это сейчас.

— Запомните утро, — добавил я. — Когда услышите распоряжение, вспомните, о чём мы говорили.

— Утром разберусь. А сейчас уходи и не являйся ко мне из-за спины.

Я вернул время и перестал быть видимым. Юровский вздрогнул, услышав возобновившееся тиканье. В прихожей человек кашлянул, потом прошёлся взад и вперёд. Комендант открыл дверь и спросил, слышали ли выстрел. Часовой ответил, что никакого выстрела не было.

Юровский ничего не объяснил. Он велел позвать сменного и остался у двери, пока тот не пришёл. Я мог уйти, но подождал. Мне нужно было узнать, что он предпримет после нашей встречи.

— После священника кто-нибудь наверх приходил? — спросил Юровский. — Не к вам, а к Романовым. Вспомните всех, кого пропускали.

Часовые стали отвечать. Никакого незнакомого человека они не видели и объяснить вопрос не могли. Юровский выслушал, затем приказал ещё раз проверить выходы и больше не оставлять ключи в замках. О тех, кто придёт утром, требовалось прежде докладывать ему лично.

Один из часовых спросил, случилось ли что-нибудь. Юровский ответил, что проверяет порядок, и отправил обоих. Потом сел за стол и некоторое время смотрел на осколок изразца. Я оставил его там и вернулся к семейным комнатам.

Николай ещё бодрствовал. Он вышел ко мне, услышав, как охрана проверяет дверь у прохода. Я показался, когда он остался один, и рассказал о встрече. О том, что Юровский согласился бы отказаться, сказать было нечего.

— Он выстрелил в вас? — спросил Николай. — Мы ничего не слышали. Где это произошло?

— В кабинете. Я остановил время прежде, чем показаться, и оставил в движении только его. Пуля разбила печь у меня за плечом. Никто из остальных не услышал.

Николай прислушался к шагам за дверью. Они приближались, и нам пришлось отойти к столу. Он подождал, пока часовой проверит проход и удалится, затем снова обратился ко мне.

— А теперь они проверяют замки. Вы ведь понимаете, что это после вашего разговора?

— Понимаю. Я надеялся, что он хотя бы станет рассматривать отказ. Этого не произошло. Зато теперь он знает, что я могу вмешаться.

— И что вы собираетесь делать дальше? Он по-прежнему здесь с оружием, а мы по-прежнему в этих комнатах.

Я ответил, что буду наблюдать за его распоряжениями и узнавать, куда можно выйти из дома. Николай спросил, сказал ли я о нашем разговоре. Я подтвердил, что не назвал ни одного из тех, кто меня видел. Комендант спрашивал, но ответа не получил.

— Я не хочу ждать, пока он поверит вашим словам, — сказал Николай. — Нам нужна возможность действовать независимо от того, испугается он или нет. Теперь вы дали мне основание её искать.

— Я буду искать вместе с вами. Но о том, что не получилось сегодня, вы должны были узнать сразу.

Николай кивнул и попросил предупредить его, если охрана начнёт что-нибудь менять возле детей. Он вернулся в спальню. Я остался в общей комнате и услышал, как Боткин тихо спрашивает Александру о сыне. Мальчик спал, ногу больше не тревожил.

Через некоторое время в прихожей снова появились люди. Дверь, которую Николай открывал во время первого опыта, притворили, затем провернули в замке ключ. Я прошёл сквозь неё и увидел, как часовой снимает связку и передаёт подошедшему товарищу. Они ещё раз дёрнули ручку с обеих сторон, прежде чем разойтись по местам.

Глава 3. Илья

К утру ключи от двери, запертой после моего разговора с Юровским, успели побывать у двух человек. При смене один передал связку другому и показал, какой ключ следует держать при себе. Я стоял рядом, пока они пробовали замок. Прежде чем уйти, сменившийся часовой напомнил, что коменданту нужно докладывать обо всех посторонних, даже если их уже пропускали вчера.

Семья ещё спала. Николай за ночь дважды выходил посмотреть, что происходит в прихожей, и я каждый раз показывался ему, но новых распоряжений тогда не было. Под утро он заснул. Я прошёл через наружную стену и оказался во дворе, откуда вышел на улицу. На часах в комендантской перед этим было немногим больше пяти.

Мне хотелось найти хотя бы место, где можно остановиться после выхода из дома. Я свернул с Вознесенского проспекта, прошёл между двумя усадьбами и заглянул в открытые ворота. Во дворе стояла телега с мешками, возле колеса спал мальчик, накрыв голову пиджаком. Из дома вышел мужчина, тронул его за плечо и велел запрягать. Пока они работали, я осмотрел сарай за телегой. Под навесом лежали дрова, в глубине стояла чья-то постель, рядом сушилась одежда. Место, показавшееся с улицы пустым, оказалось обжитым до последнего угла.

Дальше я увидел дом с заколоченным окном. Сзади нашёлся вход, но в комнатах спали солдаты, а на столе возле двери лежало оружие. Я задержался только настолько, чтобы услышать разговор двух проснувшихся, и вернулся на улицу. В соседнем дворе женщина кормила кур. Она несколько раз оглядывалась на ворота, пока из них не вышел человек с пустой корзиной, и я понял, что даже ранним утром здесь трудно пройти незамеченной большой группе.

До железной дороги я добрался уже без долгой ходьбы. Перемена места по-прежнему давалась легко, но выбирать, куда появиться, приходилось по тому, что я действительно знал. На путях стояли составы, люди передавали друг другу мешки, у входа проверяли бумаги. Я прошёл вдоль вагонов и заглянул в один из них. Под скамьями находились вещи, на верхних местах спали. Пустого места, куда можно было бы незаметно привести семью с больным ребёнком, я не нашёл.

Я вернулся к дому Ипатьева, когда на кухне уже начали готовить чай. В семейные комнаты не входил, пока не услышал, что Николай вышел. Он стоял возле запертой двери и ждал часового. Трупп держал за ним пустой кувшин, который собирался отнести дальше.

— Раньше утром здесь было открыто, — сказал Николай. — Нужно принести воду. Вы будете всякий раз приходить с ключом?

— Велено запирать, — ответил часовой. Он отпер и отступил, пропуская Труппа. — Позовёте, когда понадобится. Самовольно оставлять не могу.

Николай проводил камердинера взглядом и дождался, пока дверь снова закроют. Я показался ему только после того, как он отошёл в общую комнату. Он спросил, давно ли я вернулся, и я рассказал о том, что увидел снаружи. Мне нечего было назвать укрытием, но теперь я хотя бы мог объяснить, почему ближайшие дворы для этого не годятся.

— Значит, придётся договариваться с человеком, — сказал Николай. — Просто войти куда-нибудь и переждать не получится. Здесь всякий знает, кто живёт по соседству.

— Придётся. Пока я никому не показывался и ни о чём не просил. Хотел сначала понять, что можно предложить вам после выхода.

— Только не начинайте каждый такой разговор, как со мной вчера. Если человек испугается и позовёт других, вам уйти легко. Тому, к кому пришли, объясняться с другими будет труднее.

Я сказал, что понимаю. Николай некоторое время слушал, как за дверью разговаривает часовой, потом спросил, осталось ли у меня после ночи достаточно сил. Я чувствовал себя иначе, чем сразу после встречи с Юровским: удерживать остановку сейчас было бы легче. Но проверять её снова только ради ответа не хотелось, и я так ему и сказал.

— Сегодня нам нужно поговорить со всеми, — напомнил он. — Сначала Евгений Сергеевич посмотрит Бэби. Потом соберём остальных, как решили ночью.

Он уже направился к спальне, но задержался. Я ожидал ещё одного вопроса о Юровском. Вместо этого Николай посмотрел на меня с некоторым замешательством.

— Мне всё труднее вас звать, — сказал он. — Ночью я вышел и не знал, как обратиться, чтобы вы поняли, что говорю с вами. Придётся выбрать имя, раз другого у вас нет.

Я прислушался к нескольким именам, которые мог произнести. Все они принадлежали людям, о которых я знал, но становиться кем-либо из них не хотелось. Николай ждал, не предлагая своего варианта. За стеной Татьяна попросила сестру подать полотенце, и это обыкновенное обращение почему-то помогло мне решиться.

— Илья, — сказал я. — Зовите меня Ильёй. Если услышу это имя, буду знать, что нужно подойти.

— Илья, — повторил Николай. — Хорошо. Пойдёмте посмотрим, как он спал.

Алексей уже сидел в постели. Мать подложила ему под спину подушку, а Боткин осторожно проверял ногу. При нашем появлении мальчик заговорил сразу, ещё прежде, чем доктор закончил осмотр. Он проснулся без прежней боли и сам передвинул ногу, пока Александра спала.

— Я сперва подумал, что она просто затекла, — сказал Алексей. — Хотел повернуть и приготовился, что будет больно. А она повернулась. Евгений Сергеевич, можно мне теперь встать?

— Сначала опустите ноги, — ответил Боткин. — Я хочу посмотреть, как вы на них опираетесь. Пока держитесь за отца.

Николай подошёл к кровати и подал сыну руки. Алексей поставил ступни на пол, немного посидел и поднялся. Больное колено оставалось согнутым. Он попробовал перенести на эту ногу больше веса, поморщился и вернулся к прежнему положению, однако сразу садиться не попросил. Александра встала рядом с Боткиным.

— Здесь тянет, — сказал мальчик. — Но не как вчера. Я могу шагнуть, если папа не отпустит.

Доктор разрешил один шаг к стоявшему возле постели стулу. Николай повернулся вместе с сыном, чтобы тому не пришлось разворачиваться на больной ноге. Алексей добрался до стула и сел, тяжело опустившись на сиденье. Боткин подвинул подставку и устроил его ногу так, чтобы она не оставалась на весу.

В дверях стояла Татьяна. Она принесла матери что-то из одежды, но теперь смотрела только на брата. Потом перевела взгляд на меня и спросила отца, давно ли Алексей начал вставать.

— Этой ночью стало немного легче, — ответил Николай. — Илья пробовал помочь ему. Евгений Сергеевич был здесь всё время.

Татьяна переспросила имя. Я подтвердил, что теперь можно называть меня так, и она произнесла его негромко, будто примеряя к знакомому уже лицу. Затем положила принесённое на кровать и присела перед братом.

— Ты сам дошёл? Я видела только, как ты садился.

— Папа держал, — ответил Алексей. — Но ногами я сам. Ещё могу, только Евгений Сергеевич сейчас скажет, что довольно.

— Сейчас скажу, — подтвердил Боткин. — Улучшение есть, а сил в ноге от этого сразу не прибавилось. До завтрака останьтесь здесь, потом перенесём в кресло.

Татьяна погладила брата по плечу и поднялась. Александра попросила её позвать сестёр, предупредив, что повторять ходьбу ради каждой из них не нужно. Я отошёл к окну, пока женщины помогали мальчику устроиться. Утром я обещал дать доктору осмотреть его до нового лечения и теперь ждал, что тот скажет.

— Изменение сохранилось, — произнёс Боткин, подойдя ко мне. — Это я могу подтвердить. О самой крови по одному колену судить не стану, но ночью он спал спокойнее, и движение стало свободнее.

— Я продолжу после еды, если вы разрешите. Сначала хотел узнать, не стало ли хуже после того, как я перестал.

— Хуже не стало. Только не обещайте ему сегодня ходить по всему дому. Он сейчас поверит любому, кто скажет, что можно.

Мария вошла первой. Она уже знала от Татьяны, что случилось, и потому не бросилась просить брата показать ещё раз. Подошла, присела рядом и взяла его руку. Алексей начал рассказывать ей то же, что говорил нам, добавляя подробности. Анастасия остановилась у отца, а Ольга прошла к матери.

— Вы опять почти не спали? — спросила она. — Я слышала ночью голоса. Почему меня не позвали, если нужно было побыть с Бэби?

— С ним был доктор, — ответила Александра. — А ты спала. Сегодня мне понадобится твоя помощь, так что хорошо, что хоть немного отдохнула.

Ольга посмотрела на меня, затем на брата. Она не задавала вопросов о лечении, пока Алексей сам не рассказал, что я держал его за руку. Тогда попросила Боткина сказать, как он это объясняет. Доктор ответил, что объяснения у него нет, но он видел состояние прежде и видит теперь.

— Ты ему веришь? — спросила Ольга мать. — Вчера ты говорила, что сначала нужно спросить отца Иоанна.

— И сейчас хочу спросить, — ответила Александра. — Но ночью Бэби было больно. Я позволила попробовать при Евгении Сергеевиче и молилась, пока они были возле него. Мне ещё о многом нужно подумать, Оля.

Дочь осталась рядом с матерью. Алексей позвал её поближе, чтобы она тоже посмотрела на ногу, но, начав объяснять, нечаянно шевельнул коленом и замолчал на середине фразы. Боль ещё возвращалась при движении. Ольга поправила подставку, как он попросил, и осталась возле брата.

Анастасия услышала, как отец назвал меня, и обернулась. Она спросила, выбрал ли имя он. Николай ответил, что я назвал себя сам, после чего девушка некоторое время рассматривала меня.

— Илья мне легче запомнить, — сказала она. — Мы с Машей вчера не знали, как о вас говорить. Всё получалось: «он», «тот», «который у стены».

— Теперь получится короче, — ответил я. — Только если вам нужно меня позвать, говорите тихо. Охрана моего имени ещё не знает.

Николай попросил дочерей помочь матери приготовиться к завтраку. Я вышел вместе с Боткиным. У дверей нам встретилась Демидова, и доктор остановился, чтобы сказать о времени следующего осмотра. Она меня не видела и прошла так близко, что край её рукава пересёк мою руку. Я отступил и проводил её взглядом до спальни.

Из кухни пахло горячей крупой и хлебом. Я задержался в проходе, сначала думая, что запах стал сильнее из-за открытой двери. Потом почувствовал под рёбрами неприятную пустоту. За все часы в доме я не испытывал ничего подобного. Харитонов разрезал буханку, положил несколько ломтей отдельно, и мне захотелось взять один прежде, чем его унесут.

Я посмотрел на собственные руки. Ночью ими нельзя было подвинуть даже стакан, а теперь я точно знал, что смог бы поднести хлеб ко рту. Вместе с голодом возникло другое ощущение: я мог дать еду. Не изображение, которым никто не насытится, а тот самый хлеб, горячее молоко, приготовленное мясо. Я остановился возле двери, пытаясь отделить желание поесть от этой новой возможности.

Мне было доступно одно такое действие на день. Я понимал это сразу, как ночью понял, что могу задержать ход часов. Если сделать сейчас один ломоть только для себя, повторить до следующего дня не получится. На кухне Леонид поставил на край стола пустое блюдо, и я пошёл искать Николая прежде, чем воспользовался возможностью.

Он находился в общей комнате и ждал, когда принесут чай. Я подошёл так, чтобы он увидел меня раньше, чем услышал, и рассказал о еде. Николай посмотрел в сторону кухни.

— Вы уверены, что получится настоящее? После вчерашней картины Аликс придётся спросить именно об этом.

— Пока не попробовал. Но могу попытаться при Иване Михайловиче. Он поймёт лучше меня, что перед ним.

— Тогда сначала познакомимся с ним и остальными. Я всё равно собирался позвать их сюда. Только пусть закончит то, что уже готовит.

Николай попросил Боткина предупредить Труппа и Харитонова, а Демидове сказал сам, что после подачи чая ей нужно остаться. Леонида велели тоже позвать. Я слышал, как мальчик спросил повара, не случилось ли чего на кухне. Харитонов ответил, что пока ничего не знает, и отправил его за последними чашками.

Трупп вошёл первым из тех, кто меня ещё не видел. Он остановился возле Николая, выслушал несколько слов и оглядел комнату. Следом появились Харитонов и Леонид. Семья уже собралась, Алексей находился в кресле, Александра устроилась на кушетке. Демидова хотела выйти, чтобы убрать подушку, но Государыня попросила оставить её и присесть.

— Вчера у нас появился необычный гость, — начал Николай. — Иван Михайлович, это не человек из караула. Он может показаться и исчезнуть так, что присутствующие не заметят. Мы с семьёй его видели, ночью видел Евгений Сергеевич. Сейчас я прошу вас посмотреть на него здесь, при нас.

Я появился возле окна. Трупп отступил, заслоняя край кушетки, Харитонов крепче взял Леонида за плечо. Демидова перекрестилась и не сводила с меня глаз. Николай произнёс моё имя, а я поклонился и поздоровался с каждым.

— Вы откуда нас знаете? — спросил Харитонов. — Меня вам могли назвать, а мальчика откуда?

— Я знаю, кто остался здесь с семьёй. Но прежде ни с вами, ни с Леонидом не говорил. Вчера вы меня не видели, я не показывался.

— А нас видели? — спросила Демидова. Она всё ещё стояла возле кушетки. — Вчера мы входили сюда и ничего не знали. Всё время были при нас?

— Был в общих комнатах, — ответил я. — Видел, как вы шили с Марией Николаевной. В спальнях без ведома семьи не оставался. Вчера мы уже договорились об этом.

— Тогда и теперь предупреждайте, пожалуйста, — сказала она. — Я могу войти помочь одеться и не знать, что вы здесь. Государыня знает ваше место, а я не знаю.

Я обещал говорить перед появлением. Александра подтвердила, что они тоже требуют этого, и Демидова наконец села. Трупп оставался возле неё, Харитонов отпустил плечо мальчика, но поставил его рядом с собой. Леонид смотрел на меня, затем на дверь, через которую я не проходил.

Николай сказал, что нам нужен разговор без охраны за стеной. Он объяснил, что ночью я останавливал время, а он и доктор могли двигаться. При этом взял со стола часы и поставил так, чтобы их видели остальные. Дочери переглянулись. Для них это тоже было новостью, хотя Алексей уже слышал о ней возле своей постели.

— Всем сразу придётся это увидеть? — спросила Татьяна. — Мама, ты тоже пробовала ночью?

— Пробовала, — ответила Александра. — Мы разговаривали, а часы стояли. Когда Илья вернул движение, ничего с нами не случилось.

Я предупредил, что наступит тишина и остановятся все, кого я не оставлю с собой. Харитонов попросил минуту, сходил на кухню и снял с огня приготовленную кашу. Когда он вернулся, Николай ещё раз посмотрел на всех. Ольга сидела рядом с матерью. Она спросила, можно ли сразу прекратить, если кто-нибудь захочет, и я подтвердил.

На этот раз я оставил действующими двенадцать человек. Сразу почувствовал, что это труднее, чем быть вне времени вдвоём или втроём. Леонид поднял голову, когда оборвался стук с улицы. Джой, лежавший возле кресла, застыл с приоткрытыми глазами. Алексей позвал его, затем вспомнил объяснение и замолчал.

Трупп посмотрел на часы и попросил Николая позволить ему выйти в прихожую. Я пошёл рядом. Камердинер открыл дверь общей комнаты и увидел часового возле запертого прохода. Тот застыл, собираясь шагнуть. Трупп подождал, затем вернулся к семье и поставил стул там, откуда можно было видеть дверь.

— Это действительно происходит, — сказал он. — Я видел этого человека утром, когда носил воду. Сейчас он стоит на одной ноге и не падает.

Харитонов спросил, можно ли трогать посуду. Он сдвинул чашку по столу, взял её в руки и подал Государыне. Чай оставался горячим. После этого повар поставил перед собой пустое блюдо, которое принёс вместе с завтраком, и повернулся ко мне.

— Государь говорил, вы хотите что-то сделать с едой. Каша готова, хлеб есть. Если у вас выйдет только видимость, придётся есть то, что уже сварено.

— Попробую дать то, чего не хватает. Скажите, что лучше поставить на стол, чтобы всем хватило и никому не стало тяжело после еды.

Иван Михайлович спросил Боткина, можно ли Алексею молока и яиц. Доктор разрешил. Тогда повар попросил хороший хлеб, масло, молоко, немного мягкого мяса и варёных яиц. Для всего нашлась посуда, но пришлось достать ещё один кувшин из буфета. Леонид поставил его на стол, оглядываясь на неподвижную собаку.

Я дождался, пока кувшин поставят, и позволил возникнуть тому, что представил. На блюде лежал тёплый хлеб, в миске — мясо с подливой, рядом появились масло и яйца. Кувшин наполнился молоком. Я сразу почувствовал, что повторить сегодня уже не смогу. Запах хлеба сделался таким сильным, что на несколько секунд я перестал следить за лицами людей.

Харитонов разломил край корки. Из мякиша поднялся пар. Повар попробовал крошку, затем отрезал мясо и подержал его на языке, не торопясь глотать. Леонид стоял рядом, выпрямившись так, чтобы всё видеть.

— Горячее, — сказал Иван Михайлович. — И приготовлено как следует. Откуда вы это взяли, я не понимаю.

— Откуда взялось, не знаю. Но это еда, и второй раз сегодня сделать её не получится.

Александра спросила, не отняли ли мы всё это у кого-то. Я ответил, что не выбирал ни чужого дома, ни запаса и не ощущал никакого переноса от одного человека к другому. Я создавал пищу так же, как прежде создавал видимые образы, только теперь она оставалась на блюде независимо от моего взгляда. Государыня попросила дать ей кусок хлеба и разломила его сама.

— Мы можем поблагодарить Бога за пищу, даже если не понимаем, как она появилась, — сказала она. — Но я не стану говорить детям, что этим объяснено всё остальное.

Николай прочёл молитву. Я стоял рядом, не вмешиваясь, и ждал, пока он закончит. Потом Харитонов начал раскладывать завтрак. Трупп хотел помочь ему и остаться на ногах, но Николай попросил сесть обоих. Леонид уже двинулся к двери, собираясь унести пустое, и повару пришлось вернуть его.

— Поставь пока сюда, — сказал Харитонов. — Раз велено всем, то и ты оставайся. Место найдём.

Мария передвинулась, освобождая стул возле Алексея. Мальчик сел на краешек, держа руки под столом. Анастасия подвинула к нему хлеб, и он взял ломоть только после того, как Харитонов кивнул. В комнате сделалось тесно, но никто не уходил с тарелкой в другое помещение.

Мне тоже предложили сесть. Я согласился и некоторое время смотрел, как едят остальные. Потом Николай отломил кусок хлеба и подал мне на ладони. Я взял его. Хлеб остался между пальцами, и от неожиданности я подержал его так, прежде чем поднести ко рту.

— Значит, это вам можно, — заметил Николай. — Вы вчера говорили, что вещь в руке не удержите. А хлеб удержали.

— Мне захотелось есть, — ответил я. — Утром, возле кухни. До этого я не чувствовал голода.

Я откусил. Корка хрустнула, мягкий хлеб прилип к нёбу, и пришлось проглотить прежде, чем говорить дальше. Николай оставил возле меня ещё кусок, уже с маслом. Я мог брать пищу и есть, но сдвинуть тарелку, когда она оказалась слишком далеко, не получилось. Мария заметила движение руки и подала её ближе.

— Тогда говорите, когда вам нужно передать, — сказала она. — Мы не всегда поймём, чего вы ждёте. Вы теперь тоже голодный, а сидите молча.

Анастасия посмотрела, как я ем, и спросила, нравится ли мне хлеб. Я ответил, что очень. Она хотела предложить ещё что-то, но остановилась, заметив, что я не успел закончить первый кусок. Некоторое время я просто ел и слушал разговор о каше, которую Харитонов всё-таки принёс вместе с созданной мною едой.

Алексей попросил добавки. Мать сначала посмотрела на Боткина, тот разрешил небольшую порцию. Леонид ел медленно и старательно, собирая хлебом подливу. Демидова поставила свою чашку ближе к краю и заметила, что руки у неё перестали дрожать только теперь. Николай спросил, испугалась ли она моего появления. Она ответила, что больше всего её тревожило, знает ли Государыня, кто перед ними.

Я оставил последний кусок. Голод немного стих, и снова стало ясно, зачем мы собрались. Николай тоже перестал есть. Он посмотрел на жену и дождался, пока она отставит чашку.

— Теперь мне нужно сказать вам остальное, — начал он. — Ночью мы с Аликс и Евгением Сергеевичем узнали то, что касается всех. Поэтому я и просил никого не уходить.

Леонид положил хлеб. Трупп выпрямился на стуле, а Ольга повернулась к матери. До этого она несколько раз следила за остановленными часами, но теперь смотрела только на неё. Николай продолжил, не предлагая мне говорить вместо него.

— Илья знает нашу жизнь по записям и свидетельствам, которые будут собраны позднее. Он рассказал мне, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое здесь убьют меня, маму, вас пятерых и тех, кто остаётся при нас. Евгения Сергеевича, Анну Степановну, Ивана Михайловича и Алексея Егоровича.

Мария сперва оглянулась на дверь, потом на сестёр. У Анастасии в руках оставалась ложка. Она положила её так осторожно, что та не издала звука. Боткин отодвинул тарелку от края стола, возле которого сидел Алексей.

— Нас тоже? — спросила Мария. — Папа, ты сказал про всех нас. Это уже велели сделать?

— Приказа я не видел, — ответил Николай. — Илья говорит о том, что случилось без его появления. Я не могу проверить всё, но и ждать той ночи ради проверки не стану. Мы должны искать возможность уйти.

— Завтра ночью, — произнесла Ольга. — Значит, сегодня и завтра мы должны сидеть здесь и думать, что это будет? Мама, ты с ночи знаешь?

Александра взяла дочь за руку. Ольга сначала отняла её, потом сама вернула. Мать дождалась, пока дочь посмотрит на неё.

— Мне сказали ночью, — ответила Александра. — Я хотела сразу позвать вас. Потом мы решили, что лучше утром, вместе со всеми, когда сможем поговорить без посторонних.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто это велено нам принять, — сказала Александра. — Илья не принёс повеления от Бога. Он сказал о том, что знает, и показал нам возможность пройти мимо охраны. Мы будем стараться воспользоваться ею.

— Папа, нас кто-нибудь ждёт? — спросила Татьяна. — Ты сказал, что мы будем уходить. К кому?

— Ещё не знаю, — ответил Николай. — Илья утром посмотрел несколько мест, но укрытия не нашёл. Нельзя просто вывести вас на улицу и там начать искать, где лечь Бэби и маме.

— Тогда кому мы можем написать? — спросила Ольга. — Вы знаете, что будет с нами, значит, знаете и тех, кто останется жив. Есть кто-нибудь, кому можно сообщить?

— Есть люди, которые знают вашу семью и хотят помочь, — ответил я. — Но я ещё не говорил ни с одним. Выбрать человека недостаточно. Нужно узнать, что этот человек действительно может сделать здесь и сейчас.

— И вы не знаете, что получится после этого? — Ольга смотрела прямо на меня. — Когда мы станем делать иначе, чем вы помните, дальше вы уже не сможете сказать точно?

— Не смогу. Но это не заставляет меня считать прежний исход единственным. Я уже начал лечение, которого раньше у Алексея не было.

— От ноги стало лучше, я знаю, — сказала она. — Только не надо показывать нам ещё картины. Мне сейчас достаточно того, что папа сказал словами.

Я обещал. Николай оставался рядом с женой, и дочери спрашивали прежде всего его. Анастасия долго молчала, затем попросила уточнить, знает ли Юровский то же, что мы. Здесь пришлось рассказать о ночной встрече.

— Я явился ему и пытался убедить отказаться от убийства, — сказал я. — Он не согласился. После разговора велел проверять проходы и убирать ключи.

— Из-за этого ночью заперли дверь? — спросил Трупп. — Я слышал, как пробовали замок. Думал, просто смена решила проверить.

— Из-за моего появления, — ответил я. — Я сообщил Николаю Александровичу сразу. Комендант не знает, кто из вас меня видел и что я вам рассказал.

— Но он теперь может решить, что знаем все, — сказала Татьяна. — Ведь он вас спросил бы об этом. Если вы не ответили, он всё равно станет думать.

Я подтвердил, что станет. Она посмотрела на отца, ожидая возражения, но тот сказал, что они уже обсуждали это ночью. Рассчитывать на добровольную помощь Юровского больше не собирались. Я должен был искать возможность, которая не потребует его согласия.

Харитонов всё ещё сидел с неподвижными руками. Когда разговор затих, он спросил, почему назвали и их с Труппом. Я ответил, что после убийства семьи не оставят в живых тех, кто будет с ней. Повар посмотрел на Леонида и придвинул его стул ближе к себе.

— А его вы не назвали, — сказал Иван Михайлович. — Он ведь тоже здесь. Что будет с мальчиком?

— Его уведут из дома раньше, шестнадцатого, — ответил я. — В ту ночь его с вами не будет. Я знаю, что он избежал убийства, но не могу обещать, что теперь всё произойдёт точно так же.

Леонид повернулся к повару. Он словно не сразу понял, что речь идёт о нём, и переспросил, одного ли его уведут. Харитонов положил руку ему на плечо и попросил сначала выслушать.

— А куда? — спросил Леонид. — Если меня заберут, как я узнаю, где вы? Я же не смогу вернуться, когда ворота закроют.

— Мы не хотим уходить без тебя, — ответил Николай. — Но сейчас не спорь с охраной и не спрашивай, куда тебя собираются деть. Если за тобой придут, мы узнаем. Сегодня ты здесь вместе со всеми.

Мальчик посмотрел на меня. Он видел, как я появился, как остановились часы и как на блюде возникла еда, но мой ответ о его будущем не сделал его спокойнее. Леонид спросил, сумею ли я найти его, если отведут в другое помещение. Я обещал следить за тем, кто приходит в дом и кого выводят, и не терять его из виду, если это начнётся.

— Днём будешь со мной, — сказал ему Харитонов. — Придут с распоряжением — пойдём узнавать вместе.

Алексей до этого молчал. Теперь он спросил отца, сколько времени тот сможет нести его. Николай ответил, что понесёт столько, сколько потребуется, но Боткин сразу вмешался. Надеяться на бесконечные силы одного человека нельзя, нужно будет сменяться.

— Я тоже понесу, — сказал Трупп. — Илье придётся идти туда, где нас могут задержать. Мы с Иваном Михайловичем справимся здесь.

— Я хочу сам хотя бы немного, — произнёс Алексей. — Когда станет трудно папе. Только вы не говорите, что мне вообще ничего нельзя.

Боткин ответил, что посмотрит по состоянию ноги. Мальчик повернулся к матери и спросил, можно ли ему остаться рядом с ней, когда начнут выходить. Александра пересела ближе к креслу, и он взялся за её руку. Несколько минут они больше ни о чём не спрашивали.

Демидова сидела на краю стула. Она попросила разрешения задать вопрос, и Александра сразу повернулась к ней. Анна Степановна говорила, обращаясь к Государыне, хотя спрашивала и меня.

— Когда станет известно, что делать, скажите мне тоже. Я могу быть в другой комнате, шить или собирать, и узнать последней. Я не хочу остаться только потому, что все подумали, будто меня уже позвали.

— Не останетесь, Анна, — ответила Александра. — И собирать за всех вам не придётся. Каждый возьмёт то, что решим, сам.

— Мне нужно не только про вещи знать, — продолжила Демидова. — Если придётся выбирать, идти или нет, я хочу слышать, из чего выбираем. Я тоже боюсь.

Государыня протянула ей руку. Демидова подошла и взяла её обеими ладонями, потом вернулась на место.

— Вы услышите всё вместе с остальными, Анна Степановна, — сказал я. — Сейчас я не могу назвать ни часа, ни места встречи. Когда появится что-нибудь определённое, скажу и вам.

— А сколько мы уже так сидим? — спросила Татьяна, посмотрев на часы. — Для тех, кто снаружи, ничего не проходит, но вы говорили, что не можете долго.

Я чувствовал нарастающее усилие. Мы успели позавтракать и поговорить, и теперь мне приходилось всё чаще возвращать внимание к остановке. Николай заметил, как я замолчал, и предложил закончить прежде, чем станет трудно удерживать нас.

— До следующего разговора ничего не собираем, — сказал он. — Ведём себя как обычным утром. Если кто-нибудь придёт извне, не передаём записок и не просим незнакомых людей помогать.

— А если человек сам предложит? — спросила Мария. — Вдруг он знает, как нам уйти, а мы решим молчать?

— Тогда запомните, что он сказал, — ответил Николай. — Я не прошу ни с кем не разговаривать. Но нельзя обещать что-либо от имени всех, пока мы не знаем, кому отвечаем и какие у него намерения.

Харитонов поднялся и собрал то, что осталось на блюдах. Часть хлеба он завернул, молоко перелил в закрывавшуюся посуду, а несколько кусков мяса оставил для тех, кто не доел. Ему помогали Мария и Леонид. Я смотрел, как мальчик несёт пустые тарелки, и попросил поставить их здесь, чтобы не оказаться за запертой дверью при возобновлении времени.

Когда все вернулись, я отпустил время. Джой вздохнул и поднял голову, почуяв еду. С улицы продолжился стук, который оборвался перед завтраком. Анастасия вздрогнула и посмотрела на мать, затем опустилась на корточки возле собаки. Она провела ладонью по её спине и осталась так, пока Николай не попросил встать с прохода.

Охрана ничего не заметила. Через несколько минут постучали в дверь и предупредили, что позже приведут женщин мыть полы. Потребуют освободить место возле кроватей и убрать вещи, чтобы не намочить. Николай выслушал и ответил, что приготовятся. Я оставался невидимым до ухода часового.

Демидова сразу стала выяснять, куда перенести бельё. Александра попросила не трогать пока её постель, потому что Алексей ещё находился рядом, а Татьяна предложила сначала освободить комнату сестёр. Ольга сидела у окна и ничего не брала. Когда младшая позвала её помочь, она попросила подождать минуту.

Я вышел в прихожую, давая им одеться и приготовиться. У запертой двери находился тот же часовой. Я прошёл насквозь и увидел ключи у него на поясе, затем заглянул в комендантскую. Юровский говорил с помощником о посторонних, которых сегодня пустят в дом. Повреждённый изразец возле печи был хорошо виден, но стоявший у стола человек, кажется, его не заметил. Комендант велел не позволять женщинам задерживаться возле семьи после окончания работы.

Я вернулся, когда Николай вышел из спальни. Он спросил, что происходит у Юровского. Я передал услышанное, не прибавляя ничего о намерениях, которых тот и не назвал. Николай немного постоял возле двери, затем попросил меня побыть у Алексея, пока он поможет жене устроиться в общей комнате.

Боткин разрешил продолжить лечение, когда мальчик поест и отдохнёт. Теперь Алексей лежал и ждал меня, протянув руку поверх одеяла. Рядом сидел Леонид. Он собирался уйти при моём появлении, но Алексей удержал его за рукав.

— Останься, — попросил мальчик. — Это долго, а мне всё время говорят лежать спокойно. Ты можешь рассказывать, пока он держит руку.

Леонид сел обратно. Я занял место у постели и начал работать с тем, что изменилось за ночь. Алексей больше не всматривался в меня каждую минуту. Он спрашивал товарища о телеге, которую тот видел из кухонного окна, но разговор всё время прерывался. Оба возвращались глазами к двери.

— А нас сейчас слышат? — спросил наконец Алексей. — Вы можете спрятаться, а если я буду с вами говорить?

— Вас услышат, — ответил я. — Я могу скрыть собственный голос, но не ваш. Сейчас время идёт, поэтому об утреннем разговоре здесь говорим тихо.

Он помолчал, затем спросил, зачем Юровский приносит еду и интересуется его ногой, если собирается их убить. Леонид перестал рассматривать свои руки. Я продолжал держать ладонь мальчика и думал, как ответить, не приписывая коменданту того, чего сам не знаю.

— Сегодня он отвечает за то, чтобы вас содержали в доме, — сказал я. — Он получает распоряжения, проверяет охрану, смотрит, всё ли на месте. То, что он делает это сейчас, не означает, что откажется от другого приказа.

— А когда придёт спросить, мне отвечать? — Алексей посмотрел на отца, входившего в комнату. — Как вчера? Он же не знает, что вы сказали мне про ночь.

Николай сел возле сына. Я отпустил руку, дав им немного места, но остался рядом. Отец объяснил, что о самочувствии можно отвечать как есть, только не показывать ради него, сколько уже получается пройти.

— Нам нужно время, Бэби, — сказал он. — Я знаю, как трудно будет смотреть на них после этого разговора. Но если начать спрашивать, что они собираются с нами делать, мы ничего не добьёмся, кроме лишних проверок.

Алексей попросил, чтобы отец был рядом, если Юровский придёт. Николай согласился. Леонид слушал, не поднимая головы, потом спросил, касается ли это и его, если кто-то станет расспрашивать на кухне. Отец Алексея ответил, что касается каждого, и попросил прийти к нему или доктору после любого необычного разговора.

Когда я закончил, Боткин помог мальчику устроить ногу и осмотрел её без новой попытки ходить. Перед уходом доктор спросил, сколько ещё времени мне потребуется. Я ответил, что не знаю, но начатое за ночь продолжается. Он попросил не работать без перерыва до самого изнеможения и напомнил, что сегодня я ещё должен узнавать, что происходит за стенами дома.

В общей комнате Ольга держала на коленях сложенную кофту. Она позвала меня, когда рядом находились мать и Татьяна, и попросила объяснить одно: можно ли говорить с Ильёй, которого не видно, или нужно ждать появления. Я ответил, что, если нахожусь рядом, услышу, но не всегда буду знать, что меня зовут из другой комнаты.

— Тогда показывайтесь перед тем, как уходите, — попросила она. — Нам будет спокойнее знать, что вы ушли, а не стоите где-то здесь и слышите всё подряд.

Я обещал предупреждать. Александра добавила, что после разговора с духовенством, когда такой удастся, им, возможно, станет легче решить и это. Татьяна спросила, смогу ли я передать священнику слова матери. Я ответил, что смогу, когда они выберут, что именно передать, но являться к нему без предупреждения не хочу. Николай согласился с этим ещё до того, как дочь успела возразить.

— Сначала подумаем, — сказал он. — Нельзя просить человека прийти сюда только затем, чтобы охрана получила ещё один повод для расспросов. Мы поговорим об этом после уборки.

Женщин привели, когда вещи уже были сложены. Их оказалось четверо, с вёдрами и тряпками. В прихожей они немного задержались, пока проверяли принесённое, затем поднялись к комнатам. Я стоял невидимым возле арки и слышал, как одна вполголоса спрашивает, здесь ли нужно начинать. Ей ответили, что сначала освободят комнату дочерей.

Юровский пришёл следом. Он оглядел приготовленное место, велел не загораживать проход и остался наблюдать. Дочери взялись помогать с кроватями. Мария подняла край одной, Татьяна потянула с другой стороны, но ножка зацепилась за неровность пола. Женщина с ведром поставила его и показала, в какую сторону лучше повернуть.

— Чуть приподнимите у стены, — сказала она Марии. — Я снизу посмотрю, чем держит. Нет, теперь опускайте, так пойдёт.

Кровать сдвинули. Анастасия подхватила упавшую вещь, передала Ольге и сама взяла тряпку. Юровский повернулся к другой женщине, объясняя, где не следует оставлять воду. Мария воспользовалась паузой, чтобы спросить, куда выносить грязную, и получила разрешение помочь.

Сёстры работали в светлых блузках и длинных тёмных юбках. Подол Анастасии намок почти сразу. Татьяна велела ей подобрать его, иначе придётся всё менять, но младшая уже вытирала залитое возле ножки кровати место и не могла отпустить тряпку. Ольга присела рядом и убрала край ткани сама.

— Теперь встань, — сказала она. — Я подержу, а ты заткни сбоку. Ты же опять наступишь, если так оставишь.

Анастасия подчинилась и вернулась к работе. Когда Юровский отвернулся, она коротко показала язык в его сторону. Женщина возле двери заметила, опустила голову и стала сильнее тереть пол. Мария увидела её лицо и с трудом сдержала улыбку, но через минуту снова занималась кроватью, которую нужно было поставить дальше.

Я вышел к общей комнате. Алексей сидел в кресле, Николай находился рядом, Александра лежала на перенесённой накануне кушетке. Демидова следила, чтобы принесённое из спальни не оказалось возле вёдер. Ортипо пришлось запереть вместе с Джимми, потому что она пыталась выйти к посторонним. Джой остался у кресла мальчика, и тот всё время придерживал его, когда мимо проходили.

Одна из женщин остановилась возле Алексея, пропуская другую с водой. Она посмотрела на его ногу и спросила, не ушибся ли он. Боткин ответил, что мальчик давно болен, и попросил оставить место, чтобы кресло можно было повернуть. Женщина подвинула ведро ногой подальше от прохода и тихо пожелала выздоровления.

— Спасибо, — ответил Алексей. Он посмотрел на отца и снова стал гладить Джоя. — Сегодня мне уже легче.

В комнате дочерей Ольга складывала вещи вместе с женщиной постарше. Та спросила, куда положить найденную под кроватью катушку. Ольга забрала её, поблагодарила и поинтересовалась, далеко ли женщине идти домой. Та назвала улицу и сказала, что туда ещё нужно успеть до другого дела.

— А по городу сейчас можно ходить? — спросила Ольга. — На улицах пропускают свободно?

— Когда как, — ответила женщина. — Где солдаты стоят, лучше лишний раз не соваться. Я сюда с другой стороны обошла.

Юровский, услышав разговор, напомнил, что они пришли убирать. Женщина сразу наклонилась к полу. Он постоял возле Ольги, пока та складывала оставшееся бельё, и посмотрел на её руки. Девушка положила катушку на подоконник, подняла стопку и отнесла к другим вещам.

Когда он перешёл в соседнее помещение, женщина подняла глаза на Ольгу. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом она негромко спросила, не нужно ли передать кому-нибудь, что здесь всё благополучно. Ольга взяла с подоконника катушку и посмотрела в сторону, куда ушёл Юровский.

— Благодарю вас, — сказала она. — Если спросят, скажите только, что видели нас. Писать я ничего не буду.

Женщина кивнула и вернулась к работе. Ольга убрала катушку и позвала Марию помочь вернуть кровать. Когда они оказались рядом, она вполголоса сказала сестре, что после уборки ей нужно поговорить с папой.

Уборка ещё продолжалась, когда в прихожей появился один из караульных. Он посмотрел на Юровского и жестом попросил выйти. Комендант задержался возле двери, проследил, чтобы женщины не переносили вещи в его отсутствие, затем передал наблюдение другому человеку.

Я пошёл за ним невидимым. У парадного входа уже слышались голоса, и Юровский быстро направился к лестнице. Поднимавшегося человека я узнал прежде, чем тот заговорил. Это был Голощекин.

Юровский остановился на площадке, пропуская его вперёд. Тот поздоровался и спросил, можно ли поговорить у него. Комендант ответил, что кабинет свободен, и повёл гостя наверх. Пока открывал дверь, он оглянулся в прихожую, где я оставался невидимым.

Я вошёл вслед за ними. Возле бумаг на столе всё ещё лежал осколок белого изразца, который Юровский поднял ночью. Комендант закрыл дверь, затем отодвинул осколок к чернильнице, освобождая место для гостя, и сел напротив него.

Глава 4. Завтра

Голощекин поставил локоть на край стола и заметил белую крошку на рукаве. Стряхнул её, посмотрел на повреждённую печь, но ничего не спросил. Юровский отодвинул к себе лежавшие между ними бумаги. Я стоял за плечом гостя и мог видеть обоих, оставаясь невидимым.

— Завтра надо дело ликвидировать, — сказал Голощекин. — Сегодня приготовь людей. Когда будет окончательно, сообщу.

Юровский поднял глаза. Несколько мгновений он смотрел поверх головы собеседника, как раз в мою сторону. Я не показался, и ему пришлось вернуться к разговору, не получив от пустого места никакого ответа.

— На всех готовить? — спросил он. — Или о семье будет отдельное распоряжение?

— Будь готов ко всему. Объявлять сейчас никому не надо, посвяти только тех, кого возьмёшь для дела. Остальные пусть несут караул.

Юровский придвинул лист, но писать не начал. За дверью послышались шаги, и он подождал, пока человек пройдёт. Голощекин тоже повернул голову на звук.

— Кто у тебя там ходит? С утра всё двигают, грохочут.

— Полы моют. Четыре женщины, наши при них. Сейчас закончат.

— Проследи, чтобы ничего не вынесли. И мальчишку Седнёва завтра убери из дома. Отправим к родным, ему здесь делать нечего.

— Когда убирать? Если сейчас вызвать его одного, начнут спрашивать.

— Сейчас не вызывай. Завтра скажешь, что родственник пришёл, придумаешь что-нибудь. До времени они ничего знать не должны.

Юровский записал несколько слов. Я стоял достаточно близко, чтобы прочесть их, но следил за его лицом. Ночью он требовал дождаться разговора с начальством. Теперь этот разговор состоялся, и вопрос о том, ошибся ли я с приездом Голощекина, уже не возникал.

— Перевозки, значит, не будет? — спросил комендант. — На случай изменения приказа тоже нужно знать, что готовить.

— Будет изменение, тогда получишь другое распоряжение. Пока готовься здесь. Весь караул собирать для этого не нужно, иначе к вечеру весь город заговорит.

— Без твоего окончательного слова начинать не стану, — сказал Юровский. — Пусть передадут лично мне, чтобы не получилось приказов через третьи руки.

Голощекин согласился. Он ещё спросил о людях, оставленных в доме, и выслушал ответ про доктора и прислугу. Когда поднялся, Юровский тоже встал и пошёл проводить его до лестницы.

Я остался у стола. На листе, к которому комендант больше не прикоснулся, было несколько коротких пометок. Их хватило бы, чтобы вспомнить разговор, но человек, не слышавший его, не узнал бы по ним, о чём шла речь. Через закрытую дверь доносился голос Голощекина, затем шаги стали удаляться вниз.

Юровский вернулся один. Не доходя до стола, он остановился возле печи и провёл пальцем по краю сколотого изразца. Я дал ему услышать себя прежде, чем стал видимым.

— Я здесь, возле окна. Вы просили дождаться утра, и я дождался.

Он повернулся сразу. В отличие от ночи оружия не достал, но к двери вернулся и притворил её плотнее. Я оставался видимым и слышимым только ему. Его собственные слова могли услышать в прихожей, и он заговорил вполголоса.

— Ты знал, что он скажет. Но откуда знал, я ещё выясню.

— А то, о чём мы говорили ночью, вы обдумали? Теперь уже ясно, к чему вас готовят.

— Я слышал его не хуже тебя. Ты за этим пришёл, чтобы повторить?

— Ночью вы отвечали, что приказа не получали. Я хотел узнать, есть ли после его приезда хоть одна возможность обойтись без убийства. Перевезти их, передать под другую охрану, потребовать пересмотра решения.

Юровский сел на прежнее место. Лист с пометками лежал открыто, но он закрыл его другой бумагой, заметив направление моего взгляда. Я отвёл глаза от стола.

— Перевезти куда? По какой дороге, с кем? Ты слышал, что мне ответили. Я поставлен здесь охранять их, а не выбирать для них города.

— Вы можете отказаться исполнять это сами. Ночью вы не хотели обещать ничего прежде разговора с Голощекиным.

— И сейчас не обещаю. Откажусь я, поставят другого. Только с меня сначала спросят, почему я решил, что умнее всех.

— А если приказ будет на семью тоже? Вам сказали приготовиться на всех и вы не возразили.

— Я спросил, что мне готовить, и получил ответ, — произнёс Юровский. — Пока окончательного нет. Когда будет, исполню. Это ты хотел услышать?

Я не сразу ответил. Ночью мне казалось, что подтверждение предсказанного разговора заставит его иначе отнестись и к остальному. Теперь он уже не мог отвергнуть мои слова как случайную угрозу, но отказа всё равно не было. Я смотрел на лист, который он прикрыл, и понимал, что ещё одной картиной ничего не прибавлю.

— Хотел услышать другое, — сказал я. — Поэтому и остался до вашего возвращения.

— Теперь услышал. Давай поговорим о тебе. Ты был у них до меня?

— На этот вопрос я ночью не ответил. Сегодня тоже не отвечу.

Юровский указал на дверь. Там только что проходили с ведром, и несколько капель попало на порог. Он дождался, пока шаги удалятся, затем наклонился ближе.

— Если они что-нибудь задумали, отвечать будут живые люди. Ты исчезнешь, а караул останется. У меня есть основания проверить каждого, кто ходит наверх, и каждого, кто передаёт продукты.

— Основание у вас одно: я появился там, куда вы и ваша охрана меня не пропускали. Никто из них мне не открывал. Вы видели, как я прохожу через стены.

— А говорить с тобой тоже можно через стену? Ты ведь зачем-то приходишь и разговариваешь. Значит, нужны тебе люди, а не только твои фокусы.

Я промолчал. Он ждал, оставив вопрос между нами, и я почувствовал желание объяснить, почему это ничего не меняет, перечислить всё, чего он не сможет предотвратить. Ночью именно такие объяснения привели нас к замкам, которые теперь проверяли при каждой смене.

— Кого вы решили проверить? — спросил я. — Людей, приходивших вчера служить, или сегодняшних женщин? Я покажусь вам здесь, даже если вы никого больше не впустите.

— Тогда тем, кто впущен, бояться нечего. Я обязан знать, о чём говорят с заключёнными.

— Вы не узнаете от них обо мне. Не делайте их виноватыми только потому, что я не отвечаю на ваши вопросы.

— От тебя мне нужен хотя бы один прямой ответ, — сказал Юровский. — Ты будешь мешать исполнению приказа?

— Буду. Я сказал это ночью и не изменил решения.

Он откинулся на спинку стула. Из прихожей позвали коменданта, но он велел подождать. Некоторое время мы молчали, и я слышал, как за дверью человек переминается с ноги на ногу.

— Тогда мне нечего с тобой обсуждать, — произнёс Юровский. — Я тоже сказал, что буду делать. Уговаривать меня больше незачем.

Я перестал быть видимым. Юровский несколько секунд смотрел на опустевшее место, потом снова позвал ожидавшего. Вошёл его помощник Никулин. Он остановился у стола, и комендант встал, чтобы самому закрыть за ним дверь.

— За передачами нужно смотреть внимательнее, — сказал Юровский. — Есть основания опасаться связи снаружи. Кто именно, выясняю. Пока женщин отпускаем, но тряпки и вёдра проверить, чтобы не унесли записок. Приносить еду пусть продолжают как прежде, только никого с нею к Романовым не проводить.

Никулин спросил, кто донёс о связи. Юровский ответил, что разберётся сам. Потом велел наблюдать, кто разговаривает с доктором у прохода, и лично сообщать обо всех просьбах выйти за пределы отведённых комнат.

— Если найдёшь что-нибудь, зови меня, — добавил он. — Сам расспрашивать никого не начинай. Мне нужно знать, что происходит, а не слушать потом десять разных рассказов.

Я вышел раньше помощника. В комнате дочерей уже ставили кровати на вымытый пол. Мария придерживала одну за спинку, пока женщина вытирала воду возле стены. Вторая собирала тряпки в ведро. Ольга прошла мимо меня с бельём, и я отступил, давая ей дорогу, хотя она меня не видела.

Юровский пришёл к семье вскоре после меня. Алексей находился в кресле, а Николай сидел рядом, как обещал сыну. Джой поднялся при появлении коменданта. Мальчик придержал собаку за ошейник, и она осталась у его ног.

— Как сегодня нога, Алексей Николаевич? — спросил Юровский. — Вчера доктор говорил, что боль ещё сильная.

— Сегодня легче, — ответил Алексей. Он смотрел на коменданта, не выпуская ошейника. — Ночью сначала болела, потом я заснул.

— Это хорошо. Давно уже лежите, надо поправляться.

Алексей кивнул. Юровский перевёл взгляд на Боткина и спросил, требуется ли что-нибудь для больного. Доктор ответил, что главное сейчас — покой и отсутствие лишней нагрузки. До нормальной ходьбы далеко, даже если боль уменьшилась.

— Я вставать его не прошу, — сказал комендант. — Если что-нибудь понадобится, передайте через меня.

Он ещё немного посидел, расспросил Николая о том, всё ли вымыли, и поднялся. Боткин проводил его до выхода из общей комнаты. Когда они отошли, Алексей разжал пальцы, державшие собаку. На коже остался красный след от ошейника.

— Бэби, отпусти совсем, — тихо сказал Николай. — Ему уже никуда не нужно идти. Посмотри, как ты зажал ремешок.

Мальчик убрал руку на колени. Я показался ему и отцу, когда Юровский вышел из поля зрения. Алексей спросил, долго ли тот сидел. Николай ответил, что всего несколько минут, и предложил повернуть кресло так, чтобы было удобнее смотреть в комнату, а не на дверь.

Женщин задержали в прихожей. Я видел, как одна вынула из кармана мокрый платок, затем показала пустую подкладку. Другая возмутилась, что пришла мыть полы, а её обыскивают. Никулин велел не спорить и поднять тряпки со дна ведра. Когда ничего не нашли, их пропустили к лестнице.

Та, что говорила с Ольгой, оглянулась перед выходом. Девушка стояла с Марией возле двери спальни. Она кивнула женщине, но подойти поблагодарить ещё раз ей не позволили. После ухода посторонних засов на проходе опустили, и в общей комнате снова стали расставлять вещи на обычные места.

Я предупредил Николая, что мне нужно сообщить услышанное. Он попросил сначала дать жене лечь удобнее, а потом позвал Боткина. Ольга напомнила, что тоже собиралась поговорить с ним. Николай ответил, что помнит, и попросил её остаться.

Все двенадцать ещё находились поблизости. Харитонов собирался вернуться к приготовлению обеда и заглянул на кухню проверить огонь, прежде чем согласился на короткую остановку. Я предупредил остальных и оставил их действующими вместе со мной. Татьяна подошла к матери, Мария села на край стула возле сестры, а Леонид остался у двери рядом с поваром.

— Голощекин распорядился готовиться к завтрашнему дню, — сказал я. — Окончательное распоряжение обещал передать отдельно. Юровский спросил, готовить ли на всех, и получил ответ: быть готовым ко всему.

Александра лежала, подложив ладонь под щёку. После моих слов она убрала руку и приподнялась. Татьяна помогла ей сесть, не перекладывая подушек.

— Значит, про нас всё ещё не сказано окончательно? — спросила Государыня. — Я хочу понять, что вы слышали, а что помните из прежнего.

— Я слышал, что подготовка относится и к семье. Но начинать без последнего сообщения Юровский не должен. Всё остальное о той ночи я знаю по прежним событиям.

— И ждать этого сообщения нам нельзя, — сказал Николай. — Мы уже решили искать выход. Есть ли после их разговора что-нибудь, из-за чего нужно уходить немедленно?

Я ответил, что приказа немедленно действовать не было. Рассказал и о втором разговоре с комендантом, и о проверке вещей уборщиц. Отказываться от исполнения он не собирался. Теперь ещё и Никулин получил распоряжение следить за теми, кто мог подходить к семье.

— Он назвал кого-нибудь? — спросила Ольга. — Женщину, которая разговаривала со мной, задержали дольше других.

— Имён не называл. Она пробыла дольше, потому что ей пришлось вынуть вещи из карманов. У неё ничего не нашли, я видел, как её отпустили.

Ольга посмотрела на отца. Он спросил, что именно женщина ей предлагала, и девушка рассказала о просьбе передать, что здесь всё благополучно. При этих словах Александра опустила глаза, а Ольга поспешила договорить.

— Я не стала так отвечать. Сказала только, чтобы она, если спросят, сообщила, что видела нас. А теперь думаю: вдруг надо было попросить найти отца Иоанна? Она собиралась домой, никто бы не понял, зачем ей зайти к священнику.

— Кто-нибудь мог спросить, о чём она говорила с тобой, — ответил Николай. — И пришлось бы либо назвать его, либо лгать. Мы ещё не обращались к нему сами.

— Я понимаю. Но мы отпустили человека, который предлагал помочь, а теперь сами всё равно будем искать такого человека. Поэтому и хотела сказать сразу, пока помню улицу, где она живёт.

Николай спросил, как её звали. Ольга не знала имени. Улица была ей знакома только по произнесённому названию, дома женщина не указала. Я мог бы пойти за ней, если бы решил раньше, но теперь пришлось бы искать среди множества людей.

— Оставим её в покое, — сказала Александра. — Благодарность за то, что она предложила, у нас останется. Но мы ничего не знаем о её домашних. Может быть, она боялась уже тогда, когда спрашивала.

Ольга согласилась не искать женщину. Затем повернулась ко мне и попросила в следующий раз, когда посторонний сам заговорит о помощи, хотя бы запомнить его лицо. Я ответил, что это лицо запомнил. Если встречу её снова, не стану показываться и вовлекать без решения семьи.

Боткин предложил обратиться к Владимиру Николаевичу Деревенко. Он знал местных врачей и семьи, в которых бывал по своей работе. Николай выслушал, но спросил, не начнут ли проверку именно с него, если заметят его связь с исчезнувшими узниками.

— Могут начать, — ответил Боткин. — Поэтому я и не предлагаю идти к нему всем. Но он мог бы назвать человека, у которого есть лошади и возможность принять больного.

— Ему пришлось бы потом отвечать не только за себя, — заметила Александра. — Мы можем спросить, но не вправе считать, что он уже согласился. Отец Иоанн тоже знает людей. И его я всё равно прошу выслушать меня о другом.

— Через меня? — спросил я. — Слова я передам. Только он вас знает, а меня нет, и ему понадобится убедиться, что я действительно пришёл по вашей просьбе.

— Тогда сперва передайте просьбу о разговоре, — сказал Николай. — Не требуйте сразу ни дома, ни лошадей. Нам нужно узнать, готов ли он вообще выслушать. Вчера я хотел задержать его после службы, но комендант подошёл.

Татьяна напомнила, что священнику могут не разрешить ещё один визит. Я сказал, что могу ходить между ним и семьёй сам. Для этого не нужен пропуск, но в его доме могут быть люди, и появляться перед всеми сразу было бы опасно.

— Именно поэтому не показывайте ему с порога то, что показали мне, — сказал Николай. — Пусть сначала услышит, зачем вы пришли. Если решит позвать кого-нибудь, не задерживайте его.

— И от меня вот что, — добавила Александра. — Я позволила вам лечить Бэби и разговариваю с вами сама. Спросите его, как мне не ошибиться в этом. Я не хочу получать от вас уверение, будто он всё одобрил, если он скажет иначе.

— Я передам его ответ целиком. Но объяснить, что вы у меня спрашиваете, не рассказав обо мне самом, я не смогу.

— Расскажите, — сказала она. — И о картине во время службы тоже. Он должен знать, почему я сначала испугалась, а потом стала надеяться.

Демидова подняла голову. Она спросила, можно ли передать и её просьбу: чтобы отец Иоанн помолился за них всех. Александра ответила, что конечно можно, и назвала её имя для поминовения. Остальные тоже заговорили, но Николай попросил не составлять мне целую вереницу поручений сразу.

— Он служил здесь вчера и знает нас, — сказал он. — Начните с Аликс и с того, что нам нужна помощь. Но об опасности не скрывайте. Человек должен понимать, о чём его просят.

— Если он спросит, чем платить тому, кто даст лошадей? — обратился ко мне Харитонов. — Я говорю на случай, если дело дойдёт до этого. Люди и сейчас едва соглашаются ехать за город, а ночью тем более.

Николай ответил, что прежде нужно услышать условия. Александра добавила, что кое-что для расчёта у них найдётся, но без неё ничего брать не следует. Договорились передать только просьбу найти возможность, если священник согласится участвовать.

Остановка времени уже требовала внимания. Я попросил закончить, пока не пришлось тратить силы только ради сидения за столом. Харитонов первым вернулся к двери, за ним поднялся Трупп. Девочки остались возле родителей, и я отпустил время, когда все убедились, что могут заняться прежними делами.

После тишины за окном резко заскрипело колесо. Леонид оглянулся и сразу вышел за поваром. Я собирался идти к священнику, но Николай попросил задержаться на минуту: прежде чем я уйду из дома, он хотел знать, что сможет сказать детям, если они опять спросят, как выходить.

Трупп уже подошёл к креслу Алексея. Мальчик устал сидеть после уборки и просился в постель. Камердинер наклонился, подхватил его под спину, а Николай придержал больную ногу. Вчера отец переносил сына привычным движением. Теперь они оба остановились, пытаясь понять, как легче сохранить положение колена.

— Если так, его будет тянуть всю дорогу, — сказал Боткин. — Дайте опору под голень. Алексей Егорович не сможет всё время держать ещё и подушку локтем.

Демидова принесла сложенное покрывало. Его устроили поперёк рук, и Трупп поднял Алексея снова. На этот раз нога оставалась спокойнее. Мальчик обхватил его за шею и попросил не останавливаться посреди комнаты, потому что так ему неудобно держаться.

Трупп донёс его до постели и осторожно опустил. Николай забрал покрывало, но Анна Степановна попросила оставить его рядом. Она хотела стянуть сгиб несколькими стежками, чтобы ткань не расползалась при переноске.

— Это я могу сделать сейчас, — сказала Демидова. — С виду всё равно покрывало. Только вы уже не берите другое, я это подогнала, пока держали.

Боткин показал ей, где не следует делать узел. Алексей лежал и слушал, затем спросил, можно ли в дороге будет иногда останавливаться. Николай сел к нему и ответил, что будут останавливаться, когда потребуется, но сначала нужно найти, куда идти. Мальчик уже видел, как трое взрослых приспосабливают обычную ткань к его ноге, и спрашивал теперь о том, что происходило перед ним.

Боткин задержал меня ещё ненадолго. Он хотел, чтобы я продолжил лечение, пока Алексей лежит после переноски, и проверил, не усилилась ли боль. Мы договорились, что я останусь на четверть часа, а затем доктор даст ноге отдохнуть. Николай устроился у изголовья, положив рядом с собой покрывало.

— Ты держался за Алексея Егоровича крепче, чем нужно, — сказал он сыну. — Шею ему совсем стянул. Если станет неудобно, лучше скажи, а не подтягивайся сам.

— Мне показалось, что я сползаю, — ответил Алексей. — Я не хотел, чтобы он уронил. Когда идёте, я не вижу, куда ногу деть.

Трупп стоял у постели, растирая ладонь. Он спросил, не лучше ли мальчику самому положить руку ему на плечо до того, как его поднимут. Николай хотел попробовать ещё раз, но Боткин попросил оставить это до следующей необходимой переноски.

— Вечером всё равно понадобится, — сказал доктор. — А сейчас каждый из вас хочет что-нибудь поправить, и ради каждой поправки его опять поднимают. Дайте ему полежать.

Николай отложил покрывало. Трупп сел напротив, хотя прежде собирался уйти к своим вещам, и попросил Алексея показывать ему, если при ходьбе начнёт съезжать ткань. Мальчик объяснил, где она собралась складкой. Камердинер расправил это место, а Демидова отметила его булавкой, чтобы потом переставить стежок.

Я держал руку мальчика и продолжал начатое утром. При последней переноске он напрягал всю ногу, берегся каждого движения, и теперь мышцам требовалось время расслабиться. Николай принёс книгу, которую сын недослушал накануне, но Алексей попросил начать раньше закладки.

— Здесь я уже спал, — объяснил он, когда отец прочёл первую строку. — Я не помню, кто к ним приехал. Вернись немножко назад, папа.

Николай перелистнул несколько страниц. На этот раз сын узнал прочитанное и остановил его на нужном месте. Я оставался рядом ещё некоторое время, слушая о людях, которые ехали по своим делам и не могли найти дорогу. Когда я отпустил пальцы, мальчик ещё не спал, но лежал спокойнее, уже не придерживая ногу другой рукой.

Я сказал семье, что ухожу. Ольга проводила меня до общей комнаты, где оставались мать и сёстры, и задержалась возле арки.

— Скажите, что мы помним вчерашнюю службу, — попросила она. — И что мама ждёт ответа. Если он не захочет говорить с вами, вернитесь и скажите это тоже.

Я обещал и вышел. В прихожей Юровского не оказалось, но Никулин разговаривал с часовым возле запертого прохода. Я задержался, пока не убедился, что речь шла о смене и получении ключей, затем прошёл наружу.

Отца Иоанна я сначала искал у Екатерининского собора. Знал, где он служит, но не мог по одному имени увидеть, в какой комнате города он находится. Возле бокового входа мужчина убирал метлу. Я показался ему со стороны улицы и спросил, можно ли застать священника.

Мне ответили, что тот уже ушёл домой. На вопрос о доме мужчина назвал улицу, объяснил поворот и примету ворот. Я повторил, чтобы не ошибиться, и поблагодарил. Мужчина начал было спрашивать, срочное ли у меня дело, но из собора его окликнули. Он поднял метлу и ушёл, а я остался на минуту возле входа, запоминая дорогу обратно. Отсюда можно было пройти к дому Ипатьева другой улицей, мимо дворов, которых утром я не видел.

Возле названного дома мне пришлось подождать. Калитка была закрыта, за ней кто-то разговаривал во дворе. Я позвал отца Иоанна и услышал в ответ, чтобы подождал. Через некоторое время к воротам подошёл сам священник.

На нём был подрясник, в котором он, видимо, ходил по дому. Меня он не узнал и спросил, по какому делу. Я назвался и сказал, что пришёл с просьбой от людей, у которых он служил накануне. Отец Иоанн не открыл калитку шире, но сразу перестал смотреть поверх моего плеча на улицу.

— От Николая Александровича? — уточнил он. — Кто вас выпустил из дома?

— Я вышел без пропуска. Мне нужно передать слова его и Александры Фёдоровны. Здесь говорить об этом неудобно.

Священник немного помедлил и впустил. Мы прошли через двор, затем в комнату, где на столе лежали бумаги. Он сам закрыл дверь, оставив меня возле порога, и предложил сесть. Я сел, стараясь не задеть стул так, чтобы стало заметно, что не могу подвинуть его.

— Вы у них служите? — спросил отец Иоанн. — Вчера незнакомого человека в комнатах я не видел.

— Я не служу и в карауле не состою. Вчера был там, но вы меня видеть не могли. Прежде чем передавать просьбу Государыни, я должен объяснить и это.

Он смотрел внимательно, не торопя. Я рассказал, как появился в доме, как сначала видел меня один Николай, затем Александра и остальные. Назвал то, что произошло во время службы: картину с мальчиком на дорожке и надежду, которую она вызвала. Священник слушал, положив руки на стол.

— Вы говорите о видении, которое явилось ей возле вас? — спросил он. — Или утверждаете, что сами его показали?

— Показал сам. Она могла принять его за ответ на молитву, и я должен был сказать, что это только изображение. Потом объяснил, но сначала успел обнадёжить.

— А теперь хотите, чтобы я подтвердил ей ваше объяснение. Я ведь не видел ни вас, ни изображения и знаю об этом только с ваших слов.

— Она просила совсем другого. Ей нужно понять, не ошибается ли она, позволяя мне оставаться и помогать сыну. Она велела рассказать вам и то, чем была недовольна.

При упоминании Алексея отец Иоанн подался вперёд. Я объяснил, что ночью начал лечение и что Боткин наблюдал за происходящим. Не обещал священнику полного здоровья ребёнка и не описывал того, что ещё не было проверено. Он спросил, что именно видел доктор. Пришлось отделить моё ощущение изменения крови от доступного ему результата: боль уменьшилась, ребёнок спал и утром сделал шаг с поддержкой.

— Это можно проверить у Евгения Сергеевича, — сказал священник. — Только мне не позволят ходить туда всякий раз, когда я пожелаю. Вы принесли письмо?

— Письма нет. Обычные вещи я не могу переносить. Могу передать слова и вернуться с ответом.

Отец Иоанн посмотрел на мои руки. Затем взял лист, лежавший сверху, и протянул мне. Я не сделал попытки удержать его, и он оставил бумагу у себя.

— Не можете или не хотите оставлять след? — спросил он. — В такую пору ко мне могут прийти и с этим расчётом. Вы называете людей, к которым меня вчера впустили под охраной, и предлагаете поверить тому, чего я не видел.

— Не предлагаю верить без проверки. Но времени на неё мало. Сегодня утром Голощекин был у Юровского и распорядился готовиться к завтрашнему дню. Я слышал разговор.

— К чему готовиться? Скажите прямо, если пришли из-за опасности.

— К убийству. Окончательное указание обещано отдельно, но готовить велено и людей, и всё необходимое на месте. Николай Александрович просит помочь найти возможность уйти из дома.

Священник отложил лист. Несколько секунд он сидел, глядя перед собой, потом встал и подошёл к двери. Я услышал из соседней комнаты голос. Он ответил, что занят и придёт немного позднее, затем вернулся и сел ближе.

— Кто знает о вашей просьбе? — спросил он. — Государыня знает, что вы говорите со мной о выходе?

— Знает. И доктор, и остальные в доме. Всего двенадцать человек, если считать Леонида Седнёва. Они не рассчитывают, что вы возьмёте их всех к себе. Нужен человек с транспортом и место, где можно остановиться после ухода.

— Вы сказали о двенадцати и ни слова о том, как они пройдут караул. Мне предлагают искать лошадей для дела, в котором пока нет самого главного.

Я рассказал об остановке времени. Не стал подробно объяснять, кто где стоял и сколько раз мы пробовали. Для просьбы было достаточно сказать, что люди могут действовать, пока охрана неподвижна, а потом обычное время возвращается. Отец Иоанн слушал до конца, всё крепче сжимая край стола.

— Показывать мне сейчас ничего не нужно, — сказал он. — Вы уже предложили слишком много вещей, в которые человек должен поверить одну за другой. Я хочу сначала услышать, чего именно от меня ждут люди, которых я знаю.

— Узнать, есть ли возможность помочь им выйти и укрыться. И передать Александре Фёдоровне ответ на её вопрос обо мне. Это две разные просьбы. Вы можете согласиться на одну и отказать в другой.

— Ответ о вас через вас самих, — произнёс священник. — Вы понимаете, что для неё это почти ничего не решит? Человек, обманывающий её, передал бы только удобные ему слова.

— Понимаю. Поэтому и хочу, чтобы вы выбрали проверку сами. Я могу вернуться к ней с вопросом, на который вы знаете ответ. Или вы можете попытаться получить известие через людей, которых пропускают к дому.

Отец Иоанн некоторое время думал. Потом спросил, о чём Николай говорил перед его уходом после вчерашней службы. Я повторил короткий разговор о следующем богослужении и сказал, как подошёл комендант. Священник признал, что это было так, но добавил, что слышать мог и кто-нибудь из охраны.

— Я не могу по одному вашему рассказу решить, кто вы, — сказал он. — Вчерашний день вы описали верно. О ноге можно спросить у доктора. Но передать Государыне благословение доверяться вам во всём я не вправе.

— Я не называл себя посланником Божиим. И ей не говорил, что она обязана принимать мои слова.

— Тогда и не меняйте этого. Передайте, что ей не нужно видеть повеление в каждой картине или предсказании. Если ребёнку стало легче, можно благодарить Бога за облегчение. Но всякое ваше предложение ей и Николаю Александровичу придётся рассматривать самим. За них этого не решит одно необычное явление.

Он умолк. Я повторил его слова, чтобы запомнить точно. Священник поправил одно место и попросил не добавлять от себя, будто признал моё происхождение или поручился за него.

— Я передам именно так. Ещё Анна Степановна просила помолиться за всех. И Ольга Николаевна сказала, что они помнят вчерашнюю службу.

Отец Иоанн опустил голову. Некоторое время в комнате было слышно только, как кто-то проходит за дверью. Он тихо произнёс молитву, и я ждал, не меняя положения. Затем он поднял глаза и вернулся к тому, что я сказал об опасности.

— Если удастся найти человека с лошадьми, он должен знать, на что идёт, — сказал священник. — Я не стану просить прихожанина о якобы обыкновенной поездке, если понимаю, что за неё могут арестовать всю его семью.

— Так и скажите. Имена можно назвать после того, как убедитесь, что человеку можно доверять. Но скрывать саму опасность я вас не прошу.

— Я ещё не сказал, что стану кого-нибудь искать. Мне нужно понять, не ведёт ли этот разговор к тому, что я сам приведу охрану к людям, которых решу попросить.

Он перестал говорить и некоторое время смотрел на меня так, словно ожидал возражения. Я спросил, что могу дать ему для проверки, кроме своих слов. Отец Иоанн ответил, что пока не знает. Затем придвинул к себе лист, который раньше протягивал мне, и провёл пальцем по его чистому краю.

— Я был у них вчера, — сказал он. — Видел, как мальчика подвозили к кресту, как девочки стояли. Службу кончили, меня проводили, и я ушёл домой. Теперь вы говорите, что за этой дверью через две ночи их убьют, и просите найти человека, который поверит мне без всяких доказательств. А у него дома могут быть такие же дети.

— Поэтому я и не прошу обещать за него. Нужно найти того, кто согласится, понимая опасность.

— Согласиться мало. Нужно знать, что он может сделать. Один захочет помочь и тут же пойдёт советоваться с приятелем. Другой пообещает лошадь, которой у него нет. Я не хочу передать наверх надежду, основанную на чьём-то добром намерении, а потом отнять её.

Я вспомнил утренний двор с телегой. Из-за ворот он показался удобным местом для ночлега, а внутри даже под навесом оказалась чужая постель. Теперь отец Иоанн говорил о людях так же предметно, и назвать кого-нибудь наугад я уже не мог.

— Скажите, что удалось выяснить, когда вернусь, — попросил я. — Даже если ничего. Я передам это, не добавляя, будто вы уже договорились.

— И до тех пор пусть не начинают собираться из-за моего имени, — ответил он. — Мне тяжело это говорить, но я не могу сейчас поручиться даже за то, что к вечеру найду подходящего человека.

Отец Иоанн взглянул на дверь. За нею снова послышались шаги, кто-то остановился и ушёл, не заглянув. Он проводил их слухом, затем вернулся к разговору.

Он говорил без враждебности, но каждое моё объяснение проверял на то, что могло случиться после моего ухода. Я вспомнил женщину, у которой утром заставили вывернуть карманы, и рассказал о новых распоряжениях Юровского. Утаивать это от человека, которого мы хотели сделать посредником, было нельзя.

— Значит, после вашего явления проверок стало больше, — произнёс отец Иоанн. — И вы теперь пришли за помощью ко мне, поскольку вчера при них меня видели.

— Да. Семья знает, что произошло после встречи. Вы тоже должны были услышать это прежде, чем решите.

Священник подошёл к окну и некоторое время смотрел во двор. Затем спросил, как связаться со мной, если у него появится ответ. Я сказал, что приду сам после обеда, если он позволит. Для этого ему не нужно никого посылать к ограде Ипатьевского дома.

— Приходите, — ответил он. — Я попробую проверить хотя бы известие о сегодняшнем приезде. К людям с предложением о перевозке до этого не пойду. И не говорите в доме, что я уже нашёл им выход.

— Скажу, что вы выслушали и разрешили прийти снова. Это всё, что пока есть.

Он проводил меня до двери, а после и калитку тоже открыл сам, и я вышел на улицу тем же путём, каким пришёл. Отец Иоанн оставался у ворот, пока я не дошёл до поворота. Только за ним я перестал быть видимым и вернулся к дому Ипатьева.

До обеда ещё оставалось время, но Харитонов уже готовил посуду. Я нашёл Николая в общей комнате и показался, предупредив, что вернулся. Он поднялся навстречу и сразу спросил, удалось ли поговорить. Александра услышала его голос и попросила подойти ближе.

Я передал ответ отца Иоанна при ней, Николае, Ольге и Татьяне. Ради этого ненадолго остановил время, предварительно позвав остальных, чтобы никому не пришлось потом узнавать об условиях помощи с чужих слов. Долгого разговора не требовалось: священник ещё ничего не обещал, кроме проверки и следующей встречи.

— Он прав, — сказала Александра, когда я повторил слова о том, что необычность явления не снимает с них собственного решения. — И я рада, что он так ответил. Вы не обиделись на него?

— Нет. Он не знает меня и не может проверить то, что я рассказал, по одному моему обещанию. Я приду после обеда.

— О вас он теперь знает больше, чем вчера, — сказала Ольга. — А о нас знает, что вы попросили помощи по нашей воле. Пусть проверяет. Только не торопите его картиной, если он просил её не показывать.

Я ответил, что не показывал ничего. Николай спросил, надо ли подготовить какие-нибудь сведения или слова для следующей встречи. Пока священник этого не требовал. Ему предстояло самому решить, к кому обратиться для проверки.

Демидова уточнила, передал ли я её просьбу. Я сказал, что передал и отец Иоанн помолился. Она поблагодарила и вернулась к покрывалу, на котором оставила нитку, чтобы не потерять место. Харитонов тоже встал: он хотел закончить приготовление обеда. Я вернул времени ход, и Леонид, услышав голос повара, поспешил за ним на кухню.

Я прошёл проверить прихожую. Юровский находился в кабинете, Никулин больше не разговаривал с часовыми возле семейных комнат. Ключ по-прежнему оставался у сменного. Я услышал только распоряжение о том, кто должен явиться к коменданту позже, и вернулся к семье, не показываясь ни одному из них.

У стола уже сидел Леонид. Он держал на ладони два небольших куска хлеба, приготовленных к супу. Когда я подошёл, мальчик посмотрел на мои руки и подвинул один ближе к краю тарелки.

— Этот вам, — сказал он. — Вы утром могли только хлеб брать. Я попросил Ивана Михайловича оставить кусок мяса отдельно, чтобы ложка не понадобилась.

Я сел рядом. Харитонов ещё раз уточнил, не смогу ли сегодня сделать что-нибудь горячее, если понадобится к вечеру. Я ответил, что после завтрака повторить не могу, и он кивнул, уже решив, как распределить оставшееся. Мария принесла обычный хлеб, тот, что нарезали на кухне, и положила на стол.

Александра устроилась на кушетке, Николай помог ей придвинуться удобнее. Татьяна спросила, читать ли после обеда, и мать ответила, что сначала хочет немного полежать. У Алексея на коленях лежало новое сложенное покрывало. Демидова закончила стежки и показала Труппу, с какой стороны лучше брать, чтобы сгиб оставался под голенью.

— Запомнил, Анна Степановна, — сказал он. — Положите рядом с креслом. Если опять понадобится перенести, сначала подведём его, потом поднимем.

Я взял оставленный Леонидом хлеб. Николай посмотрел на меня через стол и попросил перед следующим уходом обязательно сказать ему: он хотел ещё подумать, что можно передать священнику. Я согласился. Леонид показал мне, как собирать подливу хлебом, чтобы она не капала на пальцы, и я попробовал вслед за ним. Когда он убедился, что у меня получилось, то снова придвинул к себе миску с супом.

Глава 5. Десять дней вперёд

После обеда Мария осталась с матерью. Александру отвели в спальню, и она легла поверх покрывала, пока дочь искала книгу. Я собирался уходить, но Николай задержал меня у стола. Он попросил передать отцу Иоанну, что помощь нужна всей семье вместе и что оставить Аликс или Бэби ради более лёгкого выхода он не согласится.

— Он знает, сколько человек, — ответил я. — И понимает, что среди них больные. Я не говорил, будто вы сможете быстро идти пешком.

— Тогда ещё одно. Пусть не думает, что я ищу людей, которые придут отбивать дом. Если кто-нибудь захочет помогать, мне нужно сначала узнать, что он предлагает. Я не хочу, чтобы из-за нас здесь начали стрелять.

Я повторил просьбу: узнать, что предлагают, и вернуться к нему прежде, чем давать согласие. Из спальни позвала Александра: ей нужно было передвинуть подушку. Николай пошёл к ней, и я остался у порога, дожидаясь, не потребуется ли передать ещё что-нибудь.

Мария держала книгу раскрытой, но мать не могла устроиться. Каждый раз, когда она пыталась немного приподняться, боль заставляла её останавливаться. Николай помог повернуться, дочь подвела подушку выше. Александра подождала, пока можно будет свободнее вдохнуть, и попросила оставить всё как есть.

— Я могу попробовать помочь и вам, — сказал я. — Сегодня мы всё время говорим о ноге Алексея, а вам тоже больно двигаться. До следующего лечения сына есть время.

— Вы же собирались к отцу Иоанну, — ответила она. — Не надо, чтобы он ждал, а потом ушёл по своим делам. Я полежу с Машей.

— Тогда, когда вернусь. Евгений Сергеевич посмотрит вас, как смотрел Бэби, и побудет рядом.

Александра согласилась. Николай спросил, хочет ли она сейчас чего-нибудь ещё, но она попросила только оставить дверь прикрытой. Мария села возле постели, нашла двадцать шестую главу Книги Иисуса, сына Сирахова и начала читать. Я вышел прежде, чем она закончила первые строки.

У запертого прохода сменился часовой. Он впустил Леонида с пустой посудой и снова повернул ключ, а я прошёл следом, невидимый для обоих. В кабинете Юровского разговаривали. Я задержался достаточно, чтобы услышать: проверяли, кто будет на дежурстве вечером. Новых распоряжений о семье при мне не прозвучало, и я вышел из дома.

Отец Иоанн ждал. Он увидел меня из окна ещё до того, как я позвал у калитки, и сам впустил во двор. В комнате на столе лежала та же стопка бумаг, только сверху теперь стояла чашка. Священник убрал её, освобождая место, и предложил сесть.

— Голощекин действительно приезжал, — сказал он. — Человек, которого я спросил, видел его у ограды. О том, зачем он был в доме, узнать таким способом нельзя.

Я передал последние слова Николая. Отец Иоанн выслушал и уточнил, разрешает ли семья назвать её имена тому, кто согласится обсуждать помощь. Я ответил, что да, после того как станет понятно, с кем говорят. Скрывать опасность до самой дороги никто его не просит.

— У меня есть человек на примете, — произнёс он. — Фёдор Андреевич Лобанов, занимается перевозками. Я знаю его несколько лет, обращался к нему, когда нужно было отвезти больного за город. Если берётся, приезжает к условленному часу. Но согласится ли на такое дело, я не знаю.

— Поговорите с ним. Если откажется, семье передам отказ.

— Мне нужно сказать ему, на какой срок искать место. Одна ночь, неделя? Люди сейчас и сами думают, куда уйти, если в городе начнутся бои. Он спросит, сколько времени придётся скрываться.

Я ответил, что в известной мне истории Екатеринбург займут двадцать пятого июля. До этого дня оставалось десять суток, но семье сначала нужно было пережить ближайшие две ночи. Обещать, что после смены власти сразу станет безопасно, я не мог. Отец Иоанн придвинул календарь, проверил дату и оставил палец на листке.

— Десять дней, — повторил он. — Вы называете их так же уверенно, как ночь убийства. А я должен рассчитать по вашим словам, на сколько дней просить приюта.

— Надёжнее просить сначала одну ночь. Потом искать следующее место, уже зная, что происходит на дороге. Слишком многое может измениться, если они выйдут.

— Вы сами видели город после прихода этих войск? Или знаете так же, как о разговоре Голощекина?

Я собирался ответить, что сам не видел. Передо мной стоял стол, за спиной была дверь, которую открыл священник. Я знал, как покинуть эту комнату одному и оказаться возле собора. Но вдруг ощутил, что на этот раз могу уйти вместе с сидящим напротив человеком. И место назначения не ограничивалось нынешним днём.

Отец Иоанн ждал. Я посмотрел на его руку, лежавшую возле календаря, и различил предел новой возможности: взять можно одного, остаться с ним нужно до конца, и чем бы ни закончилась встреча в другом времени, возвращение обязательно. Я не получил ни объяснения, ни слов, которые можно было бы повторить. Просто знал, что это стало доступно.

— Не видел, — ответил я наконец. — Но сейчас, кажется, могу предложить вам самому посмотреть. Вместе со мной оказаться в Екатеринбурге двадцать пятого июля.

Священник убрал руку с календаря. Я сразу объяснил, что речь не о картине, и остановился, заметив, как он нахмурился. Утром он просил ничего ему не показывать, а теперь я снова предлагал нечто, чему предстояло поверить ещё до проверки.

— Вы вправе отказаться, — сказал я. — Я только что обнаружил эту возможность и никого ещё не переносил. Всё, что понимаю о ней: пойти можно вдвоём, и обратно вы вернётесь со мной. Оставить вас там я не смогу.

— Откуда вы это знаете, если ещё не пробовали? Снова изменилось то, что вам доступно?

— Так же было с остановкой времени. И с лечением. Я сначала почувствовал возможность, а потом увидел, что получается.

Отец Иоанн поднялся и прошёл к окну. Со двора донёсся удар захлопнувшейся створки. Он посмотрел на неё, потом на дверь комнаты, словно собирался выйти и спросить совета у кого-то.

— Вы обещаете возвращение, — произнёс он. — А если я захочу вернуться прежде, чем вы решите? Если там станет страшно или я увижу то, чего не вынесу?

— Скажете, и мы уйдём. Я предлагаю только короткий выход в знакомую вам часть города. Сам не собираюсь начинать там долгих разговоров, пока не знаю, как действует переход.

— Хорошо, — сказал отец Иоанн после паузы. — Я хочу увидеть этот день сам. Возле собора, где смогу узнать место. Только оставайтесь рядом, как сказали.

Он отошёл к двери и предупредил домашних, чтобы его немного не тревожили. Потом вернулся, надел скуфью и стал возле стола. Я объяснил, что могу на время нашего отсутствия остановить нынешнее время. Священник согласился и попросил сделать это прежде, чем мы уйдём.

Когда часы умолкли, он прислушался. За дверью только что передвигали что-то тяжёлое, и звук оборвался вместе с тиканьем. Отец Иоанн приблизился к окну: во дворе стоял человек с поднятой рукой. Священник долго смотрел на него, затем вернулся ко мне.

— Теперь понимаю, о чём вы рассказывали утром. И всё же от мысли, что тот человек не замечает нас, мне не легче.

Я предложил руку. Он взялся за неё и назвал ещё раз место и день, в который хотел попасть. Я удерживал его в своём внимании так, как прежде оставлял человека действующим при остановке. Комнаты больше не было, и мы стояли возле стены, нагретой солнцем.

Отец Иоанн шагнул к ней, чтобы опереться. Подошва скользнула по мелкому камню, он поймал равновесие и посмотрел вниз. Ветер шевелил полу подрясника. С улицы доносился гул людей, которого не было минуту назад, и где-то совсем близко звякнула упряжь.

Мы оказались сбоку от собора, в стороне от основного движения. Я выбрал дневной час, чтобы можно было рассмотреть улицу, и теперь узнавал её по тому, что видел утром. У знакомого поворота стояла повозка, которой тогда не было. Вокруг собрались люди, а дальше шли вооружённые солдаты.

Священник сначала смотрел на камень под ладонью. Провёл пальцами по неровной поверхности, отнял руку и потёр её о другую. Потом обернулся ко мне.

— Здесь всё настоящее? Я могу отойти от стены, а вы останетесь видимым?

— Здесь можно ходить. Только нас обоих увидят прохожие, так что далеко не отходите. Я останусь рядом.

Я позволил видеть себя всем, кто находился вокруг, и мы вышли к улице. Двое мужчин посторонились, пропуская священника, и один снял фуражку. Отец Иоанн ответил на приветствие машинально. Затем остановился, потому что мимо проходила группа военных и нам пришлось прижаться к краю.

Речь у нескольких была нерусская. Один нёс через плечо винтовку, другой поддерживал товарища за локоть, пока тот поправлял ремень. Люди вокруг задавали вопросы, и солдаты отвечали не всем: часть слов они, похоже, не понимали. Откуда-то вынесли воду, и возле ведра сразу стало тесно.

— Чехи, — сказал отец Иоанн. — На улицах красных я видел много. Эти другие.

Он повернул голову, следя за прошедшими, и едва не столкнулся с женщиной, нёсшей узел. Та остановилась сама, попросила пропустить к воротам и рассказала, что вторую ночь не может попасть к своим. Священник показал ей свободный проход. Когда она уже собиралась уйти, спросил, какое сегодня число.

— Двадцать пятое, — ответила женщина. — Нынче хоть дали пройти, а то стояли и не пускали. Вы туда не идите, там ещё повозки разбирают.

Она указала на скопление людей дальше по улице и поспешила к воротам. Отец Иоанн проводил её взглядом. Он не отпустил мою руку сразу после перехода, но теперь разжал пальцы и стоял самостоятельно, всё время проверяя, что я рядом.

— Я утром видел эти ворота закрытыми, — сказал он. — А в том окне ещё целое стекло было. Посмотрите, здесь уже доской заложили.

Я подошёл с ним немного ближе. Во дворе двое мужчин снимали что-то с телеги и спорили, куда заносить. Отец Иоанн узнал одного, сделал движение в его сторону, но остановился. Тот стоял спиной и нас не заметил.

— Он меня знает, — объяснил священник. — Если подойду, начнёт спрашивать. Я не пойму, что ему отвечать о вчерашнем дне, которого для меня ещё не было.

Мы отошли. От собора шли двое солдат с человеком в штатском. Один остановился спросить дорогу, произнося русские слова медленно и старательно. Отец Иоанн показал направление, и тот повторил, проверяя, правильно ли понял. Я оставался рядом, пока они не ушли.

Священник вытер лоб платком. По сравнению с комнатой здесь было жарче, и под ногами поднималась пыль. Он посмотрел на подошвы, затем ещё раз оглядел улицу.

— Вернёмся, — попросил он. — Я увидел достаточно, чтобы потом разбираться с этим дома. Сейчас кажется, что я могу забыть, зачем пришёл.

Я взял его за руку. Мы оказались возле стола, где часы по-прежнему стояли, а солнечная полоска на полу не сдвинулась. Отец Иоанн ещё несколько секунд смотрел перед собой. Затем снял скуфью, положил её на календарь и сел.

Я отпустил время. За дверью продолжили двигать тяжёлую вещь. Священник повернул голову на звук, потом достал платок: тот оставался влажным, и на краю сохранилась сероватая пыль. Он расправил его на колене и некоторое время молчал.

— Я буду это помнить, если здесь всё пойдёт иначе? — спросил он наконец. — Вы же сказали, что люди могут поступить по-другому. Тогда и двадцать пятое будет другим.

— Я помню всё, что увидел с вами. И вы помните. Но обещать, что теперь до того дня ничего не переменится, не могу.

— Значит, лошадей всё равно надо искать на завтра. То, что я сейчас видел войска, не позволяет просить людей просто просидеть десять дней в сарае.

Он поднял скуфью с календаря и ещё раз прочёл сегодняшнее число. Я смотрел на его руки и в это время ощутил то, чего не сумел различить перед переходом. Новая возможность была связана с чьей-то волей. Я не видел человека, не слышал голоса, но знал, что он существует и что его зовут Павел.

Отец Иоанн спросил, что случилось. Я рассказал ему то немногое, что понимал. Это был живой человек, находившийся в другом времени, и нынешняя возможность пришла от него. Ни лица, ни места, где он находился, я назвать не мог.

— Павел, — повторил священник. — Это вы услышали имя или вспомнили знакомого человека?

— Раньше я его не знал. Имя пришло вместе с пониманием, откуда взялась возможность. Почему именно сейчас, не знаю.

— Тогда не прибавляйте ничего от себя и семье передайте столько же. Они захотят спросить у него больше, чем вы сможете ответить.

Он встал и подошёл к двери. Долго разговаривать о Павле мы не стали: священник сказал, что должен найти Лобанова, пока тот не уехал по работе. Я спросил, когда вернуться, и он назначил время после четырёх.

— Я скажу ему, что нужны две повозки и место на одну ночь, — добавил отец Иоанн. — Без имён, пока не соглашусь с ним о самом разговоре. Если он откажется, вы не будете приходить к нему сами и требовать объяснений.

Я согласился. У калитки священник задержал меня и спросил, верно ли я собираюсь передать наверх, что он участвует. Я ответил, что скажу о поиске перевозчика, но не о найденном выезде. Тогда он открыл калитку и сам вышел со мной на улицу.

В доме Ипатьева я сначала заглянул в прихожую. Ключи оставались у часового, и никто не собирался в семейные комнаты. В кабинете коменданта было тихо. Я вернулся к семье и позвал Николая, прежде чем войти к его жене.

Мария всё ещё читала матери. Они остановились дальше того места, на котором были перед моим уходом, но книга оставалась раскрытой на коленях. Александра лежала на боку, придерживая руку под грудью. Когда Николай вошёл, она попыталась приподняться, и он попросил не двигаться.

— Отец Иоанн ищет перевозчика, — сказал я. — Я увижу его после четырёх. Но прежде нужно рассказать, что произошло у него дома.

Я попросил дать мне немного времени, чтобы позвать остальных. Такая новость касалась всех, а разговор через обычные двери могли услышать. Когда собрались, я ненадолго остановил время и рассказал о переходе со священником. Сначала назвал возможность взять одного человека и обязательное возвращение, затем — день, который мы посетили.

Мария слушала, всё ещё держа книгу. Когда я сказал, что отец Иоанн разговаривал с прохожими, она закрыла её и посмотрела на отца. Николай спросил, были ли мы у дома Ипатьева.

— Нет. Стояли возле собора, вышли на улицу и вернулись. Я обещал ему короткий выход и ушёл, когда он попросил.

— Я бы хотел знать, что здесь стало, — сказал Николай. — Но для первого раза, пожалуй, довольно и этого. Значит, теперь можно самому увидеть место, куда собираемся идти?

— Можно. Вы выбираете его, я остаюсь с вами, а в конце мы оба возвращаемся туда, откуда ушли. Оставить вас снаружи таким способом не получится.

Татьяна спросила, можно ли уйти вдвоём и там дождаться остальных. Я объяснил, что должен находиться рядом с первым спутником до возвращения. Отправиться за вторым, оставив первого ждать, эта возможность не позволяла. Она немного подумала и сказала, что тогда хотя бы один из них сможет проверить ночлег заранее.

— Когда найдётся, посмотрим, — согласился Николай. — Не обязательно мне одному. Алексей Егорович в дороге увидит то, что я могу пропустить.

Трупп согласился посмотреть дорогу. Я подождал, пока он договорит с Николаем, и сообщил то, о чём ещё никто здесь не слышал.

— Я узнал, от кого получил возможность такого перехода, — сказал я. — Его зовут Павел. Это человек, он находится в другом времени. Больше я ничего о нём не знаю.

Анастасия спросила, знает ли он, как нас зовут. Я ответил, что о его знаниях ничего не могу сказать. Знаю только, что возможность пришла от него и что он человек.

— А он с вами говорил? — спросила Александра. — Вам было приказано взять отца Иоанна?

— Приказа не было. Я понял, что могу это сделать, и предложил. Он согласился сам и назвал, куда хочет попасть.

— Тогда поблагодарите Павла, — сказала она. — Если есть способ передать ему слова. За такую возможность благодарить есть за что, хотя пользоваться ею придётся осторожно.

Анастасия попросила передать благодарность и от неё, затем спросила, нет ли у Павла отчества. Я не знал. Девушка посмотрела на меня и пояснила, что «Павел» без всего звучит так, будто они давно знакомы, а знакомство ещё даже не состоялось.

— И ещё скажите, как здесь заперто, — добавила она. — Может быть, он знает, чем помочь для ворот. Раз он дал вам это, вдруг и про них подумал.

— Я попробую передать, — ответил я. — Но не знаю, может ли он меня услышать. Не обещаю ответа.

Николай попросил пока не строить расчётов на том, что придёт от неизвестного человека. У нас уже появилась возможность осмотреть дорогу вместе, и её следовало использовать прежде, чем просить новую. Анастасия ответила, что она только спросила, и больше не настаивала.

Когда время снова пошло, остальные вернулись к своим делам. Я на минуту остался возле окна и мысленно произнёс имя Павла. Попытался передать благодарность, вопрос об отчестве и просьбу Анастасии. Ничего не услышал в ответ и не понял, удалось ли обратиться к нему вообще.

Александра ждала обещанного лечения. Я позвал Боткина, и он попросил оставить их на несколько минут, чтобы расспросить о болях и осмотреть. Мария убрала книгу, Татьяна помогла матери устроиться. Когда меня впустили, Государыня лежала, положив руку поверх одеяла.

— Евгений Сергеевич уже спрашивал, не хочу ли я сначала отдохнуть, — сказала она. — Я отдыхала почти всё утро и всё равно не могу повернуться без помощи. Давайте попробуем.

Я сел возле постели и взял её руку. Через некоторое время различил напряжение в спине и ногах, которое она старалась скрывать, пока разговаривала. Движение причиняло боль, мышцы удерживали тело так, чтобы она не усиливалась, и от долгой неподвижности становилось труднее двигаться снова. Я начал с того, что мог изменить постепенно, не заставляя её подниматься ради каждой проверки.

Мария осталась с нами. Во дворе собирались на прогулку, и из соседней комнаты позвали её тоже, но мать попросила ещё немного почитать. Девушка открыла книгу на отмеченном месте. Боткин посидел рядом, затем перешёл к Алексею, устроенному на другой постели. Он оставался достаточно близко, чтобы услышать, если Александра его позовёт.

Некоторое время я слушал чтение. Александра дважды просила повторить фразу, потому что отвлекалась на то, что чувствовала в пояснице. Потом спросила, будет ли боль уменьшаться сама или ей нужно попробовать повернуться. Я ответил, что пока лучше полежать, а сесть она попробует при докторе.

— Вы умеете видеть, что у меня болит, даже когда я не говорю? — спросила она. — С Бэби вы так же узнаёте, когда он преуменьшает?

— Чувствую состояние, с которым работаю. Это не позволяет услышать мысли. Я могу знать, что движение будет болезненным, но не знаю, что вы собираетесь сказать об этом.

— Тогда не верьте ему сразу, если объявит себя здоровым, — сказала Александра. — Он слишком давно ждёт возможности вставать без разрешения. Ему захочется убедить вас раньше, чем нога сможет выдержать.

Мария закрыла книгу на пальце. Она сказала, что брат сегодня уже спрашивал, можно ли будет после выхода носить Джоя на руках. Мать улыбнулась, затем попросила передать, чтобы тот сперва научился носить самого себя. Но, договорив, опять посмотрела на свою руку в моей ладони.

— А я ведь тоже спрошу, можно ли идти, прежде чем смогу, — сказала она. — Поэтому пусть Евгений Сергеевич смотрит и за мной. Я не хочу задержать всех у лестницы, уверив прежде, что помощи не нужно.

Я продолжал лечение ещё около получаса. Потом доктор подошёл к нам и попросил Александру осторожно сесть. Мария помогла убрать одеяло, и Александра приподнялась, ожидая привычной боли. Движение всё ещё далось трудно, но она сумела выпрямиться и некоторое время сидела без опоры на руку дочери.

— Лучше, — сказала она. — Не совсем прошло, но я могу так сидеть. Ночью при этом сразу начинало тянуть.

Боткин проверил пульс и спросил о дыхании. Затем разрешил встать, держась за дочь. Александра прошла несколько шагов до кресла и села в него. Мария хотела подвинуть кресло ближе, однако мать попросила оставить: она видела, сколько прошла, и не хотела, чтобы расстояние незаметно сократили.

После этого я отнял руку. Боткин сказал, что проверит состояние ещё раз позднее, без нового лечения, и попросил не устраивать самостоятельной длинной прогулки по комнатам. Александра согласилась и велела Марии открыть книгу снова, но читать они продолжили не сразу.

— Вы говорили, что можно попасть в другое время, — произнесла она. — Не только в будущее. В прошлое тоже?

— Да. Вы выбираете, куда хотите, и мы окажемся там вдвоём. Но это будут настоящие люди, не те, кого я составляю в картине.

Александра долго смотрела на раскрытую книгу. Мария держала её так, чтобы мать могла видеть страницу, и не опускала, хотя та перестала читать. Наконец Государыня спросила, можно ли встретить человека, который давно умер, в то время, когда он ещё жил.

— Если выбрать день, когда он был жив, сможете встретиться, — ответил я. — Только встреча будет настоящей. Он увидит вас и услышит всё, что скажете.

— Я хотела бы увидеть мою мать, — произнесла Александра. — Но не спрашивайте меня об этом сегодня. Я начну думать, что ей скажу, и уже ни о чём другом не смогу. А здесь дети, и мы не знаем даже, где они будут спать завтра.

Мария переложила книгу и взяла свободную руку матери. Они ещё немного посидели вместе, и Александра сама попросила дочь дочитать страницу. Я остался у кресла, пока она не закончила.

Когда я встал уходить, Александра позвала меня ещё раз. Она попросила не рассказывать остальным о её вопросе, пока сама не захочет. Я обещал и вышел, оставив их вдвоём. В общей комнате Николай спросил о лечении, и я рассказал только о том, сколько удалось пройти и что решил доктор.

До четырёх оставалось немного. Я проверил прихожую и кабинет, не показываясь охране, затем предупредил семью, что ухожу. На этот раз отец Иоанн встретил меня во дворе, уже собиравшийся куда-то идти. Лобанов нашёлся, но приглашать его к себе священник не стал. Мы должны были встретиться возле его повозок.

Фёдор Андреевич занимался упряжью под навесом. Увидев священника, выпрямился, вытер ладонь о штаны и посмотрел на меня. Отец Иоанн представил меня по имени и сказал, что именно я передал просьбу от тех людей. Лобанов предложил отойти от ворот, чтобы разговор не слышали с улицы.

— Двенадцать человек, — начал он. — Отец Иоанн сказал, что есть больные. Сколько не могут идти сами и сколько вещей вы хотите с ними везти?

Я объяснил про женщину и мальчика. После лечения обоим было легче, но обещать самостоятельный переход нельзя. Багажа много не требовалось, однако еда, лекарства и одежда понадобятся. Лобанов спросил, большие ли остальные дети. Я ответил, что четыре девушки уже взрослые и есть ещё мальчик, который помогает повару.

— Тогда две хорошие повозки, — сказал перевозчик. — Шестеро без возницы в каждой, если не станут тащить сундуки. У меня один крытый воз. Второй можно найти у родни, но в каком он состоянии, ещё смотреть надо.

Он показал на стоявшую под навесом повозку. У одного колеса дерево было светлее, чем у остальных. Лобанов заметил мой взгляд и сам качнул обод, объяснив, что недавно перебирал его и заменил повреждённые части.

— И лошадей нужно четыре, — продолжил он. — На одной паре двенадцать человек с вещами далеко не увезёшь. Если дорога размокла, здоровым придётся слезать на подъёмах.

— Могут понадобиться остановки для больных, — сказал я. — Они не смогут всю дорогу сидеть одинаково. И с ними три собаки, маленьких понесут, одна крупнее.

Лобанов посмотрел на священника. Тот подтвердил, что видел животных в доме. Перевозчик спросил, не станут ли собаки лаять на незнакомых лошадей, и я признался, что этого не проверяли.

— Тогда при посадке держать, — сказал он. — И людей учить не тянуться всем сразу с одной стороны. Повозка не комната, там одно движение другому мешает.

Отец Иоанн спросил, готов ли он обсуждать саму поездку. Лобанов отложил ремень, который всё ещё держал в руках. Он сказал, что согласен выслушать, но сначала хочет знать, откуда именно нужно забирать людей.

— Отдельное место назовём, когда узнаем, как близко можно подъехать, — ответил я. — Они находятся под охраной. В дом вам входить не придётся.

— Если я не знаю, откуда они выйдут, то не знаю, через какие улицы ехать. По главной дороге меня спросят, кого везу. Что я им отвечу?

— Имена вам назовут до того, как вы согласитесь окончательно, — сказал отец Иоанн. — Я обещал не посылать вас в путь, скрыв, кого берёте. Но сейчас хочу спросить именно о возможности: есть ли две повозки и человек ко второй?

— Повозки, может быть, и будут. Возница должен сам согласиться, за него не отвечу. Мой двоюродный брат сейчас в городе, к вечеру возвращается. Я переговорю с ним, если вы не требуете выезжать через час.

Я ответил, что через час требовать нельзя. Но если он может ускорить приготовление, ждать особенного часа следующего дня не нужно. Лобанов покачал головой: чужую повозку сперва привести, пару проверить, договориться о дороге. На это требуется время независимо от того, насколько торопятся пассажиры.

— К завтрашнему дню можно подготовить, — сказал он. — Сегодня обещать вам выезд не стану. И если договоримся, половину платы хочу получить прежде, чем запрягу лошадей.

Он назвал сумму. Отец Иоанн переспросил, входят ли в неё обе повозки и ночлег. Лобанов ответил, что за ночлег платить отдельно, потому что с хозяином он ещё не говорил. Но знал двор за городом, где могли принять людей до следующего дня.

— Чей двор? — спросил священник. — Если его владельца знают по связи с моим приходом, там долго не останешься.

— Он вас вовсе не знает, — ответил Лобанов. — Родственник моей жены. Место есть в летней пристройке и в сарае, колодец свой. Только я не повезу к нему гостей, пока сам не согласится.

Мне хотелось попросить имя и немедленно отправиться посмотреть, но Лобанов ещё не принял участия. Я спросил, когда можно получить ответ хозяина. Перевозчик сказал, что к утру кто-нибудь доедет и вернётся. Двор находился примерно в пятнадцати верстах. Самому Лобанову, если ехать туда сейчас, пришлось бы отложить разговор о второй повозке.

— Я могу передать вопрос сегодня, — предложил я. — Вы объясните дорогу, я доберусь быстрее. Но он меня не знает и может не захотеть говорить.

Лобанов спросил, на чём я поеду. Отец Иоанн посмотрел на меня, ожидая ответа. Я сказал, что могу перемещаться без лошади, но сейчас не стану доказывать это во дворе, где в любую минуту кто-нибудь войдёт.

— Мне отец уже говорил, что вы необычный посланный, — произнёс перевозчик. — Мне важно одно: когда люди сядут, я смогу ехать? Или тоже окажется, что им ещё нужно ждать кого-нибудь час возле чужих ворот?

— У места посадки ждать не придётся. Если изменится время, узнаете заранее от меня или отца Иоанна. А сейчас я только передам семье условия и вернусь с ответом.

Лобанов согласился до вечера поговорить с братом. Никакого задатка он пока не получил и нанимать чужие лошади за свой счёт не собирался. Священник попросил хотя бы проверить возможность второй повозки, чтобы не требовать у семьи платы заранее. На этом они договорились.

Уже перед уходом перевозчик окликнул нас. Он стоял у переднего колеса, возле которого только что показывал мне работу, и ждал, пока священник вернётся на несколько шагов.

— Отец Иоанн, вы вчера в доме Ипатьева служили, — сказал Лобанов. — Я слышал. Это их, что ли, повезём? Романовых?

— Их и тех, кто с ними остался, — ответил я. — Теперь вы знаете имена. На этот счёт мы вам ничего другого говорить не станем.

Лобанов долго смотрел на меня, затем на священника. Он провёл рукой по краю повозки и спросил, понимает ли отец Иоанн, что после такого выезда проверять будут каждого, кто даёт лошадей.

— Понимаю, — ответил священник. — Поэтому и не говорю, будто вы уже согласились. Если откажетесь, я уйду. Только не рассказывайте, что я просил помочь.

— Идите пока, — сказал Лобанов. — С братом поговорю. Он должен услышать то же, что и я, а не про каких-то родственников с детьми.

Священник хотел ещё что-то спросить, но перевозчик поднял ладонь. За стеной навеса женщина позвала его по имени. Он ответил, что сейчас придёт, и снова обратился к нам.

— У меня жена дома. Ей тоже скажу, прежде чем браться. Она останется здесь, когда я уеду, и, если придут искать, отвечать первой будет ей.

Отец Иоанн предложил поговорить с нею вместе. Лобанов отказался и попросил дать ему время самому. Он проводил нас до ворот, убрал с дороги лежавшее колесо и вернулся под навес, даже не оглянувшись, когда мы вышли.

На улице священник остановился возле меня. Он предложил дождаться вечера и не возвращаться к Лобанову каждые полчаса. Я согласился, но спросил, думает ли он, что тот откажется. Священник ответил, что не знает, и напомнил, что после нынешнего разговора этот человек принимает гораздо более тяжёлое решение, чем прежде.

В дом я вернулся до следующей прогулки. Солнце освещало верх ограды, а возле стены уже вытянулась тень. Я предупредил Николая, что привёз условия, и коротко рассказал о повозках и задатке, когда удалось остаться без посторонних. Окончательного согласия ещё не было.

— Тогда деньги пока не вынимаем, — сказал Николай. — Аликс знает, чем можно рассчитаться. Когда человек назовёт твёрдые условия, решим, что передать. До этого не обещайте ему определённой вещи.

Александра попросила сообщить Лобанову, что готова назвать точный состав группы сама, если понадобится. Я объяснил, что он уже догадался, и священник подтвердил. После этого было решено дождаться ответа обоих возниц.

На прогулку мать не вышла. Мария осталась с нею закончить чтение, а остальные собрались во двор. Я пошёл рядом с креслом Алексея, видимый только семье, и вскоре исчез совсем: мальчик несколько раз повернул ко мне голову, будто хотел спросить, а возле ограды стоял часовой.

Николай остановился в тени. Алексей попросил повернуть кресло к солнцу, потому что коленям было прохладно. Отец переставил его, и Джой улёгся возле колеса. Татьяна держала Ортипо подальше от прохода, пока Анастасия устраивала Джимми у себя на руках. Ольга прошлась с отцом немного вперёд и вернулась к брату.

— Я хочу сегодня в ванну, — сказал Алексей. — После неё в прошлый раз было легче. Попроси Евгения Сергеевича, папа, только пусть не говорит, что я уже много двигался.

Николай ответил, что спросят вместе. Мальчик смотрел на дорожку, по которой ходили сёстры, и несколько раз вытягивал здоровую ногу, примеряя расстояние до земли. Потом оставил попытки и стал считать круги Ольги, вслух предупреждая её, когда она проходила мимо.

После прогулки я помог только тем, что проверил, нет ли в проходе посторонних, прежде чем Алексей сделал несколько шагов от кресла к постели. Николай шёл рядом, готовый подхватить, а Трупп держал приготовленное Демидовой покрывало. Пользоваться им на этот короткий переход не понадобилось.

В половине седьмого мальчика купали. Я вышел, когда его стали раздевать, и подождал в общей комнате. Слышал голос Боткина, плеск воды и жалобу Алексея, что все заранее собираются помогать ему, хотя он ещё ничего не попросил. Николай ответил, что будет стоять рядом и ждать просьбы.

Позвали меня уже потом. Алексей сидел, завернувшись в полотенце, и хотел встать, чтобы дойти до постели. Отец протянул предплечье вместо того, чтобы сразу поднимать. Мальчик опёрся, поставил обе ступни и на этот раз удержался ровнее, чем утром.

— Я сам вылез, — сказал он мне. — Папа только руку дал. Я сначала хотел, как позавчера, на одной ноге, а потом попробовал на обеих.

Боткин попросил его не разворачиваться резко. Алексей сделал несколько шагов с поддержкой и добрался до постели. Александра наблюдала от двери, стоя возле Марии. Когда сын сел, мать подошла к нему и поправила полотенце у плеча.

— Я видел, как ты стояла, — сказал Алексей. — Ты тоже сегодня ходишь лучше. Это он тебе помог?

— Помог, — ответила Александра. — После обеда я немного прошла. А теперь сяду возле тебя, пока Евгений Сергеевич закончит.

Она села на приготовленный стул. Боткин осмотрел колено и попросил обоих на сегодня не увеличивать нагрузку. Я остался у постели ненадолго, убедился, что после ванны и шагов боль не усилилась, и обещал вернуться перед сном, если потребуется.

К Лобанову я пришёл ещё раз, когда до ужина оставалось меньше часа. Возле повозки стоял другой мужчина, постарше и ниже ростом. Перевозчик представил его как своего двоюродного брата. Тот уже знал, кого просили везти, и спросил меня, будет ли у семьи кто-нибудь, способный управиться с лошадьми, если с одним из них что-то случится.

Я ответил, что этот вопрос передам Труппу и Николаю Александровичу. Обещать за них умение вести именно такую пару нельзя. Мужчина кивнул и сказал, что тогда перед выездом покажет, как они привыкли держать вожжи и останавливаться.

— А что им сказано о нас? — спросил второй возница. — Будто мы уже обещали довезти их к чехам? До них я дорогу через войска не знаю и обещать не стану.

— Им сказано, что вы можете вывезти из города, — ответил я. — Дальше одного ночлега мы ни о чём не договорились. И о ночлеге тоже ждём ответа.

— Тогда верно. Я поеду с Фёдором, если примут его условия. Только на козлы рядом со мной пусть садится тот, кто сможет передавать остальным, что я говорю. За крышей, когда колёса гремят, меня не услышат.

Лобанов взял из-под навеса мягкий кожаный ремень и свернул кольцом. Он сказал, что такой можно будет пристроить внутри, чтобы сидящий держался на поворотах, и спросил, с какой стороны больному мальчику удобнее опираться. Я не знал и пообещал выяснить у доктора.

— Привезём лишнюю солому, — добавил он. — Одеяла ваши, а солому я дам. Если будут ставить ноги, где ему нужно лежать, никакой доктор потом не поможет.

Вторая повозка нашлась. Её ещё предстояло привести, осмотреть и приготовить к пассажирам, но владелец согласился дать её. Братья условились с утра проверить лошадей вместе. Родственнику за городом Лобанов отправил известие с человеком, который и без того ехал в ту сторону. Ответ должен был прийти утром.

— Начнём готовить, — сказал Фёдор Андреевич. — А дальше ждём задатка и места, где встречать. Если этого не будет, лошади простоят здесь. Я на улицу с пустым возом гадать не поеду.

Я повторил условия. Мы договорились, что после утренней проверки я приду вместе с отцом Иоанном или передам ему ответ семьи. Пока две повозки ещё стояли в разных дворах, а место за городом только предстояло определить.

Возвращаясь, я сначала заглянул в прихожую. Охрана готовилась к смене, ключи ещё были у прежнего часового. В кабинете коменданта горел свет, но о семье там не говорили. Я прошёл к жилым комнатам и объявил о возвращении.

Николай выслушал известие при Александре и дочерях. Он спросил, согласились ли возницы, уже зная имена. Я подтвердил. Отдельно передал вопрос об управлении лошадьми, и Николай велел позвать Труппа, прежде чем отвечать.

— С такими повозками ездить приходилось, — сказал камердинер. — Но лошадей я не видел. Пусть покажут, когда будут готовы. Я постараюсь запомнить всё, что понадобится.

Анастасия спросила, нужно ли укладывать собак в корзины. Мария ответила, что Джимми в корзине долго не усидит, а Ортипо просто не даст закрыть крышку. Татьяна предложила обойтись подстилками и держать животных возле себя. Я передал просьбу Лобанова не отпускать их при посадке.

Харитонов позвал к ужину. Николай задержался возле постели сына и попросил показать, как тот устроится в повозке. Я передал слова о ремне и соломе. Алексей сперва указал, где хочет сидеть сам, потом спросил, останется ли возле него место для Лёньки.

— Место найдём, — ответил Николай. — Только сначала Евгений Сергеевич посмотрит, как уложить твою ногу. Завтра будешь объяснять тому человеку сам.

Алексей хотел узнать имя возницы. Я сказал, что одного зовут Фёдором Андреевичем, а второй — его брат, имени которого я ещё не спросил. Мальчик велел запомнить и его, потому что иначе не будет знать, кого благодарить за солому. Когда Николай наклонился поднять его, Алексей положил руку ему на плечо и сам напомнил о покрывале.

Глава 6. Ворота

Пока Николай устраивал сына у стола, Харитонов подложил свёрнутое полотенце под кастрюлю, в которой принёс ужин. Стол покачивался на неровном полу, и стоило кому-нибудь опереться на край, как ложки начинали звенеть о тарелки. Утром его отодвинули для мытья полов и поставили немного иначе. Трупп присел возле ножки, нашёл нужное положение и попросил больше не двигать стол до конца ужина.

Александра заняла место на кушетке. После лечения она могла сидеть свободнее, но к вечеру спина снова давала о себе знать, и Татьяна устроила ей опору под локтем. Мать попробовала дотянуться до блюда, попросила придвинуть его и сама положила себе еды. Николай следил за ней через стол, пока Алексей не позвал его посмотреть, правильно ли лежит покрывало под ногой.

Я сел рядом с Марией. С утра я уже несколько раз чувствовал голод, а теперь ещё и нетерпение: хотелось, чтобы поскорее кончили разбираться со стульями и начали есть. Я взял приготовленный для меня хлеб и отломил кусок прежде, чем вспомнил о молитве. Мария коснулась моего рукава. Я положил хлеб обратно и встал вместе со всеми, кто мог подняться.

За ужином сперва говорили о вымытых комнатах. Под одной из кроватей нашлась давно потерянная заколка, и Анастасия уверяла, что положила её вовсе не там. Ольга попросила сестру вспомнить, где была кровать до того, как её передвигали. Анастасия посмотрела на Марию, та засмеялась с полным ртом и некоторое время не могла ответить.

— Мы тогда всё переставляли, чтобы не дуло, — сказала наконец Мария. — Ты ещё жаловалась, что теперь до окна дальше. Заколка так и осталась, где упала.

— Тогда беру свои обвинения обратно, — ответила Анастасия. — Я думала, кто-нибудь положил её к себе и забыл. Только больше мою кровать без меня не двигайте.

Алексей спросил, нельзя ли после ужина опять немного посидеть со всеми. Он не хотел, чтобы его уносили сразу после еды, как маленького. Боткин разрешил, если нога останется на опоре, а мальчик согласится вернуться в спальню, когда действительно устанет. Николай пообещал сыграть с матерью в безик здесь, чтобы сын мог смотреть.

Еда была обычной. Утренний дар я уже использовал, а приготовленное Харитоновым не появлялось на блюдах само и не прибавлялось, сколько ни хотелось взять ещё. После первого сильного голода я начал различать вкус внимательнее. В картофеле попадались веточки укропа, хлеб приходилось откусывать с усилием, и я всё чаще замечал, что отвлекаюсь от разговоров ради следующего куска.

— Вам ещё положить? — спросила Мария. — Осталось на блюде. Я могу подвинуть, только не тянитесь через мамину чашку.

Я поблагодарил и подождал, пока она освободит место. Харитонов вошёл за пустой посудой, Леонид нёс кувшин. Почти одновременно с ними пришло ощущение чужих слов, которые нельзя было спутать с моими собственными. Я перестал есть, стараясь удержать всё сообщение в памяти целиком.

Николай заметил, что я остановился. Он подождал, пока Леонид поставит кувшин, и спросил, не случилось ли чего-нибудь в доме. Я ответил, что получил известие от Павла. Анастасия сразу подняла голову, но мать попросила дать мне договорить.

— Есть ответ на ваш вопрос об отчестве, — сказал я ей. — И на просьбу про ворота. Лучше выслушать всем, когда сможем говорить свободно.

Николай попросил Харитонова и Труппа остаться. Демидова была возле Государыни, Леонид поставил последнюю чашку и тоже сел. Я предупредил о короткой остановке, дождался согласия и оставил всех двенадцать действующими. Звон ложки о блюдце прекратился в прихожей, где пил чай часовой.

— Павел просит передать Великой Княжне Анастасии Николаевне с большим почтением, что он Игоревич, — произнёс я. — А меня нарекает Ильичом.

Анастасия повторила оба имени, сначала его, потом моё. На втором немного запнулась и попробовала ещё раз. Николай улыбнулся, услышав «Илья Ильич», а я вдруг подумал, что утром сам выбрал имя и за день уже привык отзываться на него. Теперь к нему добавились слова другого человека.

— Вот и познакомились немного, — сказала Анастасия. — Передайте Павлу Игоревичу мою благодарность. А вас можно теперь так звать, как он предложил?

— Можно. Мне нравится, как это звучит, хотя придётся привыкнуть.

— Мы поможем, — ответила она. — Я уже запомнила. Только сначала скажите про ворота, вы ведь ещё не всё передали.

Я повторил оставшуюся часть сообщения: для ворот Павел Игоревич уже дал всё необходимое, но мы все, и я в том числе, ещё этого не осознали. Несколько человек посмотрели в сторону запертого прохода. Трупп остался стоять возле двери, а Харитонов поставил собранные тарелки на край буфета.

— Он ответил на то, что вы ему передавали? — спросила Татьяна. — Днём Настя просила спросить, знает ли он, как помочь. Значит, хотя бы эта просьба дошла.

— Похоже, дошла. Но я не знаю, слышит ли он остальные разговоры. Сейчас получил только эти слова, без объяснения.

— Тогда думать придётся нам, — сказал Николай. — Он говорит о том, что у нас уже есть. Никакого нового ключа или приказа открыть дом от этого не появилось.

Я прислушался к себе, как днём у Сторожева, но ничего похожего на появление новой возможности не почувствовал. Перед нами оставалась та же дверь. Часовой за ней держал ключ при себе, а я мог пройти насквозь и вернуться, не сдвинув запора.

— Мы всё время ждём ключа, — произнёс Харитонов. — А мне сегодня дверь раз десять открывали. Я стучал, он отпирал, Лёнька проходил с посудой. Потом опять закрывал.

— За внешнюю ограду вас так не выпускали, — напомнил Трупп. — У нас запирают не одну дверь. Я утром прошёл к воде, а за спиной уже щёлкнул замок.

— Но открывают ведь, — сказал повар. — Раз его можно остановить, надо дождаться, когда он открыл. Тогда и ключ брать незачем.

Николай посмотрел на меня. Я вспомнил, как утром видел Труппа с кувшином возле двери, как часовой ждал его возвращения, держа связку в руке. В том промежутке можно было задержать движение, пока проход оставался свободным. Мы уже не раз сидели при остановленных часах, но всякий раз выбирали мгновение ради разговора, а не ради положения двери.

— Это можно попробовать, — сказал я. — Следить, когда отворяют проход, и остановить время прежде, чем его закроют. Внешняя калитка тоже открывается, когда кто-нибудь приходит или уезжает.

— Меня завтра должны выпустить, — напомнил Леонид. Он говорил Харитонову, но смотрел на меня. — Вы утром сказали. Для меня ведь всё откроют до улицы?

Алексей повернулся к товарищу. Николай спросил, что именно было сказано о мальчике при Голощекине, и я передал услышанное утром. Леонида велели удалить на следующий день, сославшись на родственника или придумав другую причину. В том разговоре не называли часа.

— Если его поведут обычным путём, я увижу, какие двери открывают, — сказал я. — Можно будет остановить время, пока проход наружу свободен. Лёня уже окажется возле выхода, а я вернусь к вам.

— Из наших комнат к тому времени дверь успеют запереть, — возразила Татьяна. — Сегодня так и делали. Лёнька ещё шёл по прихожей, а за ним уже закрывали.

— Тогда одной открытой калитки недостаточно, — ответил я. — Надо посмотреть, бывает ли весь путь свободен одновременно. При переноске чего-нибудь большого или при смене может оказаться иначе. Я ещё не следил за этим специально.

— Значит, пока смотрите, — сказал Николай. — Не будем называть это дело решённым. Но если получится, нам не придётся просить коменданта ни об одной открытой двери.

Анастасия подошла к проходу и остановилась рядом с Труппом. До настоящего замка из комнаты было не дотянуться, но она разглядывала ручку ближайшей двери. Потом вернулась на место и спросила, могу ли я остановить время, находясь снаружи, а оставить их здесь в движении. Я подтвердил, что могу выбрать знакомых мне людей и из другого места.

— Тогда нам не нужно всем стоять у вас за спиной, — сказала она. — Мы узнаем, что началось, и соберёмся здесь. Мама не будет ждать на ногах возле двери.

— Сначала я приду и скажу, что делаем, — ответил я. — Остановки уже бывали ради разговора. Нельзя, чтобы вы при каждой начинали одеваться и выходить.

Леонид некоторое время слушал, а затем спросил, что будет, если его позовут раньше, чем приготовят лошадей. Харитонов положил руку на спинку его стула. Я ответил, что тогда сначала узнаю, куда его ведут, и останусь следить, пока не станет ясно, где он находится.

— А мне что говорить? — спросил мальчик. — Если скажут, что к дяде, я должен собираться как будто к нему? Я ведь не знаю, какой родственник там будет.

— В распоряжении о настоящей встрече ничего не было, — сказал я. — Они хотели найти предлог, чтобы увести тебя. Если придут, не начинай спорить из-за того, что услышал сейчас. Я буду рядом и дам знать, когда можно говорить со мной.

— Только не вздумай уходить молча, пока я у плиты, — добавил Харитонов. — Скажешь мне, что позвали. Это и без всякого нашего разговора тебе положено сделать.

Леонид согласился. Алексей спросил, нельзя ли тогда отправить с ним Джоя, чтобы снаружи было не одному, но Николай остановил эту мысль. Охрана не велела забирать собаку, а лишняя просьба могла задержать мальчика и вызвать вопросы. Джой лежал неподвижно возле кресла, и Алексей опустил руку к его голове, не касаясь.

Александра слушала, поддерживая подбородок пальцами. Когда разговор затих, она спросила, означает ли найденная возможность, что следует ждать именно удаления Леонида. Николай ответил прежде меня: ждать только ради совпадения не будут. Если повозки приготовят и появится другой путь, незачем откладывать.

— Я посмотрю, что происходит у выходов после ужина, — сказал я. — Пока у нас есть мысль, которую можно проверить. Павлу Игоревичу передам, что мы пробуем её обдумать, но уверять, будто поняли всё, не стану.

— Передайте и от меня спасибо, — попросила Александра. — За внимание к нашей просьбе. Он мог бы ответить только Насте об имени, а вспомнил и о том, что нас держит здесь.

Я попытался направить её слова туда же, куда днём отправил первое обращение. Ответа не последовало. Я сказал об этом, чтобы никто не ждал продолжения, и Николай предложил до возвращения времени обсудить только то, что требует решения сейчас.

Харитонов забрал со стола несколько тарелок, но вместо того, чтобы унести их, поставил стопкой перед собой. Рядом положил две ложки. Иван Михайлович объяснил, что после разговора с Лобановым не понимает, сколько вещей ему позволят взять.

— Если велено обойтись без сундуков, это я понял, — сказал он. — А кастрюлю с чайником куда девать? Утром Илья Ильич даст нам еду, допустим. Куда он её положит, если вся посуда здесь останется?

Новое обращение прозвучало без заминки. Я посмотрел на тарелки и представил, сколько рук потребуется для свёртков, пока Николай несёт сына, а кто-нибудь поддерживает Александру. Повар тем временем добавил к стопке ещё одну глубокую миску.

— Этой хватит на несколько человек, если по очереди, — продолжил он. — Но мыть всё равно надо. И воду греть, и собак напоить. Я не собираюсь всю кухню тащить, только скажите, какая ноша моя.

— Покажите, что считаете необходимым, — попросил Николай. — Только не складывайте окончательно, чтобы завтра не спрашивали, куда делась посуда. Посмотрим, что сможет понести каждый.

Мы отошли к буфету, куда снесли посуду после ужина. Харитонов снял с полки несколько чистых мисок, а Леонид взял полотенце и стал вытирать кастрюлю. Воду мальчик принёс прежде, чем мы остановили время, но до мытья так и не добрался.

Иван Михайлович поставил чистую кастрюлю на край буфета, затем попробовал вложить в неё миску. Та вошла, но для чайника места не осталось. Леонид предложил взять только котелок и вскипятить воду в нём, после чего Харитонов спросил, где он будет держать суп, пока греет чай.

— В миске, — ответил мальчик. — Её ведь всё равно брать. Я могу нести, только дайте завернуть, чтобы не звенела.

Повар посмотрел на него и позволил попробовать. Леонид сложил края полотенца, поднял узел и сразу почувствовал, как миска скользит набок. Пришлось поставить обратно. Харитонов показал, как придерживать снизу, и на этот раз мальчик сумел пройти до двери, не уронив.

— Вот столько понесу, — сказал Леонид. — А за плечами у меня будут свои вещи. Только обувь бы сухую взять, если по дороге намокнет.

— Обувь бери прежде миски, — ответил Харитонов. — С босыми ногами потом намучаешься. Посуда у меня будет, я ещё подумаю как.

Я стоял возле буфета, пока Харитонов вынимал миску и пробовал уложить внутрь чайник. Леонид подал ему нож, которым разрезали хлеб. Повар проверил лезвие и сказал, что возьмёт его в дорогу, а большой нож до самого выхода оставит на кухне.

— Вам хотелось бы передать что-нибудь своим? — спросил я. — Сегодня за этим не пойду, но после выхода смогу отнести слова, как носил отцу Иоанну.

Повар перестал укладывать. Он спросил, что именно я сумею сообщить, если сам ещё не буду знать, куда они приехали. Я ответил, что хотя бы то, что он жив. Харитонов провёл пальцем по краю кастрюли и вернулся к ножу.

— Тогда сперва выберемся, — сказал он. — А потом передайте, что со мной всё в порядке. Я вам скажу, кому и где. Пока не надо к ним ходить, я хочу, чтобы до них сперва дошло хорошее известие.

Подошла Демидова. Она принесла чистое полотенце, которым можно было обернуть посуду, и попросила оставить ей маленькие ножницы. Большие лежали у дочерей, а этими она пользовалась каждый день и хотела взять их с собой.

— И напёрсток свой заберу, — добавила она. — Это мне в карман поместится. Если платье порвётся или пуговицу пришить, без них неудобно.

Харитонов подал ножницы. Демидова убрала их к своей работе и спросила, найдётся ли в кухонном узле место для небольшого куска мыла. Она не хотела, чтобы ради неё переделывали весь свёрток, но мальчика в дороге придётся умывать, да и остальным понадобится.

— Мыло положим, — ответил повар. — А вот лишние тарелки оставлю. Только потом всем придётся согласиться есть из того, что будет, а не искать свою чашку.

Пока они заканчивали выбирать, я подошёл к Николаю. Он спросил, что решил Иван Михайлович. Я рассказал о кастрюле, миске и чайнике, которые никак не удавалось соединить в одну удобную ношу. Он предложил Труппу посмотреть вместе с поваром утром, когда будет яснее, что остаётся на плечах у остальных.

Остановку времени пора было заканчивать. Я удерживал двенадцать человек дольше, чем собирался, и всё чаще отвлекался от разговора, чтобы сохранить её. Леонид поставил посуду обратно в буфет, остальные вернулись к столу. Я отпустил время. На часах по-прежнему была четверть девятого.

Я предупредил семью, что посмотрю выходы. В прихожей человек закончил пить чай и унёс блюдце, стук которого замер перед нашим разговором. Я проследил за ним до запертого прохода. Там открыли дверь, пропустили его и сразу закрыли снова.

Во дворе менялось несколько человек. Один из пришедших остановился у калитки, пока стоявший внутри проверял, к кому он направляется. Когда проход открыли, я увидел улицу и край наружной ограды. Калитку закрыли прежде, чем пришедший добрался до лестницы. Наверху в это время дверь к семье оставалась запертой.

Я прошёл весь путь обратно. Пока нельзя было рассчитывать, что один входящий человек оставит за собой открытый проход от улицы до комнат. Но я увидел, где именно был нужен ключ и сколько времени дверь держали отворённой. Это можно было запомнить, не вступая ни с кем в разговор.

Юровский был в кабинете. Я услышал его голос ещё из прихожей и задержался возле двери, не показываясь. Он просил принести список дежуривших и велел одному из помощников зайти позже. О семье при мне не говорили, и я вернулся, не дожидаясь, пока он останется один.

Вернувшись, я показался семье. Николай выслушал результат возле окна и попросил продолжить наблюдение завтра, когда начнут приходить люди с обычными дневными делами. Я согласился и добавил, что сегодня не проверял каждый выход с самого утра, поэтому говорить, будто подходящего момента вовсе не бывает, не могу.

— Тогда посмотрим ещё, — ответил он. — Только не уводите ради этого время вперёд наугад. Нам всё равно придётся выходить при том расположении людей, которое будет здесь, когда мы соберёмся.

Я собирался остаться в общей комнате, но меня позвала Мария. Она стояла у двери спальни сестёр и спросила, можно ли поговорить, пока родители заняты. Я дождался, когда Ольга пригласит войти, и остановился возле свободного стула. Девочки уже убрали с кроватей вещи, которыми занимались после обеда.

— Мы хотели спросить про поездку с отцом Иоанном, — начала Татьяна. — Ты, Маша, зови его сесть. Ему ведь тоже нужно место.

Мария подвинула стул, и я сел между ней и Ольгой. Анастасия устроилась на краю соседней кровати, удерживая Джимми у себя на коленях. Мы говорили тихо. При обычном времени за дверью оставались люди, которым не следовало слышать о наших намерениях.

— После возвращения у него на платке осталась пыль, — сказал я, отвечая на первый вопрос Ольги. — Он держал тот же платок, который взял из кармана перед поездкой. Но то, что видел там, ещё долго сопоставлял с нынешним днём.

— А он хотел вернуться? — спросила Мария. — Сам захотел или вы напомнили, что пора?

Я рассказал, что священник попросил увести его, когда увиденного стало достаточно. Он встретил знакомого человека и не стал подходить, потому что не знал, о чём тот спросит. Ольга некоторое время смотрела на свои руки, затем сказала, что ей хотелось бы прежде всего домой.

— В Царское, — уточнила она. — Не на праздник и не к гостям. В наши комнаты до отъезда, когда мы ещё могли в них оставаться. Если я увижу знакомого, я как раз захочу подойти.

— Вы сможете говорить, — ответил я. — Но это будет настоящий разговор с человеком, который его запомнит. Я не умею потом сделать так, будто встречи не было.

— Понимаю. Только пока не знаю, чего сама хочу: побыть дома или что-нибудь там изменить.

Татьяна спросила, будет ли человек выглядеть так же, как в день, из которого уходит. Я ответил, что отец Иоанн оставался самим собой. Если мы встретим кого-то в более раннем году, спутник не станет от этого моложе. Ольга подняла голову, услышав ответ.

— Тогда придётся объяснять, почему я другая, — сказала она. — И почему вошла с незнакомым человеком. Я думала только о том, как увижу комнаты.

— А если бы ты всё-таки вошла, к кому пошла бы сначала? — спросила Мария. — Не нужно говорить с каждым встречным.

— Я не готова, Машенька, — ответила Ольга. — Сейчас представила дверь в наши комнаты и совсем забыла, что меня там могут встретить.

— А я хочу увидеть дедушку, — сказала Анастасия. — Папиного отца. Все могут о нём что-нибудь рассказать, а я родилась, когда его уже не было.

— Ты же не знаешь, какой день выбрать, — заметила Мария. — Папа рассказывал и про охоту, и про то, как они вместе ездили. Это всё разное.

— Поэтому сначала спрошу папу. Пусть скажет, когда можно было просто застать его дома. Я не хочу прийти как на приём и смотреть из дальнего угла.

Я ответил, что выбирать можно не только дату, но и известные человеку обстоятельства. Однако о такой встрече надо будет подумать подробнее, прежде чем отправляться. Мария напомнила, что дедушка не узнает внучку, и Анастасия некоторое время молчала, поглаживая собаку.

— А я не знаю, что ему сказать, — призналась она. — «Здравствуйте, я ваша внучка», а он спросит, чья. Тогда нужно назвать папу, а папа там может быть совсем молодой.

— Поэтому ты сначала и спросишь его здесь, — ответила Татьяна. — Сегодня мы всё равно никуда не идём. Только, Илья Ильич, не надо потом вдруг объявлять, что всё готово и нас уже ждут.

Я обещал не устраивать таких встреч без просьбы. Ольга добавила, что если ей захочется поехать, она скажет сама. Пока ей достаточно знать, что такая возможность есть, и не выбирать между людьми, по которым она скучает.

Мария молчала дольше остальных. Я помнил её разговор с матерью и не задавал вопросов. Она поправила съехавшую с колен работу и попросила пока никому не передавать, что сёстры уже наметили путешествия: они только говорили о том, чего хотели бы.

— Мне не нужно, чтобы мама думала, будто мы собрались её оставить, — сказала она. — Мы сначала должны все вместе оказаться снаружи. Потом я смогу решить, куда хочется мне самой.

В общей комнате Николай спросил, куда я ушёл. Мария ответила, что мы разговариваем, и поднялась, чтобы открыть дверь. Отец стоял с картами в руке. Он хотел узнать, не собирается ли кто-нибудь посмотреть игру, раз Алексей всё ещё бодрствует.

Мы вернулись вместе. Александра уже сидела напротив мужа, но после первой сдачи попросила немного отдохнуть. Она могла ещё побыть с нами, а держать карты и считать устала. Николай повернулся ко мне и спросил, знаю ли я безик.

— Правила знаю, — ответил я. — Играть с человеком не доводилось. И карты мне всё равно должен будет кто-нибудь держать.

— Маша, будешь его руками? — предложил Николай. — Сядьте рядом. Он решает, ты выкладываешь.

Мария взяла карты матери и устроилась так, чтобы отец не видел их лицевой стороны. Я сел возле неё. Анастасия хотела смотреть нам через плечо, но Ольга попросила не тесниться: Джимми оказался прямо над краем веера и норовил ткнуться носом в карты.

Перед началом я оставил свой голос слышимым только семье. Они могли отвечать вполголоса, как уже привыкли, но говорили больше с отцом и друг с другом. По другую сторону арки Харитонов заканчивал убирать, а Трупп сел с книгой возле прохода. Николай сдал заново и велел Марии разложить карты в том порядке, который удобен ей самой.

Она держала их чуть наклонёнными ко мне. Я видел свою руку, но каждый раз, когда выбирал ход, должен был назвать карту или указать, какую взять. На первых минутах это раздражало. Между решением и движением появлялась чужая рука, и я успевал ещё раз передумать, пока Мария уже вытягивала карту из веера.

— Эта? — спросила она, показав мне край. — Вы сперва сказали третью, а теперь смотрите на другую.

— Эту и кладите. Я долго решаю, потому что вижу сразу несколько продолжений и ни одно не нравится.

— Здесь тоже так бывает, — заметил Николай. — Только Маша не должна держать руку над столом, пока вы перебираете всё, что знаете об игре.

Мария положила карту. Николай забрал взятку, взял из колоды себе и подвинул следующую к дочери. Она переставила её в веере, показала мне, куда именно, и дальше стала ждать указания спокойнее. Я тоже перестал менять решение после того, как карта уже тронулась с места.

Алексей следил за игрой из кресла. Он спрашивал, сколько у кого очков, и несколько раз хотел подсказать отцу, пока тот не напомнил, что с его места видна часть наших карт. Мальчик отвернулся от веера, но продолжал смотреть на стол, стараясь не пропустить следующий ход.

— Лучше придвиньте его немного сюда, — предложила Мария. — Тогда будет видно то, что положили, а наши карты я поверну к Илье.

Трупп переставил кресло, поддерживая опору под ногой. Алексей попробовал новый обзор и остался доволен. Джой поднялся вслед за ним, выбрал место под столом и улёгся так, что Николай сначала задел его ногой. Пришлось отодвинуть стул на ладонь дальше.

В середине игры Мария переставила две карты и не успела предупредить. Я указал прежнее место, она вытащила не ту и уже положила её на стол. Увидев, я начал было поправлять, но Николай остановил нас.

— Что сыграно, то сыграно, — сказал он. — У вас двое на одной стороне. Придётся договориться, как понимать друг друга без возвращения карт.

Мария хотела объяснить, что ошиблась сама. Я сказал, что видел, как она меняла порядок, и всё равно назвал место. Пока мы уступали друг другу вину, Николай воспользовался ходом. Александра улыбнулась и велела нам продолжать, иначе муж успеет выиграть ещё и прежде конца спора.

После этого я называл карту. Мария произносила её почти неслышно, проверяя, что поняла, и выкладывала. Рука её согрелась, карты стали слегка изгибаться. Она однажды разжала пальцы, чтобы отдохнуть, и я подождал, хотя уже знал, какой ход хочу сделать.

Мне нравилось видеть, как Николай обдумывает ответ. Днём я наблюдал за ним, когда он слушал известие о приказе, переносил сына, решал, что передать священнику. Теперь он смотрел на небольшую карту между нами, пробовал спрятать улыбку и ошибался ровно там, где я меньше всего ожидал.

Я забрал одну взятку, на которую почти не рассчитывал. Мария быстро собрала карты, будто отец мог передумать, и положила их возле нашей стопки. Потом посмотрела на меня с таким удовольствием, что я тоже рассмеялся. Николай признал ход удачным и попросил не праздновать раньше счёта.

В прихожей прошли с ключами. Я услышал их ещё до того, как Трупп поднял глаза от книги. Игра на мгновение замедлилась, но никто не встал. Когда шаги ушли к комендантской, Мария снова подняла веер и показала его мне.

— Ваш ход, — сказала она. — Мы ведь ещё не закончили. Вот эта осталась с прошлой сдачи, не забудьте.

Я продолжил. Николай выиграл, хотя к последнему счёту Мария уже требовала пересмотреть несколько наших прежних решений. Она переложила карты перед собой, показывая, где следовало поступить иначе, и отец терпеливо выслушал, пока Александра не попросила закончить разбор и дать ей воды.

Татьяна подала чашку. Я отодвинуть её не мог, поэтому поднялся, освобождая место возле кушетки. Боткин подошёл к Алексею и спросил, не устал ли тот сидеть. Мальчик сперва посмотрел на карты, потом признался, что устал, и попросил Труппа помочь ему вернуться в спальню.

Анастасия собрала выпавшие из стопки карты. Одну протянула мне по привычке и сама остановилась, вспомнив, что я её не возьму. Мария подставила ладонь, и сестра положила карту туда, после чего они вместе убрали колоду.

— В следующий раз я буду у вас играть, — сказала Анастасия. — Маша теперь знает, где мы ошибались, и станет подсказывать.

— Пусть подсказывает, — ответил я. — Я сегодня и так половину её советов не послушал. За это и расплатились.

Мария пообещала напомнить мне эти слова. Александра попросила дочерей помочь ей перейти в спальню немного позднее, а пока осталась на кушетке с закрытыми глазами. В комнате стало тише. Ещё не ложились, но каждый уже искал положение, в котором можно было несколько минут не двигаться.

Я вышел в прихожую и ненадолго осмотрел проходы. Ключи находились у часового, дверь в комендантскую была закрыта. Никаких новых людей в семейные комнаты не вели. Я вернулся и сказал Николаю, что остаюсь здесь, если понадоблюсь.

Он стоял возле окна, держа пустой футляр от карт. Вынутую колоду Мария ещё разбирала за столом. Николай хотел забрать её, но, увидев, как дочери спорят о нашей неудачной сдаче, оставил футляр на подоконнике и позвал меня ближе.

— Илья Ильич, — сказал он, произнеся новое обращение медленнее обычного. — Уже привычнее, чем я думал. Утром спрашивал, как вас назвать, а теперь кажется, что знаю это имя давно.

Я встал рядом. Из спальни донёсся голос Алексея, просившего положить книгу поближе к нему. Трупп ответил, что сначала поправит покрывало, а потом подаст всё остальное. Николай прислушался и дождался, пока сын перестанет звать.

— Павел Игоревич велел вам помогать нам? — спросил он. — Вы говорили о даре, но я не услышал, было ли ещё поручение.

— Поручения не было. Я решил оставаться и искать выход прежде, чем узнал его имя. Сегодня пришёл ответ на переданную просьбу, больше ничего.

— Я спрашиваю потому, что не знаю, где для вас кончается это дело. За оградой, в первом доме, через десять дней? Мы всё время просим чего-нибудь ещё, а вы, возможно, собирались только провести нас наружу.

Я посмотрел в комнату. Мария вернула колоду в порядок и теперь перебирала по одной карты, не участвовавшие в последней сдаче. Ольга сидела возле матери, Анастасия гладила заснувшего Джимми. Мне трудно было представить, что после первого безопасного двора я просто исчезну и больше никого из них не увижу.

— За оградой не уйду, — ответил я. — И в первом доме тоже. Мы ещё не знаем, что будет дальше, но узнавать придётся вместе.

— Хорошо, — сказал Николай. — Тогда я спрошу ещё кое о чём. Мне хочется знать, что завтра вы будете здесь, даже когда мы снова позовём вас из-за сущей мелочи.

Он замолчал, посмотрел на край футляра, который держал прежде, и убрал его подальше от окна. Потом спросил о жене Лобанова. Я мог сказать только то, что услышал от самого перевозчика: он собирался поговорить с ней, прежде чем принять участие, а вечером начал готовиться. Её собственного ответа я не слышал.

— Надо будет спросить, — произнёс Николай. — Я не хочу узнать уже в пути, что она ждёт его с обыкновенной работы. Сам он выбрал ехать, но она остаётся там.

— Спрошу утром вместе с условиями задатка. Отец Иоанн тоже хотел, чтобы каждый понимал опасность.

— Я весь день думаю об этом, — признался Николай. — Сначала о детях, потом о тех, кто из-за нас окажется под угрозой. Если не попросить, останемся здесь. Если попросить, прибавятся люди, за которых придётся тревожиться.

— Я передам им всё, что вы скажете, — ответил я. — Но ручаться, что до них не доберётся охрана, не могу.

— Я не об этом прошу, — сказал Николай. — Передайте обоим, что благодарен им ещё до выезда. И пусть понимают, что я прошу помощи, а не требую службы.

Я пообещал передать. Николай напомнил, что условия нужно сперва принести ему, и я подтвердил нашу договорённость.

Николай кивнул. Из спальни снова послышался голос сына, но на этот раз Алексей звал Леонида. Мальчик появился с кухни, спросил разрешения войти и прошёл к нему. Отец проводил его взглядом.

— Завтра, если за ним придут, прежде всего смотрите за ним самим, — сказал он тихо. — Мы сейчас придумали воспользоваться открытой дверью и можем забыть, что за ней будет стоять мальчик, который тоже боится. Не оставляйте его ждать, пока мы спорим, подходит ли нам этот выход.

Я обещал. В утреннем разговоре Леонид всё ещё держался рядом с Харитоновым, а вечером уже спрашивал, что говорить часовому. Мне предстояло оказаться возле него раньше, чем по чужому приказу его отделят от знакомых людей.

За столом Мария закрыла колоду ладонью и позвала отца забрать карты. Николай вернулся, а я остался у окна, пока Татьяна не попросила освободить проход к кушетке. Матери пора было переменить положение. Я отошёл и сел на стул, который Мария оставила после игры.

Она принесла мне раскрытую колоду, держа несколько карт веером. Сказала, что нашла тот ход, на котором мы проиграли больше всего, и хочет показать, пока не убрали стол. Я наклонился рассмотреть. Мария повернула карты ко мне и стала ждать, какую я назову первой.

Глава 7. Лишняя ночь

Мария всё-таки убедила меня, что последнюю взятку можно было сохранить. Она разложила карты на столе, заставила выбрать ход ещё раз и только после этого собрала колоду. Из спальни позвала мать. Мария ушла, оставив футляр отцу, а я остался возле её стула и слушал, как в прихожей сменяются люди.

К половине одиннадцатого в комнатах уже приглушили голоса. Алексей лежал, но ещё разговаривал с Леонидом. У Харитонова оставалась неубранная посуда, и мальчик несколько раз спрашивал из-за двери, пора ли возвращаться. Повар наконец позвал его. Леонид вышел, на ходу приглаживая волосы, которые взъерошил ему Алексей, и в это время я почувствовал в руке тяжесть.

Между пальцами лежала кожаная ручка. На ней висел небольшой чемоданчик с двумя застёжками и укреплёнными углами. Я придержал его другой рукой, ожидая, что она пройдёт насквозь, но дно опёрлось на ладонь. Вместе с вещью пришло сообщение Павла Игоревича. Я запоминал его, пока Леонид смотрел то на чемодан, то на дверь, через которую я ничего не вносил.

— Иван Михайлович, подойдите, пожалуйста, — позвал я. — Это вам. Павел Игоревич прислал для вашей посуды.

Харитонов вытер руки и приблизился. Он взялся за ручку прежде, чем я успел поставить подарок, и я передал ему чемодан. Николай, собиравшийся идти к жене, остановился рядом.

— Он вместительнее, чем кажется, — объяснил я. — Посуда, которая вам нужна, войдёт вся, и ещё останется место. Внутри сохраняется холод, как в хорошем леднике, только лёд подкладывать не требуется.

— А вы держали его, — заметил Николай. — Я видел обе ваши руки. Теперь можете брать вещи?

— Эти подарки могу передать. Другого изменения не чувствую. Давайте сперва откроем, а потом я сообщу остальное.

Харитонов поставил чемодан на стол. Застёжки поддались обычным нажатием, крышка откинулась, и мы увидели светлую подкладку. Леонид заглянул через плечо повара и сразу полез за миской, которую вечером пробовали уложить в кастрюлю.

— Постой, дай разобраться, — сказал Харитонов. — Сначала посмотрю, чем его вытирать. Если продукты класть, внутри должно быть чисто.

Он провёл по дну свежим полотенцем, осмотрел углы и лишь затем взял миску. Следом положил кастрюлю, чайник и стопку тарелок. Всё это я видел перед собой меньше часа назад и помнил, сколько места занимало на буфете. Теперь предметы лежали внутри так, что между ними ещё оставались промежутки.

Харитонов вынул кастрюлю, повернул в руках и снова опустил. Она была прежнего размера. Он закрыл крышку без нажима, поднял чемодан и прошёл с ним несколько шагов.

— Донесу, — сказал он, возвращаясь. — Я думал, хоть тяжесть будет от всей посуды. Алексей Егорович, возьмите сами, вы вечером прикидывали, как нас нагружать.

Трупп принял чемодан, переложил из руки в руку и поставил возле буфета. На лицах обоих появилось такое деловое оживление, что Николай спросил, не придётся ли теперь останавливать их от сбора всей кухни. Харитонов ответил, что кухню оставит, а вот миски для собак теперь возьмёт без спора.

— Здесь ещё отделение, — сказал я. — Павел Игоревич предназначил его для украшений Государыни, если она доверит их вам. Оно отдельное, но о защите от чужой руки ничего не сказано.

Повар открыл боковую застёжку, посмотрел и сразу закрыл. Потом попросил Николая самому сообщить Александре Фёдоровне. Без её решения он ничего туда класть не станет, даже если вещи принесёт кто-нибудь из дочерей.

Из спальни вышла Татьяна узнать, почему отец задержался. Николай рассказал ей о подарке, и она вернулась к матери. Через несколько минут Александра попросила принести чемодан к ней. Я предупредил, что Павел Игоревич передал ещё кое-что, и предложил позвать остальных прежде, чем мы продолжим.

На эту ночь мне было дано удерживать остановку несколько часов без обычной потери сил. Еду я мог создавать вне дневного ограничения, столько, сколько понадобится. Я сказал об этом при всех, пока Харитонов держал чемодан у двери. Анастасия посмотрела на сестёр, а Николай сразу спросил, нельзя ли употребить эти часы, чтобы уйти раньше.

— Проверю, что можно приготовить у Лобанова, — ответил я. — Одной повозкой всех не увезти, а вторая ещё не у него. И о ночлеге ответа нет. Если выяснится, что можно действовать сегодня, вернусь и скажу.

— Тогда прежде всего дайте людям поспать, — попросил Боткин. — Весь день слушают, что будет ночью, а к вечеру уже трудно отвечать на самые простые вопросы. Три-четыре часа сейчас пойдут на пользу больше, чем ещё один разговор.

Николай согласился. Он попросил каждого сначала закончить то, что мог заметить караул, а потом вернуться в комнаты. Харитонов снял с огня посуду, Леонид принёс воду, Трупп дождался окончания смены у запертого прохода. Александра устроилась в постели, и я остался в общей комнате, пока дочери помогали ей переодеться.

Остановку времени я начал, когда все были готовы. Звук шагов в прихожей оборвался. Я оставил в движении двенадцать человек и прислушался к привычному усилию, которое уже через короткое время заставляло меня отвлекаться от разговора. Теперь его не было. Можно было смотреть на людей, слушать их и удерживать остановку одновременно.

Алексей позвал Джоя, лежавшего возле постели. Собака не пошевелилась. Мальчик вспомнил о времени и спросил, нельзя ли оставить её вместе с нами, ведь ей тоже нужно пить и выходить, если у нас пройдёт несколько часов.

Я попробовал выбрать спаниеля так же, как выбирал людей. Джой сразу поднял голову, потянулся и подошёл к креслу, возле которого обычно стояла вода. Татьяна принесла миску. Я оставил действующими также Ортипо и Джимми, и в спальне сестёр послышалось возмущённое сопение потревоженной бульдожки.

— Значит, и лошадей можно попробовать, — сказал Николай. — Завтра мы будем садиться, пока всё стоит. Хорошо бы проверить это у возницы, прежде чем пугать запряжённую пару.

Я обещал проверить. Пока я говорил, в ладони появилась вторая вещь, небольшая и мягкая. Тёмная ткань была расшита золотом и серебром, вдоль края шёл тонкий узор. Я позвал Анастасию, которая помогала сестре устроить собакам подстилки.

— Это вам от Павла Игоревича, — сказал я. — Кошелёк. Меньше чемодана Ивана Михайловича, но внутри места тоже больше, чем кажется.

Она приняла подарок обеими руками. Несколько мгновений рассматривала вышивку, проводя пальцем рядом с серебряной нитью, потом раскрыла. Мария подошла посмотреть, но Анастасия сначала повернула кошелёк к матери.

— Как красиво сделано, — сказала Александра. — Дай поглядеть на край. Здесь совсем мелкие стежки.

Я объяснил остальное: положенное Анастасией никто другой достать не сможет. Чтобы спрятать кошелёк, ей достаточно сложить его вдвое. Для возвращения нужно потереть ладони, и он появится между ними сложенным.

Анастасия нашла заколку, о которой спорили за ужином, и опустила внутрь. Потом протянула кошелёк Марии. Та попробовала взять заколку, посмотрела на свои пальцы и вернула подарок сестре.

— Не получается, — сказала Мария. — Я её вижу, а пальцы возвращаются пустыми. Достань сама, я хочу проверить, не упала ли она куда-нибудь.

Анастасия достала заколку сразу. Положила обратно и медленно согнула кошелёк. Ткань поддалась легко, будто внутри ничего не лежало, а затем обе половины исчезли у неё в руках.

Она оглядела ладони, посмотрела на пол и только потом вспомнила, что нужно сделать. Когда потёрла ладонь о ладонь, кошелёк появился между ними. Анастасия развернула его, вынула заколку и положила на постель возле себя.

— Передайте, что я благодарю, — попросила она. — Очень. Я буду беречь его, хотя теперь даже не знаю, как можно потерять.

— Пока он открыт, можно выронить, — заметила Ольга. — И не вздумай ради опыта оставлять где-нибудь. Носи сама, раз тебе подарили.

— Я не собиралась оставлять. Просто заколку вчера полдня искала, а теперь могла бы убрать сюда.

Анастасия снова спрятала её в кошелёк, добавила маленький платок и закрыла. Больше она содержимого не показывала. Когда мать попросила Харитонова поднести чемодан, дочь отступила, продолжая держать собственный подарок.

Александра осмотрела отдельное отделение. Потом спросила повара, удобно ли ему будет носить чемодан всё время. Тот ответил, что с такой тяжестью справится, но оставить его без присмотра, конечно, нельзя.

— Я доверяю вам, Иван Михайлович, — сказала она. — Завтра, когда будем уходить, переложим часть вещей сюда. Сейчас пусть остаются как есть, я должна сама разобрать, что у кого находится.

— Тогда это отделение до вас не трогаю, — ответил он. — А остальное разрешите занять продуктами. Раз сегодня можно запастись, нужно воспользоваться.

— И пусть девочки возьмут своё бельё сами, — добавила Государыня. — Если у вас останется место, это не значит, что вы один должны отвечать за всё. Анна, ты тоже возьмёшь свой свёрток, как собиралась.

Демидова спросила только, можно ли положить в чемодан мыло и то, что понадобится всем. Харитонов согласился. Ольга принесла сложенное полотенце, чтобы отделить посуду от продуктов, а Татьяна попросила не убирать пока вещи, которыми предстоит пользоваться утром.

Повар сам начал вынимать тарелки обратно. Он объяснил Леониду, что сейчас они только проверили, сколько входит. Если утром не окажется ни кастрюли, ни мисок, готовить придётся при открытом чудесном чемодане. Оставили внутри несколько запасных предметов, а остальную посуду вернули в буфет.

Прежде чем ложиться, Николай предложил пройти от постелей до запертого прохода. Не весь путь был доступен, но он хотел узнать, как двигаться вместе и кому мешает чужая ноша. Боткин позволил один такой проход с Алексеем, потребовав сразу вернуть его в постель. Мальчик согласился: ему самому хотелось увидеть, как они собираются его нести.

Трупп подвёл под ногу покрывало, сшитое Демидовой, и поднял Алексея. Николай шёл впереди. Мария помогала матери, остальные держались следом со свёрнутыми полотенцами вместо будущих вещей. У двери Анастасия задержалась, потому что Джимми спрыгнул с подстилки и пошёл за ней.

— Возьми его, — сказала Татьяна. — Ортипо я держу. Лёнька, позови Джоя к себе, иначе он полезет к Алексею Егоровичу под ноги.

Леонид отвёл спаниеля, и Трупп сумел повернуться. Перед запертой дверью мы остановились. Ключ оставался по другую сторону, и на лестницу никто из спутников не вышел. Я прошёл один, посмотрел, где стоял часовой, и вернулся.

Александре пришлось ждать, пока Трупп отойдёт от двери с сыном. Мария держала её под руку, а свёрток в другой руке упирался в косяк. Девушка положила его на пол, освободив место, и попросила Демидову подобрать на обратном пути.

— Вот это мне нести нельзя, — сказала Мария. — Пока иду одна, удобно. С мамой уже некуда деть локоть.

Харитонов забрал свёрток. Татьяна предложила идти сразу за матерью, чтобы сменить Марию, если понадобится. Трупп попросил не подходить вплотную сзади: он не видел, кого может задеть ногой Алексея при повороте.

Назад прошли свободнее. Алексей один раз сказал, где тянет покрывало, и Трупп поправил его ещё до того, как опустил мальчика на постель. Боткин запретил повторять ради большей ловкости. Николай согласился и отнёс полотенца туда, откуда их взяли.

Харитонов тем временем подготовил блюда и банки для еды. Он выбрал мясо, которое можно есть холодным, хлеб, сыр, яйца, сахар, чай и крупу. Попросил также молока и масла, раз внутри чемодана сохранялся холод. Я создавал пищу на приготовленной посуде, а повар пробовал и распределял её вместе с Леонидом.

После первого раза возможность не исчезла. Я дал ещё хлеба и несколько яблок, потом по просьбе Демидовой немного соли. Для всего требовались настоящие банки, бумага и ткань. Иван Михайлович нашёл крышку к одной посудине, обвязал её и уложил так, чтобы она не перевернулась при открывании.

— Здесь холодно и с мясом, и с молоком, — сказал он, заглянув внутрь через некоторое время. — Я хотел оставить только сухое, а теперь можно взять и то, что первым съедим. Но крышки всё равно нужны. Разольётся — никакое чудо полотенца не отмоет.

Я предложил сделать ещё что-нибудь для нынешней ночи. Харитонов сперва отказался: после ужина прошло не так много времени. Однако мы уже успели пройти по комнатам, заняться подарками, и дети начали поглядывать на еду. Николай попросил принести чашки, чтобы перед сном можно было выпить чаю.

— Мороженое можно? — спросила Мария. — Мы с Настей говорили о нём после вашей Ливадии. Только сегодня вы всё уже потратили на завтрак, и я не стала просить.

— Сегодня теперь можно, — ответил я. — Найдите миску. На всех понемногу, если Евгений Сергеевич не возражает.

Доктор позволил небольшие порции, и Харитонов достал ложки, только что убранные в буфет. Я сделал сливочное мороженое. Мария попробовала первой, прикрыв ладонью улыбку от холода, и тут же подвинула миску Анастасии. Та потребовала дать ей самой, чтобы сестра не выбирала самые большие куски.

Алексею принесли порцию в постель. Николай сел рядом, а я остался возле двери, пока мальчик ел. Он зачерпнул слишком много, зажмурился и некоторое время держал ложку во рту, не решаясь вынуть. Отец посоветовал не торопиться, хотя собственная порция у него исчезла ещё быстрее.

Для меня Харитонов положил немного мороженого на хлеб. Я мог удержать его и откусить, не трогая посуду. Вкус оказался неожиданным, сладость чувствовалась не сразу, а холод заставил остановиться после первого кусочка. Мария наблюдала за мной, пока я не доел, потом спросила, понравилось ли. Я попросил повторить когда-нибудь, и она пообещала не забыть.

После еды стали ложиться. В комнатах уже несколько часов горел один и тот же свет, и Ольга попросила напомнить, какое время будет за окнами, когда всё продолжится. Я назвал ту минуту, в которой мы остановились. Она посмотрела на сестёр, потом пошла проверить дверь спальни.

Александра разрешила продолжить лечение, пока будет засыпать. Боткин сначала осмотрел её и Алексея, затем оставил меня возле сына. Я занялся ногой. Мальчик говорил всё тише, несколько раз спрашивал, где Лёнька, и успокоился, когда поварёнок пришёл пожелать ему спокойной ночи.

— Только вы тоже полежите, — сказал мне Алексей. — А то все будут спать, а вы опять куда-нибудь уйдёте. Разбудите папу, если что-нибудь понадобится, он велел.

Я обещал предупредить перед уходом. Через несколько минут мальчик заснул. Кисть у него обмякла в моей руке, и я продолжал работать, слушая дыхание остальных. Впервые не приходилось торопиться из-за усилия, с которым я удерживал остановку.

Боткин подошёл позже. Он хотел проверить колено, но остановился, увидев, как свободнее лежит нога. Мы подождали, пока Алексей повернёт голову на подушке и снова утихнет, затем доктор осторожно подложил ладонь под голень.

— Дальше идёт, — сказал он тихо. — Сам сустав ещё бережёт, но уже не так сильно. Завтра сначала посмотрю, что сможет сделать после сна.

Я объяснил, что болезнь крови ещё требует работы. Ткани вокруг сустава тоже менялись медленно, и постоянное ожидание боли не исчезло от одного облегчения. Боткин попросил сделать перерыв, пока ребёнок спокойно спит, и я отпустил руку.

Александра ещё не заснула. Она лежала лицом к сыну и спросила, можно ли теперь мне подойти к ней. Боткин сменил Николая возле Алексея, а отец наконец лёг на свою постель. Я работал с Государыней, пока она разговаривала со мной шёпотом, потом её ответы стали короче.

— Если перестану отвечать, вы не будите, — попросила она. — Я ведь всё равно проснусь, если Бэби позовёт. Только пусть кто-нибудь другой встанет первым, иначе опять не усну.

Татьяна услышала из дверей и ответила, что встанет сама. Александра попросила и её лечь. Дочь осталась ещё на несколько минут, потом вышла, и вскоре мы с доктором перестали слышать разговоры из комнаты сестёр.

Когда я закончил, Боткин поднялся слишком осторожно. Он немного постоял, опираясь на спинку стула, прежде чем повернуться к двери. Я спросил, не болит ли что-нибудь у него самого. Доктор ответил, что это знакомое недомогание и к утру обычно легче.

— Вы весь день считаете нагрузку другим, — сказал я. — Мне нужно знать и о вас. Если завтра понадобится идти или нести вещи, боль не исчезнет оттого, что вы её не назвали.

Он посмотрел на спящих и согласился выйти в общую комнату. Там рассказал о болях в боку и прежних приступах, которые давно научился пережидать. Пока говорил, я держал его руку. Он несколько раз пытался объяснить, где именно начинается боль, но постепенно стал замечать, что она ослабевает.

— Посидите ещё, — попросил я. — А потом ложитесь. У Алексея всё спокойно, я посмотрю его сам перед уходом.

— Я должен был сделать это раньше, — ответил Боткин. — Не вылечиться, а хотя бы прилечь. Всё кажется, что ещё одно дело закончу и тогда отдохну.

Боткин поднялся, выпрямился и постоял, прислушиваясь к себе. Потом пошёл к своей постели. Перед тем как лечь, попросил разбудить, если сын Государыни начнёт жаловаться. Я ответил, что разбужу, и оставил его.

Николай проснулся, когда я негромко позвал у двери. Я сказал, что ненадолго уйду к Лобанову проверить лошадей и возможность подготовить выезд раньше. Мир оставался остановленным, поэтому охрана не могла воспользоваться моим отсутствием. Он попросил вернуться к нему с ответом и снова лёг.

В знакомом дворе всё застыло так, как я его оставил вместе с городом. Лобанов стоял под навесом, держа ремень возле крюка. В доме горел свет. Я оставил его действующим и сразу заговорил, показавшись со стороны открытого двора.

— Фёдор Андреевич, это Илья. Я у ворот. Простите за поздний час, мне нужно проверить кое-что с вами.

Он повесил ремень, но ответил не сразу. Прислушался, посмотрел в сторону конюшни и спросил, почему ничего не слышно. Я объяснил, что время остановлено, а он может двигаться вместе со мной. Остальные люди закончат начатое движение, когда я отпущу остановку.

Лобанов пошёл к дому. На пороге стояла его жена, держа в руке кувшин. Он остановился перед нею, произнёс её имя и повернулся ко мне.

— Пусть она тоже услышит. Я ей говорил, что вы необычный человек, а она решила, что отец Иоанн просто не хочет объяснять, кто у вас помогает.

Я оставил её действующей. Женщина закончила шаг, увидела мужа перед собой и прижала кувшин к груди, чтобы не столкнуться. Он забрал его и поставил на ступеньку. Затем показал на меня.

Я объяснил ей то же, что мужу. Она потребовала прежде всего сказать, продолжится ли ночь для спящих в доме. Я ответил, что они не заметят промежутка. Женщина вошла на минуту внутрь и вернулась, всё ещё глядя на меня с порога.

— Николай Александрович просил узнать, известно ли вам о поездке, — сказал я. — Он понимает, что вы останетесь здесь, когда муж уедет. Я собирался спросить об этом утром, через Фёдора Андреевича.

— Фёдор мне сказал, кого повезёт, — произнесла она. — Вы только передайте: я знаю. Не нужно завтра приезжать ещё кому-нибудь и расспрашивать, разрешила ли я мужу.

Я передал слова Николая о благодарности и о том, что он просит помощи, а не требует службы. Лобанов выслушал, затем спросил, зачем я пришёл именно теперь. Если за семьёй уже собираются, нужно говорить прямо, а не начинать с лошадей.

— Немедленной опасности я не видел, — ответил я. — На эту ночь у меня есть несколько часов, которых раньше не мог дать. Если можно подготовить выезд сейчас, семья хочет знать. Пока они спят внутри остановки.

— Брат уехал за второй повозкой, — сказал Лобанов. — Сначала к хозяину, потом ещё договариваться о паре. Где он сейчас, не скажу. Из-за города тоже ответа нет. С этими лошадьми я могу выехать, но всех на один воз не возьму, особенно двух больных.

Он предложил посмотреть свою пару. Я сказал, что нужно проверить, смогут ли лошади двигаться, пока город неподвижен. Лобанов попросил не начинать без него, взял недоуздок и открыл конюшню. Я оставался позади, пока он не приготовился держать первое животное.

Лошадь ожила под его рукой и вскинула голову. Лобанов заговорил с нею, придерживая возле шеи. Я включил в наше течение времени вторую. Она фыркнула, переступила ногами и потянулась к соседке. Несколько минут перевозчик стоял между ними, позволяя обнюхать руки.

— Идут, — сказал он, выведя первую на два шага. — Значит, с повозкой тоже пойдут, если рядом всё будет спокойно. Только при посадке не наваливайтесь на них со всех сторон. И меня предупреждайте, прежде чем опять сделаете тишину.

Лобанов вернул лошадей на места и снял недоуздок. Его жена подошла к двери конюшни и спросила, знаем ли мы, как добраться до двора её родственника. Я ответил, что пока только слышал о пятнадцати верстах. Она объяснила дорогу, а муж несколько раз поправил, где лучше свернуть с большого пути.

Я повторил приметы: развилку, мостик через ручей, отдельную рощу и двое ворот с разной стороны двора. Женщина предупредила, что в жилом доме места мало, смотреть нужно летнюю пристройку. Но согласие хозяина всё равно придёт с ответом, и переносить туда людей только потому, что там пусто, нельзя.

Перед уходом я попросил обоих сесть. Они выбрали скамью у стены. Я объяснил, что верну их в общий ход ночи вместе с городом, когда закончу помогать семье. Лобанов ещё раз напомнил о задатке, затем я оставил его, жену и обеих лошадей неподвижными и вышел.

По указанной дороге я добрался до двора. Я не знал его заранее и потому двигался от одной названной приметы к другой, пока не увидел нужные ворота. За ними стояли сани под навесом, пустая бочка и лестница, прислонённая к сараю. В жилом доме было темно, а в летней пристройке я увидел скамьи, стол и сложенные у стены доски. Чьего-либо разрешения это не заменяло, но теперь я знал, куда можно привести Николая для осмотра.

Вернувшись, я нашёл его бодрствующим. Остальные спали уже несколько часов. Он сидел возле сына и попросил сначала рассказать о лошадях и жене перевозчика. Я передал всё, что они сказали, включая отсутствие ответа о ночлеге.

— Хочу сам посмотреть этот двор, — сказал Николай. — Нынешней ночью, не завтрашней. Если там ещё нужно что-то приготовлять для Аликс, лучше узнать сейчас.

Я согласился. Он надел верхнюю одежду, взял свечу в подсвечнике и подошёл к двери, откуда мы собирались уйти. Я предупредил, что перенесу к наружным воротам и всё время останусь рядом. В жилой дом заходить не будем, о нём никто не договаривался.

Сначала мы оказались у выезда из города, где дорога уходила между последними дворами. Николай осмотрел поворот, прошёл немного по колее и присел возле места, разрытого колёсами. Поставил свечу на землю, потрогал сухой край и сказал, что здесь придётся ехать медленно, иначе мальчика подбросит.

Николай поднял подсвечник с земли, и мы вернулись в дом Ипатьева. Следующим переходом я перенёс его к двору, выбрав место уже внутри наружных ворот. Николай поднял свечу, осмотрел навес и подошёл к летней пристройке. Дверь открылась от руки. Он вошёл, я последовал за ним, всё ещё удерживая остановку времени.

Помещение оказалось теснее, чем представлялось снаружи. Николай поставил подсвечник на стол и измерил шагами свободное место. На широкую скамью могли лечь двое, если убрать лежавшие на ней вещи. Для остальных понадобилась бы подстилка на полу.

— Алексею у стены, — сказал он. — Чтобы никто не задел ногу ночью. Аликс здесь сможет сесть. Но эти доски хозяин должен убрать сам, без его согласия трогать не станем.

Николай взял подсвечник, вышел и прикрыл за нами дверь в прежнем положении. Затем осмотрел место для лошадей, колодец и вторые ворота. Я показал, куда уходит дорожка за ними. Он долго стоял возле ограды, потом попросил вернуться.

Дома он поставил свечу на стол. Я ждал, что он пойдёт к жене, но Николай остался возле двери. Спросил, хватает ли мне сил, и, услышав ответ, заговорил о другой поездке.

— Я хотел бы в Ливадию, — сказал он. — До войны, когда дети были поменьше. Ненадолго. Посмотреть на них в один из тех дней, когда мы ничего этого не знали.

— Вы хотите выбрать определённый день? — спросил я. — Или помните обстоятельства, по которым можно попасть туда?

— Осень, хороший день. Девочки вышли в сад, Бэби тоже можно было гулять. Мне хочется увидеть их вместе, пока никто не зовёт к урокам. Только без встречи с ними. Я не знаю, что сказал бы, если узнают.

Я предупредил, что невидимым он не станет. Мы должны выбрать место, откуда сможем смотреть, не попадаясь на глаза. Николай согласился и оставил свечу дома. Я взял его за руку.

В Ливадии было светло. Мы оказались на боковой дорожке, откуда через кусты виднелась часть сада. Детские голоса слышались совсем близко. Я задержал движение и здесь, оставив действующим одного спутника, пока мы не осмотрелись. Остановку в Екатеринбурге я продолжал удерживать также.

На открытом месте стояли девочки. Ольга держала книгу, заложив страницу пальцем. Татьяна нагнулась за мячом, Мария протягивала к ней обе руки. Анастасия находилась чуть дальше, возле Алексея, который пытался высвободить рукав из её пальцев. Длинные волосы дочерей были убраны иначе, чем их короткие волосы в нынешнем доме. Николай увидел их и перестал смотреть, куда ставит ноги.

Я указал ему место за поворотом дорожки. Оттуда можно было видеть сад, оставаясь за кустами. Мы отошли, и я вернул прошлому движение. Татьяна подняла мяч и бросила Марии, но та не поймала. Мяч ударился о землю и покатился к брату.

— Теперь мне, — закричал Алексей. — Вы сказали, что после Маши я. Настя, отпусти рукав!

Анастасия отпустила и побежала за ним. Ольга попросила не затевать возни возле скамьи, потому что ей негде будет сесть с книгой. Татьяна, смеясь, отослала её дальше, к другой скамье, и сама бросилась наперерез младшим.

Николай шагнул к просвету между ветвями. Я коснулся его запястья, привлекая внимание, и он остановился. За поворотом показался человек в матросской рубахе, который присматривал за мальчиком. Он позвал Алексея, велел не сбегать с дорожки и отступил к краю, позволяя продолжить игру.

— У Тани лента развязалась, — прошептал Николай. — Сейчас Маша заметит и станет поправлять на ходу. Она вечно за неё берётся, когда та бежит.

Но Мария в это время спорила с Анастасией о мяче и ленты не видела. Татьяна сама остановилась, собрала волосы и протянула конец Ольге. Старшая закрыла книгу с таким видом, будто именно этого и ждала, однако подошла. Пока она завязывала, остальные убежали, и Татьяна торопила её, смеясь и поворачивая голову.

Николай опустил руку, которой хотел указать на дочерей. Потом нашёл за собой скамью и сел на самый край. Несколько минут он молчал. Я стоял рядом и тоже смотрел, не пытаясь приближать изображение, как сделал бы в общей комнате. Здесь приходилось ждать, когда люди сами окажутся видны.

Младшие сёстры затеяли игру с хлопками. Мария путалась, Анастасия каждый раз начинала сначала и требовала повторять за ней. Алексей вмешался, придумав собственное окончание, от которого обе рассмеялись. Матрос подошёл ближе и сказал мальчику, что скоро нужно возвращаться.

— Я ещё не играл как следует, — возразил Алексей. — Они меня всё время заставляют подавать. Пусть теперь сами принесут, а я посижу.

Он сел на дорожке, прямо на землю. Мария подхватила его под локоть, но мальчик остался сидеть и пригрозил, что будет ещё тяжелее, если его потянут. Николай приподнялся со скамьи, увидев, как сын опирается на руки.

— Сейчас ему достанется за брюки, — сказал он. — Он всегда садился именно там, где только поливали.

Я взглянул на Николая. Он улыбался, но не сразу сумел закончить фразу. Откашлялся, провёл рукой по лицу и продолжил смотреть. Алексей всё-таки встал сам, отряхнулся и побежал за мячом, который бросила Татьяна.

Через некоторое время мяч покатился к нашей дорожке. Мария пошла следом, обошла куст и оказалась всего в нескольких шагах. Николай уже встал, когда я остановил время. Девочка замерла, не подняв головы от мяча.

Он подошёл ближе. Я остался рядом, не загораживая её, но и не оставляя его одного. У Марии на щеке была прилипшая прядь волос, на рукаве — светлая пыль. Николай поднял руку, собираясь убрать волосы, и остановился, не коснувшись лица.

— Я могу с ней заговорить, — сказал он. — Могу ведь? Она увидит меня старше, испугается, начнёт звать остальных.

— Увидит вас и услышит. Я не смогу потом отнять у неё эту встречу. Вернуться мы можем сейчас или после разговора, как вы решите.

Николай опустил руку. Посмотрел поверх головы дочери туда, где оставались остальные, затем снова на неё. Я видел, как он ищет слова, и ждал, пока он сам отступит.

— Нет, — произнёс он. — Я хочу, чтобы она пошла обратно и продолжила играть. Сейчас не сумею поговорить с нею так, чтобы ничего не отнять у этого дня.

Мы вернулись за поворот. Когда я отпустил время, Мария подняла мяч и побежала к сёстрам. Анастасия крикнула ей, что слишком долго искала, и потребовала бросать быстрее. Николай ещё немного послушал их голоса, затем попросил домой.

Мы вернулись туда, откуда ушли. Свеча стояла на столе, за дверью спали те же люди, только старше на несколько лет. Николай снял верхнюю одежду и некоторое время держал её, не замечая, что можно положить на стул.

— Спасибо, Илья Ильич, — сказал он наконец. — Я пойду к ним. Не нужно будить, только посмотрю.

Я остался в общей комнате. Из спальни сестёр донёсся тихий голос Марии, которая проснулась, услышав отца. Она спросила, что случилось, и он ответил, что ничего, пусть спит. Потом попросил подвинуться на кровати, сел рядом и ещё некоторое время оставался там.

Анастасия вышла позже. Волосы у неё были примяты с одной стороны, и она пыталась пригладить их рукой. Отец уже рассказал, где побывал. Девушка спросила, видел ли он их совсем маленькими или уже такими, что она может вспомнить этот день.

— Вы играли в саду, — ответил я. — Мяч укатился на боковую дорожку, Мария принесла его обратно. Может быть, таких дней было много.

— Не помню, — сказала Анастасия. — Но мне нравится, что он видел. Он утром всё время смотрел на нас так, будто хотел ещё что-нибудь спросить и забывал.

Она потёрла ладони и достала сложенный кошелёк. Развернула, проверила содержимое и положила обратно то, что вынула, прикрывая от меня рукой. Потом подняла голову.

— Передайте Павлу Игоревичу, что я хочу поблагодарить его сама, — попросила она. — Не сейчас, когда нам нужно уходить. Потом, если он позволит встретиться.

Я обещал передать вопрос и сказал, что пока не знаю, где его искать. Анастасия ответила, что именно потому и просит сначала спросить. Она спрятала кошелёк, немного постояла, прислушиваясь к комнате сестёр, и вернулась к ним.

К концу остановки несколько человек проснулись сами. Харитонов первым спросил, сколько прошло для нас, и, услышав, что немало, предложил поесть ещё немного перед возвращением обычной ночи. Я сделал горячий бульон, кашу и хлеб. Повар разлил бульон в чашки, чтобы не устраивать большой стол.

Николай ел стоя возле двери спальни. Мария принесла ему стул, и он сел, продолжая поглядывать в комнату. Александра вышла с Татьяной и прошла до своего места почти без помощи. Боткин спросил о боли и остался доволен ответом, но просил после этого всё-таки снова лечь.

О новых опытах больше не говорили. Харитонов убрал припасы в чемодан и поставил его под своей постелью, прикрыв снаружи обычными вещами. Отделение для украшений оставалось пустым. Посуда, которой пользовались днём, вернулась на прежние места, а Леонид проверил, не оставили ли возле буфета мокрых полотенец.

Я передал Николаю, что в пристройке можно разместиться, если хозяин согласится, но потребуются подстилки и освобождённые скамьи. Он сказал, что утром сам расскажет остальным, как её осмотрел. Сейчас ему хотелось дать им ещё немного поспать без разговоров о следующем месте.

Когда все устроились, я вернул времени движение. В прихожей продолжился тот же шаг, часы снова стали слышны. Лобанов с женой остались далеко от нас в своём дворе, где теперь могли закончить разговор и уйти в дом. Здесь же Трупп услышал проверку запора, подождал и сообщил Николаю, что всё осталось как прежде.

После полуночи в доме стало тише. Я время от времени выходил посмотреть, кто находится у прохода, и возвращался к общим комнатам. В кабинете коменданта ещё горел свет, но никаких распоряжений о переводе семьи не было слышно. Я не показывался ни ему, ни караулу.

Позднее издалека донёсся один тяжёлый удар. Николай вышел из спальни, постоял у окна и спросил, слышал ли я. Я ответил, что похоже на артиллерийский выстрел, но откуда именно, не понял. Он попросил предупредить, если звуки приблизятся, и вернулся к жене. Ещё через некоторое время прозвучали несколько сухих выстрелов, после которых опять стало тихо.

Алексей проснулся до рассвета. Я услышал, как он зовёт меня вполголоса, и остановился у двери, чтобы он увидел, прежде чем я подойду. Мальчик хотел пить. Кружка стояла близко, он сам взял её, но попросил посмотреть, не разбудил ли родителей.

Николай спал, повернувшись к сыну. Александра тоже не шевелилась. Я сел возле постели, пока Алексей держал кружку двумя руками. Он сделал несколько глотков и поставил её обратно.

— Мне приснилось, что Лёньку позвали, — сказал он. — Я хотел за ним, а папа меня не услышал. Проснулся и всё равно думаю, что он уже ушёл.

— Он здесь, спит возле Ивана Михайловича. Я видел его перед тем, как пришёл к вам. Никого из дома этой ночью не выводили.

Алексей помолчал, затем попросил утром сказать Леониду, чтобы зашёл прежде, чем начнёт помогать на кухне. Я обещал. Он устроился на подушке и спросил, сумею ли я услышать его в дороге, если буду возле другой повозки.

— Если буду далеко, могу не услышать, — ответил я. — Поэтому рядом с вами поедут люди, которые смогут помочь сразу. Скажете одному из них, и меня позовут, когда вернусь.

— Тогда посадите Лёньку рядом, — попросил он. — Я ему скажу. Только не надо всем объяснять, что мне приснилось.

Я согласился. Через несколько минут он заснул снова. Николай приоткрыл глаза, увидел меня возле сына и негромко спросил, что понадобилось. Я ответил, что мальчик хотел пить, и показал на кружку.

Отец дотянулся до неё, подвинул ближе к краю постели и поправил сыну одеяло. Потом ещё немного посидел, пока Алексей не повернулся удобнее. За окном было темно, и до рассвета у них оставалось время поспать.

Глава 8. Серое утро

Леонид вышел из-за кухонной двери, неся сапоги в руках. Он поставил их возле порога, сел и принялся расправлять сбившуюся портянку. Я дал ему увидеть себя и передал просьбу Алексея зайти перед работой. Мальчик сразу посмотрел в сторону спальни, но обуваться стал медленнее, тщательно разглаживая ткань под пяткой.

— Он уже проснулся? Я думал, после такой ночи ещё долго будет спать.

— Под утро просыпался и просил тебя позвать. Теперь опять спит, но Николай Александрович уже встал. Я узнаю, можно ли войти.

Леонид заглянул к Харитонову. Тот разрешил сходить и напомнил, что потом понадобится вода. Я предупредил Николая, показавшись у двери спальни. Он подошёл к сыну, услышал сонный ответ и сам позвал Леонида. Я остался в общей комнате, пока мальчики разговаривали.

За побелёнными стёклами разгорался серый утренний свет. Наступило шестнадцатое июля. Ночное облегчение, позволявшее мне удерживать остановку часами, закончилось, а еду снова можно было дать лишь однажды за день. Под постелью Харитонова стоял чемодан с припасами. Я помнил, как повар укладывал их ночью, и решил сначала спросить его, что понадобится сегодня, прежде чем пользоваться даром.

У запертого прохода передавали ключи. Сменявшийся часовой объяснял, какой замок заедает и где приходится приподнимать дверь. Затем они пропустили Труппа с кувшином. Я вышел следом и заглянул к коменданту. Юровский спал на диване, положив руку под голову. Возле чернильницы по-прежнему лежал осколок изразца, который он поднял после выстрела.

Когда я вернулся, Алексей спрашивал Леонида об обуви. Тот ответил, что сапоги у него одни, зато сухие портянки уже приготовлены. Потом поднялся, услышав голос Харитонова. Алексей придержал край его рукава.

— После завтрака тоже зайди. И скажи, если тебя куда-нибудь пошлют дальше кухни.

— Скажу, — ответил Леонид. — Только ты не зови, пока я с посудой. Я приду, как освобожусь.

Алексей отпустил его и потянулся за платком. Чихнул, потом ещё раз, уже сердясь, что не успевает ничего сказать между чиханием. Боткин вошёл следом за Леонидом, а я позволил видеть себя всем домашним. Доктор сперва расспросил мальчика о горле, а уже потом занялся ногой.

— Когда глотаю, царапает, — сказал Алексей. — Ночью воды попил, думал, пройдёт. А теперь ещё нос мешает.

Боткин осмотрел горло и проверил, нет ли жара. Александра наблюдала со своей постели. Когда доктор сказал, что простуда пока лёгкая, она попросила дать сыну тёплого питья и спросила, можно ли ему вставать.

— Встанет при нас, — ответил Боткин. — Сначала посмотрим, что с ногой после сна. Алексей Николаевич, колено вас будило?

Колено не будило. Алексей опустил обе ноги с постели и поднялся, держась за отцовское предплечье. Первые шаги сделал осторожно, затем ослабил хватку. Николай шёл рядом. На повороте сын снова ухватился за него, но до стула добрался, не попросившись на руки.

Доктор помог ему сесть и проверил ногу после ходьбы. Колено разгибалось свободнее, отёк уменьшился. Алексей уже не старался при каждом движении немедленно убрать больную ногу с пола, хотя переносить на неё весь вес ещё опасался. Результат после ночной работы сохранился.

— До завтрака посидите здесь, — сказал Боткин. — Потом дойдёте с отцом до своего кресла. По комнате понемногу ходить можно, а на лестнице вас понесут.

Я вышел, пока мальчику помогали одеться. В общей комнате Татьяна расстилала полотенце, Мария доставала чашки. Обе выспались и теперь успевали переговорить о нескольких вещах сразу: кому идти за матерью, где оставили чистый платок и нужно ли отодвинуть стул, чтобы удобнее было подойти Алексею. Мария взялась за спинку, но Николай, вышедший вслед за мной, предложил пока оставить стул у стола.

— Я проведу его с этой стороны, — сказал он. — Здесь ему будет за что придержаться. Только чашку поставь дальше от края.

Мария переставила чашку. Отец задержался возле неё, следя, как она раскладывает ложки, и она спросила, о чём он задумался. Николай ответил не сразу.

— Вспомнил тебя в Ливадии. Когда ты пошла за мячом, я стоял совсем близко и мог тебя позвать.

— Ты так близко подошёл? — спросила Мария. — Почему же не позвал?

Татьяна отошла к буфету за оставшимися чашками. Николай присел на тот самый стул, который только что попросил оставить, и некоторое время смотрел на руки дочери.

— Не нашёл, что сказать тебе там. Ты увидела бы, как я изменился, и начала спрашивать про всех остальных. А я ведь пришёл из этого дома.

Мария положила последнюю ложку. Потом спросила, был ли с ними Алексей, и отец рассказал, как мальчик сел на землю, не желая больше подавать мяч. Она узнала привычку брата, но вспомнить один определённый день не сумела.

— Он ещё руки закладывал за спину, чтобы мы не могли поднять, — сказала она. — Папа, расскажи потом и остальное. Может быть, я что-нибудь вспомню.

Николай обещал. Мария пошла помочь матери, а он вернулся к сыну. Мне разрешили побыть с Алексеем до завтрака, и я занялся начинавшимся воспалением в горле. Мальчик сидел, держа мою ладонь, и рассказывал, как Леонид пытался выучить Джоя приносить тряпку. Собака уносила её на подстилку и ложилась сверху.

Алексей рассмеялся, закашлялся и подождал, пока утихнет раздражение. Затем договорил, что Харитонов велел учить собаку на собственных вещах. Я продолжал лечение, пока нас не позвали к столу. Горло стало беспокоить меньше, но насморк оставался, и Боткин подал мальчику платок прежде, чем разрешил встать.

Николай подвёл сына к креслу. Трупп придержал его, пока Алексей садился, затем устроил опору под голень и положил приготовленное Демидовой покрывало. Мальчик попросил повернуть кресло немного к столу: с прежнего места приходилось тянуться за хлебом. Отец переставил его и дождался, пока сын убедится, что сидеть удобно.

Завтрак приготовили из обычных продуктов. Дорожные припасы Харитонов оставил в чемодане, а кастрюли, миски и ложки вернул на свои места ещё ночью. Мне он положил кусок хлеба рядом с картофелем, который можно было брать рукой, и спросил, проголодался ли я после всей ночной еды. Я успел проголодаться и попросил добавки.

Александра дошла до кушетки с Татьяной. Ольга подложила ей подушку, подала чай и поставила блюдце так, чтобы мать могла дотянуться без ее помощи. Некоторое время Государыня просто сидела, отдыхая после перехода. Затем сама взяла хлеб и намазала маслом.

Анастасия появилась, ещё поправляя волосы. Заколку она искала на столе, пока Мария не напомнила о кошельке. Девушка потёрла ладони, развернула подарок и достала вчерашнюю находку. Вместе с нею вынула маленький платок.

— Платок оставь в кармане, — посоветовала Ольга. — Иначе придётся всякий раз доставать кошелёк. При посторонних это будет неудобно.

Анастасия согласилась. Сложила подарок, дождалась его исчезновения и села к столу. Она спросила, пришёл ли ответ на просьбу о встрече. Я снова мысленно обратился к Павлу Игоревичу, но новых слов не услышал и так ей и сказал. Девушка помолчала, потом передала платок брату, который уже успел выронить свой.

Пока у прохода было тихо, Николай попросил позвать остальных. Он хотел рассказать о ночном осмотре пристройки. Я предупредил об остановке времени и оставил действующими всех двенадцать и собак. Джой продолжал пить у кресла, но за стеной оборвался голос часового. Николай показал на столе, как расположены вход, скамьи и свободное место у стены.

— Бэби можно устроить здесь, чтобы ночью не задевали ногу. Аликс посадим возле стола. Только сначала хозяину придётся вынести доски и освободить скамьи.

— Там одна комната? — спросила Демидова. — Если Государыне понадобится переодеться, можно ли отгородить место?

— Возьмите простыню, — ответил Николай. — Там есть куда её повесить. В жилом доме мы не были и на комнаты хозяев не рассчитываем.

Демидова попросила Ольгу положить простыню поверх остального белья. Александра спросила, получили ли уже согласие хозяина. Я ответил, что ночью его ещё ждали и что сегодня узнаю у Лобанова. Татьяна тут же спросила, что делать, если ответ будет отрицательным.

— Тогда будем искать другой двор, — сказал Николай. — Ночью мы осмотрели дорогу и место, где можно остановиться. Это поможет выбирать, но разрешения хозяина не заменит.

Мы закончили разговор быстро. Я вернул времени ход, Харитонов с Леонидом ушли заканчивать на кухне, а Трупп занялся одеждой Николая. У стола остались семья и доктор. Татьяна разливала чай, когда со стороны запертого прохода послышался стук.

Я вышел проверить, кто пришёл, и увидел Юровского с небольшой корзинкой. Вернувшись, предупредил Николая. Для семьи я оставался видимым, но комендант, войдя, прошёл возле меня, ничего не заметив. Он поставил корзинку на стол и сказал, что принёс яиц для Алексея.

Александра поблагодарила. С прошлой недели яиц снаружи не передавали, и она попросила Татьяну отнести принесённое повару. Алексей повернулся посмотреть на корзинку. Покрывало соскользнуло, и он опустил ступню на пол, приподнимаясь, чтобы перехватить ткань. Николай придержал кресло, а Боткин подошёл с другой стороны и помог мальчику снова устроить ногу.

— Уже встаёт? — спросил Юровский. — Вчера сидел совсем неподвижно.

— Начал понемногу опираться, — ответил Боткин. — Несколько шагов по комнате с поддержкой. После долгого лежания быстро устаёт.

— Значит, скоро кресло не понадобится. Здесь и без него тесно.

— Кресло оставьте, — попросил доктор. — Для двора оно необходимо. Всю прогулку на ногах он не выдержит.

Юровский посмотрел на колено, потом на лицо мальчика. Алексей шмыгнул носом и достал платок. Пришлось ответить и о простуде. Комендант спросил, не сидел ли он возле открытого окна, а затем обратился к Боткину.

— На воздух всё же собираетесь? Потом не говорите, что продуло.

— Посмотрю перед выходом. Жара сейчас нет, он будет одет. Ненадолго можно.

Николай спросил о времени прогулки. Юровский ответил, что выпустят, но возвращаться нужно сразу после команды. Потом встал и пошёл по комнатам. Я отступил от дверей и пошёл следом, оставаясь видимым для домашних.

В спальне дочерей комендант задержался у белья, оставленного на постели. Ольга подошла убрать его в ящик. На вопрос коменданта, зачем они снова всё перекладывают, она ответила, что накануне здесь мыли полы по его же приказу. Юровский наклонился к открытому ящику. Девушка держала оставшиеся чулки и ждала, пока он выпрямится.

Анастасия стояла у своей кровати. Она перестала застёгивать манжету и следила за ним, не двигаясь с места. Когда комендант отошёл, Ольга положила чулки поверх белья и закрыла ящик. Сестра подошла помочь ей убрать оставшееся покрывало.

В соседнем помещении Трупп застилал постель. Юровский спросил, кто оставил стул у прохода, и камердинер ответил, что сам сидел здесь ночью с книгой. Стул он сразу отнёс к стене. До постели Харитонова, под которой был спрятан чемодан, комендант не дошёл. Вернувшись в общую комнату, он велел не загромождать выход.

— И о всяких передачах сперва мне, — добавил он, обращаясь к Боткину. — У караула распоряжение никого без доклада не пропускать. Если что-то требуется, скажете сами.

Доктор ответил, что понял. Мы дождались, пока за Юровским закроют проход. Только тогда Алексей посмотрел на отца и объяснил, что хотел поймать покрывало, прежде чем оно упадёт на Джоя.

— Я забыл, что надо сидеть. Он не просил меня вставать, я сам начал.

— Я видел, — ответил Николай. — Ты поднял покрывало, вот и всё. Теперь завтракай, а если комендант снова спросит о ноге, Евгений Сергеевич ответит.

Мальчик повернулся к столу. Александра попросила сварить принесённые яйца, а мне Мария подвинула остывшую тарелку. Из прихожей ещё доносился голос Юровского. Я прислушался, но он только повторял часовому распоряжение о посторонних.

После завтрака стали готовиться к прогулке. Александра осталась отдыхать. Ольга предложила побыть с нею, но мать попросила сначала выйти с отцом, а потом помочь разобрать лекарства. Девушка принесла ей книгу и пошла одеваться вместе с сёстрами.

Боткин ещё раз осмотрел Алексея. Жара не было, горло беспокоило меньше, но насморк не прошёл. Доктор разрешил короткую прогулку. Николай помог сыну одеться, Трупп поднял его с приготовленным покрывалом, а отец и Ольга вынесли вперёд пустое кресло.

На лестнице я шёл рядом с Труппом. У каждого поворота он останавливался, дожидаясь, пока освободят место. Двери отпирали по очереди, а наружная калитка за оградой оставалась закрытой. Когда мы спустились, Николай придержал кресло, Трупп усадил мальчика, и отец подвинул его ближе к дорожке.

Солнце начало выходить из-за облаков. На стене лежала светлая полоса, но у кресла ещё сохранялась тень. Алексей попросил передвинуть его немного дальше. Николай исполнил просьбу и остановился рядом, пока сын укладывал Джоя возле ног.

Я был видим семье, оставаясь незаметным для караула. Ольга подошла туда, где мы с Николаем стояли у кресла, и заговорила вполголоса. Она сказала, что едва удержалась, когда комендант наклонился над её ящиком.

— Я хотела сказать, чтобы не трогал. Он сам велел всё убрать, а теперь спрашивает, зачем переложили.

— Ты ответила ему, — сказал Николай. — Я слышал. Больше ничего говорить не требовалось.

— Мне хотелось совсем другого. Я ночью спала, а теперь опять всё слышу так, будто не спала вовсе.

Николай предложил пройти ещё один круг. Ольга взяла его под руку, и они пошли вдоль дорожки. Я остался возле Алексея. Он пытался завязать платок узлом, а Мария, присев рядом, распутывала уже затянутый угол.

— Зачем тебе карман из платка? — спросила она. — У тебя есть карманы в одежде. А этот сейчас нужен для носа.

— Когда лежу, из карманов всё вываливается. Я хотел завязать, чтобы было рядом, только узел не выходит.

Мария развязала платок и предложила после дать ему чистый. Алексей посмотрел вслед отцу и Ольге, потом спросил сестру, что видно из повозки, в которой ему предстоит ехать. Пока он слышал только о том, как уложить ногу.

— Я сама её не видела, — ответила Мария. — Попросим Алексея Егоровича узнать, когда поедет смотреть. Он ведь собирался познакомиться с лошадьми.

— Скажи ему и про меня. Я не хочу всю дорогу видеть только чужие спины.

Она обещала. Когда Трупп подошёл помочь отцу повернуть кресло, Мария повторила просьбу брата. Камердинер сказал, что заглянет под покрытие с того места, где мальчику предстоит сидеть, и потом всё объяснит.

Леонид появился во дворе с поручением от Харитонова. Проходя мимо, сообщил Алексею, что принесёт воду и зайдёт после прогулки. Мальчик кивнул, не задерживая его. Я проследил до двери, как Леонид возвращается в дом, а затем снова подошёл к семье.

Через полчаса нас позвали наверх. Татьяне пришлось взять Ортипо на руки: собака упиралась, не желая уходить с прогретого места. Анастасия понесла Джимми, Ольга забрала его подстилку. Пока Трупп поднимал Алексея, Николай и Мария вынесли кресло к лестнице. В комнатах его снова поставили возле стола, а мальчика отнесли отдыхать в постель.

В общей комнате Анастасия развешивала одежду после прогулки. Платок соскользнул на пол, и, подняв его, она приложила ткань к голове, закрывая короткие волосы. Посмотрела на Марию, потом повернулась ко мне.

— Так я хоть немного другая? Илья Ильич, нужно попросить для дороги чужие пальто и платки. Мы ведь выйдем в своём, а потом нас увидят.

Я подошёл ближе, чтобы она могла говорить тише. Сёстры тоже собрались возле неё, оставив одежду на стуле.

— Спрошу у отца Иоанна. Только нужно узнать, что он сможет найти, прежде чем рассчитывать на одежду для каждого.

— И не одинаковое для всех, — добавила Анастасия. — Четыре девушки в одних платках, рядом папа, мама, Бэби. Один раз посмотришь и запомнишь.

Татьяна подошла к сестре, поправила край платка и попросила повернуться. Анастасия подчинилась, ожидая, что та скажет.

— А это разумно, Настя, — сказала Татьяна. — Мы вчера всё о своём белье говорили, а переодеться и не подумали.

— Почему ты так удивилась? — спросила Анастасия. — Будто я редко говорю разумные вещи. Вчера я тоже просила не держать маму у двери, пока ничего не открыто.

— Я помню, — ответила Татьяна. — И сейчас с тобой согласна. Илья Ильич, передайте, пожалуйста, эту просьбу сегодня же.

Александра слушала с кушетки. Она подозвала нас ближе и попросила искать обыкновенные городские вещи, которые можно надеть поверх нынешних. Переодеваться полностью посреди дороги ей было бы тяжело.

— И узнайте цену, — добавила она. — Людям самим нужна одежда. Мы должны понимать, что сможем купить, а что нам только одолжат.

Ольга ослабила узел на платке Анастасии: он мешал поворачивать голову. Девушка спросила, когда придётся переодеваться. Я ответил, что это удобнее сделать у повозок, пока караул и прохожие будут остановлены. Возницы смогут помочь, если найдётся место положить вещи.

— Обувь оставим свою, — сказала Анастасия. — В чужой я натру ноги раньше, чем мы уедем из города. Пальто ещё можно взять побольше, а ботинки нет.

Татьяна согласилась. Сёстры сложили подстилки собак и убрали одежду с прохода. Прежде чем уйти, я заглянул к Алексею. Боткин только что помог ему устроиться в постели и теперь убирал с одеяла забытый платок.

Я спросил, как чувствует себя сам доктор после ночи. Он выпрямился, положил платок возле кружки и ответил, что боли в боку почти нет. Ему удалось поспать дольше, чем он рассчитывал, и, встав утром, он впервые за несколько дней не стал ждать, пока его отпустит при движении.

— Только не принимайте это за обещание нести самую тяжёлую ношу, — добавил Боткин. — Я вчера весь день говорил другим, чтобы помнили о мере, а теперь поймал себя на желании доказать, что и сам совершенно здоров.

— Тогда возьмёте свои лекарства, — сказал я. — Остальное распределят. Алексей Егорович собирался посмотреть повозки, у него можно будет спросить, что удобнее уложить рядом с вашим местом.

Доктор согласился и попросил после осмотра рассказать ему о месте для мальчика. Ему предстояло ехать рядом и поправлять опору, если тряска окажется сильнее, чем они рассчитывают. Я пообещал передать всё и пошёл предупредить Николая об уходе. Он попросил выяснить у Лобанова, можно ли привезти Труппа для осмотра обеих повозок. Сам он уже видел место ночлега, а посадку сына хотел поручить человеку, которому придётся его поднимать.

У Лобанова находился отец Иоанн. Во дворе стояла вторая повозка с ещё не закреплённым покрытием. Поперечную доску примерял тот самый двоюродный брат Фёдора Андреевича, с которым я разговаривал перед вчерашним ужином. Он узнал меня и спросил, передал ли я его вопрос о запасном вознице.

— Передал, — ответил я. — Алексей Егорович Трупп хочет посмотреть вашу пару. И ещё я обещал мальчику узнать ваше имя. Он спросил, кого благодарить за солому.

— Пётр Семёнович, — сказал возница. — Вот солома, с повозкой привёз. Скажите ему, чтобы поберёг ногу, а остальное мы приготовим.

Под навесом лежала связанная солома. Её ещё предстояло разложить и накрыть тканью, сиденья — закрепить. Лобанов осматривал упряжь, и священник отвёл меня в сторону, пока они с братом обсуждали, что осталось доделать.

— Из-за города пришёл ответ, — сказал отец Иоанн. — Хозяин готов дать пристройку на одну ночь. Ему сообщили о двенадцати людях, которые уходят от ареста, но имён посланный не называл.

— Значит, он ещё не знает, кого принимает. Я не могу сказать семье, что ночлег уже обеспечен.

— Именно так и передайте. Он согласился приютить людей в опасности, но речь о Романовых может переменить его решение. Имена нужно назвать и получить ответ прежде, чем везти их к его воротам.

Я рассказал, что ночью Николай сам осмотрел пристройку. Сторожев спросил, не разговаривал ли он с хозяином, и я объяснил, что мы были в остановленном времени. В жилой дом не входили, досок и вещей не трогали. Священник попросил передать Государю, что хозяин обещал освободить помещение, но этого обещания недостаточно для окончательного решения о выезде.

— Поговорим с ним до отъезда, — сказал я. — Выясню у Лобанова, как обратиться, чтобы он понял, от кого я пришёл. Если откажет после того, как услышит имена, вернусь с отказом.

Потом я передал просьбу Анастасии об одежде и уточнение Государыни о цене. Отец Иоанн согласился поискать пальто и тёплые платки. Лобанов услышал конец разговора и посоветовал положить их во второй повозке ближе к передку, чтобы раздавать по одному. Мужчинам он тоже рекомендовал приготовить верхнюю одежду.

Фёдор Андреевич принёс ремень, который собирался закрепить для Алексея. Я сказал, что лучше показать его Труппу. Возница согласился принять камердинера сейчас, а я объяснил Петру Семёновичу, как собираюсь привести его сюда и почему на время осмотра нужно остановить время.

— Фёдор мне рассказывал, — ответил тот. — Только одно дело слушать, а другое — самому увидеть. Нас тоже остановите?

— Вы, ваш брат и отец Иоанн останетесь со мной. Перед началом уберите всё, что может помешать лошадям, и станьте возле них. Я верну им движение, когда вы будете готовы.

Пётр Семёнович посмотрел на брата. Лобанов подтвердил, что ночью всё происходило так же. Тогда возница согласился и отнёс доску к стене. Я запомнил, где стоят люди и где оставлено место для нашего появления, и вернулся в дом.

Трупп занимался одеждой Николая. Он положил щётку, выслушал приглашение и сам пошёл сообщить об уходе. Государь попросил проверить не только посадку Алексея, но и то, как будут выходить из повозок остальные. Семью я предупредил об остановке, оставив домашних и собак действующими, чтобы они могли продолжать утренние дела.

Когда всё умолкло, Трупп подал мне руку. Он попросил перенести его во двор Лобанова в этот же час. Священник и оба возницы тоже оставались в движении. Мы появились под навесом, в стороне от упряжи, и я не отходил от камердинера, пока Лобанов и Пётр Семёнович готовились держать своих лошадей.

Сначала я вернул движение первой паре, потом второй. Один конь вскинул голову и потянулся к соседу. Пётр Семёнович успокоил его и оглянулся к воротам. За ними стояли двое прохожих, которых я видел до ухода. Один всё ещё держал спичку возле лица.

— Он обожжётся, — сказал Пётр Семёнович. — У самых пальцев уже горело.

— Поглядите, ничего не меняется, — ответил Лобанов. — Ночью у нас так же было. Лучше сюда встаньте, он вас с этой стороны видит.

Трупп подождал, пока возница повернётся к нему, и назвался. Пётр Семёнович показал, как держит вожжи и какого коня не следует понукать первым: тот и без того тянул резче. Камердинер взял ремни, повторил движение и попросил поправить его руку. Я стоял рядом, пока они занимались парой.

Затем мы перешли к крытой повозке Лобанова. Трупп поднялся через передний край и присел на доску. Ремень оказался как раз над тем местом, где должна была лежать нога мальчика. Камердинер попросил переставить крепление выше, чтобы Алексей мог держаться рукой, не подтягивая колено.

— Поднимать его будем вместе с покрывалом, — объяснил он. — Сначала повернём, потом положим голень на опору. Вот здесь мне нужно место для локтя, иначе задену бортом.

Лобанов отвязал конец ремня, Пётр Семёнович подвинул доску. Трупп спустился и поднялся снова, теперь показывая, как держит ребёнка. Рукав зацепился за скобу, скрытую краем полотна. Камердинер освободил ткань, провёл ладонью по железу и позвал перевозчика.

— Загните это. С ним на руках не замечу, пока не зацеплю покрывало или одежду.

Пётр Семёнович принёс молоток. Удары прозвучали во дворе громко и отчётливо, но ни прохожие, ни люди в соседних домах не могли их услышать. Трупп дождался, пока возница закончит, проверил край ещё раз и вернулся на место будущего пассажира.

Теперь он мог сесть, оставив достаточно пространства для вытянутой ноги. Лобанов обещал закрепить доску окончательно после примерки и настелить солому. Одеяла требовались свои. Для собаки он показал место ближе к передку, предупредив, что проход при посадке должен оставаться свободным.

— Я предложу Николаю Александровичу посадить сюда Государыню, сына, доктора, двух дочерей и Леонида, — сказал Трупп. — Шестеро, как договаривались. Мальчик просил оставить Лёньку возле него.

— А вы со мной? — спросил Пётр Семёнович. — Мне нужен рядом человек, который услышит и передаст остальным. Через покрытие не докричишься.

Трупп ответил, что так и собирается предложить. Во второй повозке тогда останутся Николай, две дочери, Демидова, Харитонов и он сам. Мы осмотрели и её. Подниматься было выше, зато внутри легче поворачиваться, если оставить середину свободной от вещей.

Камердинер попробовал подать руку человеку, стоящему на земле. Лобанов взялся за неё и показал, куда лучше ставить ногу. Потом они поменялись местами. Для Государыни эта повозка была бы неудобна, но здоровые могли подняться без долгой помощи. Трупп запомнил, за какой край разрешается держаться.

Я рассказал о небольшом чемодане, в который войдут посуда и часть припасов. Лобанов попросил убедиться, что его сумеют поднять. Трупп ответил, что сам держал его ночью и Харитонов справится. Тогда перевозчик показал место у борта, где чемодан можно закрепить, чтобы он не двигался при езде.

В конце разговора вернулись к задатку. Условленная сумма оставалась прежней. Лобанов сказал, что плату можно передать через отца Иоанна, которому он доверяет, но получить её нужно до выезда. На улице с запряжёнными лошадьми начинать расчёт он не хотел.

Мы выбрали боковой проезд в нескольких минутах ходьбы от ограды. Повозки могли встать там одна за другой, не перекрывая дорогу. Я знал этот участок и обещал проверить его прежде, чем позвать возниц. Лобанов предупредил: если там начнут разгружать телегу, придётся искать место рядом, а не протискиваться между чужими лошадьми.

Перед возвращением я сказал обоим, что после нашего ухода время продолжится. Они убрали молоток, отставили незакреплённую доску и остались возле пар. Трупп подал мне руку, и мы вернулись в общую комнату дома Ипатьева. Там он сразу посмотрел на рукав, которым зацепился за скобу. Ткань уцелела.

Я отпустил время. Пока камердинер шёл к Николаю, я сел у окна. После ночного облегчения обычная нагрузка чувствовалась особенно сильно. Мне хотелось несколько минут слушать один разговор, а не удерживать в движении людей и животных в двух разных местах. Мария заметила, что я остался сидеть, и подошла узнать, что случилось.

— Ничего плохого, — ответил я. — Трупп осмотрел обе повозки. Теперь нужно немного отдохнуть, прежде чем снова останавливать время.

— Тогда посидите. Папа ещё слушает его, а мама занята с Олей. Я скажу, что вы вернулись.

Когда меня позвали, Александра и Ольга сидели возле небольшого столика. Здесь лежало шитьё, стояли коробочки и свёртки. Государыня утром назвала их лекарствами. Теперь Ольга убрала в сторону клубок и оставила перед матерью два небольших пакета.

Николай пришёл с Труппом. Ольга прикрыла дверь, и мы говорили вполголоса. Камердинер закончил рассказывать о посадке сына и показал на стуле, как расположена опора. Александра попросила объяснить, сможет ли сесть первой, не мешая поднимать Алексея. Трупп ответил, что сможет, если место у переднего края останется свободным.

— С ним поедет Лёнька, — сказал Николай. — Бэби вчера просил меня об этом. Алексей Егорович предложил оставить в той же повозке тебя, доктора и двух девочек.

— Машу и Таню, — ответила Александра. — Маша знает, как мне удобнее помогать. А Оля и Настя будут с тобой. Только не пересаживайте потом Лёньку ради вещей.

Я передал ответ о ночлеге: хозяин готов принять двенадцать человек на одну ночь, но имён ещё не знает. Николай попросил обязательно назвать их прежде отъезда семьи. Если человек передумает, узнать об этом нужно здесь. Александра согласилась и спросила, что сказал отец Иоанн об одежде.

— Будет искать. О цене я тоже передал, но пока он не знает, что найдётся. У повозок договорились оставить место для этих вещей отдельно, чтобы не разбирать всё при первой остановке.

Государыня попросила показать приготовленное для расчёта. Ольга раскрыла один пакет и положила на ткань небольшой золотой браслет без крупных камней. В другом свёртке находилась брошь. Мать рассмотрела обе вещи и попросила брошь убрать.

— Чтобы оценить её, нужен человек, который понимает камни. С браслетом проще. Спросите, примут ли его в счёт платы, и на какую сумму.

— Тогда после обеда нужно это закончить, — сказал Николай. — Пусть прежде посмотрят и ответят. Не хочу привезти вещь к готовым лошадям и узнать, что возницы ждали совсем другого.

Я повторил поручение. Браслет оставили в отдельном свёртке, но никому пока не передавали. Ольга посмотрела на него и спросила, как отец Иоанн сможет показать вещь Лобанову, если я не могу её взять.

— Один из нас поедет с Ильёй, — ответил Николай. — Алексей Егорович уже был во дворе и знает обоих возниц. Если они готовы рассмотреть такую плату, он принесёт браслет сам.

— Принесу и вернусь с ответом, — сказал Трупп. — Без вашего согласия вещи не отдам. Пусть сначала скажут, как её оценят.

— Если не возьмут, скажете прямо, — попросила Александра. — Я выбрала то, с чем проще рассчитаться, но они ждут денег. Не надо убеждать, что им выгодно принять другое, когда мы сами этого не знаем.

Николай согласился. Мы условились сперва сообщить о предложенной плате, чтобы не являться с браслетом неожиданно. Ольга заворачивала брошь по прежним складкам ткани и попросила мать самой принимать вещи по одной, когда придёт время укладывать их в чемодан.

— А то я запутаюсь, если все начнут подавать сразу. Браслет должен остаться отдельно, а остальное пойдёт в боковое отделение.

— Ты и будешь подавать, — сказала Александра. — Иван Михайлович подержит чемодан, я уложу. Сейчас возвращай на место, нам ещё здесь оставаться до сбора.

Николай ушёл к Харитонову обсудить ношу. Трупп отправился рассказать Алексею о возницах. Я остался по просьбе Государыни: она хотела, чтобы я повторил приметы места посадки. Пока мы говорили, Ольга убрала свёртки и села рядом с матерью.

— Когда комендант заглядывал в ящик, я ждала, что вы остановите время, — сказала она мне. — Мне казалось, сейчас достанет всё и начнёт спрашивать. Почему вы ждали?

— Он смотрел на обычное бельё. Если бы во время остановки мы убрали вещи, он заметил бы это сразу после неё. Я оставался рядом и ждал, чем закончится осмотр.

— А если бы дошёл до чемодана? Вы могли бы помешать?

— Мог остановить его, а убрать чемодан пришлось бы кому-нибудь из вас. Дальше пришлось бы смотреть, что он успел увидеть. Само по себе это ещё не давало нам готового выхода.

Ольга повернулась к матери. Та слушала, держа ладонь на краю покрывала. Дочь немного посидела молча, потом призналась, что ночью проснулась и на минуту забыла, какой наступает день. Было хорошо слышать, как спят сёстры, а после она вспомнила и долго не могла снова закрыть глаза.

— Ты всё-таки уснула, — сказала Александра. — Я слышала, как вы утром разговаривали с Машей. И сейчас вижу, что ты отдохнула.

— А тебе не страшно радоваться? Я всё время думаю, что слишком рано поверила. Вот начну выбирать место в повозке, а потом окажется, что мы даже из комнаты не выйдем.

Александра протянула ей руку. Ольга положила в неё пальцы и придвинулась к кушетке. Некоторое время обе молчали, пока из соседней комнаты не донёсся голос Алексея, зовущего Леонида посмотреть рисунок.

— Мне страшно, — сказала мать. — Но Бэби уже легче, и ты выспалась. Я благодарю за это, а об остальном всё ещё прошу. Ты можешь хотеть дороги, Оля, даже если не уверена, что она будет.

Татьяна принесла книгу и спросила, читать ли сейчас. Ольга освободила место возле матери. Я отошёл к столу, послушал начало, затем предупредил, что проверю прихожую. Пока они сидели вместе, мне хотелось оставить их без новых вопросов о том, что предстоит собирать.

У коменданта находился Никулин. Они проверяли смены и говорили о людях, которые должны оставаться в доме после обеда. Одному из караульных велели не уходить, пока с ним не переговорят. О немедленном переводе семьи и о Леониде при мне не сказали ничего.

У наружной калитки принимали корзину. Я спустился, увидел человека с улицы и дождался, пока он уйдёт. Внутренний проход в это время оставался заперт. Этот приход, как и утренний выход на прогулку, не оставил одновременно открытой дороги от комнат до улицы. Я запомнил, кто отворял калитку, и вернулся к семье.

Алексей лежал, положив перед собой листок. Трупп начертил расположение сидений, а Леонид стоял с другой стороны постели и показывал, где можно устроить Джоя. Мальчики приняли один из кружков на рисунке за колесо. Камердинеру пришлось объяснить, что он обозначил место для свёртка, а колёса находятся снаружи и вовсе не нарисованы.

— Значит, здесь пусто? — спросил Алексей. — Тогда Лёнька будет рядом, а Джой у него под ногами. Только не наступай ему на голову.

— Я не собирался, — ответил Леонид. — Ты лучше спроси, где мне держаться. Если качнёт, я тоже могу свалиться.

Трупп показал место ремня. Я назвал второго возницу, и Алексей попросил повторить отчество. Написал сбоку: «Пётр Семёнович», затем подчеркнул, слишком сильно нажимая карандашом. Бумага порвалась возле линии, обозначавшей край скамьи.

— Здесь теперь дырка как раз у моей ноги. Дайте другой лист, я не буду больше подчёркивать.

— Сначала договоримся, кто где сидит, — ответил Трупп. — Вы ещё и собаку положили на место доктора. Я сейчас перечерчу, только оба подождите.

Боткин вошёл, когда камердинер взял чистый лист. Леонид подвинул ему стул. Врач выслушал спор, попросил карандаш и показал, как устроить опору, чтобы Алексей мог менять положение ноги. До полудня оставалось немного, и я сел рядом, пока они поправляли рисунок.

— А видеть вы будете отсюда, — сказал Трупп, вспомнив просьбу Марии. — У передка покрытие приподнимается. Я посмотрел с вашего места, дорога видна.

Алексей попросил отметить этот край и сразу передвинул пальцем своё место ближе. Боткин вернул его обратно: ноги при таком повороте оказывались поперёк прохода. Тогда мальчик согласился сидеть рядом с доктором, но попросил не загораживать ему всё плечом.

— Папа иногда так садится, что ничего не видно. Я тянусь, а он говорит, чтобы я сидел спокойно.

Боткин обещал подвинуться. Леонид взял карандаш и написал своё имя возле скамьи, гораздо крупнее, чем требовалось. Алексей наклонил лист, чтобы прочесть, и оба одновременно потянулись его удержать. Трупп положил рисунок ровно между ними и попросил дать бумаге дожить хотя бы до посадки.

Глава 9. По другую сторону

К обеду на рисунке уже не осталось свободного места. Боткин дописал возле опоры то, что следовало объяснить вознице, а Алексей хотел ещё отметить, где будут стоять ноги Леонида. Трупп забрал карандаш и сложил лист вдвое. Мальчик попросил не мять имена и разрешил убрать рисунок только после обещания взять его в дорогу.

Из общей комнаты позвали к столу. Николай помог сыну подняться, подождал, пока тот поставит обе ступни, и повёл к креслу. Я шёл с другой стороны. На повороте Алексей сам попросил отца остановиться, переставил ногу и пошёл дальше. Леонид держал дверь, пока они проходили, затем поспешил к Харитонову.

На столе уже стояли тарелки. Александра устроилась на кушетке, положив рядом свёрнутую шаль, и попросила Марию сесть поближе. Харитонов принёс кастрюлю и велел Леониду поставить хлеб подальше от края.

— Из того, что отложили на дорогу ничего не потратили? — спросил я повара, когда тот наклонился к моей тарелке. — Сегодня я ещё могу дать еду. Скажите, что вам требуется.

— Пока хватает, — ответил Харитонов. — Горячее лучше потом, когда остановимся. Суп я уже сварил, а хлеб не залежался. Из чемодана сейчас брать незачем.

Он положил мне мясо отдельно, чтобы можно было есть без ложки. Мария придвинула тарелку, но я заметил, что у неё самой почти ничего нетронуто. Она раскрошила кусок хлеба возле блюдца и всё поглядывала на мать, которая тоже ела медленно.

— Маша, не следи за каждым моим движением, — попросила Александра. — Если понадобится помочь, я скажу. Ты сама до сих пор не начала.

— Я думала, тебе неудобно. Ты всё держишь локоть на весу.

Татьяна предложила переложить шаль. Мать попробовала опереться иначе, передвинула чашку и сказала, что теперь хорошо. Мария взялась за ложку, а Николай спросил сына, стало ли легче глотать. Алексей ответил, что горло почти не мешает, только нос никак не проходит.

Леонид принёс ещё хлеба. Он собирался поставить его возле Алексея, но Харитонов позвал из соседней комнаты, и мальчик обернулся слишком быстро. Николай подхватил край блюда, прежде чем тот ударился о кресло. Леонид извинился, выслушал поручение и вышел.

— Он всё время слушает, кто его зовёт, — тихо сказал Алексей. — Даже когда Иван Михайлович разговаривает не с ним. Я утром тоже так слушал.

Николай посмотрел на дверь, за которой исчез мальчик. Потом ответил сыну, что Леонид сегодня останется возле повара и ему не придётся одному разбираться с распоряжениями. Алексей попросил передать это ещё раз самому Лёньке. Отец согласился.

Мы доели без нового разговора о выезде. За стеной переговаривались караульные, внизу несколько раз хлопнула дверь. Я слышал эти звуки и пытался представить, как скоро смогу перестать прислушиваться к каждому. Потом пришли слова Павла Игоревича, и на несколько мгновений мне пришлось оставить всё остальное.

Анастасия заметила первой. Она сидела напротив и как раз собиралась обратиться ко мне, но, увидев моё лицо, дождалась, пока я посмотрю на неё. Я сказал, что для неё есть новое сообщение. Девушка сразу спросила, ответил ли Павел Игоревич о встрече.

— О встрече ничего не сказано. Он передал вам загадку и просит, чтобы отгадали именно вы.

— Тогда сейчас скажите, — попросила она. — Или опять нужно, чтобы все собрались?

— Лучше при всех. Она касается запертых дверей.

Николай попросил Харитонова остаться после уборки. Я помог только тем, что сообщил Труппу и Демидовой, зачем их зовут. Когда посуду поставили на буфет и все нашли себе место, предупредил об остановке. Собаки остались действующими вместе с остальными. Джимми уснул на подстилке у Анастасии, а Джой поднял голову, услышав, как умолк дом.

— Павел Игоревич просит передать, что никогда не сомневался: вы говорите разумные вещи, — сказал я Анастасии. — А теперь сама загадка. Если Ваше Высочество оказывается перед запертыми дверьми, за которыми стоит часовой с ключом, но рядом с Вашим Высочеством есть и Илья Ильич, как откроет дверь сама Княжна?

Она посмотрела на Татьяну. Старшая сестра улыбнулась и попросила сначала дослушать. Я передал оставшееся условие: остановка времени не закрепляет людей и предметы в пространстве окончательно, действующий человек способен подвинуть их.

— Значит, ключ у него можно взять, — произнесла Анастасия. — Только нужно оказаться с той стороны. Через дверь я не пройду, как вы.

Она замолчала, глядя в сторону прихожей. Татьяна начала было что-то говорить, но Николай остановил её. Анастасия встала и прошла к двери общей комнаты. Потрогала ручку, приоткрыла створку и посмотрела на запертый проход дальше.

— Мы вчера думали, как всем выйти разом, — сказала она, не оборачиваясь. — А одного вы можете перенести. Мне нужно всего на другую сторону этой двери, в тот же самый миг.

Я ждал, пока она договорит. Она вернулась от порога к столу и показала на собственное место.

— Вы остановите время и возьмёте меня за дверь. Я заберу у часового ключ и отопру. Потом мы должны вернуться сюда, но дверь ведь мы с собой не брали. Почему ей закрываться?

— Мы этого ещё не пробовали, — ответил я. — Но вы правы: возвращаюсь я со спутником. То, что вы успеете сделать, от этого не должно исчезнуть.

— Тогда я сама её открою. И пусть ключ останется с той стороны, чтобы вы увидели, что его тоже не унесло обратно за мной.

Николай поднялся. Он подошёл к дочери, посмотрел в прихожую и спросил, уверена ли она, что хочет попробовать. Анастасия ответила, что хочет, но сперва ей нужно знать, где именно стоит часовой и придётся ли лезть к нему в карман.

Я мог представить эту сторону двери по десяткам прежних выходов. Ключи переходили из рук в руки, человек приоткрывал проход, пропускал Труппа или Леонида, запирал снова. Я всё искал мгновение, когда он сам оставит нам свободную дорогу. Теперь Анастасия собиралась оказаться возле него независимо от того, что он намеревался сделать.

— Сначала посмотрю один, — сказал я. — Затем вернусь и объясню, где встанем. Пока никому не нужно выходить из комнат.

Я прошёл сквозь запертую дверь. Часовой сидел на табурете у стены. Связку он держал в левой руке, положенной на бедро, правой опирался о край сиденья. До замка было несколько шагов. Другой караульный застыл дальше, у поворота, и между ними оставалось достаточно места.

Вернувшись, я рассказал обоим родителям и Анастасии всё, что увидел. Александра позвала дочь ближе. Та подошла к кушетке и остановилась, ожидая вопроса.

— Если станет страшно, скажи сразу, — попросила мать. — Даже если уже возьмёшь ключ. Вернёшь его или принесёшь сюда, потом разберёмся вместе.

— Мне уже страшно, — призналась Анастасия. — Но я хочу попробовать. Мы же не станем ради этого будить его?

— Он останется неподвижным, — ответил я. — Вы сейчас увидите его таким же, каким отец видел караульного в первую ночь. Я буду рядом до возвращения.

Николай предложил самому ждать у запертого прохода. Татьяна попросила сестру застегнуть манжету, чтобы край рукава не мешал, и помогла с последней пуговицей. Анастасия отдала Марии платок, затем спросила, можно ли будет на минуту убрать ключ в кошелёк, если понадобится освободить руки.

— Лучше оставь на связке, — сказал Николай. — Пока пробуем, он должен вернуться часовому. Не хочется потом вспоминать, какой из ключей ты успела спрятать.

— Хорошо, не стану убирать. Оставлю в замке, как и хотела, чтобы вы увидели после моего возвращения.

Я встал рядом с ней на свободном месте в прихожей, по нашу сторону запертой двери. Николай находился у косяка. Он ещё раз посмотрел на меня, затем спросил дочь, готова ли она. Анастасия подала руку и сказала, куда хочет попасть.

Мы оказались в нескольких шагах от часового. Дверь теперь находилась за спиной, и Анастасия сразу оглянулась на неё. Я остался возле. Она медленно подошла к сидящему человеку и остановилась, когда разглядела его лицо.

У него были открыты глаза. Под воротом темнел пот, на рукаве засохло что-то белое, вероятно известь с ограды. Левая ладонь лежала почти вверх, а кольцо связки оказалось зажато между согнутыми пальцами. Анастасия наклонилась и некоторое время смотрела на эту руку, не прикасаясь.

— Он точно ничего сейчас не чувствует? — спросила она. — Я боюсь сделать ему больно, пока буду разжимать.

— Для него промежуток не проходит. Но пальцы лучше двигать осторожно, как у спящего. После остановки рука останется такой, какой вы её оставите.

Она подхватила запястье снизу. Рука оказалась тяжёлой, и Анастасия опустила её обратно на бедро, чтобы не держать на весу. Затем освободила кольцо, отводя пальцы один за другим. Связка выскользнула и звякнула о пряжку ремня. Девушка вздрогнула так, что я сам посмотрел часовому в лицо.

Ничего не изменилось. Анастасия перевела дыхание, положила его пальцы приблизительно так, как они лежали, и отступила к двери. На связке было несколько ключей. Она выбрала длинный, посмотрела на бородку, затем на замочную скважину и попробовала вставить.

Первый не подошёл. Второй вошёл, но не поворачивался. Анастасия переменила руку и упёрлась плечом в дверь. Я вспомнил утренний разговор смены и сказал, что створку при отпирании приподнимают. Девушка взялась за ручку обеими руками, слегка подняла её, затем одной удержала, а другой повернула ключ.

Замок щёлкнул. Она потянула дверь к себе, и в проёме показался Николай. Он стоял ровно там, где остался перед нашим уходом. Увидев дочь с ключами, подался вперёд, но она попросила его подождать.

— Сейчас мы вернёмся, — сказала Анастасия. — Хочу, чтобы вы посмотрели, что будет с дверью. Ключ я оставлю здесь.

Она вставила его снаружи в замок и отошла от створки. Остальные ключи висели на кольце, касаясь дерева. Я подал ей руку, и мы вернулись на то самое место по внутреннюю сторону прохода, откуда ушли.

Дверь оставалась открытой. Между её краем и косяком был виден часовой, а на наружной стороне висела связка. Анастасия отпустила мою ладонь. Николай прошёл из комнат к порогу и положил руку на створку, потом посмотрел на дочь.

— Открыла, — сказал он. — Сама. Теперь нужно вернуть всё, пока никто не заметит.

Анастасия попросила дать ей минуту. Она стояла возле отца, растирая пальцы, которыми поворачивала тугой ключ. Николай взял её руку и посмотрел, не содрана ли кожа. Только после этого она снова повернулась ко мне.

— Я смогу и закрыть. Давайте ещё раз туда, откуда открывала. Вы вернёте меня, когда ключи опять будут у него.

Мы начали второй короткий переход с того же места. Оказавшись снаружи, Анастасия прикрыла дверь, приподняла и заперла. Потом вернула кольцо часовому в ладонь. Она придерживала запястье на бедре, пока укладывала пальцы поверх ключей, и несколько раз проверяла, не свалится ли связка, когда рука снова двинется.

Я стоял рядом. Когда она закончила, мы вернулись к Николаю. Он потянул ручку со своей стороны и убедился, что дверь заперта. Только теперь Анастасия отошла от прохода. В общей комнате она села возле матери, не выпуская из пальцев пуговицу на манжете.

Мария придвинула ей воду. Анастасия выпила несколько глотков, посмотрела на сестёр и засмеялась, но смех быстро оборвался. Она поставила стакан и сказала, что когда ключи звякнули, ей захотелось немедленно бросить их обратно.

— Я всё ждала, что он поднимет голову. Знала, что не должен, а всё равно ждала. Илья Ильич, вы ведь тоже посмотрели?

— Посмотрел. Вы вздрогнули, и я повернулся вместе с вами.

Татьяна села рядом. Она взяла руку сестры, осмотрела красный след возле большого пальца и сказала, что перед настоящим выходом замок лучше поручить отцу или Труппу. Анастасия хотела возразить, но мать попросила сначала выслушать.

— Ты уже сделала главное, — сказала Александра. — Дальше будем помогать друг другу. Не нужно, чтобы каждая дверь снова доставалась тебе одной.

— Я и не прошу все, — ответила Анастасия. — Только не надо теперь говорить, что мне нельзя потому, что я испугалась. Я всё-таки открыла.

Николай подтвердил, что откроют вместе. Потом повернулся к Леониду, сидевшему возле Харитонова. Мальчик слушал так внимательно, что даже не заметил, как Джой положил голову ему на колено.

— Нам больше не нужно ждать, когда тебя поведут наружу, — сказал Николай. — Илья откроет путь с тем, кто сможет помочь руками. Тебе не придётся одному стоять возле калитки ради нас.

— А если всё же позовут? — спросил Леонид. — Вы говорили, сегодня должны.

— Тогда скажешь Ивану Михайловичу, как договорились, — ответил я. — Я буду следить. Но уходить мы можем прежде, и для этого не понадобится ждать распоряжения о тебе.

Леонид погладил Джоя. Алексей посмотрел на друга, затем спросил, получится ли тем же способом открыть наружную калитку. Я ответил, что сначала нужно осмотреть её и увидеть, у кого ключ. Само расстояние до неё уже не заставляло нас ждать открытых дверей.

Я передал Павлу Игоревичу слова Анастасии и сообщил, что она отгадала загадку и проверила решение. Девушка попросила добавить благодарность за то, что он дал ей подумать самой. Никаких новых слов я не услышал. Николай предложил заканчивать остановку, чтобы я мог отдохнуть перед следующими делами.

Я вернул времени ход и сразу вышел к часовому невидимым. Тот поднял левую руку, перебрал ключи и убрал связку в карман. Из-за поворота его окликнули. Он ответил, поправил на ремне пряжку и остался сидеть, не проверяя запора. Я немного подождал, затем вернулся к семье.

Анастасия всё ещё сидела рядом с матерью. Когда я сказал, что часовой ничего не заметил, она наконец перестала трогать манжету. Александра попросила её побыть возле себя, а я подошёл к Николаю, который ждал у окна.

— Теперь заканчиваем с платой и ночлегом, — сказал он. — Как только будет куда везти, не откладываем ради вечера. Позовите меня, прежде чем начнёте готовить выход.

Я согласился. В комнате Харитонов уже разбирал принесённую посуду, а Леонид подставлял под его руки чистое полотенце. Мальчик спросил, что сначала укладывать в чемодан, и повар попросил пока всё вымыть. Я ещё раз посмотрел на дверь и вспомнил, как звякнули ключи о пряжку часового. Мне нечего было добавить к своим прежним возможностям, но теперь я знал, как ими воспользоваться.

Лобанов нашёлся у второй повозки. Он затягивал крепление покрытия, пока Пётр Семёнович держал край, а отец Иоанн стоял у ворот с узлом одежды. Я подошёл видимым для всех, поздоровался и дождался, пока возницы закончат. Священник сразу спросил, не изменилось ли что-нибудь в доме.

— Нашли, как открывать запертые двери, — ответил я. — Проверили на внутреннем проходе. Теперь Николай Александрович просит окончить расчёт и получить ответ хозяина, уже назвав ему имена.

Я рассказал, что Александра Фёдоровна предлагает золотой браслет в счёт платы. Лобанов выслушал молча. Потом спросил, много ли в нём камней и кто сможет принести вещь, чтобы он посмотрел. Я объяснил, что браслет выбрали без крупных камней и принесёт его Трупп, который уже был здесь утром.

— Покажите, — сказал перевозчик. — Только заранее не говорите, что я принял. У меня часть платы пойдёт за чужую пару и повозку. Там от меня будут ждать деньги.

— Семья это понимает. Сначала осмотр и ваш ответ, потом решение Государыни. Если не подойдёт, он унесёт обратно.

Отец Иоанн развязал свой узел. Там лежали два пальто, тёмная кофта и несколько платков. Он объяснил, что часть вещей дали на время, остальное согласились уступить за плату. Имена хозяев и то, что кому принадлежит, он записал на листке, который положил между складками ткани.

— Это можно взять сейчас, — сказал священник. — Пусть примерят до выхода. Два пальто велики, но рукава подворачиваются. Для мужчин Фёдор Андреевич обещал найти куртки и фуражки.

— Брат привёз, — отозвался Лобанов. — За них рассчитаюсь я, прибавим к остальному. Только посмотрите прежде, годятся ли, а то принесём, и опять всё переделывать.

Я спросил о хозяине пристройки. Лобанов назвал его Матвеем Степановичем и сказал, что сам хочет переговорить. Если взять его с собой так же, как Труппа, он объяснит родне всё без пересказа от чужого человека. Я согласился вернуться за ним после разговора о плате.

В доме Трупп уже ждал. Ольга подала ему свёрток, Александра ещё раз попросила только показать браслет и принести назад. Камердинер убрал его во внутренний карман. Перед остановкой я объяснил, что на этот раз домашние останутся в общем времени: нашего отсутствия они не почувствуют. Действовать будут только Трупп и люди, с которыми нам предстоит говорить.

— Так вам будет легче? — спросила Мария. — Тогда делайте. Мы дождёмся, не начнём без вас собирать вещи.

Я остановил время, оставив со мной камердинера, Сторожева и обоих возниц. Трупп попросил перенести его к Лобанову, и мы оказались под навесом. Лошади на этот раз оставались неподвижными. Никто не собирался выводить их, а разговаривать можно было возле небольшого стола, который Пётр Семёнович очистил от инструмента.

Трупп вынул свёрток и развернул ткань. Лобанов взял браслет, рассмотрел застёжку и поднёс к свету. Отец Иоанн стоял рядом. Пётр Семёнович присел на край скамьи, дожидаясь, что скажет брат.

— На весь задаток приму, — произнёс Фёдор Андреевич. — За обе повозки, как условлено. Остальную половину после дороги, когда привезём на место.

— Вы сможете расплатиться за лошадей? — спросил священник. — Вы только что говорили, там нужны деньги.

— Деньги у меня есть, — ответил Лобанов. — Я и думал пустить вперёд свои, а вернуть из задатка. Но оставить жену без денег и без чего-нибудь взамен не могу. С этим согласен. Продам позже, когда будет кому и когда торговаться.

Трупп спросил, действительно ли он готов принять браслет на названных условиях, не ожидая доплаты после оценки. Лобанов вернул вещь на ткань и ответил, что готов. Камердинер аккуратно завернул её и убрал обратно.

— Тогда передам Государыне. Она должна согласиться сама. Если даст поручение отдать, вернусь с ним, а сейчас возьму вещи для примерки.

Отец Иоанн подал узел. Трупп поднял его левой рукой, проверил, не расходится ли завязка, и протянул мне правую. Мы вернулись в общую комнату. Я отпустил время, и Мария, не закончившая своего движения до остановки, вдруг увидела у камердинера одежду.

Он положил узел на стол и передал условия при обоих родителях. Александра попросила развернуть браслет ещё раз. Посмотрела на него, провела пальцем по застёжке и подала Труппу вместе с тканью.

— Согласна. Отдайте на этих условиях. Больше не нужно возвращаться ко мне с ним, если ничего не переменится.

— Передайте отцу Иоанну, чтобы записал расчёт, — добавил Николай. — И то, что останется отдать после дороги. Не хочу потом спорить с людьми, которые нам помогли.

Ольга осталась возле открытого узла. Она вытащила верхнее пальто и посмотрела на подкладку, где была пришита чужая заплата. Пока мать с Татьяной обсуждали, кому оно подойдёт, я присел у окна. Теперь мне требовался короткий отдых между остановками. Трупп тоже сел, не выпуская из виду свёрток, оставленный на столе.

— Илья Ильич, а вы там были недолго? — спросила Ольга. — Для нас Алексей Егорович только взял вас за руку, а потом уже держал вещи.

— Разговор занял несколько минут. Вы не заметили промежутка, как мы и собирались.

— Тогда после следующего возвращения скажите сразу, что сделали. Я понимаю, как это происходит, но всё равно каждый раз жду, что сначала услышу вас за дверью.

Я обещал. Через некоторое время мы с Труппом снова отправились во двор, оставив действующими тех же людей. Камердинер раскрыл свёрток и передал браслет отцу Иоанну. Священник тут же положил его перед Лобановым, а сам достал бумагу и чернила. В записи указал, что браслет принят в счёт всего задатка за обе повозки, и отдельно выписал оставшуюся сумму. Трупп попросил прочесть ему вслух, прежде чем отдавать лист на подпись.

Лобанов прочёл написанное, поправил одну строку о второй повозке и подписал. Пётр Семёнович поставил подпись рядом. Трупп подождал, пока подсохнут чернила, сложил лист и убрал во внутренний карман. Браслет остался у Фёдора Андреевича.

— Теперь займёмся Матвеем Степановичем, — сказал перевозчик. — Брат довяжет покрытие. Я только жене скажу, что ненадолго отлучусь.

— Сначала верну Алексея Егоровича, — ответил я. — С ним нужно закончить переход, прежде чем взять вас. Потом приду один, а время пойдёт как обычно.

Мы вернулись в дом с распиской и без браслета. Я сразу сообщил, что плата передана. Александра приняла бумагу у Труппа, прочла, затем отдала мужу. Он сверил оставшуюся сумму и убрал лист к своим вещам.

До поездки к хозяину пристройки я проверил прихожую. Караульный у прохода ел, поставив миску на край табурета. Юровский находился в кабинете, дверь была открыта, и оттуда доносился разговор о людях на вечернюю смену. Я выслушал то, что говорили при мне, и вернулся к Николаю.

— Уйду с Лобановым к его родственнику. Разговор будет при обычном времени. Мне нужно передохнуть от остановок, а Фёдор Андреевич сможет сам объяснить, о ком просит.

— Идите, — ответил Николай. — Здесь пока всё спокойно. Если за Лёнькой придут, он будет с Иваном Михайловичем. Я велел сразу позвать меня.

Я ещё раз заглянул к сыну. Леонид сидел рядом, и они рассматривали одежду из принесённого Труппом узла. Алексей примерял чужую куртку поверх своей. Рукава оказались длинны, и товарищ подворачивал их, сравнивая один с другим. Боткин попросил не застёгивать ворот до конца, пока они сидят в комнате.

У Лобанова я оказался, когда тот вышел из дома. Он надел пиджак, поправил в кармане что-то тяжёлое и сказал брату, что скоро вернётся. Затем отвёл меня к воротам, чтобы не появляться обратно посреди упряжи, и подал руку.

— К Матвею Степановичу, перед его двором. В этот же день. Я сам позову, не нужно к нему в комнату являться.

Мы оказались на дороге возле знакомых ворот. После тесных семейных комнат здесь чувствовался ветер. В пристройке стучали досками, из-за ограды пахло сухой травой. Лобанов позвал хозяина и стал ждать, держась рукой за калитку. Я находился рядом, видимый всем.

Открыл немолодой мужчина в рубахе с закатанными рукавами. Он узнал Фёдора Андреевича, отступил, впуская, и спросил, неужели уже привезли людей. Лобанов ответил, что приехал поговорить прежде, чем везти, и назвал меня. Мы прошли под навес, откуда была видна летняя пристройка.

Досок на скамье стало меньше. Часть вынесли во двор и сложили у стены, остальное хозяин собирался убрать после обеда. Он спросил, сколько места нужно оставить для больных, и Лобанов попросил сначала выслушать его до конца.

— Это семья Николая Александровича, — сказал он. — Романовых. С ними доктор, прислуга и мальчик-поварёнок. Все двенадцать, о которых я передавал.

Матвей Степанович посмотрел на меня. Потом медленно опустил доску, которую держал за край, и прислонил к стене. Из дома вышла женщина с полотенцем в руках. Увидев, что разговор прервался, остановилась на ступеньке.

— Так бы и написали сразу, — произнёс хозяин. — Я думал, офицеров каких-нибудь с домашними. Тут могут весь двор перевернуть, если узнают.

— Потому и приехал прежде, — ответил Лобанов. — Ты дал ответ на другое. Сейчас говори заново, и я приму как скажешь.

Женщина подошла ближе. Матвей Степанович назвал ей, кого просят принять, и она спросила, знают ли те люди, что их ещё могут не пустить. Я ответил, что знают. Семья ждёт решения в доме под охраной и не двинется сюда без него.

— А вы кто им? — спросил хозяин меня. — Фёдора знаю, вас в первый раз вижу. Почему сами не остаётесь там, откуда пришли?

— Я передаю их просьбы и могу возвращаться без пропуска. Этим и помогаю. Укрыть их у себя мне негде.

— А добрались как? — спросил Матвей Степанович. — Фёдор ещё утром в городе был, а сейчас стоит у меня без лошадей.

— Илья привёл, — ответил Лобанов. — Я взял его за руку возле своих ворот, а следующим шагом оказался у твоих. Сам бы не увидел, не поверил. Но всех он так перевести и оставить не может, потому я и готовлю повозки.

Матвей Степанович посмотрел на калитку, затем на меня. Жена положила полотенце на лежавшую рядом доску и подошла к нему ближе, а я ждал, пока хозяин снова заговорит.

— Значит, вы уйти можете, а я здесь останусь, — произнёс он. — Вы мне этого не обещайте, что ко мне после никто не придёт.

— Такого обещания я и не могу дать. Семье нужен первый ночлег, потом придётся двигаться дальше. Поэтому мы называем имена до того, как они сядут в повозки.

Матвей Степанович прошёл к колодцу и поднял стоявшее возле него ведро. Переставил под навес, хотя дождя не было, затем вернулся. Его жена всё это время смотрела на Лобанова.

— В большой дом не селим, — сказала она мужу. — В пристройке можно постелить. Только пусть ночью по двору не ходят без нужды, завтра утром начнут приезжать за сеном.

— Я ещё не сказал, что беру, — ответил он. — Ты понимаешь, о ком речь?

— Понимаю. Потому и говорю, где можно устроить. А решать давай вместе.

Лобанов предложил нам отойти к воротам. Мы оставили хозяев возле навеса и прошли через двор, не задерживаясь у пристройки. Я всё время оставался рядом с единственным спутником. Фёдор Андреевич присел на лежавшее бревно и спросил, сколько лет больному мальчику.

— Тринадцать. Скоро должно исполниться четырнадцать.

— У него нога так и будет лежать? Вы утром говорили, что начал вставать. На тряской дороге хуже не станет?

— Доктор поедет рядом и скажет, когда остановиться. Боль уменьшилась, но ногу всё равно нужно беречь. Потому Алексей Егорович так долго примерял место.

Лобанов кивнул и замолчал. Я слышал только отдельные слова хозяев, слишком тихие, чтобы разобрать разговор. Через несколько минут Матвей Степанович позвал нас обратно.

— На эту ночь берём, — сказал он. — Имена услышали, так что второй раз спрашивать не нужно. К завтрашнему утру приготовьтесь ехать, ко мне люди за сеном придут. Дольше прятать такую семью не смогу.

— Они знают про одну ночь, — ответил я. — Я передам условие. Что приготовить с нашей стороны?

— Подстилки свои, сколько есть. Соломы добавлю, воды хватит. Если понадобится горячее, жена согреет, только еду привозите. На двенадцать у нас не приготовлено.

Лобанов спросил о плате за двор. Матвей Степанович назвал её ему и попросил рассчитаться до отъезда на следующий день. Фёдор Андреевич согласился отвечать за этот расчёт, а я пообещал сообщить семье сумму. Затем хозяин показал, где поставить лошадей и какие ворота оставит доступными для въезда.

Мы ненадолго зашли в пристройку. Жена хозяина подвинула стол, проверила, открывается ли окно, и спросила, нужна ли отдельная ширма для больной женщины. Я сказал, что с собой привезут простыню. Она показала два места, где можно закрепить её, и попросила не навешивать на перегородку ничего тяжёлого.

На выходе я поблагодарил обоих. Матвей Степанович ответил, что благодарить можно будет после ночи, а сейчас пусть Фёдор не забудет предупредить, когда повозки окажутся близко. Чужим людям на дороге не следует показывать, к каким воротам они сворачивают. Лобанов сказал, что знает подход, и мы вышли за калитку.

Вернулись мы туда, откуда отправлялись. Во дворе Пётр Семёнович уже закрепил покрытие и начал запрягать вторую пару. Лобанов сразу передал тому ответ хозяина. Я сообщил, что пойду к семье и после проверки места посадки вернусь звать их.

— Мы готовы, как только скажете, — ответил он. — Ещё подтянем упряжь, и можно выезжать. Ждать вашего слова будем здесь.

В доме Анастасия примеряла принесённое пальто. Рукава закрывали пальцы, и Ольга подворачивала их, стараясь не затянуть слишком туго. На Анастасии эта вещь выглядела чужой даже со спины. Она повернулась ко мне и спросила, узнал бы я её на улице.

— Узнал бы, потому что знаю лицо. Но издали в этом пальто не так легко разглядеть, кто вы.

— А мама в своём будет заметнее всех, — сказала она. — Мы примеряли ей другое, в плечах тесно. Таня забрала его себе.

Александра сидела на кушетке в тёмной кофте. Поверх неё Татьяна набросила широкий платок и расправляла у шеи. Государыня попросила не затягивать: ей было трудно дышать, когда ткань прижималась к горлу. Мария подала булавку и помогла закрепить свободный край на плече.

Я позвал Николая и сообщил при всех, что хозяин услышал имена и согласился. На одну ночь, с отъездом утром, прежде чем во двор начнут приезжать за сеном. Сумму за ночлег я назвал отдельно. Николай сказал, что принимают, и попросил передать благодарность обоим хозяевам.

— Значит, можно? — спросила Ольга. Она всё ещё держала отворот рукава сестры. — Теперь осталось только пройти?

— Я проверю место посадки и вернусь. Лошади запряжены, повозки могут выехать по нашему слову. До них несколько минут пешком, потом ещё нужно выбраться из города.

Николай посмотрел на часы. Было немногим больше трёх. Он попросил снять верхнюю одежду до остановки времени, чтобы никто не увидел семью собравшейся в дорогу, а самому Труппу велел приготовить всё возле сына.

— Когда Илья вернётся, начинаем, — сказал он. — До вечера ждать больше нечего. Кому нужно воды или что-нибудь достать из своей комнаты, сделайте сейчас.

Александра позвала Харитонова. Он принёс чемодан и поставил возле кушетки, не открывая, пока она не попросила. Ольга встала рядом с матерью. Я вышел, оставив их готовиться, и пошёл осмотреть дорогу от ограды до выбранного проезда.

У ворот находился другой часовой. На поясе у него висела связка, а засов на калитке был отодвинут не до конца, оставляя проход запертым и без замка. Я рассмотрел, как он держится, затем вышел сквозь доски на улицу. Нужно будет отпирать и отодвигать руками. Анастасия уже показала, как доставить к запору человека, который это сделает.

Проезд оказался свободен. Возле дальнего двора стояла телега, но места для двух повозок оставалось достаточно. Я прошёл вдоль неё, посмотрел, не загораживает ли колея поворот, и проверил путь от ворот. Однажды семье придётся спуститься с края мостовой. Там я решил поставить Труппа или Николая прежде, чем подойдёт Александра.

У Лобанова всё было готово. Отец Иоанн вернулся с последним свёртком и стоял возле повозок. Я назвал место, где им ждать, и объяснил, что начну остановку времени из дома. Возницы и все четыре лошади останутся действующими. Они смогут выехать без встречного движения, а я подойду, пока семья заканчивает собираться.

— До вашего прихода на большой путь не сворачиваем, — повторил Лобанов. — Станем, где договорились. Только предупредите, прежде чем начнут подходить с собаками, чтобы брат взял свою пару покрепче.

Я обещал. Пётр Семёнович ещё раз проверил ремни у передка и положил рядом с местом Труппа свёрнутую ткань. Она закрывала скобу, которую утром загнули. Я увидел её и вспомнил, как камердинер искал повреждение на своём рукаве после возвращения.

Отец Иоанн задержал меня перед уходом. Он передал последние сведения об одежде, затем спросил, нужно ли ему самому явиться к месту посадки. Я ответил, что Николай об этом не просил, а у повозок и без того будет много людей. Священник немного помолчал и согласился остаться во дворе.

— Скажите им, что я молюсь, — попросил он. — И когда доберётесь, вернитесь хотя бы со словом. Мне нужно знать, что они доехали, а не только покинули дом.

— Вернусь, как только смогу оставить их ненадолго. Сейчас передам ваши слова. Они помнят, с чьей помощи началась эта дорога.

Священник перекрестил меня. Я стоял перед ним, пока он опускал руку, и ждал ещё чего-нибудь, но он уже повернулся к Фёдору Андреевичу. Тот поднял вожжи и устроился на козлах. Я вернулся к семье.

Николай встретил меня возле прохода. Я сказал, что место свободно и возницы предупреждены. Он позвал остальных, дождался, пока Харитонов снимет с плиты посуду, и сам проверил, все ли находятся в комнатах. Алексей лежал одетым, а Леонид сидел возле него, держа на коленях небольшой узел.

— Теперь времени будет столько, сколько сможете дать, — сказал Николай мне. — Если почувствуете, что нужно остановиться раньше, говорите сразу. Не ждите, пока мы заметим сами.

— На сборы и посадку хватит, если не задерживаться. Дальше я буду смотреть по силам. Всю дорогу держать неподвижной не обещаю.

— Мы этого и не требуем, — ответил он. — Сначала выйдем из города. Потом будем слушать возниц и доктора.

Я предупредил всех и остановил время. Вместе с нами остались действующими собаки, отец Иоанн, оба перевозчика и четыре лошади. За дверью умолк разговор. Татьяна в ту же секунду взяла пальто, а Харитонов открыл чемодан, который до этого стоял у кушетки закрытым.

Ольга подавала матери свёртки по одному. Александра укладывала их в отдельное отделение и каждый раз просила подождать, пока найдёт удобное место. Повар держал чемодан обеими руками. Между пакетами легла мягкая ткань, затем Государыня сама закрыла застёжку и попросила Ивана Михайловича поставить чемодан возле остальных вещей.

— Если вам понадобится его передать, скажите мне или Ники, — добавила она. — Чтобы мы не искали потом друг у друга. Здесь то, чем нам ещё жить и рассчитываться.

Харитонов ответил, что понял. Основное отделение он уложил быстро: запасная посуда и продукты уже находились внутри, оставалось взять то, чем пользовались за обедом. Леонид подал вытертую миску и нож, а повар остановил его, когда мальчик потянулся за последней чашкой.

— Эту оставь. Сейчас ещё напиться попросят, не будем весь чемодан раскрывать. Возьмём перед выходом.

Демидова подошла с бельём. Простыня для перегородки лежала сверху. Она передала свёрток Ольге, а сама помогла Александре надеть платок так, чтобы он не сползал при ходьбе. Потом проверила ножницы и напёрсток в кармане. Впервые за всё утро она собралась раньше Государыни и осталась рядом, ожидая, чем помочь ещё.

Анастасия достала кошелёк. Положила туда небольшой гребень, затем попросила Марию подать ей оставленную на столе заколку. Сестра напомнила, что одна уже лежит внутри, но Анастасия ответила, что вторая ей тоже нужна. Она проверила, всё ли убрала, и сложила подарок, освобождая руки для Джимми.

— А ключи можно будет потом дать тебе? — спросила Мария. — Чтобы никто случайно не выронил, пока идём.

— Можно, если решим их унести, — ответила Анастасия. — Но первые лучше вернуть. Папа сказал, чтобы до самого конца не замечали пропажи.

Николай подошёл к дочерям и попросил пока не класть туда ничего чужого без его ведома. Подарок принадлежал Анастасии, но при выходе нужно было знать, где находятся вещи, которыми могут воспользоваться другие. Она согласилась и убрала руки в карманы.

Я на короткое время вышел к месту посадки. Повозки только что свернули в проезд. Лобанов остановил свою первой, Пётр Семёнович поставил вторую позади, оставляя место пройти между ними. Я показал, откуда придёт семья, и попросил держать проход свободным. Они кивнули, я вернулся в дом, не задерживая сборов.

Алексей сидел на краю постели. Боткин поправлял на нём куртку, а Николай стоял рядом, держа приготовленное покрывало. Мальчик хотел пройти до двери сам. Доктор разрешил только несколько шагов внутри комнаты, после чего его поднимет Трупп.

— На лестнице я вас понесу, — сказал камердинер. — А у повозки повернёмся так, как утром проверили. Вы мне скажете, если складка попадёт под колено.

Алексей спросил, кто возьмёт рисунок. Трупп показал свой внутренний карман, где лежал сложенный лист, и мальчик успокоился. Леонид взял Джоя за ошейник и подвёл к себе. Спаниель тянулся к хозяину, но на зов мальчика сел возле товарища и стал ждать.

Ольга принесла Николаю дневник. Он подержал тетрадь, не раскрывая, затем убрал к приготовленным вещам. Она хотела спросить, берёт ли он ещё какую-нибудь книгу, но отец посмотрел на её свёрток и предложил сперва проверить, удобно ли нести то, что уже выбрано. Ольга переложила его в другую руку и согласилась больше ничего не добавлять.

Александра поднялась с кушетки. Мария подала ей руку, Татьяна встала чуть позади, держа Ортипо. Собака заворочалась, и девушка поправила подстилку у неё под животом, удобнее перехватила и попросила не мешать. Демидова придержала свободный край платка Государыни, не давая ему зацепиться за стул.

— Оля, Настя, подойдите, — позвала мать. — И Бэби пусть подойдёт с папой. Мне нужно, чтобы вы были здесь, возле меня.

Николай помог сыну сделать несколько шагов. Дочери собрались у кушетки. Александра перекрестила каждого, задержав ладонь возле лица Алексея, и негромко попросила его сразу говорить доктору о боли. Он кивнул. Потом она обратилась к остальным и сказала, что пора идти.

Трупп поднял мальчика. Харитонов взял чемодан, Демидова — свой свёрток. Ольга положила бельё возле кушетки и приняла у Анастасии Джимми, пока сестра будет занята. Я видел всех двенадцать, прежде чем вышел в прихожую. Анастасия пошла рядом со мной, а остальные ждали, когда можно будет пройти.

У запертой двери она остановилась. Теперь пальто не мешало пальцам: рукава были подвёрнуты, манжеты застёгнуты, руки свободны. Николай подошёл к нам, посмотрел на дочь и спросил, готова ли она ещё раз помочь с первым замком.

— Готова, папа, — ответила Анастасия. — Только после меня ты возьмёшь ключи. Мне нужно будет нести Джимми.

Он согласился и остался у косяка. Я подал Анастасии руку. Она назвала то же место по другую сторону двери и тот же самый миг, в котором мы стояли, а за нашими спинами Трупп попросил оставить ему побольше места для поворота.