Kitobni o'qish: «Барбизон. В отеле только девушки»

Name: Барбизон. В отеле только девушки
Author: Паулина Брен
ISBN: 978-5-386-14741-9

Паулина Брен

Shrift:

PAULINA BREN

The Barbizon

THE HOTEL THAT SET WOMEN FREE

Перевод с английского А. И. Логиновой

First Published in the United States in 2021 by Simon and Schuster

Введение

Кем же была она, постоялица знаменитого нью-йоркского отеля «Барбизон»? Она могла прибыть откуда угодно: как из провинциальной одноэтажной Америки, так и с той стороны моста Джорджа Вашингтона; но чаще всего подъезжала к дверям отеля на желтом, с шашечками, такси – оттого что еще не умела пользоваться метро. В руках – бумажка с адресом, который она прилежно зачитывала таксисту: «Отель „Барбизон“, Восточная 63-я улица, дом сто сорок». Но, скорее всего, таксист догадывался, куда ее везти, прежде чем она начинала диктовать. Может, заметив, как робко она садится в машину, как крепко сжимает ручку чемодана коричневой кожи, а может, увидев, что впервые оказавшаяся на Манхэттене иногородняя девушка одета в свое лучшее платье.

К тому времени бумажка с адресом успевала помяться и изрядно истрепаться в автобусе, поезде, а то и самолете – если ее владелице повезло, она была при деньгах, либо если, подобно Сильвии Плат или Джоан Дидион, она выиграла литературный конкурс журнала «Мадемуазель». То волнение, что охватывало молодую женщину в миг, когда она открывала парадную дверь отеля, невозможно было испытать больше никогда – слишком многое оно значило: побег из родного городка и от того, что могло (или не могло) ее там ожидать. Это случалось спустя много месяцев, в которые ей пришлось копить, упрашивать, во всем себе отказывать и долго, тщательно строить планы. И вот она в Нью-Йорке, готовая навсегда измениться и начать новую жизнь. Ее судьба – в ее руках.

Долгие годы журнальная реклама отеля восклицала: «О, как хорошо жить в Нью-Йорке!.. Особенно в отеле „Барбизон“ для женщин». Слоган цепкий и одновременно ободряющий: «Единственная в своем роде гостиница только для молодых женщин!» Но статьи еще и предупреждали: по Нью-Йорку рыщут хищные волки-мужчины в поисках хорошеньких и неискушенных, а отель «Барбизон» послужит одновременно пристанищем и укрытием. Однако не только поэтому девушки всей Америки стремились остановиться именно там. Было общеизвестно, что в отеле во множестве обитали подающие надежды актрисы, модели, певицы, художницы и писательницы – и даже известные! Когда Рита Хейворт дерзко и сексапильно позировала для журнала «Лайф» в гимнастическом зале отеля, она всем своим видом показывала: у тебя множество возможностей.

Правда, каждая вновь прибывшая должна была сперва предстать перед госпожой Мэй Сибли, помощницей управляющего, ястребиным взором смотревшей со стойки регистрации. Новенькой требовалось иметь презентабельную (а лучше – привлекательную) наружность, и, в зависимости от моральных и прочих качеств, ей присваивалась та или иная буква. Про себя госпожа Сибли определяла, какая именно: А, В или С.

Литера «А» чаще всего присваивалась девушкам моложе двадцати восьми, «В» – тем, кому было от двадцати восьми до тридцати восьми, а «С»… ну, эти уже мало куда годились

Чаще всего приезжей девушке, носившей на лице беспокойную улыбку, а на голове – ту же шляпку, в которой она ходила в воскресную школу, присваивалась «А». Первое препятствие, однако, преодолевалось легко. Получившим одобрение госпожи Сибли выдавался ключ от номера и список того, что можно и нельзя, после чего новоиспеченная постоялица отеля «Барбизон» поднималась на лифте на этаж, в комнату, свой новый дом, где ни в коем случае не дозволялось принимать мужчин. Там она раздумывала, что делать дальше. Одним о такой комнате прежде доводилось только мечтать, другие видели и получше. Но для каждой молодой постоялицы «Барбизона» узкая кровать, комод, кресло, торшер и небольшой письменный стол в крошечной комнатке, покрывало с цветочным узором на кровати и занавески с таким же рисунком были неким символом освобождения. Во всяком случае, поначалу.

* * *

«Барбизон» – это история самого известного нью-йоркского отеля для женщин, от своей постройки в 1927 году до постепенного превращения в жилой дом для мультимиллионеров в 2007-м. В этой истории запечатлены судьбы выдающихся женщин, которые в нем жили, хроника Манхэттена двадцатого столетия и былых женских устремлений и чаяний. Отель построили в «ревущих двадцатых» для многих и многих женщин, решивших в одночасье сорваться в Нью-Йорк работать в сверкающем небоскребе. Они больше не желали останавливаться в неудобных меблированных комнатах; им требовалось то же, что давно было у мужчин: изысканный отель с постоянными апартаментами и понедельной оплатой, ежедневными услугами горничных и гостиничным рестораном, избавлявшим от кухонных хлопот.

В 1920-е появлялись и другие отели для женщин, но именно «Барбизон» взбудоражил умы американок. Он продержался дольше, чем большинство остальных, – отчасти потому, что ассоциировался с молодыми женщинами, а позже, в пятидесятые годы – с красивыми и желанными молодыми женщинами. Мужчинам строго запрещалось входить туда: лишь по выходным на вечеринки, называемые «Аллея влюбленных» – и то не дальше вестибюля; парочки прятались в тени, укрываясь в листве комнатных растений, горшки с которыми были расставлены в стратегических местах. Писатель-затворник Джером Сэлинджер, даже не будучи волком, частенько сиживал в кофейне отеля «Барбизон», притворяясь канадским хоккеистом. И другие мужчины, стоило им пересечь Лексингтон-авеню в районе 63-й улицы, так уставали, что срочно нуждались в отдыхе, и вестибюль «Барбизона» казался им идеальным местом. Некоторые – например Малахий Маккорт, брат автора «Праха Анджелы»¹, – хвастались, что им удалось проникнуть в тщательно охраняемые спальни; а кто-то потерпел неудачу, попытавшись выдать себя за сантехника или гинеколога, вызванного на дом, – эти попытки забавляли (и сердили) госпожу Сибли.

Один только список постоялиц «Барбизона» чего стоит.

Пережившая крушение «Титаника» Молли Браун; актрисы Грейс Келли, Типпи Хедрен, Лайза Миннелли, Эли Макгроу, Кэндис Берген, Филисия Рашад, Жаклин Смит и Сибил Шепард; писательницы Сильвия Плат, Джоан Дидион, Диана Джонсон, Гейл Грин, Энн Битти, Мона Симпсон и Мег Вулицер; дизайнер Бетси Джонсон; журналистки Пегги Нунан и Линн Шерр и многие другие.

Но до того, как прославиться, они, совсем молодые, приезжали в отель «Барбизон» с чемоданом, рекомендательными письмами и надеждами. Кому-то удалось осуществить свою мечту, многим – нет. Одни уезжали обратно домой, другие запирались в своих комнатках в отеле и разбирались, что пошло не так. Каждая надеялась, что это временное пристанище, мягкая посадка, и вот-вот героиня сделает себе имя, воплотит в жизнь свои мечты и устремления. Но год за годом многие опять возвращались. Эти задержавшиеся, известные более юным постоялицам как «Те Женщины», наглядно демонстрировали: вот что будет, если ты не постараешься и не вырвешься отсюда.

В семидесятые годы двадцатого столетия, когда Манхэттен из шикарного и модного постепенно превращался в ветхий и устаревший, «Те Женщины» регулярно собирались в вестибюле и обсуждали молодых жиличек, а то и позволяли себе непрошеные замечания касательно длины их юбок и аккуратности причесок. А уж в восьмидесятые, когда возможности поддерживать прежний имидж «тихой гавани для женщин» не стало, а руководство отеля позволило заселяться мужчинам, у этих дам и подавно появились поводы для критики. Однако, несмотря на угрозы покинуть жилье, «Те Женщины» остались. Когда Манхэттен вернул себе былую привлекательность на рынке недвижимости и «Барбизон» подвергся последним переделкам, став из отеля элитным жилым домом, для них выделили целый отремонтированный этаж, где и поныне живут немногие оставшиеся – теперь по адресу «Барбизон, дробь шестьдесят три». Из почтового ящика по соседству с собственными ящиками забирает свою корреспонденцию еще один нынешний жилец – британский актер и комик Рикки Джервейс².

С 1928 года, когда отель «Барбизон» открыл свои двери для женщин, не требовалось уточнять, что он предназначался конкретно для белых женщин из средних и высших слоев общества: это ясно давали понять адрес (Верхний Ист-Сайд), портрет типичной постоялицы с рекламных плакатов и требуемый тип рекомендательных писем. Но в 1956 году в отеле поселилась студентка университета Темпл, талантливая художница Барбара Чейз. Вероятнее всего, она стала первой афроамериканкой среди постоялиц отеля. Тогда ничего из ряда вон не случилось: в ее защиту говорили не только привлекательная внешность и творческие достижения, но и журнал «Мадемуазель». Главный редактор журнала, Бетси Талбот Блэкуэлл, влиятельная фигура в нью-йоркском издательском мире, устроила Барбаре в июне как одной из победительниц литературного конкурса месячную поездку в Нью-Йорк для стажировки в качестве приглашенного редактора. Уверенности в том, что администрация «Барбизона» разрешит ей поселиться в отеле, не было. Но это случилось – пусть ей и не стали сообщать, что на цокольном этаже есть бассейн. В редакции журнала «Мадемуазель» на Мэдисон-авеню, когда клиенты из южных штатов приехали встретиться с победительницами конкурса, Бетси Талбот Блэкуэлл предусмотрительно увела Барбару из кабинета.

«Барбизон» и «Мадемуазель» во многих смыслах существовали в симбиозе: и тот и другой были рассчитаны на определенную женскую аудиторию, шли в авангарде (порой выступая весьма радикально) социальных перемен – лишь для того, чтобы те самые женщины, для которых они работали, сами стали в первых рядах, поменяв свои интересы и устремления. А значит, невозможно рассказать историю «Барбизона», не пройдясь коридорами редакции журнала «Мадемуазель». В 1944 году Бетси Талбот Блэкуэлл решила: победительницы литературного конкурса, которые будут проводить июнь на Манхэттене – днем проходя стажировку под руководством редакторов журнала, а по вечерам, не отказывая себе в удовольствиях посещать званые ужины, блестящие вечеринки и пить коктейли в изысканном обществе, – должны останавливаться именно в «Барбизоне». Конкурс привлек лучших из лучших студенток и открыл двери «Барбизона» для Джоан Дидион, Мег Вулицер, Бетси Джонсон и им подобных. Но именно Сильвия Плат, самая известная из «приглашенных редакторов месяца», и обеспечила «Барбизону» дурную славу. Спустя десять лет после пребывания в отеле и незадолго до последней, успешной, попытки самоубийства, она выдаст мрачные тайны отеля в своей знаменитой книге «Под стеклянным куполом», где он выведен под названием «Амазон».

Умненькие «приглашенные редакторы», победительницы конкурса журнала «Мадемуазель», жили в отеле рядом с ученицами культовых курсов секретарей Кэтрин Гиббс: они занимали три этажа отеля; у них были собственные коменданты, строгий распорядок и отдельные чаепития. Молодые женщины в белых перчатках и ладно сидящих шляпках, какие предполагалось носить «идеальным секретарям», олицетворяли новые возможности для девушки из провинции, которая не сможет попасть в Нью-Йорк благодаря таланту танцовщицы, актрисы или певицы, но вполне способна проложить себе дорогу к шику и блеску Мэдисон-авеню при помощи пишущей машинки. Однако именно присутствие моделей закрепило за отелем репутацию «кукольного домика». Красивые обитательницы отеля в основном работали в агентстве «Пауэрс», а потом по большей части перекочевали в агентство «Форд», которым заправляли две смелые женщины и которое располагалось в безвкусном особняке из песчаника. Но за стенами обиталища сердцеедок на каблуках-рюмочках разочарований тоже хватало. Писательница Гейл Грин вернулась в «Барбизон» спустя два года после первого приезда в качестве приглашенного редактора вместе с Джоан Дидион, чтобы на этот раз написать о тех, кто не считался «куколкой»: она называла постоялиц, на которых мужчины не обращали внимания, «одинокими женщинами». Некоторые были настолько одиноки, что совершали самоубийство; часто это случалось воскресным утром, потому что, как заметила одна из таких женщин, «субботний вечер для свиданий… или нет». И воскресенье становилось днем печали. Администрация отеля – госпожа Сибли и управляющий, Хью Дж. Коннор, – следила за тем, чтобы об этих самоубийствах реже упоминали в прессе. Они знали, что имидж – прежде всего: пусть лучше пишут о самой шикарной постоялице отеля, актрисе Грейс Келли.

* * *

К тому времени, когда «Барбизон» открыл свои двери и для мужчин, изначальный замысел, с которым он был построен, казался порядком устаревшим. Идея была примерно такой: женщины живут среди женщин, чтобы никто не мешал им воплотить свои мечты, как великие, так и скромные, например не убирать и не готовить самой (в каждой комнате ежедневно убирала горничная, кухни для жиличек в отеле попросту не было). Так почему же я жалею, что такого места не существовало, когда я приехала в Нью-Йорк после колледжа? И отчего пространства «только для женщин», где поддерживают женские амбиции, теперь возникают в таком количестве? Женщины приезжали в «Барбизон» не для того, чтобы взаимодействовать друг с другом, но они в любом случае это делали. Помогали друг другу найти работу, обсуждали проблемы, радовались успехам и утешали тех, кому не так повезло с трудоустройством или личной жизнью. Само то, что они жили в «Барбизоне», придавало им сил. Актриса Эли Макгроу, жившая в отеле летом 1958 года, вспоминает, как, держа в ладонях синий с белым бумажный стаканчик утреннего кофе по-турецки, чувствовала, что она «уже куда-то движется», всего лишь поселившись там [1]³.

Книга «Барбизон» целиком рассказывает историю, которая прежде была известна лишь обрывочно. Приступая к рассказу об этом единственном в своем роде отеле для замечательных женщин, я даже не представляла, сколь кие пытались сделать это до меня – и оставляли попытки. В архиве Нью-Йоркского исторического общества, где я рассчитывала найти целую стопку документов, обнаружилась лишь тоненькая папка, а в ней – несколько газетных вырезок. К тому же нашлось слишком мало источников информации о тех, кто просто жил в отеле «Барбизон», не будучи ни представительницей высших слоев общества или известным литератором, ни кем-то из профсоюзных активисток из рабочего класса; просто женщин, сказала бы я. Разумеется, отсутствие информации тоже кое о чем повествует: а именно о том, как легко забывается жизнь женщины и как просто из недостатка информации сделать вывод о том, что женщины не участвовали в повседневной жизни двадцатого столетия.

Но они участвовали – и еще как! – и имели творческие и карьерные стремления. Я узнала это, когда стали находиться скрытые истории «Барбизона», – как историк, как интервьюер и даже как интернет-следопыт. Я нашла бывших постоялиц, ныне живых, остроумных и здравомыслящих дам в возрасте от восьмидесяти до девяноста лет. Отыскала блокноты, письма, фотографии. Даже целый архив в штате Вайоминг! Все это поведало мне историю незамужней женщины определенного склада, рассказало о том, что для нее значило иметь собственную комнату, где она могла вздохнуть свободно, стряхнув с себя ношу ожиданий своих родных. В Нью-Йорке, городе, где сбываются мечты. «Отель „Барбизон“» – о том, как создать самое себя; и ничего, подобного ему, не существовало прежде и не появлялось после.

Глава 1
Как строили «Барбизон»

«Непотопляемая» Молли Браун против флэпперов

В последнем десятилетии XIX века появилась Новая женщина. Она больше не желала быть только дочерью, матерью и женой. Ей не сиделось в четырех стенах, ей хотелось независимости и не терпелось избавиться от того, что отягощало. Частенько ее можно было встретить на велосипеде, в широких брюках-блумерах и надуваемой ветрами блузке – она ехала куда-нибудь.

«Новыми женщинами» писатель Генри Джеймс окрестил богатых американок, приезжающих в Европу за независимостью и свободой от ожидавших дома ограничений. Но выражение приобрело популярность и дополнительный смысл: быть «новой женщиной» значило «жить своей жизнью».

Сначала появилась «девушка Гибсона»⁴, своего рода младшая сестренка «новой женщины»: из средних и высших слоев общества, с развевающимися волосами, с соблазнительными округлостями в нужных местах, но на талии затянутая корсетом «лебединый клюв», из-за чего ей приходилось подаваться слегка вперед, точно она была всегда в движении и вот-вот сорвется с места. Потом – Первая мировая, избирательное право для женщин, «ревущие двадцатые» – и «девушки Гибсона» уступили дорогу еще более дерзкой версии себя – «флэпперам»⁵. Младшие сестры гибсоновских дев презрели корсеты, курили, пили алкоголь, флиртовали – и не только! Хихиканье, бьющая через край энергия и бесстыдно открытые лодыжки. Но флэпперы заявили всем, кто хотел слышать – да и тем, кто не хотел, – что новая женщина стала более демократичной. Бросить вызов общественным устоям захотели не только те, кто мог себе это позволить. Женщины – все без исключения – осмелились выйти в большой мир. Война и избирательное право пробили брешь в некогда железных аргументах в защиту того, зачем ей нужно сидеть дома. И пусть мир привыкает. Вот что царило в воздухе, когда в 1927 году закончилось строительство отеля-резиденции «Барбизон».

Одной из первых постоялиц стала «непотопляемая» Молли Браун, известная тем, что пережила крушение «Титаника». Женщина, которой достало сил не опустить весла, когда мужчины сдались, сидела в своем номере отеля «Барбизон» за маленьким письменным столом, держа в руке перо. Шел 1931 год: Молли Браун (полное имя которой – Маргарет Тобин Браун) было уже шестьдесят три. Бывшая красавица, а теперь располневшая и грубоватая, она одевалась ярко, эксцентрично и даже слегка комично. Но Молли Браун было все равно, что о ней скажут: будучи из первого поколения «новых женщин», она успела водрузить собственный флаг на землях новой эры.

Отложив письмо в Денвер, она выглянула из окна «Барбизона» в бледное февральское небо. И вспомнила о том, что такое же небо видела той ночью, когда «Титаник» стал крениться – куда быстрее, чем она могла себе представить. Это произошло в 1912 году – до Первой мировой оставалось еще два года; казалось, что с тех пор, как Молли Браун присоединилась к своим друзьям из знаменитого семейства Астор в путешествии по Египту и Северной Африке, прошла целая вечность. Ее дочь, студентка парижской Сорбонны, встретилась с ней в Каире: есть традиционное фото «на память» на верблюдах, в тяжелых платьях эдвардианской эпохи, а сзади маячат Сфинкс и пирамиды. Молли с дочерью вернулись в Париж, но, получив известие о болезни внука, женщина быстренько забронировала каюту на том же корабле, что и Асторы. Он назывался «Титаник».

Шли шестые сутки пути. Молли прекрасно поужинала и с комфортом читала в каюте первого класса, когда вдруг услышала грохот. От толчка она упала с койки, но, будучи опытной путешественницей, не придала этому особенного значения, пусть и заметила, что паровые машины заглохли. Лишь когда Джеймс Макгау, заведующий отделом универмага «Джимбелс» в Филадельфии, с мрачным видом сунулся в окно каюты, размахивая руками и крича: «Надевайте спасательные жилеты!», она, основательно утеплившись, вышла [1]. Несмотря на призывы, на палубе Молли встретили совершенно не стремящиеся в спасательные шлюпки люди с выпученными от ужаса глазами. Она умоляла пассажирок первого класса садиться в шлюпки до тех пор, пока кто-то из экипажа довольно бесцеремонно не усадил ее саму. В момент отплытия послышались выстрелы: это помощники капитана стреляли по пассажирам с нижней палубы, в отчаянии пытавшимся забраться в шлюпки, предназначенные для богатых пассажиров и уходившие полупустыми.

В темноте, пока спасательная шлюпка номер шесть барахталась в волнах, Молли с ужасом наблюдала за происходящим. Те, кто сидел рядом, оплакивали близких, оставшихся на борту, когда вода поглотила «Титаник», и вскоре он совсем исчез под водой. Крики раздавались, даже когда все остальное стихло. Стояла ночь, угольно чернели морские воды, и то, что два джентльмена из числа пассажиров абсолютно ни на что не годились, добавляло безнадежности. Раздосадованная Молли взяла управление шлюпкой в свои руки. Давала указания гребцам и снимала часть теплых вещей, чтобы поделиться с теми, кто не сообразил утеплиться. К утру шлюпку подобрал пароход «Карпатия», и ко времени, когда Молли в числе спасшихся прибыла в гавань Нью-Йорка, она, неудержимая активистка, уже организовала Комитет помощи пострадавшим и собрала сто тысяч долларов нуждающимся. И написала денверскому стряпчему: «Вода была чудесная, плавание превосходным. Нептун был особенно добр ко мне, и я благополучно добралась до суши» [2]. К ее другу, Джону Джейкобу Астору IV, бог морей оказался менее благосклонен: богатейший пассажир «Титаника» числился погибшим.

Прошло почти двадцать лет, и вот «непотопляемая» Молли Браун поселилась в комнате отеля «Барбизон», и если ночное небо изменилось мало, то мир вокруг стал совсем другим. Первая мировая война запустила механизм множества перемен, но для самой Молли едва ли не таким же важным стал развод с мужем, Дж. Дж. Брауном. Им было не по пути: он – дамский угодник, она – активистка. Она защищала права женщин, детей и рабочих задолго до того, как это стало модным. Дж. Дж. Браун, по происхождению ирландец, в одночасье разбогател, напав на золотую жилу; вместе с Молли они, выбравшись из бедности, заняли место в высшем денверском обществе. После развода и вплоть до смерти Джеймса Брауна в 1922 году – он не оставил завещания, и судебные препирательства длились долгих пять лет – от Молли отвернулись все: и высшее общество Денвера, и собственные дети. Но случившееся лишь заново зажгло ее желанием играть на сцене. Влюбленная в знаменитую французскую актрису Сару Бернар, Молли Браун переехала в Париж изучать драматическое искусство: она выходила на сцену в «Венецианском купце» и «Антонии и Клеопатре». У нее был острый ум и огненный темперамент, какие особенно ценились здесь – пусть даже в женщине шестидесяти лет, – и скоро ее окрестили «некоронованной королевой интеллектуального Парижа» [3].

Какие бы легенды ни ходили о Молли Браун, одно в ней не оставляет сомнений: сила характера. Как-то она писала о себе:

«Я – дочь приключений. То есть мне ни разу не приходилось скучать и я была готова к любым неожиданностям. Со мной могло статься что угодно и когда угодно: сяду на самолет – он упадет, сяду в автомобиль – въеду в столб, выйду прогуляться в сумерках – вернусь в карете скорой помощи, в бинтах с ног до головы. Так встали звезды, как сказали бы астрологи. Что и хорошо, если ты хочешь, чтобы твоя жизнь была на виду, а не в тени» [4].

Молли Браун была не из флэпперов, пусть даже, будь она моложе, тяга к приключениям их роднила бы. Но моложе уже не стать, и флэпперы, девушки эпохи джаза, скорее раздражали: сексуальная раскрепощенность, определяющая их черта, досталась поколению Молли Браун немалой кровью. Тем не менее, вернувшись из Парижа, она решила поселиться именно здесь, в «Барбизоне» – по соседству с девушками, которых публично осуждала, но чей неукротимый дух вполне могла бы понять. Она захотела остановиться тут потому, что желала испытать «другую себя» – а где этим можно заняться, как не в «Барбизоне»?

Молли ужасно понравилось, как ее разместили. В письмо в Денвер она вложила исчерканную и испещренную пометками брошюру с описанием отеля, чтобы стало понятно, как выглядит ее новая нью-йоркская жизнь.

«Тут радио в каждой комнате!» – писала Молли Браун.

Вот округлый силуэт среди густого чернильного неба – северо-западная башенка с заложенной кирпичом террасой, окнами на угол Лексингтон-авеню и 63-й улицы. Внутри, в ее многокомнатном номере – одном из лучших в отеле, но таком же скромном, как и стандартные, – находились узенькая кровать, небольшой письменный стол, комод и крошечное кресло. Можно было, не вставая с кровати, открыть и закрыть дверь, а также порыться в комоде. Пусть и простенькая, но это была ее «мастерская», как писала Молли в том самом письме денверским друзьям, «до потолка заваленная всяким добром» [5].

А повыше номера, на двадцать девятом этаже, было еще одно окно в готическом стиле, у которого она ходила кругами в барбизонской «башне Рапунцель», где во множестве размещались мастерские многообещающих молодых художниц: в этой комнате со звуконепроницаемыми стенами и высоченными потолками Молли часами упражнялась, распевая арии. Актовый зал, поясняла она, нужен для того, чтобы проживающие в отеле актрисы и певицы, нынешние и будущие, давали концерты. В оформленных в итальянском стиле вестибюле и бельэтаже отеля Молли играла в карты с подругами. В библиотеке со стенами, обшитыми дубовыми панелями, собирался ее книжный клуб. (Вероятнее всего, она приходила на собрания литературной группы «Пегас», созданной с целью «поощрения достижений мысли путем предоставления авторам возможности продемонстрировать свои сочинения перед публикой и обсудить в атмосфере здоровой, честной и конструктивной критики» [6].) Мужчинам – всем, кроме лицензированных врачей, сантехников и электриков, записанных в журнале посещений, – строго запрещалось присутствие где-либо, кроме вестибюля и общей залы на восемнадцатом этаже, для чего нужно было получить пропуск, явившись в сопровождении своей дамы.

Парадный вход клуб-отеля располагался на 63-й улице [7]; в магазины на первом этаже, числом восемь, можно было войти со стороны Лексингтон-авеню: там были химчистка, парикмахерская, аптека, магазин чулок и белья и книжный магазин «Даблдей». Все необходимое для женщины определенного толка. Также туда можно было попасть прямо из отеля, через небольшой коридор, так что если постоялица не желала соваться на улицу, этого и не требовалось. Отель открылся всего три года назад, в самый пик преображения Нью-Йорка. Строительный бум был в разгаре; старое целенаправленно сносилось, на его месте возводилось новое. По мнению общественности, Манхэттен годами застраивался бессистемно, бессмысленно и хаотично, но навести порядок еще было можно. Принадлежащее прошлым столетиям будет стерто с лица земли, уступив место новому, целеустремленному, механизированному двадцатому веку; многоквартирные доходные дома и низенькие строения должны смениться хорошо спланированными башнями в силуэтах ар-деко.

Архитектура двадцатого столетия была такой же новой, как женщина, освободившаяся от прежнего гнета. Критики Нью-Йорка девятнадцатого столетия порицали «коричневый кожух, укрывший Манхэттен», оставивший след в виде моря монотонных красновато-коричневых домов [8]. Сегодня они воспринимаются как дорогие старинные и причудливые особняки из песчаника, а тогда считалось, что они уродуют лицо города. Те, кто занимался планированием, подчеркивали, что, раз уж радости и вспышек цвета времен голландского Нового Амстердама с его «красными черепичными крышами, ковровыми узорами кирпичных фасадов и выкрашенными в яркие цвета деревянными деталями» не вернуть, можно придумать архитектуру нового века и его олицетворение: небоскреб.

Посреди строительного бума, в 1926 году, синагога конгрегации Родеф Шолом продала свое здание и землю на Лексингтон-авеню и 33-й улице Манхэттена за восемьсот тысяч долларов [9]. Одна из старейших еврейских общин Соединенных Штатов переезжала в Вест-Сайд, оставив место для будущего первого отеля-резиденции для женщин. Синагога простояла пятьдесят пять лет; она появилась, когда еврейские иммигранты переехали из многоквартирных домов в центре Ист-Сайда в новенькие дома Среднего Манхэттена и жилой части Вест-Сайда. И снова она перебиралась вслед за прихожанами из этого района, застраивавшегося особенно быстро после того, как в 1918-м ветку метро Лексингтон-авеню продлили от Центрального вокзала на 42-й улице до 125-й улицы. Для прощания с Ист-Сайдом после полувекового пребывания в синагоге на импровизированную сцену позвали старейших прихожан: миссис Натан Букмен, девяноста трех лет, и Айседор Фос, девяноста одного года [ТО]. Они ходили в эту синагогу со времен своей бат-мицвы в тринадцать лет; восседая на сцене и взирая сверху вниз на собрание добропорядочных ньюйоркцев, вспоминая родителей, бабок и дедов, немецких евреев-иммигрантов Ист-Сайда, они прощались с девятнадцатым столетием. Отель «Барбизон» же собирался здороваться с веком двадцатым.

Когда-то на пересечении Лексингтон-авеню и 63-й улицы потребовалось построить синагогу Родеф Шолом, теперь же она уступала место в ответ на новую потребность. Первая мировая война освободила женщин, а после принятия в 1920 году Девятнадцатой поправки они оказались на пути получения всех гражданских прав; одновременно с этим произошло нечто не менее важное: работающих женщин стало видно, с ними стали считаться. Как никогда много женщин подавали документы в колледж, и, хотя замужество продолжало оставаться главной целью, служба в конторе сочетала прелести флэпперского житья (за покупками в «Блуминг-дейл»! На ужин в «Дельмонико»!) с достойной подготовкой к замужней жизни. Работа в конторе считалась успешным стартом для юношей, но с тех пор, как женщины устремились в офисы, расположенные в новеньких сверкающих небоскребах, растущих по всему Манхэттену, секретарская должность перестала быть началом большой карьеры. Теперь она стала рассматриваться как возможность отточить мастерство «жены-секретаря», получая при этом жалованье и наслаждаясь кратким периодом независимости до замужества. Секретарши нового столетия «настолько заменяли боссам исчезающий типаж, к какому принадлежали их матери, насколько это вообще было возможно» [11], писал журнал «Форчун». Они печатали на машинке письма босса, проверяли остаток-сальдо чековой книжки, сопровождали к зубному врачу дочерей начальника и, если ему требовалось поднять самооценку, подбадривали беседой.

Но кое-что новые женщины получили взамен: публично признанное право жить самостоятельно, выражать собственную сексуальность (до известного предела), покупать себе самой то, что захочется, наслаждаться всеми прелестями жизни в большом городе и посещать общественные места на своих условиях. И чтобы это все делать, им нужно было где-то жить. Старый добрый женский пансион [12] – ранее доступная незамужним женщинам возможность жить и работать в Нью-Йорке – отныне считался пережитком прошлого и, как объявила газета «Нью-Йорк Таймс», ассоциировался с «кушетками, набитыми конским волосом» и «вечным запахом тушеной говядины». А еще – с рабочим классом, тогда как новая порода работающих женщин происходила из семей высшего и среднего класса и хотела что-то получше. Не собирались они мириться и со строгими правилами общежития или высокомерной филантропией (доброжелательным, но весьма унизительным мотивом создания многих и многих пансионов для вдов, работающих и нуждающихся женщин). И адрес играл роль – причем немалую!

Но даже если бы они и смотрели сквозь пальцы на колючие матрацы, жесткую говядину и более чем спартанские условия, пансионов едва ли хватило бы на всех: молодых женщин, стекавшихся в большой город, становилось все больше. И решение нашлось: они будут жить в отелях-небоскребах.

Жилые отели для людей семейных и одиноких стали входить в моду в конце 1800-х. «Строить беломраморные замки уже не модно, сколько бы денег у тебя ни было, – писал в те времена один публицист. – Нет, все живут в отелях» [13]. Условия в них разнились: от роскошных многокомнатных номеров для противоестественно богатых представителей «позолоченного века» до весьма скромных и практичных – для работающих и неженатых людей. Над тем, чтобы в доме-отеле было уютно, много и скрупулезно работали. В менее роскошном жилье ставилась специально сделанная мебель габаритами меньше стандартных, что позволяло помещать ее в небольшие комнаты и отчего номера казались больше, чем на самом деле. Односпальная кровать лишилась изножья, а изголовье стало ниже, что и создавало иллюзию пространства. В тех же целях углы на мебели слегка скругляли. В отелях подороже номера обставлялись не-дешевыми копиями мебели XVIII столетия; не были редкостью и камины. Когда строился «Уолдорф-Астория»⁶, в ангаре рядом со стройкой создавались макеты номеров и коридоров, чтобы можно было тщательно подобрать и примерить все, вплоть до цвета стен и водопроводных кранов, не говоря уже о коврах, занавесках и шкафах для посуды. Миссис Чарльз Сейбис, руководившая внутренней отделкой отеля, одобряла одни номера и браковала другие; как только решение было принято, номер в ангаре демонтировали и оборудовали новый. Для некоторых комнат госпожа Сейбис использовала деревянные панели, спасенные из особняка в Йоркшире, попутно размышляя над извечным вопросом «а подойдет ли расписная ширма или ваза династии Мин к интерьеру в духе королевы Анны?» [14] Важно: номера в дорогих отелях-резиденциях не должны были выглядеть похоже. Это вам не какая-нибудь типовая сеть.

Быстрый рост жилых отелей во многом стал возможен благодаря лазейке в законодательстве: закон о многоквартирных домах, принятый в 1901 году, исключил из списка ограничения на число этажей и строгие правила пожарной безопасности для домов с квартирами без кухонь. Несмотря на то что сделано это было из меркантильных соображений, результат неминуемо привлекал: кто бы отказался жить в отеле с полным обслуживанием? Даже те, кто никогда подобного не пробовал, могли представить такую жизнь, сходив в субботу в кино на фильм популярной тогда серии «Худой человек»: Уильям Пауэлл, широко улыбаясь, с коктейлем в руке, нетрезвой походкой перемещается из нелегального бара (сухой закон!) в жилой отель и обратно.

В 1903 году нью-йоркский отельер Симеон Форд емко сформулировал: «Мы строим прекрасные отели для прекрасных людей, хорошие отели для хороших людей, простые отели для простых людей и даже бросовые отели для отбросов общества. Так что возникновение новой категории постояльцев – женские отели для женщин – было лишь вопросолм времени» [15].

«Барбизон» впоследствии станет самым модным, но первым он совершенно точно не был. Первым отелем для женщин стал «Марта Вашингтон»: предпосылки его постройки отличались от «Барбизона», но «Марта» во многом предопределила его появление. Открывшееся в 1903 году основательное двенадцатиэтажное сооружение протянулось на целый квартал вдоль Мэдисон-авеню, от 29-й до 30-й улицы. Надолго опередив время, отель решал проблему размещения незамужних женщин из «белых воротничков» во времена, когда по правилам одинокая постоялица не могла быть заселена в номер после шести вечера, если при ней не имелось тяжеленного саквояжа – доказательства, что она не проститутка. Доходило до неловких ситуаций: две дамы из привилегированного сословия признавались, что им «пришлось переночевать на железнодорожной станции Брод-стрит в Филадельфии оттого, что они не хотели подвергаться риску быть выставленными из отеля» [16]. Еще до Первой мировой войны некоторые женщины ездили в Нью-Йорк в одиночестве по рабочим делам. Наиболее состоятельные и творчески мыслящие искали собственные решения: к примеру, коммуна художниц привела в порядок конюшню в переулке и приспособила ее для жилья и мастерских [17]. Прочие снимали квартиры в домах, отделывая их изнутри, но никак не выделяя снаружи среди неказистых окрестностей. Таким образом, первый в своем роде отель «Марта Вашингтон» стал убежищем для таких женщин, как и для суфражисток – персон, как доктор Мэри Уолкер, врач и известная феминистка, – любивших бросить вызов строгим правилам в одежде задолго до флэпперов. На собственной свадьбе Мэри отказалась произносить слово «послушание», не брала фамилию мужа и носила короткие юбки, под которые надевала брюки [18].

Несмотря на острую потребность в подобном месте, открытие «Марты Вашингтон» было встречено в лучшем случае всеобщим замешательством. «Наблюдательные автомобили», полные зевак, будто глазеющих на шоу уродцев, медленно проезжали мимо [19]. Руководство отеля тоже поначалу не понимало, как действовать. Казалось необходимым нанять мужчин, чтобы таскать тяжести: помните те самые саквояжи? Но через год всех работников отеля сменили на работниц: теперь женщины считались более надежными. Газета «Нью-Йорк Геральд» не преминула съехидничать по поводу такой «перемены пола»: «Посыльная в черном платье с белым воротничком и манжетами смотрелась довольно помпезно» [20]. Более того, идея о таком количестве женщин под одной крышей и без мужской защиты просто не укладывалась в голове. Один из первых рекламных буклетов «Марты Вашингтон» признавал: часто высказываются сомнения в «целесообразности размещения такого большого – от четырехсот до пятисот – числа женщин под одной крышей» [21].В то же самое время постоялиц заверяли: отель – предприятие чисто коммерческое и вовсе не является показной благотворительностью и не преследует филантропических целей, как многие «пансионы» для рабочего класса. Иными словами, отель с проживанием предполагал превосходные условия для независимой жизни (никакой благотворительности!): однокомнатные и много комнатные номера без ограничений, ранее ассоциировавшихся с пансионом для одиноких женщин (такие заведения частенько содержали религиозные организации) – вроде комендантского часа или запрета приводить гостей. Постоялицы «Марты Вашингтон», вне зависимости от размера номера, могли пользоваться общей комнатой на каждом этаже, прогулочной зоной на крыше, столовой, новомодными паровым отоплением и почтовыми желобами⁷.

Женщины, обычно останавливавшиеся в «Марте Вашингтон» и поначалу служившие объектом насмешек, постепенно оказались на пике актуальной повестки [22]. В 1908 году журнал «Харпере Базар» опубликовал серию статей «Девушка, которая приехала в город», а три года спустя «Лейдис Хоум» продолжил в том же духе, печатая «Сестренку из провинции, которая хочет пробиться в городе». В 1914 году Америка увидела еще один отель для преуспевающих работающих женщин, получивший подходящее название «Бизнесвумэн отель»: располагался он в двух кварталах от «Марты Вашингтон» и в шести – от «Универсального магазина Олтмена» (точно так же, как «Барбизон» построят вблизи «Блумингдейла») [23]. Затем грянула Первая мировая война, и потребность в отелях для женщин стала не столь насущной. Но после окончания военных действий разразился строительный бум, и заново обретенная женщинами независимость означала новую клиентуру и новую прибыль.

Двадцатые годы двадцатого столетия стали временем гостиниц для женщин. Отель «Аллертон» на Восточной 57-й улице рядом с Центральным парком открылся в 1920 году. Построил его Уильям Г. Силк, который позже построит и «Барбизон». Первую холостяцкую квартиру они спроектировали с партнером, Джеймсом С. Кушменом, в 1912 году, а уже в 1919 году приступили к строительству клубных отелей для мужчин [24]. Так что «Аллертон», отель для женщин, стал следующим – очевидным – шагом и связал растущую потребность в жилье определенного толка и послевоенную реальность: женщин, желающих независимости от дома и его хозяина-мужчины. Силк хотел предложить номера «женщинам – врачам, декораторам, лекторам, политикам, писателям, закупщикам и управляющим магазинами» [25]. (То, что они должны были быть белыми и из привилегированных слоев населения, не требовалось даже произносить вслух.) Силк представлял себе по-домашнему уютную обстановку, отличавшую заведение от обычного отеля: с комнатой для шитья, танцевальным залом, прачечной, где все стиралось «точно в срок», и комнатами для отдыха, куда не пускали мужчин. Гостьи «Аллертона» могли ни от кого не зависеть. Номера в отеле, рассчитанном на пятьсот постоялиц, были раскуплены еще до его открытия.

Упустить такую потенциальную прибыль было невозможно. Стали появляться подобия; какое-то время самым крупным считался отель Американской женской ассоциации, провозглашенный газетой «Нью-Йорк Таймс» «храмом духа женской независимости» [26]. Мисс Смит, председатель Ассоциации, очень сердилась на любого, кто звал это здание «отелем». Никакой это не отель, говорила она, это «движение». И не ошибалась. Жилые гостиницы для женщин были воплощенным манифестом женского права жить без покровительства отца, брата или дяди, общаться и покупать в свое удовольствие и работать по мере возможностей [27]. В случае отеля Американской женской ассоциации затянувшееся финансирование строительства также привлекло самых состоятельных женщин города, и они смогли попробовать себя в серьезном коммерческом предприятии. Во главе с Энн Морган из знаменитого семейства Морган и при участии прочих женщин из высшего общества в отеле «Плаза» была устроена ставшая знаменитой кампания по продаже акций; информационные брошюрки и визитные карточки раздали целой армии торговцев ценными бумагами. Также женщины запустили полномасштабную рекламную кампанию и придумали для нее талисман – мисс Робинзон Крузо: концепция гласила, что быть незамужней женщиной в Нью-Йорке так же одиноко, как жить на необитаемом острове. У мисс Крузо имелись рекламные буклеты, собственная песенка и целые витрины на Пятой авеню. В этом был свой посыл: отель Американской женской ассоциации станет ей спасением, ведь там она найдет таких же, как она, сестер по духу и стремлениям; а еще – удобство и роскошь. Команда заново собралась несколько лет спустя: теперь в ее распоряжении имелись три с половиной миллиона долларов, собранных на начало строительства. Под шампанское и бутербродики Энн Морган и ее подруги, из светских львиц перевоплотившиеся в бизнес-леди, раздавали тем, кто продал больше всего акций, призы – шубы и броши в форме саламандры [28].

Место для отеля Американской женской ассоциации нашлось на Западной 57-й улице, где работающие женщины могли быть «такими же свободными, как мужчины» [29]. Отель провозглашал женскую независимость весьма недвусмысленно: двадцать восемь жилых этажей, за отделку и внутреннее убранство которых отвечала миссис Уильям К. Вандербильт, еще одна представительница городской элиты, и справилась она отлично. Все было прекрасно: от выложенного «плиткой цвета настурции» бассейна до «четырех фонтанчиков, журчащих мелодичным арпеджио». «Ультрасовременная девушка» могла заказать «кофе и сигареты» в один из тематических номеров. Зеленовато-голубая посуда в расписанной фресками ар-деко столовой была такой же, как в вагонах-ресторанах французских поездов: миссис Вандербильт посчитала, что если уж это стекло выдерживает европейские железные дороги, то нью-йоркских женщин и подавно выдержит. И заказала полные ящики. Помимо мест для еды, питья и курения, отель Американской женской ассоциации предлагал почти 1250 номеров с ваннами, став таким образом пятым по величине отелем с постоянным проживанием в Нью-Йорке.

* * *

Но лишь «Барбизону» удалось по-настоящему захватить внимание Америки. Он стал желанным местом назначения для молодых женщин всей страны, намеренных попытать счастья в Нью-Йорке. Если «Аллертон» и отель Американской женской ассоциации предназначались женщинам-профессионалам, постоялица «Барбизона» виделась несколько иной. Дебютанткой, которая боится сказать родителям, что хочет стать художницей; продавщицей из Оклахомы, мечтающей о бродвейской сцене; восемнадцатилетней невестой, обещающей жениху, что она «съездит в Нью-Йорк и быстренько назад, вот только выучится печатать на машинке». Отель должен был воплотить совсем другой тип женских желаний: блеск, страсть и девичьи стремления.

Теперь, когда «Аллертон» был почти достроен, Уильям Силк задался целью объединить женственность с новой независимостью; он заявил следующее: подобно тому, как платье современной женщины избавилось от громоздких рюшечек викторианской эпохи, сделавшись предельно простым, так и номера в отеле «Барбизон» должны были отражать «полноту жизни, открывшуюся женскому полу», в то же время не забывая о том, что женщины «ни в коем случае не утратили атрибутов женственности» [30]. Таким по задумке Силка должен был стать «Барбизон»: двадцать три этажа, 720 номеров; снаружи же, пояснял он, отель будет символизировать мужское начало, воплощенное в духе североитальянской школы, со всем, что требуется мужчинам для тренировки тела и духа: бассейн, гимнастический зал, прогулочная зона на крыше, лектории и библиотека. Но внутри, скрытые от мужских глаз, будут женственные будуары в «нежных свежих тонах», в современном французском стиле. Подобно предшественникам, «Барбизон» предполагал постсуфражистский подход к домашнему хозяйству в сочетании с желанием экономных строителей максимально расширить жилое пространство. В результате появились номера, длинные узкие коридоры, перемежавшиеся с общими залами, библиотеками и прачечными самообслуживания.

Силк пообещал, что «клубный отель „Барбизон“», как он поначалу назывался, «откроется 15 октября 1927 года»; и в самом деле, в сентябре в печати стали появляться объявления: заявки на заселение принимаются с 15 сентября. Среди деталей обстановки упоминался и столь восхитивший Молли Браун радиоприемник в каждом номере. Цена за недельное пребывание начиналась с десяти долларов [31]. Внутренним убранством занимались профессионалы «Маргетройд и Огден»; и «Барбизон», открывшийся несколькими месяцами позже предполагаемого срока, в феврале 1928 года, впечатлял как вблизи, так и издалека: четыре массивные башенки по углам высотного здания, точно постепенно возвышающиеся ступеньки. Кирпич для наружных стен выбрали так, чтобы он передавал цвет и свет: от лососевого до красноватого, с отделкой из натурального известняка. Со вкусом обставленная солнечная терраса, служившая комнатой отдыха, располагалась на западной стороне, на девятнадцатом этаже; номера над ним были зарезервированы для клубов разных колледжей. Прямо под террасой, на восемнадцатом этаже, располагалась лоджия с весьма обширным видом. Сразу после окончания строительства журнал «Архитектурный форум» отметил, что деталями «Барбизон» по большей части напоминает готику, в частности романскую. Большие арочные окна придавали ему вид одновременно романтический и сакральный, начисто избавляя от налета механистичности, свойственного некоторым небоскребам. Разгуливая по саду на крыше, под облаками, оглядываясь на анфиладу арок, постоялицы смотрели то в одно, то в другое сводчатое окно: их обустроили под разными углами, снабдили уступами и терракотового цвета балконами. В воображении сразу вставал готический замок и летящие сквозь арочные проемы стрелы его защитников.

Если внешний облик задумывался простым, пусть и не без игривости, вестибюль и бельэтаж вышли скорее «изысканными», «в итальянском духе». Входя в отель, посетитель оказывался в атриуме, устроенном одновременно роскошно и современно. Атриум был вдохновлен итальянским Возрождением и итальянскими же роскошными загородными поместьями [32]. Тщательно подобранные цвета, текстуры и орнаменты, расписные потолки и мозаичные полы, фигурные перила и парапеты, обитая мебель в классическом стиле создавали настоящий эффект погружения. Растения в горшках, люстры и приглушенное освещение двух первых этажей окончательно подкрепляли впечатление, будто ты очутилась во внутреннем дворике роскошной виллы. Трудно сказать, нарочно ли бельэтаж прямо над вестибюлем был сделан так, чтобы молодые постоялицы «Барбизона» выглядывали своих ухажеров или украдкой подсматривали за кавалерами соседок, оценивая их или тайно желая. Но он и впрямь походил на гигантский балкон Джульетты, сверху обрамляя вестибюль массивной каменной кладкой и фигурными лестницами. В северо-западной части бельэтажа две ступеньки вели вниз, в обшитую дубовыми панелями библиотеку; вход в столовую располагался в главной части вестибюля; она была выдержана в неоклассическом английском стиле, предполагавшем скорее уют, нежели помпезность. Как писал «Архитектурный форум», «„Барбизон “, похоже, являет собой вполне убедительное доказательство новой цивилизации» [33]. Форма и содержание объединились.

С самого момента задумки «Барбизон» предполагался пристанищем для творчески одаренных натур.

Само его название призвано было это подчеркнуть: имя «Барбизон» позаимствовали у направления живописи XIX века – «барбизонской школы», названной по имени деревушки Барбизон на юго-востоке от Парижа, окруженной лесом Фонтенбло. Гостиница на узенькой главной – и единственной – улице Рю де Барбизон давала приют голодным художникам [34]. Творцам предлагался полноценный обед, койка и сверток с провизией, чтобы взять с собой на пленэр, – и все это за весьма скромную сумму.

В нью-йоркском отеле «Барбизон» начинающие художницы жили в крыле «четырех искусств», где для них держали сто номеров и мастерские – те самые, где находила убежище и Молли Браун, – на восемнадцатом этаже, в одной из башенок [35]. Самая большая была размером пять на пятнадцать метров, с высоченными двухуровневыми потолками, через которые проникал свет; там же располагались комнаты для музыканток, меньше размером, но с тщательной звукоизоляцией стен [36]. Но не от всех требовалось иметь талант: достаточно было страстного желания взять то, что может дать Нью-Йорк.

Раз уж «Барбизон» нашел свою нишу – прибежище талантливых начинающих художниц, актрис, музыканток и манекенщиц, то и внутреннее убранство давало молодым женщинам все возможности для самовыражения – в качестве как создателей, так и потребителей искусства. В зоне отдыха на первом этаже, со сценой и органом, могло разместиться триста зрителей [37]. Новый феминизм постсуфражистского толка предписывал в равной мере развивать и ум, и тело, чему служили лектории, библиотека и полноценный большой бассейн «Барбизона». «Девушка Гибсона» из начала двадцатого века, свободная благодаря новому крою блузки и юбки, вполне могла делать утреннюю зарядку или кататься на велосипеде, но флэп-перам 1920-х требовались уже серьезные занятия, и на цокольном этаже отеля располагался целый лабиринт с разными приспособлениями для тренировки. «Нью-Йорк Таймс» с необычайным эротизмом восклицала: «В любое время дня и ночи звонкий девичий смех перемежается с ритмичными ударами мяча на корте и плеском воды в бассейне. Будущие амазонки учатся фехтованию; будущие чемпионки учатся плавать кролем на нижнем этаже „Барбизона“» [38].

* * *

У «непотопляемой» Молли Браун были свои стычки с флэпперами, теперь окружившими ее в Нью-Йорке. Как суфражистка эпохи прогресса, «новая женщина» в наименее фривольном смысле слова, Молли Браун, как и прочие ее ровесницы, находила флэпперов невыносимыми. Она именно себя ощущала первопроходцем в области прав женщины, а эти всего лишь наносили последние штрихи – яркие, тут не поспоришь. До Нью-Йорка, перед тем как Молли Браун умчала в Париж изучать актерское мастерство, она публично и недвусмысленно высказалась о новой породе молодых женщин. На вопрос репортера она ответила: «Американские девушки не умеют пить; по ним сразу видно, что они перебрали – либо ко всем пристают с нежностями, либо лезут в драку… нынешние барышни пьют технический спирт, чтобы разогреться перед светским раутом» [39].

Но одна светская барышня такого не потерпела и ответила ей тем же, с явным намеком на то, чем прославилась Молли Браун: «Думаю, у госпожи Браун достаточно дел, чтобы управлять собственной лодкой и не лезть в нашу», поскольку «что до наружности, после пары бокалов никто не красавица. Но у молодых есть преимущество перед старшими. Они все еще свежи и миловидны, да и держатся лучше. А вот пьяные старухи омерзительны». Но Молли Браун, вероятнее всего, лишь пожала плечами: ей доводилось выслушивать и не такое.

Хотя она была и не лучшего мнения о буйствах флэпперов, но поделать уже ничего не могла: они были повсюду – не только в номерах «Барбизона». На главных улицах американских городов, на нью-йоркском Бродвее. Основатель новомодного тогда журнала «Нью-Йоркер» Гарольд Росс ужасно хотел заработать на них. Журнал едва начал работать в полную силу, когда очутился на грани банкротства. Гарольду Россу требовалось привлечь постоянного читателя. Прослышав о недавней выпускнице Вассарского колледжа Лоис Лонг, которая вполне могла «оживить» аудиторию, он нанял ее на работу. Ей было двадцать три; уроженка Коннектикута, дочка пастора – так себе родословная для бунтарки-селебрити. Однако именно благодаря, а не вопреки этой родословной Лоис и стала олицетворением архетипа флэппера 1920-х. Ведь типичная представительница флэпперов и происходила из семьи рядовых американцев – в равной, а то и большей степени, чем искушенная жительница мегаполиса, это была юная жительница Уичиты, штат Канзас. Но, живя в Уичите, требовалось научиться стать флэппером; вот тут-то и пригодилась Лоис «Косметичка» Лонг.

Поначалу она писала анонимно, подписываясь лишь «Косметичка». Лоис, не прячась, сновала по Манхэттену: высокая, хорошенькая, с темно-русыми коротко стриженными волосами; в платье излюбленного флэпперами фасона – одна ниспадающая вертикаль от груди, длиной чуть ниже колен – и с неизменной улыбкой на накрашенных губах. Дерзкая, всегда готовая повеселиться и – как совершенно точно (и неодобрительно) заметила Молли Браун – весьма навеселе (читательниц она убеждала, что заплатить таксисту два лишних доллара, если тебя стошнило в его автомобиле, – всего лишь хороший тон). Лоис Лонг наглядно демонстрировала, как много маргинального двадцатые сделали декадентским и модным у белых американок среднего класса: джаз – из негритянского гетто [40], сексуальные эксперименты – из квартала художников Гринвич-Виллидж, румяна, пудру и тени для век – из чемоданчика проститутки. Теперь среди белых американок среднего класса царили флэпперы – самое известное воплощение «новой женщины» из 1920-х.

С последним ударом часов в полночь 16 января 1920 года в Америке наступил сухой закон. Целью его было уменьшить преступность и скверное поведение; на деле произошло обратное. Манхэттен, где развеселый мэр Джимми Уокер с дородной женой и чередой любовниц-хористок никогда и не верил, что выпивка – преступление, превратился в один сплошной праздник. Спикизи – нелегальные пропитанные спиртным клубы эпохи сухого закона – стали появляться по всей стране, превращая в миллионеров всех молодых и дерзких. Один бутлегер, едва тридцати лет от роду [41], сперва зафрахтовал целую флотилию импортного алкоголя, пробившись через правительственные кордоны в Лонг-Айленде. Разбогатев буквально за одну ночь, он скоро понял, что можно пойти более простым путем: собрал специалистов, закупил сырье и приобрел рецептуру знаменитого английского джина. И, устроив подземную винокурню прямо под улицами Нью-Йорка, продавал «британский джин», а бармены уверяли, что «лучшего лондонского джина не пробовали». Когда английские производители алкоголя наняли частного детектива, чтобы узнать, отчего это нелегальные поставки джина в Нью-Йорк так внезапно и сильно сократились, они довольно скоро выяснили, что к чему; однако оказалось, что поделать с этим ничего нельзя: невозможно же преспокойно позвонить в полицию и пожаловаться, что незаконным продажам джина в США угрожает винокурня в подвале посреди Нью-Йорка.

Среди новоиспеченных предпринимателей эпохи сухого закона были и женщины. Одна из самых известных – Белль Ливингстон, актриса и «шоугерл», рассказывавшая, что ее якобы нашли подкидышем на заднем дворе в Эмпории, штат Техас. Она хотела идти в актрисы, но приемный отец, издатель местной газетки, запретил ей разъезжать незамужней.

«Ладно», – сказала она и предложила себя в жены первому же встреченному хорошо одетому господину [42]. Как ни странно, тот согласился; и хотя они почти немедленно зажили каждый своей жизнью, после смерти – что еще более странно – он оставил ей огромную сумму в сто пятьдесят тысяч долларов. Забрав деньги, Белль села на пароход через Атлантику, и, согласно мемуарам, тридцать лет «за ее здоровье пила вся Европа». Вернувшись в Америку в 1927 году, в разгар сухого закона и строительства «Барбизона», уже пятидесятилетняя, дородная и коренастая, Белль почуяла новые возможности. Свои нелегальные питейные заведения она назвала «салонами», будто сборища парижских интеллектуалов. И играла в кошки-мышки с агентами ФБР, которые частенько являлись к ней в салон под прикрытием, а после волокли в суд; репортеры и читающая публика ждали этих заседаний и жадно ловили каждое слово – свое возмущение Белль выражала весьма красочно. Один из ее нелегальных кабачков [43], «Кантри клаб», частенько посещаемый представителями высшего общества и бродвейской богемы, взимал немаленькую плату за вход – пять долларов. Но, очутившись внутри, посетители попадали в роскошную залу, напоминавшую Сады Версаля, или шли наверх играть в пинг-понг или мини-гольф. Единственным условием было все время покупать порцию алкоголя ценой в один доллар.

А еще была Джанет Французская [44]. Подлинная француженка, она зарабатывала на жизнь, участвуя в нью-йоркских водевилях и музыкальных комедиях до тех пор, пока работы не стало, а на ее счету не числилось двадцать девять долларов. Размышляя о невеселом будущем, Джанет решила прогуляться по 52-й улице и вдруг заметила «старый-старый дом, затесавшийся между гаражными строениями». Он сдавался внаем, и, заняв сотню баксов, Джанет установила там простую деревянную стойку, повесила дешевые занавески и поставила несколько столиков и стульев. В первую неделю кроме контрабандного виски, бренди и ржаной водки в меню значился только луковый суп. Спиртное оказалось немудреным, но суп – отменным. И привлек столько клиентов, что вскоре Джанет сняла еще два этажа ветхого дома. Добавив к главному блюду, «тому самому» луковому супу, пару дешевых ужинов, она стала подавать красные вина «как во Франции». Вскоре в заведение зачастили знаменитости вроде кинозвезд Марлен Дитрих, Дугласа Фэрбенкса и Лайонела Барримора. Джанет Французская хвалилась, что знаменитый ирландский драматург Бернард Шоу ходил исключительно в ее заведение, в доказательство чего у нее всегда была подписанная автором книга.

Бывшая хористка Тексас Гуинан – еще одна звезда на небосклоне эры сухого закона. Именно она придумала негласный слоган эпохи: «Привет, сосунок!» (Таким возгласом она приветствовала каждого, кто заходил в ее заведение, после чего следовало: «Давай, заходи и оставь в баре всю свою наличность!») Тексас уже была звездой сцены и экрана – как сама утверждала. И нелегальные заведения – спикизи – привлекали ее тем, что там щедро платили за пение. Скоро она открыла собственный кабачок, «Клуб 300», который посетил сам принц Уэльский. На сцене разыгрывалось представление – свадьба известной американской актрисы и ее любовника, разбитного аргентинского танцора.

Хотя сами обитательницы «Барбизона» не открывали питейных заведений, они частенько туда ходили – как обозреватель «Нью-Йоркера» Лоис «Косметичка» Лонг и прочие молодые женщины 1920-х. Впервые в истории Америки женщинам предложили «пододвинуть табуретку к барной стойке». Надпись над входной дверью «Леона и Эдди» на Западной 52-й улице гласила: «Тут самый высокий градус красивейших девушек мира» [45]. Любительниц нью-йоркской светской жизни особенно активно призывали занимать места у бара и налегать на импортный алкоголь, купленный у нелегальных торговцев на побережье Лонг-Айленда. Сама Лоис предпочитала коньяк, узнав, что его труднее всего подделать и, соответственно, испортить. Пусть другие пьют продукцию подземных винокурен Нью-Йорка.

Самым шикарным нелегальным питейным заведением считался «Мальборо-хаус» [46]: совсем недалеко от Пятой авеню, на 61-й улице. В «Светском календаре» Нью-Йорка заведение фигурировало под скромным названием «У Мориарти» – по фамилии братьев, которые его открыли. Войти туда мог кто угодно: глупо было бы спрашивать у проходящих с улицы, кто они такие и куда идут. Так что «войти» означало лишь крошечный коридор, отделанный драгоценными породами дерева; далее требовалось нажать на перламутровую кнопочку звонка и наконец представиться. Если после этого тебя впускали по-настоящему, ты спускался по узкой лестнице в помпезную комнату со стенами, выкрашенными пурпурной краской до уровня стульев, а выше и до потолка – серебряной. Французские скамьи вдоль стен были обиты серебряного же цвета кожей, а на серебряных стенах красовались белые аисты с пурпурными клювами. Двери тоже покрывал пурпурного цвета лак; в нарочно приглушенном освещении играли серебристые блики. Но апофеозом был зал кабаре на втором этаже, отделанный в васильковых тонах, сплошь медь и зеркала. Стены там целиком состояли из зеркал, так что легко можно было увидеть всех, кто сидит в зале. Для развлечения публики в «Мориарти» чаще приглашали никому не известных исполнителей, а не признанных звезд, чтобы впечатлить пресыщенную публику «Светского календаря»: египетского фокусника, исполнительницу душещипательных романсов, иностранных танцовщиц. Братья Мориарти – Морт, Дэн и Джим – прежде владели салуном, однако в эпоху сухого закона полюбили спикизи и нашли способ обставить гангстеров, так что в «Мальборо-хаусе» их не водилось. Когда 5 декабря 1933 года сухой закон наконец отменили, Джим, единственный оставшийся из братьев, сам заслужил упоминание в «Светском календаре»: к тому времени у него уже имелась загородная усадьба и целая конюшня поло-пони.

У остальных лошади тоже были, но слава знаменитого держателя спикизи манила многих. Открыл кабачок и Роджер Вольф-Кан [47], сын финансиста и железнодорожного магната Отто Кана. Уолтер Крайслер-младший, сын главы автомобильной империи, тоже вознамерился было открыть свое заведение, но семья запретила ему. Сын театрального обозревателя «Нью-Йорк Геральд» держал «Клуб художников» в Гринвич-Виллидже, куда нанял в качестве хостес Ивонн Шелтон, носившую брюки подругу прежнего нью-йоркского мэра, и пухленькую русскую еврейку из Бруклина, Берту Левайн, певшую под сценическим псевдонимом Спайви песенки отнюдь не деликатного содержания. Нью-йоркский Бродвей [48], в те дни сплошь заполненный кафе, чистильщиками обуви электрической машинкой, лотками с орешками, культуристами и дансингами, вход куда стоил пять центов, уступил место «невидимому раю» спикизи на всей протяженности 50-х улиц, от Пятой авеню до Парк-авеню. Богатые владельцы таких заведений стали снимать целые дома, переоборудуя особняки промышленных магнатов и прежней финансовой аристократии. Одна дебютантка совсем раскисла и расплакалась после четырех коктейлей, когда внезапно поняла, что находится в том самом доме, где провела почти все детство.

В общей сложности на Манхэттене были сотни нелегальных питейных заведений, рассчитанных на все классы общества. Стоило Флоренсу «Фло» Зигфельду зайти со стайкой красавиц в «Файф-о-клок-клаб», как оркестр тут же взрывался песней. В «Наполеон-клубе», всегда популярном, у барной стойки толпились в три, а то и в четыре ряда посетители, среди которых были и Роберт «Хотите верьте, хотите нет!» Рипли, художник комиксов, и Эл Джолсон, «величайший эстрадный артист мира», как его называли. В «Эмбасси-клаб» регулярно заходила Марлен Дитрих, а певица и актриса Этель Мерман частенько там пела. В «Кингс-террас» [49] для переполненного зала давала представления Глэдис Бентли, звезда гарлемского ренессанса. Глэдис была афроамериканкой и предпочитала мужскую одежду, особенно кипенно-белый смокинг и цилиндр. Пела она, эпатируя публику неожиданным переходом из сопрано в бас, от лирических песен – до скабрезных. Темнокожая, массивная, корпулентная, она была одной из немногих женщин на эстраде, открыто и дерзко выпячивавших свою гомосексуальность, выставляя ее напоказ, рыча популярные песенки, переиначивая их вегетарианские тексты на свой лад: не стесняясь в выражениях и часто ужасно смешно.

Ее обожали не только завсегдатаи злачных мест: поэт и прозаик Лэнгстон Хьюз называл ее «поразительным воплощением музыкальной энергии». Высшее общество Нью-Йорка «открыло» ее в «Клэм-хаусе» Гарри Хэнсберри – самом открыто гомосексуальном нелегальном кабачке Гарлема [50].

Перед тем как начинались вечерние развлечения, благоразумным было для видимости поужинать в спикизи: деликатесный лобстер со сливочным маслом по удивительно низкой цене, не окупающей даже стоимости ингредиентов; но все покрывалось нелегальными продажами спиртного. Деликатесы готовили французские повара, которые уходили из первоклассных ресторанов в поисках более выгодных мест, потому что с началом эпохи сухого закона лишились прописанной в контракте бутылки вина в день. Поскольку законопослушные рестораторы уже не могли выполнять это условие, повара спустя год начали возвращаться во Францию, Италию и Швейцарию.

«Спики», как в обиходе звались нелегальные кабачки-спикизи, стали заманивать поваров обратно, обещая, что в вине недостатка не будет. В заведении на Пятой авеню, дизайн и воплощение отделки которого (фантазия в духе модернизма в черном, зеленом, желтом, розовом и серебре) даже без мебели и фурнитуры обошлись в восемьдесят пять тысяч, месье Ламас подавал ужины в зале с зелеными сводчатыми потолками и двумя огромными круглыми зеркалами без рам, размещенными друг против друга так, что темная комната, казалось, уходила в бесконечность. Молочный ягненок поставлялся со специальной фермы в Огайо [51], и каждое утро специальный экспресс из Флориды выгружал тринадцать килограммов масляной рыбы для знаменитой «рыбки бон фам», подававшейся с горчичным соусом; оставшиеся рыбины распределялись среди персонала. Лобстеры месье Ламаса славились во всем городе; предлагал он и улиток по-бургундски, и вепря по-вогезски. Никакого меню не было, лишь написанное на доске «блюдо дня». Обед за доллар, ужин за два с половиной. Это не покрывало даже стоимости провоза рыбы.

Нелегальное спиртное, добрачный секс и освобождение от викторианских ограничений в одежде, поведении и образе жизни определили двадцатые годы – время, когда женщина обрела самодостаточность. Для представительниц старшего поколения, таких как Молли Браун, изменения оказались просто ошеломительными. Еще перед Первой мировой одинокая женщина, выпивавшая у барной стойки [52], однозначно воспринималась как «ночная бабочка». В 1904 году женщина закурила сигарету на Пятой авеню и была тут же арестована – просто за то, что была женщиной и курила в общественном месте. Но к 1920-м такое поведение не только стало нормой на улицах Манхэттена – ему подражали во всей стране. Лоис «Косметичка» Лонг сыграла в этом свою роль, нахваливая бесшабашный образ жизни, который молодые женщины теперь считали для себя подходящим. Именно о нем грезила Лилиан Кларк Ред из Кантона [53], Огайо. Когда ей осточертела учеба, она прихватила чековую книжку и села на поезд до Цинциннати. Там Лилиан сняла номер в отеле на Уолнат-стрит, прекрасно оделась в местных магазинах, а затем отправилась к агенту по недвижимости, которому представилась богатой наследницей. Выбрав симпатичный одноэтажный домик с видом на Огайо-ривер, она выписала чек на фактическую его цену в двадцать пять тысяч. Конечно, дом требовалось обставить, что Лилиан и сделала, потратив еще шесть. Оставался последний штрих: машина. Автомобиль по вкусу стоил две пятьсот. Скоро ее вычислили и вернули в родной город влачить унылое существование. Но Лилиан Кларк Ред поступила так, как советовал справочник флэп-пера: взяла от жизни все. Она была не той «новой женщиной», какая виделась Молли Браун и суфражисткам вроде нее, но совершенно точно была «современной».

Стоит ли удивляться, что современная женщина подвергалась осуждению буквально по всем фронтам? Оказалось, что каждому есть что о «ней» сказать. Некий месье Сестр [54], профессор Сорбонны, провел 1926 год в лекционном туре по Соединенным Штатам, где – звучит препротивно, согласна, – изучал американскую девушку как феномен. «Прикомандировавшись» к колледжу Вассар – альма-матер Лоис Лонг, – он с антропологической пристальностью рассматривал студенток и сделал вывод: хотя все полагают, что француженки дерзки и кокетливы, на самом деле «все наоборот. Французские девушки очень строго воспитаны и до замужества не позволяют никаких вольностей, стоящих упоминания. Нет, американские мисс куда „нахальнее“ своих французских сверстниц». «Нью-Йорк Таймс» сардонически заметила, что «профессор Сестр не сказал ничего нового, описывая американскую девушку в таком ключе». А что нового он мог сказать, если совершенно точно принадлежал к людям, которые одинокую девушку в баре сразу подозревали известно в чем? Хотя насчет сексуальной активности он не особенно ошибся. Из женщин, рожденных до 1900 года, лишь 14 % имели добрачный интимный опыт; однако уже среди тех, чье совершеннолетие пришлось на годы с 1910 по 1920, такой опыт приобрели от 26 до 39 %; статистически они также чаще испытывали оргазм, пусть и теряли девственность с мужчинами, за которых потом выходили замуж [55].

Однако «ее» ругали не только за распущенность. Имели место и иные нарушения культурных норм. Нью-йоркский раввин Красс обвинил современную женщину в том, что она пытается «подражать мужчине» [56]. Куда оригинальнее выразилась некая Рут Морер, преподавательница чикагской школы косметологов: «У многих современных женщин лицо грубое, как посуда в железнодорожном буфете, а все почему? Из-за жевательной резинки. Человек не задумывался жвачным животным» [57]. В рамках давно устоявшейся традиции фэтшейминга неоднократно утверждалось, что «современная женщина уродливее своих предшественниц и определенно толще». Когда производителей одежды обвиняли в том, что они не шьют подходящих современной женщине платьев, они в ответ возмутились, что средний обхват женских бедер вырос почти на три сантиметра [58]. Ноги женщин тоже подверглись пристальному осмотру. Между 1920 и 1926 годом – как раз в пору расцвета флэпперов – средний размер женской обуви вырос с тридцать пятого с половиной до тридцать седьмого, и щиколотка определенно стала толще из-за моды на «оксфорды» на низком каблуке [59].

Другие же заступались за это воплощение «новой женщины». В 1926 году леди Астор, уроженка Виргинии и теперь первая женщина, избранная в британский Парламент, попыталась приехать домой инкогнито и тихо провести отпуск в семейном кругу. Но стоило «Самарии» войти в гавань Бостона, ее уже ждала толпа репортеров, обрушивших на леди Астор град вопросов: от мнения по поводу послевоенных репараций до того, что она думает о современной женщине. «Жизнь в Америке шокирует вас, леди Астор! – прокричал один из репортеров. – Вы увидите пьяных. Пьяных девушек! Повсюду коктейли!» [60] Спустя месяц после возвращения домой, все еще умело притворяясь, что ничего не знает о флэппе-рах, – «полагаю, имеются в виду современные молодые девушки», – леди Астор упорно продолжала защищать их: «Да, я была удивлена при виде коротких волос и коротких юбок, но это уж точно здоровее, чем длинные юбки, затянутые талии, папильотки и прочие штуковины, с которыми нам, женщинам, приходилось мириться годами. Мне вот не хватило ума остричь волосы – но я снимаю шляпу перед теми, кому хватило» [61].

Эпоха джаза стала своего рода эпохой компромисса: конечно, женщина после Первой мировой стала свободной, как никогда раньше, но освобождение сопровождалось всеобщим осуждением, точно сама независимость была чем-то противозаконным. Бум отелей для женщин облегчил обретение этой независимости – следовательно, они точно также подверглись критике. Однако «Барбизону» придало респектабельности то, что Национальная ассоциация студенческих лиг – благотворительная организация дам высшего общества – открыла комнату-клуб на двадцать втором этаже отеля, с великолепным видом на Манхэттен. Статья в журнале «Вог» [62], посвященная этому событию, похвалила то, как при отделке комнаты «сохранили общее стремление к современности», в то же время сделав ее практичным и удобным помещением для молодых женщин. Самым ярким элементом убранства был угловой камин из белой ламинированной древесины с огромным зеркалом от каминной доски до потолка, в котором отражались потолочные светильники ар-деко, похожие на ослепительно яркие спичечные коробки.

Привилегированная Студенческая лига стала не единственной, кто разместил прекрасно оснащенные клубные комнаты в отеле «Барбизон». Еще в 1922 году клуб колледжа Вассар уже снимал целый этаж «Аллертон-хауса», потому что отели для женщин прекрасно подходили для клубов женских колледжей: там легче всего было воссоздавать дух женской солидарности – тот самый, который способствовал успеху движения суфражисток и благодаря которому в первую очередь и стало возможным устроить женские колледжи вообще. Еще на стадии строительства «Барбизона» клуб Уэллсли заказал несколько номеров на восемнадцатом этаже и зарезервировал для личного пользования южную и западную часть крыши-террасы [63]. В плане значились большая комната отдыха, столовая, сообщающаяся с рестораном на первом этаже посредством небольшого лифта для доставки еды, и комната отдыха меньшего размера, которую можно было использовать как кабинет или библиотеку. Также для участниц клуба было выделено двадцать спален. Очень скоро за Уэллсли последовали другие женские клубы.

В отеле скоро сообразили, как сделать деньги из этого сотрудничества. В «Нью-Иоркере» было размещено объявление: «„Барбизон“ – новое, но уже признанное место рандеву молодых любительниц музыки и искусств [64]. В центре светской жизни Нью-Йорка… трудно найти более подходящее место для того, чтобы колледж Барнард… женский колледж Корнелл… колледж Уэллсли… колледж Маунт Хольок… лига семи женских колледжей… устраивали свои клубные комнаты». В январе 1928 года Совет по делам искусств города Нью-Йорка опубликовал в «Журнале студенческих лиг» заявление о том, что размещает административную канцелярию в бельэтаже «Барбизона» и что его председатель будет доступен для резиденток «Крыла художников», которые отныне всегда будут в курсе новых выставок, концертов и спектаклей [65]. Иными словами, в то же самое время, как по кирпичику лососевого цвета строился сам «Барбизон», строился и его имидж. Отель для художественно одаренных и в то же время утонченных; для респектабельных, но современных.

* * *

В феврале 1928 года на пересечении 63-й улицы и Лексингтон-авеню состоялось официальное открытие Клубного отеля для женщин «Барбизон». «Непотопляемая» Молли Браун, уже не владелица огромного состояния, вернулась из Парижа и заселилась в «Барбизон» в 1931 году, восторженно восприняв «свою комнату», согласно знаменитому высказыванию и одноименному эссе Вирджинии Вулф, «жизненно необходимую для того, чтобы женщина могла ощутить себя независимой и творить». «Барбизон» идеально подошел Молли, которая всегда шла в ногу со временем. Художественные выставки, концерты и спектакли составляли неотъемлемую часть светской жизни «Барбизона»: многие из них знакомили публику с резидентками отеля, пробующими свои силы в драматическом, исполнительском и изобразительном искусствах. В лифте отеля можно было встретить кого угодно. Согласно Переписи населения США 1930 года [66], соседками Молли Браун по отелю были Хелен Бресслер, модель из Огайо, Хелен Бернс, певица из Мэриленда, Роуз Бэрр, дизайнер интерьера из Айовы, Маргарет Галлахер, дипломированная медицинская сестра из Пенсильвании, и Флоренс Дюбуа, статистик из Канзаса. Молли упивалась тем, что теперь у нее есть просторная студия со звуконепроницаемыми стенами и такие же современные, как она, соседки, пусть даже кое-кого из них, особенно флэпперов, она не одобряла.

Но 26 октября 1932 года Молли Браун обнаружили мертвой в ее номере «Барбизона». В свидетельстве о смерти в графе «занятие» значилось «домохозяйка» [67], хотя уж кем-кем, а домохозяйкой покойная никогда не была. Решительная уроженка девятнадцатого столетия, она ворвалась в двадцатый век с его ореолом независимости и женской инициативности. В прессе причиной смерти называли апоплексический удар: убита оперной арией. И муссировался образ сумасбродной богатой дамочки, экстравагантно одевавшейся и не умевшей петь, распинавшейся в одной из студий «Барбизона» и лопнувшей от натуги. Но Молли умела петь – к тому же очень хорошо: реальной причиной ее смерти стала опухоль мозга, разраставшаяся с тех пор, как она заселилась в «Барбизоне», – из-за нее-то Молли и запиралась надолго в своем номере, днями лежала на кровати с закрытыми глазами, дожидаясь, когда «мигрень» утихнет и можно будет выйти к чаю.

Молли Браун ухитрилась пережить флэпперов. За три года до ее смерти «Журнал студенческих лиг» уже обратил внимание на неминуемый закат явления: «Серьезно, видели ли вы флэпперов в уходящем году [68] – среди подруг младшей сестренки, а может, в зеркале? Улыбалось ли вам в ответ отражение? Вряд ли». Флэпперы, как предположили в журнале, в первозданном виде отражали свое время и в пору расцвета искали всеобщего внимания; они были повсюду: на кафедре, на трибуне, смотрели с семейных фотографий на каминной полке, они искали публичности, прекрасно осознавая себя как личность и как женщину. Но интерес угас. Нынешние женщины стали утонченнее, избавившись от «вышедших из моды флэп-перских штучек и игры в дам полусвета». Более юная участница Студенческой лиги подвела итог: «Первые из так называемых флэпперов были порождением послевоенных лет. Являя собой разительный контраст с хорошими девочками 1913 года… они укоротили юбки до колена, таскали у старшего брата сигареты и ругались, как пьяные матросы. В борьбе за новую независимость они напоминали щенка, который только-только учится лаять». С закатом флэпперов ушла и сама идея «новой женщины». Все женщины отныне стали «новыми».

Вместе с флэпперами из поля зрения пропали отели-резиденции. Владельцы гостиниц штурмовали здание городского совета [69], требуя от нью-йоркского мэра Джимми Уокера сделать что-нибудь с «жилыми клубами», отбиравшими у них доходы. В «Законе о многоквартирных домах» образца 1929 года лазейка, позволившая появиться жилым отелям и сдаваемым в аренду многоквартирным домам, была устранена. Однако отель для женщин «Барбизон» устоял. Ибо он являлся одновременно порождением эпохи – «ревущих двадцатых» с их контрабандным алкоголем, шикарными нелегальными кабачками, походившими один на другой, новой породой женщин, вырвавшихся из клетки собственного платья и социальных ограничений, – и предвестником будущего. Клубный отель-резиденция, как утверждала «непотопляемая» Молли Браун, стал местом, куда женщина могла прийти, чтобы придумать себя заново – что-что, а это не собиралось выходить из моды в двадцатом столетии.

Глава 2
Пережить великую депрессию

«Девушки Гиббс» и модели агентства «Пауэрс»

Если бы кто-нибудь сказал Кэтрин Гиббс, что в один прекрасный день она будет жить в огромной квартире на Парк-авеню с постоянно находящейся рядом прислугой в количестве трех человек, она бы в жизни не поверила. Но так и случилось: она добилась этого своими усилиями, потому что создала «Курсы секретарей Кэтрин Гиббс». Это была не просто школа для женщин, а социальный феномен и способ найти работу – особенно в те времена, когда перед ними вдруг оказались закрытыми все остальные пути. В Нью-Йорке Кэтрин также нашла «дом» для своих студенток: настоящее общежитие на территории двух этажей «Барбизона», с комендантским часом, строгими смотрительницами и «отбоем». Кому-то подобное казалось жестокостью, но для иных это означало освобождение, шанс на то, что получится зажить независимой жизнью вопреки всему – как это удалось самой Кэтрин, хоть и не в таких масштабах.

В 1909 году уже сорокалетняя Кэтрин Гиббс внезапно овдовела; на ней остались незамужняя сестра и двое сыновей [1]. Времена были не самые лучшие для женщины средних лет без мужа и средств (не то чтобы когда-то такой женщине жилось легко), но Кэтрин решила: пусть супруг не пожаловал ее завещанием, но милостиво оставил доброе протестантское имя. И подумала: а ведь и оно на что-то да сгодится. Заняв денег у друзей в университете Брауна, она организовала в одном из кампусов «Курсы Кэтрин Гиббс по подготовке секретарей и администраторов для образованных женщин» [2]. Внучка ирландцев-католиков, на которую старая финансовая элита из протестантов вряд ли стала бы тратить время, однако же, смогла привлечь в ряды своих студентов «белых англосаксонских протестантов» и их незамужних дочерей, выпускниц элитных колледжей. У Кэтрин обнаружился прирожденный дар продавать. В рекламных объявлениях она обещала «оградить девушек из обеспеченных семей Америки от сброда, который посещает коммерческие секретарские курсы» [3]. Она обманом проникла на страницы «Светского календаря» – чего ей, работающей матери-одиночке, ни в жизнь было не добиться законным путем.

К 1916 году курсы открылись и в Нью-Йорке. Рекламу теперь размещали в «Харпере Базар», потому что богатые читали именно его. Слоган курсов в 1920 году звучал: «Курсы для выдающихся характером и целеустремленных»; старшекурсницам лучших колледжей вроде Барнарда и Рэдклиффа Кэтрин предлагала ограниченный набор на интенсивные курсы для молодых леди, демонстрирующих «высокую академическую успеваемость» [4]. В 1928 году – том самом, в котором случилось официальное открытие отеля «Барбизон», – рекламный буклет «Кэти Гиббс» гласил:

«Наследство – самая ненадежная защита».

Девушки, поступавшие на ее курсы, намерены были зарабатывать на жизнь сами, пусть даже им прекрасно было известно, что их ждет «много препятствий: далеко не все пути открыты перед женщиной; предрассудки; убеждение, что бизнес не относится к „естественным женским занятиям“; да, в конце концов, то, что женщина редко получает за свой труд жалованье, признание заслуг или ответственную должность».

Несмотря на налет феминизма, основной упор в бизнес-модели Кэтрин делался на глянец и лоск. Скажем, эти провокационные слова [5] о женской карьере размещались в буклете, имитировавшем «бальную книжечку» дебютантки: обложка из плотного белого картона, переплетенная затейливым белым шнуром. Что, во-первых, полностью отвечало тому имиджу [6], какого добивалась Кэтрин, а во-вторых, намекало на социальный статус многих студенток. К примеру, Хелен Эстабрук сперва училась в масачуссетской школе Бэнкрофта, потом в колледже Вассар, потом в Сорбонне и, наконец, получила диплом курсов Кэтрин Гиббс – хотя знала, что он ей никогда не понадобится. В 1933 году она вышла замуж за Роберта Уоринга Стоддарда [7], основателя крайне правого «Общества Джона Берча», и ее обширнейшее образование пригодилось ей, чтобы стать «безупречно одетой» филантропкой, способной свободно рассуждать на множество тем, «начиная с охоты на птиц в Шотландии и заканчивая школой живописи „бамбоччанти“ в Италии семнадцатого столетия».

С расширением нью-йоркского филиала курсов Кэти Гиббс занятия переехали в дом 247, Парк-авеню, гордо сообщая: «Теперь мы находимся на единственной зеленой магистральной улице Манхэттена, открытой только для частных автомобилей». Молодые леди, изучавшие деловое администрирование [8], машинопись и стенографию без официального перерыва на обед поедали бутерброды прямо за покрытыми зеленым сукном учебными письменными столами, вытряхивая крошки из окна на Парк-авеню. Кругом ревели двадцатые, и нью-йоркские курсы Кэти Гиббс наводняли девушки вроде Хелен Эстабрук: курсы стали для них чем-то средним между пансионом благородных девиц и простеньким колледжем, куда можно было сбежать на годик – оторваться в промежутке между обычной учебой и замужеством, пусть и вкупе с интенсивным курсом машинописи. Но тут грянул «черный вторник», и все кардинально изменилось.

* * *

Биржевой крах случился во вторник, в октябре 1929 года. Будущий британский премьер-министр Уинстон Черчилль, оказавшийся в тот день в Нью-Йорке, наткнулся на улице на толпу зевак, глазевших на строящийся небоскреб [9]. Поняв, куда именно направлен их взгляд, он догадался: они спутали рабочего с биржевым спекулянтом, готовым спрыгнуть вниз. Не было ничего странного в том, чтобы заподозрить в уличной толпе потенциальных свидетелей самоубийства: в тот день американцы потеряли столько же людей, сколько во все годы Первой мировой. К четвергу количество смертей вырастет вдвое. Колумнист нескольких изданий Уилл Роджерс, тоже оказавшийся в Нью-Йорке в «черный вторник», заметил: «Чтобы выпрыгнуть из окна, приходится становиться в очередь». Но не все решившиеся на отчаянный шаг действовали столь же публично. Игнац Энгел, отошедший от дел сигарный фабрикант, постелил на кухонном полу одеяло и включил все конфорки. Брокер из Бруклина, к вящему раздражению соседей, насвистывал и распевал гимны, после чего тоже открыл газ, но предпочел улечься не на кухне, а в собственной кровати, одетый в костюм синей саржи, серые лайковые перчатки и суконные гетры жемчужного цвета.

Однако нашлись и те, для кого биржевой крах означал лишь временные финансовые затруднения. Их веселье продолжалось. «Сторк-клуб», «Эль Морокко» и многие другие спикизи продолжили свое существование, всякий раз заполняясь светской публикой, знаменитостями и супербогачами. Шикарный отель «Уолдорф-Астория» открылся в 1931 году – спустя два года после биржевого краха; собственная профессиональная хостес, знаменитая Эльза Максвелл, организовывала костюмированные вечеринки, салонные игры, светские приемы и «игру в старьевщика» (в заданное время требовалось найти спрятанные предметы), чтобы подбодрить богачей. Но поступления подоходного налога резко падали с каждым днем, и министерство финансов США медленно, но верно стало прозревать: только налог на спиртное может спасти от неумолимо растущего бюджетного дефицита.

Во вторник, 13 декабря 1933 года, спустя пять лет после «черного вторника», к концу дня в нелегальном заведении «Карусель» как обычно яблоку было негде упасть [10]. Швейцар с начищенными медными пуговицами и с видом случайно оказавшегося здесь адмирала обозревал вновь прибывших, ожидая, когда они назовут кодовое слово. Внизу Омар Чемпион, владелец заведения, украшал витые балясины перил осенними листьями, купленными в оранжерее. Наверху вращалась круглая барная стойка – полный оборот вокруг своей оси каждые одиннадцать минут. Молодые женщины в платьях от Мейнбокера с «затянутой» талией, задолго предвосхитившие силуэты Диора, попивали коктейль «Сайдкар», рассевшись на «карусельных» деревянных лошадках, приделанных к стойке. В пять вечера Омар принял телефонный звонок; пять минут спустя он вернулся с посеревшим лицом и дрожащим голосом сообщил: «Леди и джентльмены, Юта проголосовала за!» Потянулся и нажал на кнопку; знаменитая карусель остановилась, не успев описать круг. Бармены без единого слова сняли фартуки и повесили объявление: «Алкоголь не продаем». Эпоха сухого закона официально подошла к концу: приняли Двадцать первую поправку, что означало скорый и неминуемый конец спикизи. Карусель «ревущих двадцатых» со скрипом остановилась даже для имущих.

К тому времени коллапс экономики и мрачная безнадега простирались далеко за пределы Уолл-стрит. Не прошло и года с «черного вторника», как четверть работоспособных американцев остались без своей должности. В самый худший период треть Нью-Йорка лишилась рабочих мест, а некогда ухоженный манхэттенский Центральный парк превратился в грязный Гувервилль, город наскоро сделанных хибар, названный в честь президента, которого многие винили в случившемся. Вокруг сновали карманники и уличные торговцы. Огромное количество мужчин торговало яблоками, чему очень способствовал небывалый урожай 1929 года – фермеры желали его сбагрить, одновременно из филантропии помогая безработным горожанам. Изображения мужчин с ящиком яблок за плечами стали олицетворением «кормильца семьи». Но где же женщины с ящиками яблок? Их нигде не было видно. Только «добытчики» – читай белые мужчины – могли получать яблоки задешево, чтобы торговать ими с прибылью. Ведь о женщинах позаботятся мужчины, так? Ну или таково было расхожее мнение. Оно имело мало общего с действительностью: женщинам, как и мужчинам, внезапно пришлось зарабатывать, чтобы содержать родных или самих себя – пусть даже в стремлении хоть немного облегчить финансовое бремя семьи.

* * *

Великая депрессия стала новой реальностью для всех. Не был исключением и «Барбизон». Строительство отеля вышло недешевым [IT]: возведение двадцати трех этажей в 1927 году обошлось в четыре миллиона долларов. В разгар Великой депрессии, в 1931 году, корпорация «Барбизон», состоявшая из частных вкладчиков под председательством Уильяма Силка, не смогла выполнить кредитные обязательства [12]. Тогда в игру вступил Национальный банк Чейз и выкупил отель [13]. На следующий год банк опротестовал муниципальную оценку «Барбизона» в 2950000 долларов, утверждая, что реальная рыночная стоимость отеля в три раза ниже [14]. Затем, лишь месяц спустя, «Барбизон» был продан как предмет ипотеки за ничтожную, обоснованную лишь Великой депрессией цену в четыреста шестьдесят тысяч долларов – четверть заявленной банком цены [15]. Внутренняя отделка и мебель пошли еще за двадцать восемь тысяч. Удачливым покупателем в обоих случаях стал агент по продаже недвижимости Лоуренс Б. Эллиман, изначально – один из акционеров «Марты Вашингтон», теперь – председатель совета директоров новой структуры, названной «Комитетом облигационеров отеля „Барбизон“» [16]. Таким образом, окольными путями «Барбизон» вновь оказался в руках тех, кто его потерял. Наиболее упрямым из прежних акционеров, не желавшим участвовать в новом предприятии, выплатили компенсацию, для чего Комитет специально взял в долг четыреста тысяч долларов.

Все время, пока отель переходил в собственность залогодержателя и менял владельцев, он продолжал работу. Как и его постоялицам, «Барбизону» требовалось выживать в перевернутом, порожденном биржевым крахом 1929 года мире, где прежде преуспевающие стали бедными, а бедные оказались на грани нищеты. К 1934 году в Нью-Йорке насчитывалось семьдесят пять тысяч бездомных незамужних женщин [17]. И если у мужчин были яблоки на продажу, ночлежки, койки по двадцать пять центов за ночь, то у женщин не было ничего из этого. Они ездили в метро и собирались на вокзалах: невидимые жертвы Великой депрессии. Торговать было нечем, так что некоторым оставалось торговать собой, чтобы просто не умереть с голоду. Чернокожие женщины собирались на улицах в поисках тех, кто, проезжая мимо, наймет их для домашней работы; они звали это «новым рынком рабов» [18]. В 1920-е некоторые молодые чернокожие девушки вполне себе были такими же флэппе-рами, как и их белые сверстницы; однако это движение вперед замерло на месте. Теперь женщины Америки, как белые, так и черные, должны были уступить мужчинам все оставшиеся рабочие места и всякое оставшееся самоуважение. Более 80 % американцев считали, что место женщины снова должно ограничиться домом [19]. Широко распространилось мнение, с которым регулярно пыталось бороться Управление по правам женщин при правительстве США: женщины-де работают за смешные «деньги на булавки», забирая у мужчин рабочие места [20]. Конечно, это абсолютное заблуждение. На самом деле многим молодым женщинам пришлось выбраться «в большой мир» зарабатывать на семью, а тем, у кого не было супруга, который помогал платить по счетам, – на себя саму.

«Барбизон», ранее расхваленный как отель для «особенных» женщин, с началом Великой депрессии поменял рекламную тактику. Его клиентки изменились, и ему пришлось меняться вместе с ними. Рекламные объявления в печати теперь сулили экономические преимущества простых номеров и потенциальный заработок из-за знакомств, заведенных в подобном модном месте. С одной стороны, отель продолжал привлекать выпускниц колледжа из белых привилегированных семей, чье состояние не особенно пострадало от кризиса; с другой – начал подыскивать потенциальных постоялиц в других местах. Также обращались и к тем, кого имели в виду в самом начале, на этапе замысла «Барбизона»:

«…молодым женщинам, занятым поэзией. Или музыкой… или живописью… или желающих добиться чего-либо на любом другом поприще… Знаете ли вы, что „Барбизон“ был нарочно создан для того, чтобы ваши таланты расцветали на подходящем фоне […], предлагая вам частицу роскоши из мечтаний – которую вы сможете позволить себе при ваших теперешних доходах?» (1932) [21]

Но скоро отель стал подчеркивать возможность завести потенциальные деловые знакомства для отчаянных (или отчаявшихся):

«Разумная жизнь для умных девушек! Успех во многом зависит от комфорта, восстановления физических и душевных сил и развития интеллекта после работы. Молодые постоялицы „Барбизона“ полны жизни… готовы к достижениям – потому что общаются с теми, кто преуспел в бизнесе и профессиональной жизни… в живописи… театре… литературе… с теми, чья дружба и приятна, и полезна. Станьте одной из них! Вы узнаете настоящую ценность правильного окружения – в долларах и центах!» [22]

И о неуверенности молодых и ищущих работу тоже не забывали:

«Вы женщина – как быть дальше? Ищете работу?.. временами сомневаетесь… „Барбизон“ – то, что вам нужно!.. Вы узнаете настоящую ценность правильного окружения – в долларах и центах… поощряем жажду достижений, дарим возможность дружить с правильными людьми… „Барбизон“ – особенное место для жизни в Нью-Йорке, но вы не можете себе его позволить?.. Теперь у нас есть милые маленькие номера: приходите и смотрите!» [23]

О чем в рекламе «Барбизона» либо не упоминалось вовсе, либо деликатно умалчивалось, так это о том, что теперь отель предлагал иной уровень безопасности. В 1927 году, в эпоху, когда викторианское общество частенько осуждало «новых женщин», твердыня из кирпичей лососевого цвета обещала этим женщинам «собственное пространство». Теперь же отель «Барбизон» предлагал комфорт и безопасность от осуждения совсем другого рода: если женщинам не предполагалось иметь работу – это стало роскошью, какую могли теперь позволить себе исключительно привилегированные, то есть мужчины-кормильцы, – если для женщин наличие работы отныне считалось недостаточно патриотичным, значит, любая молодая женщина, живущая в Нью-Йорке и работающая за жалованье, считалась едва ли не парией.

Всякий раз, когда женщина в рабочем костюме шла по улице или появлялась в лифтовом холле офисного здания, она служила ходячим напоминанием о «скомпрометированной мужественности». К 1932 году в двадцати шести штатах замужней женщине запретили работать по найму; а там, где не запретили, требовалось сообщать о грядущем замужестве: отбирать работу у «настоящих добытчиков и кормильцев» считалось возмутительным [24]. «Барбизон» предлагал укрытие от подобных упреков. Он стал уже не просто жилым отелем, но тихой гаванью.

Зима 1932/33 года выдалась особенно тяжелой. Помимо очередей за хлебом и Гувервиллей, имел место марш незамужних женщин по улицам Нью-Йорка с требованием работы. Многие из протестующих были из «хороших семей», воспитанные в оптимистичной атмосфере «ревущих двадцатых». Франклин Д. Рузвельт стал президентом в 1933 году – в пик Великой депрессии: национальный доход урезан вдвое, девять миллионов сберегательных счетов аннулированы [25]. Когда Рузвельт вступал в должность, число банкротств достигло тысячи в день, тридцать восемь штатов закрыли свои банки и у многих местных администраций не хватало денег даже на выплату пособий. Крах фондового рынка продемонстрировал, как иллюзорен был оптимизм «ревущих двадцатых», построенный на том, что первая леди Элеанора Рузвельт метко окрестила «национальным помешательством на материальных ценностях» [26]. Несомненно, она была права: 1920-е воспевали современность, основанную на индивидуализме и потреблении; вместе с тем это были благоприятные времена для женщин, которым позволили мечтать о большем, чем домашний очаг. Теперь же их опять загнали в кухни, хотя финансовые обстоятельства требовали ровно обратного.

Несмотря на это, многие упорно продолжали. Молодые женщины, искавшие работу, недавно окончили колледж, однако шансов у них было не то чтобы много: только треть выпускников колледжа Барнард [27], искавших работу, находили ее, и почти всегда она сводилась в итоге к печатанию на машинке. Степень по английской литературе помогала мало – только если резюме включало еще и сертификат секретарских курсов, желательно лучших: секретарских курсов Кэтрин Гиббс. Юные выпускницы колледжей, мечтавшие о блестящем будущем и полноценной жизни, теперь отчаянно обивали пороги знаменитой школы секретарей. Если их принимали и они выдерживали интенсивнейшие занятия машинописью, стенографией, обучение манерам и постановку осанки, то становились «девушками Гиббс». Теперь практически забытые, «девушки Гиббс», бывшая гордость офисной Америки, весь рабочий день олицетворявшие лоск и невозмутимость, появились на свет в тридцатых – как раз когда женщин осуждали только за то, что они осмелились выйти на работу.

Теперь классные комнаты Кэти Гиббс наполняли не выпускницы престижных колледжей «Семи сестер»⁸, а молодые девушки, отчаянно желающие устроиться на настоящую работу. Светские львицы превратились в соискательниц. Легче было поступить в колледжи вроде Вассар, Смит или Барнард, чем на курсы Кэти Гиббс. Чтобы разместить всех прибывающих студенток, шестнадцатый этаж «Барбизона» был отдан под официальную нью-йоркскую резиденцию курсов Гиббс [28]. Основной упор на курсах делался на изысканность и точность. К обязательным дисциплинам – обучению правильной осанке, владению голосом и хорошим манерам – добавились лекции по искусствоведению, к примеру, от знаменитого венгерского художника, теоретика Баухауза Ласло Мохой-Надя. У престижных колледжей заимствовались и другие факультативные предметы: основы здоровья, личная гигиена (которую преподавали доктор Дороти Кеньон, ассистентка кафедры нервных болезней Колумбийского университета, и доктор Фейт Мезерв, врач-консультант колледжа Уэллсли), современное декораторское искусство, банковское дело, управленческие методы, мода в бизнесе, распределение доходов; и английская литература (наверное, чтобы в случае чего поддержать разговор о книгах). Рекомендации по поводу жизни после курсов Гиббс гласили: «„девушка Гиббс“ должна знать всё»:

«Вы можете обнаружить, что в фирме, где служите секретарем, заведено писать дату так: „21-е июня 193..“. Какое-то время придется вежливо соглашаться с этим, хотя вам следует знать: современные тенденции требуют убрать „-е“ и точку в конце. Однако не следует перенимать старые методы и позволять себе считать их верными или даже предпочтительными».

В 1934 году старший сын Кэтрин Гиббс совершил самоубийство [29], а она сама умерла два месяца спустя; но другой сын, Гордон Гиббс, продолжил семейное дело: отныне имя его матери станет сакральным для тысяч студенток. При нем к общежитию «девушек Гиббс» добавился семнадцатый этаж «Барбизона», а сама школа вновь переехала, на сей раз в престижное здание Нью-Йорк Сентрал-билдинг, позднее переименованное в Хелмсли-билдинг – самое высокое из помещений железнодорожного комплекса Большого центрального вокзала. Место славилось тем [30], что было связано с вестибюлем вокзала посредством «удобных подземных переходов». Школа располагалась на четвертом этаже, в аудиториях с «современной системой вентиляции и звукоизоляции». Собственный буфет поддерживал физическое благополучие студенток, а для душевного и социального здоровья им полагались перерывы на кофе, организованные увеселительные мероприятия и официальный танцевальный вечер, проводившийся в середине зимнего сезона.

В дополнение к двум этажам общежития «девушки Гиббс» имели приватный доступ к «симпатичным комнатам отдыха и досуга» на двадцать третьем этаже отеля. Кормили (завтраком и ужином) [31] в отдельной и «живописной столовой в духе Коро», куда доставлялась еда из кофейни «Барбизон» на нижнем этаже. По четвергам студентки курсов пили чай на веранде с отдельным входом, также на двадцать третьем этаже [32]. Выпуски альманаха курсов Гиббс 1930-х годов частенько помещали на свои страницы фотографии студенток на открытых верандах «Барбизона» на фоне грандиозных очертаний Манхэттена. Последние страницы выпускного альбома курсов (под названием «Типографский валик») еще сильнее закрепляли эту связь [33]. Спонсорские странички упоминали: «Эмиль из „Барбизона“»; «Законодатель мод», «макияж и укладка от лучших мастеров», «аптека „Барбизон“» и «Кофейня и ресторан „Барбизон“»: «доставка продуктов для студенток „Курсов Кэтрин Гиббс“».

Курсы Гиббс отныне неразрывно связывались с лоском и деловитостью – нынешним имиджем «Барбизона». Неудивительно, что в эпоху Великой депрессии студентки больше походили на бизнес-леди Барбару Коултер, а не на Хелен Эстабрук Стоддард, филантропку из Массачусетса из состоятельной семьи. А ведь Барбара едва смогла наскрести на курсы из денег, которые накопила мать [34]. Живя в «Барбизоне» и будучи «девушкой Гиббс», она могла завтракать и ужинать в «живописной столовой в духе Коро», как и обещала реклама, но в перерывах ей всегда хотелось есть, потому что денег на обед не хватало. Все, что у нее было, уходило на шляпки, перчатки, каблуки и чулки, которые «девушке Гиббс» требовалось носить постоянно. Без них Барбару Коултер в лучшем случае оштрафовали бы, в худшем – вовсе исключили. Даже в подземке им не разрешалось появляться без шляпки – это прекратилось лишь в конце шестидесятых, когда шляпка стала считаться символом старомодной женственности и никто моложе тридцати ее не носил.

Хотя Кэтрин Гиббс провозглашала миссию своей школы как «помочь сделать первые шаги в деловой карьере», курсы хороших манер и культурное просвещение предлагали другие тропы в деловых джунглях. Фрэнсис Фонда, будущая мать Джейн и Питера Фонды, нарочно пошла на курсы Гиббс, чтобы стать «самой быстро печатающей машинисткой, какую можно нанять» [35]. Но этим она ограничиваться не собиралась. После окончания курсов Фрэнсис воображала быстрый подъем по карьерной лестнице Уолл-стрит и брак с миллионером. Что она довольно быстро и проделала до 1950 года, когда покончила с собой. Выпускницы курсов Гиббс были готовы к любому из вариантов трудоустройства: законов, а тем паче сомнений касательно того, какую «девушку» выбрать, не существовало, так что работодатель вполне мог потребовать, чтобы она была выше 170 сантиметров или рыжей. Чарльз Линдберг, знаменитый пилот, известный своими симпатиями к фашизму, потребовал секретаршу, разделяющую его убеждения. В «Сатердей Ивнинг пост» процитировали слова некоего бизнесмена, который спустя два месяца после найма первой «девушки Гиббс» пришел нанимать вторую, потому что на первой женился его сын.

Но «девушки Гиббс» пользовались своей секретарской должностью и для собственно восхождения по карьерной лестнице. Укоренившееся в 1920-х мнение о том, что женщина может быть не только учительницей или медсестрой, распространилось и на тридцатые, несмотря на противоречивые мнения эпохи Великой депрессии. В «Барбизоне» это мнение подкреплялось различными тематическими чаепитиями, публичными обсуждениями и лекциями, включая устроенный колледжем Барнард ужин, посвященный женщинам в различных профессиональных сферах; выступавшие по очереди затронули темы «женщина в прессе», «женщина в управлении», «женщина в медицине», «женщина в политике на местах» [36]. Поп-культура 1930-х, с ростом влияния кинематографа, удвоением числа радиостанций и печатных изданий, часто изображала «сильную» женщину. Героиня тридцатых [37] – в исполнении, скажем, Кэтрин Хепберн, Кэрол Ломбард, Клодетт Кольбер или Джин Артур – «амбициозная карьеристка, дерзкая певичка, утонченная светская особа, блондинка-соблазнительница и, во главе списка, – умудренная жизнью журналистка». (На самом деле уже в 1920-е в журналистику массово пришли женщины, в 1930-е тренд сохранился – особенно при поддержке первой леди Элеоноры Рузвельт, устраивавшей еженедельную пресс-конференцию, куда приглашали только женщин-журналисток, чтобы те не лишились работы.) Экранные героини стали «прибежищем утраченных надежд двадцатых».

Однако в то же самое время этих героинь предполагалось побеждать и укрощать – в самом крайнем случае путем изнасилования, как Скарлетт О’Хару в «Унесенных ветром», отчего из львицы та стала агнцем. Иными словами, поп-культура встретила освобожденную женщину двадцатых упреками из тридцатых; собственно, с локальными и не столь кинематографичными замечаниями обитательницы «Барбизона» сталкивались каждый день. В справочнике 1935 года под названием «Итак, ты решила стать журналисткой?» значилось: «В кино вы видели, как женщины-журналистки публиковали сенсационный репортаж. Мечтать не вредно, дамы, мечтать не вредно… Если вы грезите о том, как станете освещать пресс-конференцию президента, сделайте глубокий вдох и вспомните, что вы просто-напросто „Сюзи“. Какая Сюзи? А вот какая. Новеньких журналисток всегда зовут „Сюзи“, пока они не сделают что-нибудь стоящее и не заслужат себе новое прозвище» [38].

Но кое-кто кое-где по-прежнему верил, что женщина может состояться в профессии; в «Барбизоне» уж точно в этом не сомневались. Элизабет Кертис, культурный администратор и профессиональный консультант «Барбизона», искренне считала, что в розовых кирпичных стенах постоялицы отеля для женщин получат то, чего никогда бы не получили за его пределами [39]. Кертис была убеждена: современной женщине нужно покинуть дом, забыть о кухне, обязательных семейных праздниках и обязанностях – только так можно сделать карьеру: «Если женщина идет в офис и думает о том, что приготовить на ужин, как развлечь приехавших в гости родственников, чтобы угодить матери, – она отдает себя работе лишь наполовину». В словах Кертис был резон: если тебе не приходится готовить себе (а тем паче – другим), если не нужно сопровождать мать на званый ужин, а можно самой ходить в рестораны и пить коктейли с коллегами-подругами, ты не только куда приятнее проведешь время: так будет полезнее для твоей карьеры. И стайка «девушек Гиббс» в белых перчатках, каждое утро выпархивавших из дверей «Барбизона», как нельзя лучше иллюстрировала ее слова.

* * *

«Девушки Гиббс» были приняты обществом потому, что к началу 1930-х профессия секретаря рассматривалась как исключительно женская. Но существовала в большом городе еще одна исключительно женская профессия – работа быть красивой. Студентки секретарских курсов занимали значимую часть номеров «Барбизона», но сразу же вслед за ними шли модели Пауэрса. Джон Роберт Пауэрс приехал в Нью-Йорк в двадцатых и намеревался посвятить себя актерской карьере, но вскоре нашел свое истинное призвание: он основал первое в мире модельное агентство. Однажды он подслушал, как некий бизнесмен сказал, что ему требуются привлекательные люди для рекламного снимка в журнале. Пауэрс опросил друзей, нашел требуемое – остальное всем известно. В 1943 году его «история успеха» легла в основу сценария киномюзикла «Привет, красотка!».

Агентство Пауэрса специализировалось на типаже «уроженка Среднего Запада»: высокая блондинка с формами. Четвертую часть прибыли агентств составляли фотографии для каталогов посылочной торговли вроде «Сиэре Робак», заменявших тогдашней сельской Америке торговые центры. Какие-то из девушек действительно приезжали со Среднего Запада, но в целом «модели Пауэрса» могли прибыть откуда угодно, «неизменно останавливаясь в „Барбизоне“». Как хвалился сам Пауэрс, его незамужние модели, конечно, «могли найти комнату подешевле», но понимали: «стоит потратить чуть больше за атмосферу, жить в которой престижно и безопасно» [40]. Так «Барбизон» наводнили красотки. Знаменитая хостес «Уолдорф-Астории» Эльза Максвелл любила повторять, что может «представить вечер без дебютанток, но не без моделей Пауэрса, и чтобы не меньше шести» [41]. Поскольку от моделей требовалось быть хорошенькими блондинками, они в целом все были поразительно похожи, и репортеры светской хроники скоро прекратили попытки узнать, кто есть кто [42]. Просто писали: «Его видели с девушкой из агентства Пауэрса».

Это были никакие не супермодели [43]: это были работающие модели. Те самые девушки со страничек между журнальных статей, которые, как любил пояснять сам мистер Пауэрс, «пили твой любимый кофе, водили машину твоей мечты, демонстрировали тебе новую моду и учили тебя печь вафли». Посмотрев на девушек, которые приходили к нему в офис на Парк-авеню, он на глаз определял потенциальные способности продать что угодно: «от соболей для светских дам до макарон для хорошей домохозяйки». Средний рост моделей – 172–175 сантиметров и соблазнительные 90-60-90 – «„американские красавицы“ на длинном стебле»⁹, как звал их иллюстратор Уильям Браун. И происходили они не из престижного Хэмптонса (хотя частенько оказывались там), но из Америки среднего класса.

В этом смысле случай Эвелин Эколс можно назвать типичным: прямой путь в «Барбизон» со Среднего Запада. Она всегда мечтала о Нью-Йорке [44], и в апреле 1936 года, в свой двадцать первый день рождения, она с лучшей подругой купила самые дешевые билеты на поезд, перевозивший автомобили; затолкав сумки под заднее сиденье, они мчались через ночь. По прибытии они первым делом сняли номер в «Барбизоне», потому что в нем «селились все незамужние девушки, приезжавшие в Нью-Йорк в тридцатые». После чего проспали весь день, пока наконец не осмелились выбраться на улицу, проходя мимо мужчин, «круглосуточно дежурящих у входа, точно хищные птицы». Первая остановка, разумеется, Таймс-сквер, после чего девушки отправились на Бродвей и 43-ю улицу. Оказавшись там, Эвелин обняла подругу и объявила, что никуда из Нью-Йорка не уедет.

Но для этого нужно было где-то работать. Ни моделью Пауэрса, ни «девушкой Гиббс» она не была, так что на стойке регистрации «Барбизона», где уже навидались «тех, кто решил, что нипочем не уедет из Нью-Йорка», Эвелин в руки сунули «Нью-Йорк Таймс», раскрытую на страничке объявлений о найме на работу. Годы Депрессии еще не прошли, но, к счастью, Эвелин отучилась в свое время на курсах медсестер и быстро нашла работу в частном родильном доме всего в шести кварталах от «Барбизона». Владельцем был врач-итальянец, который звал всех будущих матерей «Рози» [45]. Всякий день, когда Эвелин делала обход, она слышала доносившийся отовсюду в родильной палате неотступный напев, точно заевшую пластинку: «Тужься, Рози, тужься!» В свои выходные Эвелин – подруга давно уехала обратно без нее – общалась с моделями-соседками. Они звали себя цветастыми именами – не теми, какими звались в городишках, из которых приехали: Далсет Тоун, Чу-Чу Джонсон, Дориана Ли и Хани Чайлд Уайлдер. Они отвели Эвелин к стилистам для обязательной смены имиджа: укротить светлые волосы и накрасить круглые и блестящие, как у птички, глаза, а после сопроводили на Седьмую авеню, в портновский квартал, где можно было купить себе дизайнерские вещи по оптовой цене. Однажды, направляясь в кинотеатр, ее подруги зашли по пути в агентство Пауэрса за новой работой. Пока Эвелин ждала на улице, к ней подошел мужчина и принялся внимательно ее рассматривать. «Давно я не видел столь живого воплощения Среднего Запада!» – воскликнул мистер Пауэрс и объявил, что Эвелин как никто подходит для каталога «Монтгомери Уорд» [46].

Эвелин пробыла моделью Пауэрса недолго, а вот Селеста Гин, также жившая в «Барбизоне», подошла к карьере серьезно. Титул «самой универсальной модели» она получила не зря [47], и список того, чему служило рекламой ее лицо, тело или даже какая-то его часть, внушает уважение: сигареты «Кэмел», «Олд Голд» и «Честерфильд» (она курила только последние); обувь «Крип-пендорф Фут Реет», Американский резинотрест, «Бьюик», майонез «Хеллмане», «Ля целлофан», сироп «Лог Кэбин», «Тексако», «Паккард», аспирин «Байер», детское питание «Бич-Нат», матрасы «Симмонс Бьютитрест», чистящий порошок «Бон Ами», консервы «Спэм» и слабительное «Кастория» (к последнему она не прикасалась). Мистер Пауэрс удостоил ее высочайшего комплимента: «Она – олицетворение типичной американки!» «Нью-Йоркер» пояснил: «У нее не та красота, от которой захватывает дух и которая заставляет мальчишек свистеть ей вслед, но она – определенно привлекательная девушка с нежными, тонкими чертами лица и уверенностью в себе».

Селесту это вполне устраивало. Родом из Кливленда, Огайо, она окончила восьмимесячные курсы секретарей и устроилась на работу в компанию «Шервин-Уильямс», которая продавала краски. Однажды в 1934 году она отправилась в фотоателье, чтобы сделать фотокарточку, послать матери, и фотограф предложил найти ей место в рекламе «Дженерал электрик», которую ему заказали. Место нашлось, и Селесте заплатили пять долларов за то, что она держала в руках лампочку «Мазда». Подпись к снимку гласила: «Соглашайтесь на лучшее!» Она решила, что побыла моделью – и хватит, но нью-йоркские рекламные агентства, увидев фото Селесты с лампочкой в руках, заявили, что она им нужна. Пауэрс вызов принял, нашел ее в Кливленде и год писал умоляющие письма, которые она старательно игнорировала, подозревая, что он вовлекает молодых белых женщин в торговлю своим телом. В определенном смысле так оно и было.

Но осенью 1935 года, после года непрестанных просьб мистера Пауэрса, она решила-таки приехать в Нью-Йорк и встретиться с ним. К тому моменту Селеста, девушка весьма деловая, заставила его обещать, что если ее модельная карьера не задастся, он даст ей работу секретаря в своем агентстве. Она приехала в Нью-Йорк, прошла его проверку, поселилась в «Барбизоне», но все равно не оставила подозрений. Когда подоспел ее первый заказ на позирование, она попросила одну из соседок-приятельниц по «Барбизону» позвонить в полицию, если она не вернется к определенному времени. И даже зашла дальше, сообщив фотографу, что ее подруга в «Барбизоне» предупреждена и в случае чего сообщит куда надо, отчего тот так занервничал, что едва мог держать камеру ровно. Но скоро Селеста поняла, что в тридцатых у всех на уме одно: заработать денег. И она – не исключение. Столь невнятное начало карьеры не помешало ей вскоре зарабатывать 35 долларов в неделю; за комнату в «Барбизоне» она платила одиннадцать, а на оставшиеся могла вполне достойно жить и даже откладывать немного.

Как любая нью-йоркская модель, Селеста носила с собой черную шляпную коробку, в которой была косметика, заколки и прочее, что могло понадобиться модели, поскольку краситься и причесываться она должна была сама. Если это была коробка от мужского шляпного мастера Джона Кавано, чей магазин располагался в том же самом здании, что и агентство Пауэрса, всем было понятно, что перед ними «девушка Пауэрса». Когда кто-то из конкурентов Кавано устал от бесплатной рекламы, какую тому делали модели, он предложил им специальные коробки с наклейкой, на которой было написано имя девушки. Несмотря на это, мало кто согласился сменить коробки. Хотя как-то раз Селеста едва не выбросила свою коробку от Кавано, когда прямо в автобусе, ехавшем по Мэдисон-авеню, у той отвалилось дно и все пассажиры смогли созерцать ее содержимое, включая длинное шерстяное нижнее белье и «бинокль» (приспособление, которое создавало эффект большой груди, когда это требовалось для съемки). Да и в других случаях, когда, завидев ее с коробкой от Кавано, ей кричали вслед: «Эй, „Пауэрс! “» Впрочем, без коробки ей в спину летело: «Привет, красотка!» Ничуть не лучше.

Но одним из худших аспектов модельного ремесла был жар от фотографических прожекторов. Во время съемок приходилось бороться с обильной испариной и желанием свалиться в обморок. Селеста научилась у других моделей облокачиваться на тонкую металлическую подставку, выдаваемую фотографами, и отчаянно жевала резинку «Бичис», которую всегда носила с собой, чтобы победить дурноту. В среднем Селеста работала три-четыре часа в день, но за заказы нужно было еще побороться. Заправляли процессом две усталые молодые женщины средней наружности: на них приходилось двадцать три модели и здоровенное расписание съемок, висевшее позади них на стене. Кого-то из моделей Пауэрса снимали только ради лица и никогда не ниже шеи, но у Селесты была хорошая фигура, что доказывало ее портфолио в кожаном переплете, на обложке которого были пропечатаны ее фамилия и фамилия мистера Пауэрса. Платья она носила 12 размера (сейчас это будет 42–44), шляпки – 22-го, туфли размера 37,5, чулки десятого и перчатки – седьмого. Все это соответствовало обхвату бедер 86, талии 61, обхвату груди 86, росту 173 сантиметра и весу 52 килограмма. Словом, была живой, ходячей куклой Барби до того, как ее придумали.

Когда приходил заказ, ассистентки агентства искали в расписании, кто из моделей подойдет. Самые паршивые заказы, по мнению Селесты, маркировались «ЕПП». Что означало «если погода позволит», и порой этой самой погоды приходилось ждать дней десять, а за время ожидания получить другие заказы было нельзя.

Два года Селеста проработала за пять долларов за полтора часа, а потом подняла ставку и стала брать пять долларов за час. Сами модели решали, поднимать ли им цену, если видели, что клиент готов выложить больше; из четырехсот моделей Пауэрса только двадцать получали по десять долларов в час, и Селеста, будучи реалисткой, сомневалась, что сможет попасть в их число.

Но у Селесты были талант и способности причесаться и накраситься так, чтобы выглядеть на возраст от восемнадцати до тридцати пяти. Однажды ей пришлось сыграть «любящую мать, которая дает печенье довольно крупному ребенку», хотя работать с маленькими моделями она не любила – они часто вели себя отвратительно; раз она даже шлепнула ребенка, пока его мать смотрела в сторону. За так называемые неприятные заказы платили двойную цену; такие заказы предполагали рекламу крема для депиляции или дезодоранта, и сниматься нужно было в купальном костюме, бюстгальтере или сорочке с панталонами. Самым неприятным из «неприятных» заказов Селесты был тот, в котором ей пришлось обмазаться колменовской горчицей; после чего рекламная кампания, обещавшая здоровье кое-каким мышцам, была свернута. Селеста совершенно точно была работающей женщиной в не меньшей степени, чем «девушки Гиббс», каким бы разным их труд ни казался на первый взгляд. Но и те и другие зарабатывали себе на жизнь профессиями, которые в эпоху Великой депрессии считались «женскими».

* * *

Именно контингент постоялиц «Барбизона» 1930-х – женщины, готовые и стремящиеся работать, пусть и на поприще, считавшемся не только «женственным», но исключительно женским, – и закрепил за отелем репутацию «посадочной полосы» для молодых, красивых и целеустремленных. В 1938 году Катрин Скола, плодовитая сценаристка, на две недели сняла номер в «Барбизоне»: проживание и расходы оплачивала кинокомпания «XX век Фокс» [48]. Ей поручили наблюдать, запоминать и потом описать впечатления в сценарии фильма. Она впитывала атмосферу «большого и красивого светского монастыря», по выражению колумнистки «Вашингтон пост» Элис Хьюз; богато декорированный вестибюль отеля был полон молодыми людьми такого вида, «будто штатный детектив вот-вот вытолкает их на улицу пинком под зад, обтянутый лучшими брюками цвета сливочного мороженого. И девушки почти все как на подбор. Модели, манекенщицы и всякие такие». Именно на жизнь моделей Скола и будет делать упор. Написанный сценарий она предполагала назвать «Отель для женщин». Режиссер, Генри Батофф, нанял Эльзу Максвелл, знаменитую устроительницу вечеринок в «Уолдорф – Астории»: сначала техническим консультантом для одной из сцен в фильме, но потом стал настаивать, чтобы она и Скола вместе работали над сценарием.

Эльза Максвелл – чисто американское явление, нетипичная история успеха. Развивать способности организатора праздников она начала еще в двенадцать лет, когда ей сказали, что она слишком бедна, чтобы быть приглашенной на день рождения подруги. Росла Эльза – росли и организованные ею вечеринки; благодаря ей появилась новая профессия – организатор праздников; ее мероприятия гремели на всю округу. Вечеринки для богатых и знаменитых [49] прославили венецианский Лидо; потом Эльзу наняли в Монако, и результат был тем же, а в Париже организованная ею «охота за сокровищами» произвела фурор. Отнюдь не привлекательной внешности, одетая, как замечала «Нью-Йорк Таймс», «в подобие мужской униформы», но с такой репутацией, что, когда в 1931 году, в разгар Великой депрессии, Эльза вернулась в Штаты, ей были готовы бесплатно дать хороший номер только за то, чтобы она привлекала в отель клиентов, а за организацию их досуга еще и доплачивать. Под ее руководством фильм Катрин Скола внезапно был переименован в «Отель для женщин Эльзы Максвелл».

Протянутая Эльзой рука помощи была довольно тяжелой. Героиня фильма, Марша Бромли [50], приезжает в «Шеррингтон» (вымышленный аналог «Барбизона») из Сиракуз, штат Нью-Йорк. Она намерена выйти замуж за архитектора Джеффа. Но за ужином в тот вечер он говорит, что ему нужно подумать о карьере, а значит, ему пока не нужны обязательства и уж точно – брак. Марша возвращается в отель для женщин, собираясь отбыть домой, и в коридоре встречает соседок, моделей старше себя. Поскольку на следующий день поездов до Сиракуз нет, она соглашается сходить на «двойное свидание» с двумя миллионерами за компанию с одной из соседок. В клубе «Пеликан» (под которым подразумевался, конечно, знаменитый клуб «Аист») ее предсказуемо заметил уже бывший бойфренд, который (что тоже предсказуемо) пришел туда на свидание с дочерью босса и (еще более предсказуемо) при виде Марши в компании миллионеров воспылал ревностью. Вскоре Марша сама становится моделью и даже выигрывает конкуренцию у одной из моделей, живущих в «Шеррингтоне», становясь лицом сигарет «Кембридж». Теперь Марша встречается с боссом Джеффа, с которым познакомилась в знаменитой «Блю рум» на вечеринке, проводимой Эльзой Максвелл собственной персоной (этот момент и призван был стать блистательным кинодебютом последней; впоследствии один кинообозреватель сказал лишь, что она «слишком быстро» произнесла свой текст).

«Отель для женщин Эльзы Максвелл» вышел на экраны в те дни, когда экономический климат стал меняться к лучшему и Великая депрессия потихоньку пошла на спад. «Барбизон» стал приходить в себя так же стабильно, как и экономика, и, чтобы получить комнату в самом главном отеле для женщин, приходилось снова проходить целый процесс, который в первую очередь подчеркивал престиж этого места. Оттого-то Филлис Маккарти [51] из Вустера, Массачусетс, отправила заявку на номер в «Барбизоне» и попросила своего друга со связями, Сен-Клера Маккелуэя, выпускающего редактора «Нью-Йоркера», дать ей рекомендацию. Тогдашний управляющий отелем, Бруно Р. Уи-дерман, проверяя девушку, написал Маккелуэю, задав следующий вопрос: как вы оцениваете привлекательность мисс Маккарти?

Формулировка Уидермана не ускользнула от Маккелуэя, и он весь день развлекался тем, что печатал на машинке четырехстраничный ответ управляющему «Барбизона»: «Безусловно, это совпадение, но вышло так, что вы задали мне вопрос о привлекательности мисс Маккарти в тот момент, когда мои мысли занимает только она… Никогда не думал, что придется признаваться в подобном управляющему отеля, но раз уж вы спросили, Бруно, вот ответ: мисс Маккарти привлекательна настолько, насколько девушка вообще может быть. Она высока – как раз чтобы подходить мужчине ростом метр восемьдесят, блондинка с волосами средней длины, которые то и дело ниспадают ей на лицо, несмотря на все усилия парикмахеров и ее собственные. Но так ей даже лучше. Чтобы держать себя в форме, – продолжал Маккелуэй, – она периодически ездит верхом, укрощает норовистых жеребцов и иногда правит лодкой, танцует до четырех утра, пробивая себе путь в клуб „Аист“ и из него, используя своего спутника как биту… Она прекрасно одевается и склонна покупать серые костюмы за сто пятьдесят долларов или около того, а если у нее нет ста пятидесяти долларов, то и много дешевле; и также способна выбрать серый костюм просто потому, что он ей понравился, несмотря на то, что у нее нет ни серых туфель, ни серой шляпки, ни серых перчаток; следовательно, ей придется их купить на то, что останется от ста пятидесяти долларов, которых, для начала, у нее и нет».

То, что Филлис Маккарти действительно относилась к жизни именно так [52], совершенно случайно подтверждалось газетной статьей, написанной неким Джорджем Бушфельдом и повествующей о том, как он провел день в Нью-Йорке с другом, Хэнком Хэрлтоном, рекламщиком. Тот жил в холостяцкой берлоге на Лексингтон-авеню, с балконом, выходящим на «Барбизон». Бушфельд пошутил: мол, друг, какое бесценное место тут у тебя, и Хэнк подтвердил: да, всякое бывает. Вот буквально этим утром кто-то беспечно выбросил из окна смятую бумажку, и она приземлилась далеко внизу прямо на его балкон. Листок бумаги 10 на 12 сантиметров содержал записку, оставленную на стойке регистрации для мисс Маккарти, номер 1515, извещавшую, что пришла заказанная ею копия романа «Как зелена была моя долина». На обороте, прежде чем выбросить листок, Маккарти написала свои недельные расходы:

1.Фрэнсис Маккорт (1930–2009) – американский писатель ирландского происхождения. В 1997 году стал лауреатом Пулитцеровской премии за книгу «Прах Анджелы» – мемуары автора о жизни в Бруклине и в Ирландии, – экранизированную в 1999 году. – Здесь и далее прим, ред., если не указано иное.

2.Рикки Джервейс (р. 1961) – британский комик, актер, режиссер, продюсер, писатель и музыкант. Особенно известен по главной роли в британском сериале «Офис» (сериал получил премию «Золотой глобус»). Владеет апартаментами в здании бывш. отеля «Барбизон».

3.Этим знаком помечены в тексте примечания автора, расположенные в конце издания, на с. 333–377.

4.«Девушка Гибсона» – идеализированный образ девушки, созданный художником Чарльзом Дана Гибсоном в начале XX века. Считается первым американским стандартом женской красоты – высокая, худая, с большой грудью и широкими бедрами, с объемной прической, модно одетая.

5.Доел, с англ, flap — «хлопушка, хлопать» (напр., крыльями).

6.«Уолдорф-Астория» – многоэтажная гостиница на Манхэттене в Нью-Йорке (Парк-авеню, 301) в стиле ар-деко; архитекторы Шульце и Уивер. На момент постройки (1931) – самое высокое здание в мире, 47 этажей.

7.Устройство сбора почты в многоэтажных домах Нью-Йорка, желоб представлял собой почтовый провод с лотками-ящиками на каждом этаже; на первом эти письма собирали и отправляли по адресу.

8.Колледжи «Семи сестер» – ассоциация семи элитных учебных заведений в США, исторически являвшихся женскими колледжами. Название дано в честь Плеяд, семи дочерей Атланта.

9.«Американская красавица» – сорт розы.

Bepul matn qismi tugad.