Kitobni o'qish: «Комната без окон»

Глава 1. Остров

Паром отходил в шесть сорок. Коваль приехал за час. Он стоял у бетонного парапета, спиной к терминалу, лицом к воде, и курил вторую сигарету подряд. Он обещал себе, что бросит ещё в прошлый вторник. Ветер с залива был сырой и тяжёлый. Пахло ржавчиной и водорослями. Над горизонтом висела серая мгла. Не туман и не облака, а что-то среднее. Будто море дышало на город и не могло согреться.

Коваль посмотрел на часы. Шесть двенадцать.

Он не любил воду. Не боялся, просто не любил. В детстве они с Евой ездили к бабушке на Волгу. Он всегда садился спиной к реке, лицом к берегу. Чтобы видеть землю. Ева смеялась и называла его трусом. Ему было девять, ей — семь. Она заплывала дальше всех. Ныряла с плота и выныривала с водорослями в волосах. Хохотала так, что чайки взлетали.

Коваль бросил окурок в урну. Промахнулся. Поднял. Бросил снова.

Пятнадцать лет. Если бы он тогда обернулся. Если бы не отпустил её одну в коридор, к медсестре. Если бы.

Он не любил сослагательное наклонение. Оно ничего не исправляло. Только разъедало изнутри.

— Детектив Коваль?

Он обернулся. Перед ним стоял мужчина в форме, лет пятидесяти, с бейджем «Диспетчер».

— Да.

— Ваш пропуск. И предупреждение: на острове нет связи. Совсем. Ни мобильной, ни спутниковой. Клиника работает автономно. Внутренняя линия есть, но только между корпусами. Если что-то срочное — передадите через капитана. Он идёт обратно в семь вечера.

— Понял.

— И ещё. — Диспетчер понизил голос. — Вы первый за три года, кто туда едет не по приглашению.

— А по приглашению кто ездит?

Диспетчер посмотрел на него внимательно. Как смотрят на человека, который задаёт вопрос, а ответ ему не понравится.

— Родственники. Раз в месяц. По списку.

Он вручил Ковалю пластиковую карточку и ушёл. Не попрощался. Коваль посмотрел на пропуск. Фотографии не было. Только фамилия, инициалы и слова: «ВРЕМЕННЫЙ ДОСТУП. КОРПУС А. УРОВЕНЬ 1». Он перевернул карточку. На обороте, мелко, почти стёрто: «Дора».

Коваль сжал карточку так, что пластик хрустнул.

Паром был старый. С облупленной краской и деревянными скамейками. На скамейках кто-то вырезал ножом имена. Коваль сел у окна. Окно было мутное, забрызганное солью. Он не стал его протирать. Внутри пахло дизелем и мокрой шерстью.

Кроме него, пассажиров было четверо. Женщина с сумкой-холодильником. Двое мужчин в спецовках — техники. И старик в брезентовом плаще. Старик всю дорогу смотрел на воду и не двигался.

Коваль достал телефон. Сети не было. Он всё равно смотрел на экран. Как будто там могло появиться сообщение. Ничего не появлялось. Он убрал телефон.

Задание он получил вчера в шестнадцать сорок. Полковник Гринёв вызвал его в кабинет. Закрыл дверь. Налил себе воды из графина.

— Матвей Андреевич. Дело деликатное. Остров Дора. Психиатрическая клиника закрытого типа. Утром нашли мёртвым главврача. Верский, Адриан Львович. Пятьдесят восемь лет. Известная фигура.

— Криминал?

— Пока неясно. — Гринёв сделал глоток. — Тело в кабинете. Дверь заперта изнутри. Окон в кабинете нет. Камеры в коридоре. Никто не входил, никто не выходил. Смерть — предварительно — остановка дыхания.

— То есть естественная.

— То есть неизвестная. — Гринёв поставил стакан. — Эксперт говорит, следов насилия нет. Но есть одна деталь. В вентиляции нашли распылитель. Кустарный. С таймером.

Коваль молчал.

— Ты едешь туда один, — продолжил Гринёв. — Местная охрана — частная контора. Они не следователи. Никаких федералов, никакого шума. Клиника на особом статусе. Там пациенты... — он поискал слово, — ...чувствительные. Основание частное. Родственники. Если что-то пойдёт не так, ты меня понял.

— Понял.

— Хорошо.

Коваль уже взялся за ручку двери. Гринёв сказал, не поднимая глаз:

— Матвей Андреевич. Ты раньше не сталкивался с этим учреждением?

Пауза была короткой. Достаточно короткой, чтобы её можно было не заметить. И достаточно длинной, чтобы оба её заметили.

— Нет, — сказал Коваль.

Он соврал. Сам не знал почему.

Паром причалил в семь двадцать две. Остров был маленький. Скалистый, поросший колючим кустарником. Одна дорога шла от причала вверх, к серому зданию на холме. Здание было длинное, трёхэтажное. С плоской крышей и узкими окнами, забранными решётками. Не клиника, а крепость. Слева стоял второй корпус, поменьше. Обнесённый забором с колючей проволокой. Справа — ангар и дымящая труба. Пахло не морем, а мазутом и чем-то сладковатым, аптечным.

Коваль вышел на причал. Его встретил охранник. Молодой, стриженный под ноль, с рацией на поясе.

— Детектив? За мной.

Они пошли вверх. Дорога была выложена бетонными плитами. Между плитами проросла трава. Коваль смотрел под ноги. Вдруг заметил, что считает шаги. Один, два, три, четыре... Он остановился на семнадцатом. Не понял, зачем.

— Что-то не так? — обернулся охранник.

— Нет. Идём.

У ворот стояли ещё двое. Коваль предъявил пропуск. Его провели через металлодетектор. Отобрали телефон — «вернём на выходе». Выдали бумажный браслет с номером 0417.

— Что это значит? — спросил Коваль.

— Ничего, — сказал охранник. — Порядковый.

Коваль не поверил.

Внутри клиника пахла хлоркой и чем-то тёплым, сладковатым. Как остывший чай. Стены были бледно-зелёные. Пол серый. Линолеум вытерт в центре коридоров до белизны. Лампы дневного света гудели. Это гудение было единственным звуком. Ни голосов, ни шагов, ни дверей.

Коваль шёл по коридору. Что-то внутри него начинало дрожать. Не страх. Что-то хуже. Тело уже узнало то, чего он сам ещё не вспомнил. Он уже видел этот коридор. Не помнил когда, не помнил как. Но тело помнило. Ноги сами замедлялись у поворота. Глаза сами искали третью дверь слева. Рука сама потянулась к стене. Коваль отдёрнул её.

Он остановился. Приложил ладонь к груди. Сердце билось ровно. Он заставил себя дышать глубже. Это просто длинный коридор. Таких коридоров в его жизни были сотни. Мозг достраивает, обманывает, ищет паттерны. Обычная нейробиология. Ничего мистического.

Он пошёл дальше.

Кабинет Верского был в конце крыла. Дверь приоткрыта. Изнутри бил яркий свет. У входа стоял эксперт. Немолодой, в очках, с папкой под мышкой.

— Коваль? — спросил он.

— Да.

— Фамилия моя Ожгибцев. Я тут единственный, кто хоть что-то понимает в трупах. Так что не судите строго. — Он говорил быстро, будто извинялся заранее. — Тело не трогали. Врач констатировал смерть в семь десять утра. Я осмотрел. Внешне чисто.

— Что значит чисто?

— Ни ран, ни следов борьбы, ни инъекций. Поза естественная. Сидел в кресле. — Ожгибцев отступил в сторону. — Смотрите сами.

Коваль вошёл.

Кабинет был небольшой. Метров двадцать. Стол, два кресла, книжный шкаф во всю стену, кушетка. Ни окон. Свет только от лампы на потолке. Холодной, белой. Дверь одна. Замок внутренний, механический, с задвижкой.

В кресле у стола сидел человек. Серый костюм, рубашка без галстука. Руки на подлокотниках. Голова чуть склонена набок. Как у человека, который задремал в поезде. Лицо спокойное. Глаза закрыты. Никакой гримасы, никакой судороги. Ничего, что обычно оставляет смерть.

Коваль смотрел на него долго.

— Когда его нашли? — спросил он.

— В семь десять. Медсестра принесла чай. Постучала, никто не ответил. Открыла...

— Дверь была не заперта? — спросил Коваль.

— Заперта, — сказал Ожгибцев.

— Заперта, — повторил Коваль.

Он обошёл кабинет. Стены гладкие, без трещин. Шкаф тяжёлый, придвинут к стене. Кушетка пустая, застелена. Потолок ровный. С одной решёткой вентиляции над столом. Он посмотрел на решётку. Обычная, металлическая, с шестью винтами. Пять на месте. Шестой новый.

— Кто-нибудь трогал вентиляцию?

— Охрана говорит нет. Но винт свежий, я тоже заметил. — Ожгибцев помолчал. — Вы думаете, через неё?

— Воздуховод идёт в технический коридор?

— Идёт. Но там слепая зона. Камера сломана три года назад. И в коридор можно попасть только из подсобки. А подсобка была заперта.

— Ключ?

— У санитара. Громик, Юрий. Он говорит, что ключ висел на щитке весь вечер.

Коваль кивнул. Подошёл к столу. На столе бумаги, чашка, ручка, очки. И маленькая фотография в рамке. Повёрнутая к стене. Он взял её, повернул. С фотографии смотрела девочка. Лет семь, светлые волосы, смеётся, держит в руке мороженое.

Коваль поставил рамку обратно. Руки не дрожали. Он был уверен, что руки не дрожат. Даже посмотрел на них, чтобы убедиться.

— Кто это? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не знаю, — сказал Ожгибцев. — Я спрашивал. Никто не знает. Говорят, доктор никого не пускал в кабинет. Ни персонал, ни пациентов. Только он.

Коваль смотрел на фотографию ещё секунду. Потом сказал:

— Ладно. Давайте камеры.

Камеры смотрели в коридор. Одна напротив двери кабинета. Вторая у поворота. Третья у поста медсестры. Запись была непрерывная. С двадцати одного ноль-ноль до семи десяти. Коваль смотрел её дважды.

В двадцать один семнадцать Верский вошёл в кабинет. Один. В руках папка. Больше никто не входил. Дверь закрылась.

В двадцать один двадцать три свет под дверью погас.

В двадцать один сорок одна по коридору прошла медсестра. Кросс, Анна. С тележкой. Не останавливалась.

В двадцать два ноль пять у поворота мелькнула тень. Коваль прокрутил назад. Тень. Одна секунда. Не человек. Игра света? Он прокрутил ещё раз. Тень.

В двадцать три двадцать одна камера напротив двери мигнула. Помеха, полсекунды. Как будто кто-то прошёл слишком близко к объективу.

В ноль тридцать — ничего. В два ноль-ноль — ничего. В четыре — ничего. В шесть сорок пять у двери появилась медсестра. В семь десять она открыла дверь и закричала беззвучно. Микрофона в коридоре не было.

Коваль остановил запись.

— Кабинет заперт изнутри, — сказал он вслух. — Окон нет. Вентиляция единственный путь. Но чтобы распылить газ, надо быть снаружи. Значит, устройство поставили заранее.

— Похоже на то, — согласился Ожгибцев.

— Кто имел доступ в технический коридор?

— Громик. И Штерн. Лидия Штерн, заместитель Верского. У неё второй комплект ключей. И Анна Кросс, медсестра. Иногда ей давали ключ, когда Громик уходил.

Коваль записал имена. Потом спросил:

— Верский был здоров?

— Насколько я знаю, нет. — Ожгибцев поморщился. — У него был рак. Поджелудочная. По бумагам третья стадия. Ему оставалось месяца три, может, четыре.

Коваль молчал.

— Смешно, да? — сказал Ожгибцев. — Человека убили, а он и так умирал. Зачем?

— Затем, — сказал Коваль, — что кто-то хотел, чтобы он умер не своей смертью.

Он вышел из кабинета. В коридоре было всё так же тихо. Лампы гудели. Где-то далеко, за двумя стенами, кто-то начал напевать. Тихо, без слов, на одной ноте. Напев оборвался.

Коваль пошёл к посту медсестры. У него было три вопроса. Ни один из них он не собирался задавать вслух.

Первый: почему он солгал полковнику.

Второй: почему он знает этот коридор.

Третий: почему на фотографии в кабинете убитого его сестра.

Он не помнил, как выглядела Ева в семь лет.

Или помнил.