Kitobni o'qish: «Королевство Краеугольного Камня. Книга 2. Первеницы мая»

Name: Королевство Краеугольного Камня. Книга 2. Первеницы мая
Author: Паскаль Кивижер
ISBN: 9785001674078

Паскаль Кивижер

Shrift:

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

Original title: LʼArt du naufrage (Le Royaume de Pierre dʼAngle, Vol. 2)

Published by arrangement with Agence littéraire Astier-Pécher

* * *

Об авторе

Паскаль Кивижер (род. в 1969 году) – канадская писательница и художница. Она родилась во франкоязычной семье в Монреале и получила степень магистра философии в Монреальском университете и Страсбургском университете гуманитарных наук, а также степень бакалавра изобразительного искусства в университете Конкордия. Над приключенческой сагой «Королевство Краеугольного Камня» Паскаль Кивижер работала семь лет и опубликовала серию в канадском издательстве, а спустя несколько лет она была переиздана во Франции.

Отзывы читателей и прессы

«Второй том – пир души! Проглотила во мгновение ока. Получила огромное удовольствие, снова встретившись с полюбившимися персонажами с «Изабеллы» – теперь уже на твёрдой почве. Наша пара Тибо/Эма немного отошла на второй план, на первый вышли другие второстепенные персонажи. Это действительно крутая фишка данной саги, которая, я надеюсь, сохранится и в продолжении. Все персонажи имеют свои сюжетные линии, характеры, желания, идеи – это кусочки совершенно замечательной, яркой и насыщенной фрески.
Однако во втором томе повествование кажется более статичным, медленным, чем в первом, как будто его подморозил лёд, сковывающий и Королевство. Даже если страницы листаются не так резво, роман по-прежнему богат событиями, мы чувствуем нарастающее драматическое напряжение, которое делает всё гораздо более захватывающим: от родов до землетрясения, от эпидемии до любовных историй команды «Изабеллы», всё кажется более значительным, и мы уже не знаем, куда бежать и за что хвататься. Даже если мы скучаем по времени, которое мы провели на «Изабелле», или по политическим интригам первого тома, мы быстро понимаем, что этот второй том является отличным переходом к более содержательному повествованию, плотному и богатому приключениями».
Les Dream-Dream d'une bouquineuse

* * *

1

Снег шел всю ночь. Королевство Краеугольного Камня проснулось, укрытое белой пеленой, похожее на чистый лист еще не написанной книги. Звуки приглушены, птицы зарылись клювами в перья, море плоское, а небо ясное. Эма спала. Рядом с ней в королевской опочивальне ворочался до рассвета с боку на бок Тибо. Вчера Эма незаметно для всех ушла в метель его искать. Все остальные по-прежнему считали Тибо пленником Гиблого леса, где он загадочным образом исчез четыре дня тому назад. Все так считали, кроме королевы Сидры. Сидре Эма дала страшную клятву: в обмен на освобождение Тибо она отдаст ей принцессу, которую родит весной.

Овид с вечера стоял на посту перед покоями Эмы. Он не знал про тайный ход в гардеробной, через который она ускользнула, и не подозревал, что сторожит пустую комнату. Дворец уже пробудился, а королева все не подавала признаков жизни, и Овид решил, что она позволила себе понежиться в постели. Время шло, и предположение становилось все менее вероятным. В конце концов Мадлен, горничная Эмы, убедила Овида постучаться в дверь. Ответа не последовало. Тогда он решился и осторожно, на цыпочках своих огромных ножищ, заглянул внутрь. Королевы не было.

Овида охватил ужас.

– Лукас! Королева пропала! – закричал он, врываясь в соседнюю комнату.

Лукас приподнялся на локте, протирая глаза.

– Чего?

– Королева! Пропала, говорю!

Лукас спрыгнул с кровати, натянул штаны и забегал по комнате, собирая волосы в хвост.

– Как же так, Овид? Ты ведь стоял на часах! Черт!

– Клянусь тебе, я не отходил ни на шаг! Глаз не сомкнул. Всю ночь свистел, чтобы не заснуть, клянусь! Мадлен надоело ждать, когда королева спросит завтрак, она прижалась ухом к двери, ничего не услышала, ну и заставила меня открыть. Еще бы! Чего там услышишь, когда в комнате никого. Никого! Королева улепетучилась!

– Улетучилась.

– Ну а я что говорю? Ты, Лукас, мне лучше ответь: она вообще хочет, чтобы мы ее охраняли, или как? Королева-то?

Овид обеими руками схватился за повязку. Он дорого заплатил за попытку (тщетную) отвоевать Тибо у Гиблого леса. Ему казалось, что камень, выбивший ему глаз, так и засел где-то в черепушке. Голова болела невыносимо.

– Успокойся, раздражаешь, – буркнул в ответ Лукас. – Никто не может просто улетучиться.

– И тем не менее гляди, – возразил Овид, открывая дверь. – Она улепе… ту… тут ее нет, в общем! Как думаешь, Лукас, это опять как-то связано с призраками? Просто я, ну, сам знаешь…

– Знаю, знаю.

Лукасу было не до фобий Овида. На его взгляд, «улетучивание» Эмы объяснялось просто. Он решительно пересек будуар и вошел в гардеробную. Вход в туннель был закрыт, но защелки болтались, и козетка стояла криво.

– Вот зараза! – процедил он сквозь зубы.

– Ты не о королеве, надеюсь? – удивился Овид.

– Да. Нет. Неважно.

Лукас сердито оттолкнул козетку ногой.

– Гляди, что ты наделал. – Овид с укором показал на царапины на полу.

– Не я первый.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, Овид. Ничего. Я знаю, где она.

– Ты знаешь, где она?

– Нам нужен Манфред.

Лукас понял не только куда подевалась Эма, но и где она затем оказалась. Накануне он проводил ее до кабинета короля, где ей якобы надо было взглянуть на приготовленные для Совета документы. Должно быть, заодно она открыла там окно, чтобы потом сбежать.

Поскольку комнаты короля были в ведении камергера, Манфред захотел сам все осмотреть. Сперва он крадучись обошел весь кабинет, отметил стойкий запах мяты и жженой кожи, затем по лужицам талого снега проследовал до спальни. Вопреки всем своим правилам он вошел без стука. И тут же выскочил обратно в крайнем потрясении и закрывая глаза рукой. Он узнал вьющиеся волосы королевы и ее кофейную кожу. Но бородача, который обвивал ее исхудавшей рукой, – его он не узнал.

Измена?

В королевской спальне?

Подумать только! И он сам, собственной рукой отдал ключ неверной жене…

– Что такое, Манфред? – спросил Лукас.

Камергер вдохнул поглубже, втянув в себя чуть ли не весь воздух в комнате.

– Королева, – начал он сколько мог спокойным голосом, – находится в постели с неким… мужчиной.

– С чем?! – воскликнул Овид.

– Вы расслышали верно.

– С чем, с чем? – повторил Овид.

– Уж позвольте не вдаваться в подробности!

Тут за спиной Манфреда показалась наспех одетая Эма: ленты не завязаны, ноги босые. Она оглядела растерянные лица.

– Что случилось?

Никто из троих не смог вымолвить ни слова.

– Ах да, конечно. Простите. Я сбежала от своей охраны. Но никто не осудит меня за то, что я провела ночь с мужем.

Смущение на их лицах росло.

– Или я ошибаюсь?

– Госпожа… – начал было Манфред, но договорить не смог.

– Госпожа, – попытал счастья Лукас, – вы хотите сказать… с королем?

– Лукас! Сколько у меня, по-твоему, мужей?! – Эма пристально в них вгляделась. – По-моему, вы больны! Вам что, нехорошо?

– Позвольте, – вставил вдруг Манфред, не в силах дольше терпеть.

Крупными мягкими шагами он приблизился к королеве, изобразил подобие поклона и ринулся в спальню.

– Король спит, – предупредила Эма.

Однако Манфред все же подошел к кровати, нагнулся к спящему и поспешно вышел. С торжественным лицом он объявил:

– Это король.

– Конечно король! – раздраженно сказала Эма.

– Но у него… такой вид…

– Неважный, да.

На самом деле возвращение Тибо еще не означало, что вернулся король. Тибо был в глубоком смятении. Всю ночь он боролся с кошмарами, горячкой, одеялами, то и дело вдруг вскакивая и пугая Эму своим испуганным взглядом.

– И потом… – Манфред изобразил десятью пальцами отросшую бороду. Любая растительность, не считая причесок, вызывала у него омерзение.

– Знаю, – сказала Эма.

– Вообще-то я советовал Бенуа брить его каждое утро.

– Бенуа так его выскоблил, что он думал, до смерти ничего не вырастет, – нервно хихикнул Овид.

– Когда? – уточнил Манфред.

– Утром в тот день, когда он пропал. Четыре дня назад.

– Борода – это ладно, – перебил их Лукас. – Мне вот, например, куда интереснее, как он вернулся. Ваше величество?..

– Он… – Эма замялась. – Он просто вернулся.

– Просто? Просто постучал вечерком в дверь своего кабинета, а вы по невероятному стечению обстоятельств сидите там одна-одинешенька?!

– Поуважительней, пожалуйста, – одернул его Манфред.

– Допустим, когда его величество вернулся, я знакомилась в его кабинете с документами по одному делу для Совета, – солгала Эма.

Она ясно давала понять Лукасу, чтобы он не расспрашивал ее больше, но тот был слишком взбешен, чтобы отступиться. Неизвестно, каким опасностям подвергала она себя, чтобы вызволить Тибо!

– А что король, госпожа? Как он объяснил свое возвращение?

– Никак, Лукас, – сказала она уже тверже. – Он в полной растерянности, его лихорадит, у него взгляд затравленного зверя, шрам в пол-лица, седая прядь и кошмары. Ему… нужна помощь.

– Доктор Фуфелье, доктор Плутиш. Тотчас их разыщу, госпожа, – кивнул Манфред, скользнул в дверь и беззвучно прикрыл ее за собой.

– Овид, – попросила Эма, – ты не мог бы сходить за Блезом де Френелем? Дяди его уже нет с нами, но… Скажем так, я доверяю ему больше, чем врачам.

– И еще, Овид, раз уж ты идешь с поручением, передай Мадлен, что мы нашли королеву, – прибавил Лукас. – У бедняжки, наверное, истерика.

Эма поняла упрек.

– И отдохни потом, Овид, – сказала она, как бы извиняясь. – У тебя усталый вид.

– Да, госпожа.

Овиду хотелось удалиться с грацией Манфреда, но дверь за ним громко хлопнула.

Оставшись наконец наедине с Эмой, Лукас взорвался:

– Это как понимать?! Мы, значит, шастаем по подземельям, пока телохранитель, как идиот, свистит всю ночь под дверью? Конечно, у него усталый вид, он же всю ночь глаз не сомкнул! Он ранен, он вымотан, у него голова раскалывается, но он держится на ногах, и ради чего? Чтобы защищать тебя, Эма, чтобы тебя защищать!

– Лукас…

– Мне что, объяснить, зачем тебе охрана?

– Хватит, Лукас, я…

– Ты, может, думаешь, я идиот? Посмотри на себя! Платье мокрое, руки красные, а ноги? Где твои туфли? Ты сбежала в самую бурю. Среди ночи, в буран! – Он скрестил руки и посмотрел ей прямо в глаза. – Тебя эта Сидра отправила искать короля в одиночку?

За день до этого Лукас видел в будуаре Эмы Сидру, и ему пришлось оставить их наедине, так что он не знал, о чем они говорили. Но он готов был биться об заклад, что там, за закрытой дверью, решалась судьба Тибо.

Эма не подозревала, что Лукас умеет так злиться.

– «Эта Сидра»? Ох, Лукас… так-то ты говоришь о королевской особе, – сказала она, чтобы уйти от темы.

– Ее здесь нет, так что говорю как хочу. И уж не тебе, я думаю, учить меня протоколам, ваше королевское величество.

– Лукас, у меня не было выбора. Одной – или никак. Не проси меня объяснить. – Эма опустила голову. – Пожалуйста…

Лукас вздохнул. Злостью, конечно, ничего не добиться, но очень уж скверный все приняло оборот. Он не выносил мысли, что Эме что-то грозит.

– Могу я хоть чем-то помочь? – спросил он угрюмо. – Кроме как охранять пустую комнату?

– Можешь помочь натопить холодную, – ответила Эма, опускаясь перед камином на колени.

Какое-то время Лукас стоял не двигаясь. Эма чувствовала, что он еще злится у нее за спиной. В его злости было что-то обнадеживающее. Эма ничего не знала о дружбе и полагала, что только друг может так переживать за ее безопасность.

2

Блез де Френель заснул в траурной комнате, на подушке своего дяди Клемана, который трагически погиб на днях во время пожара в башне. Овид замер на пороге. Надо было разбудить Блеза, отвести его к королю, но Овид до дрожи боялся призраков. Пока он набирался решимости, время шло, и потому Блез оказался в королевских покоях значительно позже врачей.

Доктора уже обменивались своими соображениями. Фуфелье вещал, стоя у огромного письменного стола, за которым всегда мечтал посидеть. Он был невероятно худ, сутул, носил ненужный ему монокль, из-за которого был похож на точку с запятой. А вот Плутиш позволил себе усесться в кресло на львиных лапах. Бедняга страдал от перхоти, а форма придворного врача, на его несчастье, была темно-синей; так что у него она была всегда будто припорошена снегом.

– Рана на лице серьезная, госпожа, – заметил Фуфелье. – Ее прежде осматривали?

– Я увидела ее после того, как он вернулся.

– Вот как, ваше величество? Но она даже зарубцевалась. Должно быть, еще по пути из Центральной провинции он получил удар по лицу веткой и…

– Вы всегда так торопитесь с выводами, доктор Фуфелье? – раздраженно перебила его Эма.

– Не будем вдаваться в детали, – примирительно вставил Плутиш, защищая коллегу. – Итак, госпожа, вы говорите, перед сном он был немного не в своей тарелке?

– Он был в растерянности, доктор. И очень слаб. А ночью его терзали кошмары.

– Лихорадка, – подытожил Фуфелье, который действительно всегда торопился с выводами.

– Или потрясение, – предположил Блез, который, проведя долгие годы в приюте для умалишенных, собаку съел на душевных расстройствах.

Фуфелье изобразил удивление, как будто не заметил Блеза сразу, затем поднял бровь, как бы говоря: «Вы совершенно некомпетентны в вопросах медицины». Монокль при этом чуть не упал на пол.

– Пустим кровь, – решил Плутиш.

Фуфелье воздел руки к небу. Он бы не удивился, окажись его коллега вампиром, с такой-то страстью к кровопусканиям. Но прежде, чем он успел возразить, в дверях показались новые посетители.

– Мы тут узнали… про короля, – пробормотал Феликс, чьи огромные ручищи покоились на плечах Лисандра, а тот пытался незаметно из них вывернуться.

– Вы узнали? – переспросил Манфред, преграждая им путь.

– Э-э… да все уже знают, на самом-то деле.

Раненые, лежавшие в бальной зале, слышали, что доктор Плутиш их оставляет, потому что спешит в королевскую спальню. Новость уже облетела дворец и неслась дальше, торопясь облететь и остров.

– Частная жизнь короля неприкосновенна! Уходите! – приказал Манфред, закрывая дверь.

– Это друзья, пусть войдут, – возразила Эма.

Феликс взглянул на камергера свысока и втолкнул Лисандра в комнату. Он так аккуратно причесал своего подопечного, что пробор был как меловая черта на черной доске. Лисандр только и ждал минуты, когда сможет ускользнуть из-под надзора и свести на нет его старания. Блез, с недавних пор наставник Лисандра, при виде его не мог не улыбнуться:

– Привет, Лисандр! Славный паричок.

– Как король? – спросил Феликс.

– Что ж… – начал Фуфелье с ученым видом.

– У него шок, – перебил его Блез. – У меня есть одна мысль, но не знаю, могу ли я осмелиться…

– Осмеливайтесь, осмеливайтесь, – подбодрила его Эма, прежде чем врачи успели открыть рот.

– Последствиям потрясения можно попробовать противопоставить другое, равноценное потрясение.

– Ну, знаете! – возмутились Плутиш и Фуфелье.

– Конечно, дело рискованное. Лечить подобное подобным – значит рисковать, пан или пропал. Но нередко это дает поразительные результаты.

Плутиш нервно стряхивал перхоть. Фуфелье поправлял монокль. Манфред покашливал.

– Терять нам особенно нечего, – заметила Эма.

– Но, ваше величество… – хотел возразить Фуфелье.

– Откровенно говоря, доктор, терять нам совершенно нечего, – отрезала Эма, поворачиваясь к нему спиной. – Пойдемте, господин де Френель.

Но они не сделали и трех шагов, как из комнаты явился король собственной персоной, совершенно голый, не считая горностаевой мантии на плечах. Потрясенный Манфред закрыл рот руками. Лукас тоже, но только чтобы сдержать хохот. Врачи из учтивости отвели глаза, а Феликс, напротив, их вытаращил.

– Король голый, – степенно заметил Лисандр.

– Си-и-ир! – возопил Манфред. – Ваши срамные места-а-а!

– Мне было холодно, – сказал Тибо, оправдываясь, и обвел всех пустым взглядом. Он никого не узнавал.

– Черт побери, хуже, чем Дорек… – прошептал Феликс, сложив на груди руки.

Диагноз довольно точный. Когда адмирал Дорек сошел с ума в Гиблой бухте, у него был такой же отсутствующий взгляд – распахнутое окно заброшенного дома.

– Пойдем, Тибо, пойдем, – сказала Эма ласково, взяла его за руку и отвела назад в спальню.

Там она обнаружила, что шкаф стоит нараспашку, а все его содержимое вывалено к изножью кровати. Возможно, Тибо выбрал мантию из-за мягкого меха, а может, потому, что ее было проще надеть. У Эмы не хватило духу забрать у Тибо мантию. Она помогла ему перелезть через гору одежды и усадила как есть в кресло перед камином. Блез присел перед ним на колени. Выждал немного и заговорил очень медленно:

– Послушайте, ваше величество. Слушайте меня внимательно. Я должен сообщить вам нечто важное: Клеман де Френель умер.

Тибо с некоторой задержкой прищурился, стиснул зубы и замотал головой то влево, то вправо. Потом веки его отяжелели; он стал засыпать. Блез не дал ему этого сделать – он продолжил говорить очень громко:

– Ваш наставник погиб при пожаре. Его кабинет сгорел.

Голова Тибо снова закачалась, пальцы впились в подлокотники. Блез не только имел богатый опыт общения с душевнобольными, но и хорошо разбирался в ловле нахлыстом. Глядя на Тибо, он почувствовал: лосось готов клюнуть.

– Кабинет де Френеля сгорел. Его нашли мертвым. Он задохнулся.

Тибо замер, потом расслабился. Его рука стала гладить горностаевый мех, глаза блуждали.

– Тибо? Тибо? – Блез тронул его за колено. – Послушайте, Тибо. Мне нужно, чтобы вы услышали. Эме нужно, чтобы вы услышали. Всему королевству нужно, чтобы вы услышали.

– Что? – нехотя отозвался Тибо, будто Блез мешал ему отдохнуть после обеда.

– Клеман де Френель умер. Погиб в огне. В своей обсерватории.

Блез снова и снова повторял одно и то же. Тибо всякий раз сначала судорожно напрягался, потом начинал засыпать. Но Блез знал подход к тем, чье сознание пострадало, и умел терпеливо ждать. Наконец он решил сделать последнюю попытку, а если не выйдет – прийти позже.

– Клеман погиб. Один. Вместе с обсерваторией. Сгорел. Скончался. Все его книги сгорели.

На этот раз реакция была другая: Тибо будто ударили по лицу. Он откинул голову назад, потом подался всем телом вперед и схватил Блеза за шиворот.

– А ну-ка повтори. Повтори, что ты сказал.

Рыбак начал потихоньку выбирать леску.

– Клеман де Френель погиб в пожаре. Его обсерватория сгорела.

Тибо отпустил Блеза, снова рухнул в кресло и поскреб подбородок – таким знакомым движением. Казалось, он готов заплакать.

– Клеман де Френель?.. – переспросил он.

– Да, сир.

– Какая плохая новость…

– Да. А хорошая новость, что вы вернулись к нам, ваше величество.

– Ясное дело, куда мне еще идти? – сказал Тибо тверже, пытаясь встать. – Придется вам объясниться получше.

Он пошатнулся и снова рухнул в кресло. Заметил наготу и неловко запахнулся мантией.

– Что это на мне такое?

Эма вытащила из кучи подходящую одежду и помогла Тибо одеться, Блез тихонько ретировался в кабинет. Взглянув на его победное выражение, врачи с уязвленным видом захлопнули чемоданчики. Вскоре в дверях показался сам король, Эма шла следом, держась как можно ближе.

– А вы все чего здесь делаете? – гневно прикрикнул Тибо, в то время как Эма знаками просила всех выйти.

– Мы… мы как раз уходим, сир, – сказал Феликс, подталкивая Лисандра к дверям.

– Почему? – Лисандр сопротивлялся.

– Потому.

– Я подам вам обед, – объявил Манфред самым будничным тоном.

– Я встану на страже, в коридоре, – решил Лукас.

Только врачи задержались.

– Ну и? – рассердился Тибо. – Отвечайте! Что вы тут делаете?

– У вас лихорадка, ваше величество. – Фуфелье замялся. – Вы… вы плохо себя чувствуете.

– Я сам решаю, хорошо я себя чувствую или плохо!

С Тибо ручьями тек пот, руки его дрожали. Он никого не узнавал. И все же Блезу удалось подтянуть его чуть ближе к поверхности.

– В таком случае, ваше величество, нам нечего сказать, – сдался Плутиш, которому унижения хватило с лихвой. – Пейте отвар ромашки, избегайте сквозняков, съешьте немного меду и побольше спите.

– И чуть что, сразу посылайте за нами, сир, – решил все-таки прибавить Фуфелье. – Чуть что, мы сразу…

Лукас потянул его к дверям, и врач ушел, горбясь под тяжестью своего чемоданчика. Блез тоже собрался уходить, но Тибо его остановил:

– Ну нет. Вы – останьтесь.

– Мне остаться, сир?

– Да. Вы останетесь и объясните мне кое-что.

– С удовольствием, ваше величество.

Тибо подошел к камину и опустился в кресло рядом с шахматной доской. Заметив расположение фигур, он нахмурился. Урывками стало всплывать воспоминание о сокрушительном поражении от капитана Лебеля. Он отмахнулся от него и вдруг согнулся пополам.

– Хочу есть! Ай! Есть, хочу есть!

– Сейчас Манфред принесет обед, совсем скоро, – попыталась успокоить его Эма.

Тибо корчился от боли.

– Больно, больно, везде больно!.. Кислота, это все кислота, она разъест мне все нутро… Больно, больно, больно!

Жалобные крики застали Эму врасплох. Но она узнала невыносимую боль, какую почувствовала сама, когда исчез Тибо, и которой мучился его конь Эпиналь, вернувшись из запретного леса. Эма нежно коснулась волос Тибо, погладила затылок, плечи. Он взял ее руку и сжал так, что едва не сломал.

Блез наблюдал за всем с большим любопытством. Он не знал, от чего страдает король, но хотел узнать об этом как можно больше. Понемногу напряжение короля спа́ло, и он в изнеможении откинулся на спинку кресла.

– Эма? Эма?

Она встала прямо перед ним, но Тибо все искал ее. Блез тут же взял ситуацию в свои руки.

– Будьте с нами, сир. Тибо? Тибо!

Он похлопал его по колену. Тибо с силой оттолкнул его. Блез приземлился на заднее место, улыбаясь и искренне радуясь выпавшей ему увлекательной роли.

– Посмотрите на меня, сир. В глаза.

– Смотреть-то особо не на что. Сидите на моем ковре, как карапуз в песочнице.

– Хорошо, очень хорошо, ваше величество, – похвалил его Блез.

– Кто вы такой, для начала?

– Меня зовут Блез де Френель.

Как раз в этот деликатный момент и появился Манфред с горой съестного, будто на целую экспедицию в Бержерак. Увидев, что Блез расселся на ковре, он лишний раз усомнился в его методах.

– Спасибо, большое спасибо, пока что это все, – поблагодарила Эма.

– Вы уверены, моя королева?

– Уверена.

– Я вернусь закончить туалет его величества, госпожа? – уточнил Манфред в надежде поскорее избавить короля от бороды.

– Позже.

– Тогда я приведу в порядок комнату, ваше величество?

Тибо запретил ему входить в кабинет в свое отсутствие, и Манфред с нетерпением ждал случая для уборки.

– Позже, все позже.

Манфред наконец уловил, что Эма от него хочет. И исчез.

– Кто это был? – спросил Тибо. – Мужчина со столиком на колесах и огромной связкой ключей – как его зовут?

– Манфред. Его зовут Манфред. Он камергер, твой камергер.

– Мой камергер? Ха. Можно подумать, я король…

Эма бросила Блезу полный отчаяния взгляд, но у него глаза светились надеждой. Лосося он пока не подсек, но тот, похоже, заглотил наживку. Пока Эма наполняла тарелку Тибо, Блез продолжал медленно, громко и четко говорить:

– Сейчас вы поедите, сир. Вы поедите и восстановите силы.

Эма положила Тибо его любимые креветки в лимонном желе, но он только поморщился:

– Кофе. Хочу крепкого кофе. Очень крепкого.

– Тибо, не на голодный желудок.

– Кофе. У меня мозги всмятку.

– Но желудок…

– КОФЕ, Я СКАЗАЛ!

Эма налила ему кофе. Он выпил его залпом. Знакомый, привычный вкус разлился во рту, согрел горло. Тибо довольно облизал губы.

– Еще.

– Теперь поешьте, сир, – настойчиво попросил Блез, опасаясь воздействия кофеина на и без того натянутые нервы.

Тибо согласился на пару ложек взбитых сливок, потом на круассан, раскрошив его на восточный ковер, потом пожевал грушу, но согнулся от сильной колики. Постепенно он вошел во вкус, проглотил два яйца всмятку, три булочки, куриное крылышко, миску овощного салата и те самые креветки в лимонном желе. Блез восхищался его аппетитом: он и сам любил поесть, но сдался бы уже после салата.

– Думаю, пока достаточно, – остановила мужа Эма, когда он начал приглядываться к яблочному пирогу.

– Да. Я устал.

– Тогда я оставляю вас, сир, отдыхайте, – сказал Блез.

– Ну нет. Вы останетесь. Я уже говорил. Вы должны мне кое-что объяснить.

– Хорошо, хорошо, сир. Очень, очень хорошо, – похвалил его Блез.

Кратковременная память работает – прекрасный знак.

– Объясните мне наконец толком, что же случилось с господином де Френелем.

Тибо задал вопрос и очень смутился. Он никак не мог понять, как же так: господин де Френель умер и господин де Френель с ним сейчас разговаривает? Два человека, одна фамилия. Так недолго и умом тронуться.

– Френель… Вас самого разве не Френель зовут? Но вы при этом не мертвы… Или вы умерли? Где мы тогда?

– Нет, сир. Я жив. Меня зовут Блез де Френель. А усопшего звали Клеман.

– Клеман…

– Клеман де Френель, сир.

– Так, значит, умер Клеман де Френель, – прилежно повторил Тибо. – Но как? Как именно он умер?

Блез занял прежнее место. Теперь главное – не торопиться.

– Клеман был в своем кабинете один, сир. В башне начался пожар. Он задохнулся.

– Когда?

– Позавчера, сир.

– Позавчера! Как так? Вы не могли мне сказать об этом раньше?!

– Э… Нет, сир. Нет. Я не мог сказать вам раньше.

– И почему же? А? Почему? – Тибо подался вперед и схватил Блеза за ворот.

– Тибо… – Эма колебалась. – Ты был… Ты был в другом месте. Не помнишь?

– Чего не помню?

– Вас не было здесь, сир. Вас не было во дворце, – уточнил Блез.

– Не было во дворце? А где я был? Где?

Ни Блез, ни Эма не решались ответить. Разгневанный Тибо, сидевший на самом краешке кресла, уже приготовился вытрясти из Блеза душу.

– Договаривайте уже, раз начали!

Эма встревожилась, но Блез увидел в этой вспышке гнева добрый знак. Рассудок короля высвобождался рывками, как часто и бывает. Однако успех был пока еще шатким, а ответ на его вопрос – взрывоопасным. Новое потрясение может утянуть его обратно на дно, а Блез не собирался упускать такую огромную рыбу.

– Вы ничего не помните, сир? – спросил он спокойно, ни на что не рассчитывая.

Тибо наконец отпустил его воротник.

– Нет! Что, по-вашему, я должен помнить, в конце-то концов?

– Вы ничего никому не должны, ваше величество, – заверил его Блез, поправляя воротник. – Я просто стараюсь вам помочь, вот и все.

Тибо резко поднялся, оперся о первое, что попалось под руку, потом попытался пройтись взад-вперед по комнате. Еще один добрый знак. Он с трудом проковылял несколько шагов, но сил не хватало, и, не дойдя до письменного стола, он вынужден был упасть в кресло на львиных лапах.

– Отдыхайте, ваше величество. Я вернусь позже, – предложил Блез, но Тибо пригвоздил его взглядом к креслу. – Хорошо, я останусь. Мне остаться, сир? Остаюсь.

– Вы останетесь, еще как останетесь! Вы останетесь, пока не расскажете мне, где я был, пока Клеман горел в своем кабинете!

Определенно, очень буйный лосось.

– Тибо, – заговорила Эма, – может, ты помнишь, как мы были в Большом Шале?

– Большое Шале… Что-то знакомое… Там еще было странно, да? Гололед? Был гололед?

– Был гололед, да. И очень красиво. Все сверкало, будто хрустальное.

– Сверкало… Что-то вспоминаю.

Он вздрогнул.

– Тебе холодно?

– Немного. Совсем чуть-чуть. – Он поднял воротник несуществующего пальто. – Там на ветке сидел воробей. Прятал голову под крыло. Как будто… совсем один.

Голос Тибо стал невнятнее. Он мутно глядел в одну точку над плечом Блеза.

– Воробей, да, абсолютно верно, сир, – неестественно громко повторил Блез. – А вы помните, где вы были, когда увидели воробья?

– На опушке? На опушке. С Овидом. Верхом.

Тибо с ясностью проживал заново те минуты, когда пробирался через подлесок. Он слышал грузную поступь рабочих лошадей, видел пастухов, сообщивших о гибели овец, их большие деревянные башмаки, тяжелые накидки, шерстяные береты. Что-то его тревожило, но что? Куда они едут? Голые стволы, ободранная кора. Воробей. Он снова вздрогнул. Инстинктивно, как и тогда, он поднес руку к медальону с портретом Эмы.

Но медальона на шее не было. Он стал дергать завязки сорочки.

– Сир?

Шнурок порвался.

– Медальон!

– Какой медальон, сир?

– Вы что, издеваетесь? Я никогда его не снимаю.

Отвечая, Тибо смотрел в потолок. Блез решил пойти ва-банк.

– Медальон пропал, сир. Но вы знаете, где он. Поройтесь в памяти. Сделайте усилие. Где вы оставили медальон?

Тибо стиснул челюсти, сжал кулаки и снова скрючился в кресле. Он вел с собой жестокую борьбу.

– Медальон, сир? Вспомните. Вы где-то его оставили.

Вдруг Тибо вытаращил глаза. Он видел, как медальон качается перед ним. На низкой ветке. Голова его разрывалась от боли. Пальцы касались чего-то, на ощупь как пепел. Огромные деревья сжимали, сдавливали, душили его. Голос звучал в его крови, и кровь была во рту. Он закрыл лицо локтем.

– Нет… – простонал Тибо, съезжая на пол.

Блез кинулся к нему, похлопал по щекам, влепил пощечину. Без толку. Кое-как он перетащил его на кровать.

– Упустил я рыбу… – бранил он себя. Проверил зрачки, измерил пульс. – Он спит, ваше величество.

– Кто же засыпает так вот вдруг?..

– Он больше не мог бороться, госпожа. Он вспомнил что-то, и силы его оставили.

– Блез, он вернется к нам?

– Он уже начал возвращаться. Причем быстро, госпожа, очень быстро, учитывая обстоятельства. К тому же он продержался почти час… Запасемся терпением.

– Как думаете, это продлится долго?

– Трудно сказать, ваше величество. Каждая душа неповторима.

Они молча смотрели на несчастную тень былого короля. Двухнедельная борода, шрам месячной давности, изможденное голодом тело: время бежало для него с невероятной быстротой. Во сне он стонал и сжимал простыни.

Трон в королевстве Краеугольного Камня не пустовал дольше двенадцати дней. Чтобы сохранить корону, у Тибо оставалось восемь.

3

Гранит.

Тянется ветка, все ближе, рука. Рука или ветка? Небо – круг. Зеленый круг. Ветка вернулась к стволу, но это не ствол – женщина. Гранит, пепел и женщина – не женщина: девочка. Она гладит мне лоб. Видит на лбу цветок. Показывает что-то, оно блестит, качается – медальон.

Девочка улыбается, я ее знаю. Я ее знаю?

Да.

Нет.

Еще нет.

Хочу кричать, мне надо кричать.

Кричать.

В стекло стукнула сухая ветка утесника. Тибо проснулся внезапно, сбросив одеяла на пол.

Начиналось его второе утро. За окном было ветрено и серо, но здесь, в комнате, потрескивал огонь, отбрасывая на пурпур стен теплые тени. Эма велела приготовить большую медную ванну поближе к камину, и, когда Тибо согласился в нее сесть, она бережно вымыла его. Она хотела бы точно так же стереть с его души страх, отдернуть завесу, которой он отгородился от мира. Кошмары рассеивались, как клубы пара: он их не помнил. Время от времени Тибо поднимал палец и смотрел, как падает с него капля. Круги, расходящиеся по янтарной глади, поглощали все его внимание. Он молчал.

Весь прошлый день вспышки гнева Тибо перемежались тревожной дремотой и редкими минутами просветления. Лосось метался между поверхностью и дном. Эма как могла отражала набеги просящих аудиенции, а они все прибывали. Народ ждал, когда же король покажется на вершине самой высокой башни. Мировой судья и советницы от Приморья хотели его видеть. Канцлеру требовалась его подпись, герцогу Овсянскому не терпелось его поведать, Элизабет хотелось поддержать, а Блез заверял, что у него «еще не одно потрясение в рукаве». Бенуа хотел видеть злосчастную бороду. Мадлен сообщала, что траурные свечи в комнате, где лежит тело Клемана де Френеля, никак не прогорают и что, видимо, Клеман де Френель – святой. Манфред, не оправившийся от сцены с мантией, составлял обширный список одежды, которую легко надевать. Лисандр приносил вести об Эпинале. Единственным, кто дожидался приглашения, был Гийом Лебель.

Весь остров уже знал, что король вернулся из леса. Однако видела его лишь горстка людей. Так правда ли он вернулся? И если вернулся, в состоянии ли он править?

Нет.

Главное, на чем настояла Эма, – король должен отдыхать в покое, тепле и праздности. Пока что она принимала только шоковую терапию Блеза и дружеское участие Элизабет.

С утра Блез не добился особых успехов, но пообещал вернуться позже. Элизабет появилась под вечер. Тибо утопал в одном из многочисленных кресел, стоящих в кабинете, и завороженно разглядывал свои туфли. Элизабет подошла и поцеловала его в щеку. Тибо повернулся вполоборота и ласково ей улыбнулся.

– Здравствуй, кузен.

Улыбка медленно сошла с губ.

– Ты меня узнаешь?

Он прищурился, но усилие оказалось не по силам, и он снова уставился на туфли. Элизабет погладила его по плечу и села рядом с Эмой.

– Ты устала, – заметила она. – Ну а он… Пожалуй, еще молчаливее, чем обычно. Что-нибудь рассказывал?

– Он ничего не помнит. И все еще не с нами, как ты видишь.

– И как ему удалось выбраться из леса?

Эма только крепче сжала губы.

– Не хочешь говорить, да? Или не можешь. Ну ладно. Это неважно, Эма.

Элизабет задумчиво завела прядь за ухо, не отрывая глаз от Тибо. Она нахмурилась, и брови ее из домиков превратились в две склоненных к переносице прямые линии.

– Знаешь, я уже видела его таким. Когда умерла его мать. Ему было шесть или около того.

– Точно таким же?

– Без бороды, разумеется. Без шрама и без этой белой прядки, как у скунса. Но в остальном да, один в один. Весь в себе. Он целыми днями сидел у пруда, макал в воду веточки и смотрел, как падают капли.

– Только что он следил так за каплями в ванной.

– Неудивительно. Он уходит в себя, приводит там все в порядок, а потом возвращается.

– И через сколько он вернулся после смерти Элоизы?

– Точно не помню. Альберик почти сразу поручил его заботам Клемана де Френеля. Может, это ему и помогло восстановиться.

– Клеман де Френель…

– Да… – вздохнула Элизабет. – Но ты все равно как-нибудь выпутаешься, правда, Тибо? Вернешься, так ведь?

Тибо не шевельнулся.

– Вообще, – продолжала Элизабет, – прежним он так и не стал. Ты замечала у него во взгляде печальную тень?

– Конечно. Без нее можно было бы подумать, что он только и знает, что забавляться.

– А с ней он само обаяние. Сколько женщин в него влюблялись. Но ты, Эма, первая, в кого влюбился он.

Элизабет все смотрела на двоюродного брата, по-прежнему изучавшего свои туфли.

– Альберику тоже нравилась эта тень печали… – прибавила она. – Он видел в ней залог хорошего правителя.

Она замолчала. Эма вспомнила, что где-то есть чайник и печенье, и собралась встать.

– Сиди, я все сделаю.

Элизабет вернулась с двумя чашками, над которыми поднимался пар. Эма заставила себя выпить чай, потом, желая как-то отвлечься, сказала:

– Я тут друга завела. Белку.

Позавчера она вышла подышать холодным ночным воздухом. И вдруг к ней подбежала белка и подарила ей орех. Эма с ним теперь не расставалась. Она показала орех Элизабет.

– Белка? Пришла к тебе в гости? Когда? – спросила та в изумлении.

– Позавчера, а что?

– Мне кажется… Может быть… Знаешь, кто была твоя белка?

– О чем ты? Белка и была.

– Нет. Это был Клеман де Френель.

– Что, прости?

– Ну конечно! Как я сразу не подумала. Такой человек, как он, наверняка должен был появиться.

– Элизабет, он мертв.

– Да, но мертвые возвращаются. Один раз. Обычно в следующую после смерти неделю. Принимают вид живого существа и являются тому, кому еще очень нужны. Или кто еще очень нужен им. Чтобы их узнали, они появляются в необычное время года или нарочно ведут себя странно. Например, сурок в декабре, корова в церкви. Пионы посреди зимы, и все в таком духе.

– Но…

– Как? У вас в тропиках мертвые никому не являются?

– Насколько я знаю, нет.

– Ну а здесь это дело привычное. Альберик нас все время предупреждал, что явится в виде альбатроса. Как же тебе повезло, ты подумай… Клеман де Френель! Пол-острова, наверное, надеются, что он им покажется…

– Но… Хорошо, допустим, это он – зачем ему отдавать мне орех?

– Вот этого я не знаю. Ответ надо искать тебе. Он поделился с тобой запасами. Зима, похоже, будет суровая. А для белки орех – настоящее сокровище. Может, он считал, что у тебя в долгу? Ты с ним чем-то делилась?

Эму бросило в жар. Она поделилась с Клеманом де Френелем своей тайной, и он из-за этого умер. Он вернулся поблагодарить или снять вину с ее души?

– Эма? Ты плачешь?

– Нет… Я… Ой, и правда, – удивилась она, потрогав щеку.

Тибо вдруг поднял голову.

– Ты плачешь, Эма? – ужаснулся он.

Она хотела его успокоить, но тут открылась дверь и появился Овид:

– Капитан Лебель, госпожа. Впустить?

Гийом не выдержал приставаний всех, кто жаждал новостей про короля. Он решил сам составить свое мнение, пусть и рискуя вторгнуться в личную жизнь монарха. Путь до королевского кабинета показался ему вечностью: из-за лодыжки, переломанной в четырех местах во время битвы с Гиблым лесом, он передвигался теперь на костылях.

Ко всеобщему удивлению, первым ответил Тибо:

– Да, да, баталёр, пусть капитан войдет.

Овид застыл, пораженный тем, что король его узнал. Гийом же замер оттого, что увидел Элизабет. Во время траурного бдения она показалась ему бриллиантом чистой воды, тщательно скрытым от чужих глаз. Теперь, когда он взглянул на нее трезвым, не замутненным болью взглядом, она поразила его еще больше. Он позабыл, что пришел к королю, забыл, как управляться с костылями. Тибо странно нахмурился, внимательно разглядывая костыли Гийома, повязку Овида.

– Что это у вас, карнавальные костюмы?

– Э-э… Да нет, сир, – пробормотал Овид, – в бальной зале полно перебинтованных, как мы.

– Так у вас маскарад?

– Они ранены, – объяснила Эма, надеясь на полезное потрясение.

Тибо раздраженно помотал головой:

– Ранены? Как так? Никто мне ничего не говорит!

– Кузен… – начала было Элизабет.

– Нет уж, нет! – Гневно оборвал ее Тибо. – Ответьте мне наконец! Объясните!

– Сир, если вы позволите… – заговорил Гийом, у которого возникла одна мысль.

– Ты разве не должен звать меня Тибо, а?

Тибо попросил Гийома называть его по имени и – хуже того – обращаться на «ты», что давалось капитану с большим трудом. Ну а при свидетелях (среди которых была Элизабет) это казалось тем более немыслимым. Но выбора не было.

– Послушай… Тибо. Давай мы принесем тебе твой старый добрый стул из черного дерева. Хочешь? Ты всегда говорил: тебе на нем хорошо думается. Мол, в меру неудобный, как раз чтобы не терять бодрости.

Эма пожалела, что сама о нем не вспомнила. Раз Тибо узнает членов экипажа своей «Изабеллы», возможно, стул, который был с ним в стольких плаваниях, вернет ему и другие воспоминания. Гийом ждал, что кто-нибудь подхватит его мысль, а также и стул: сам он принести его не мог, ему даже стоять было больно. Гийом усиленно подмигивал Овиду, чего тот единственным здоровым глазом не замечал. Только Элизабет сразу все поняла и пошла за стулом.

Заняв любимое место, Тибо тут же молодцевато расправил плечи. И, указав на шахматную доску, где король был в безнадежном положении, спросил:

– Гийом, ты за каких играл?

Капитан вздрогнул. Вот ведь дилемма! Сказать правду – унизить короля. Солгать – еще сильнее его запутать. И все-таки он предпочел лесть, что было ему совершенно несвойственно. В присутствии Элизабет он терялся.

– Э-э… за черных?

Было видно, что Тибо в замешательстве.

– Ты уверен?

– Э-э… Нет, не особенно. Уже не помню.

– НУ ТАК ЧТО? – взревел Тибо.

– Ч-что? – запнулся Гийом.

– Вы объясните мне наконец? Раненые? Кто, когда?

Вместо долгожданного ответа снова раздался стук в дверь. Это Лукас пришел сменить Овида.

– Так, теперь еще и фельдшер, – сказал Тибо, как будто присутствие Лукаса подтверждало масштабы бедствий.

Но прежде, чем дверь закрылась, в нее проскользнул Блез де Френель. Он, как и обещал, пришел для очередного сеанса шоковой терапии. С ним был Лисандр: он хотел рассказать про Эпиналя. Очевидно, так долго сдерживаемые Эмой посетители потеряли терпение. Плотину прорвало.

– Да у вас тут прямо ярмарка! – воскликнул Блез, удивляясь количеству народа.

– Нет, маскарад… – проворчал Тибо.

Увидев Тибо, выпрямившегося на жестком стуле в окружении встревоженных лиц, Лисандр вдруг понял, кто такой король: отец многочисленного семейства. Но сейчас отец был совершенно не в себе. И новый стук в дверь только усугубил положение.

– Ваш брат, сир, – объявил Блез; уши у него вдруг побелели.

Жакар ступил в комнату лишь на шаг. Тибо окинул его неуверенным взглядом. Ему трудно было уместить в голове столько лиц. Он уже никого не узнавал. Все они чего-то от него ждут, но чего? Что им надо, в конце концов? Он должен отдать какой-то приказ, принять решение? Или он попал в какой-то спектакль? Только своих реплик не знает. В голове гудело.

– ВОН! – крикнул Тибо, сметая шахматную доску. Пешки, кони, ладьи разлетелись по комнате. – УБИРАЙТЕСЬ! ВОН! ВСЕ ВОН!

Он ударил по ладони ребром другой – жест, без обиняков означавший: «Очистить палубу».

В темных глаза Жакара вспыхнула искра. Победная? Или жалости, презрения? Так или иначе, ему больше не было нужды справляться о брате: держать скипетр тот явно был не в состоянии. Оставалось только считать дни.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь.

4

Час был поздний. Эма вымоталась за день. Она сердилась на себя, что позволила шлюзам открыться, наводнив кабинет незваными гостями. В окне, выходящем в замерзший сад, отражалось ее осунувшееся лицо. Договор, заключенный с Сидрой, принес ей боль, боль и только боль. Было невыносимо смотреть, как Тибо скрючился на стуле, обхватив руками голову. Эма потерла веки кончиками пальцев. Нужно держаться во что бы то ни стало. Ради Тибо, ради королевства. Она должна найти какое-то средство.

Эма уже теряла надежду его отыскать, но внезапно ее собственное отражение подало ей прекрасную мысль. Всех поразило, как изменился Тибо, но сам он еще не видел себя в зеркале. Шоковая терапия.

Король давно дал понять Манфреду, что считает зеркала пустой тратой времени, поэтому Эма не скоро нашла единственное, довольно тусклое, в глубине шкафа. Но в последний миг засомневалась. Не слишком ли рискованно? Что скажет Блез, если лосось оборвет леску?

Нетвердой рукой она поднесла зеркало к лицу Тибо. Осторожно подняла за подбородок голову. Он сощурился, как будто увиденное его ослепило. Поначалу он переводил взгляд с Эмы на зеркало и обратно, потом стал присматриваться к отражению. Тибо с интересом разглядывал шрам. Хотел потрогать его пальцем, но, коснувшись стекла, тут же убрал руку. Нахмурившись, чуть повернул голову и взглянул на себя искоса.

– Кто это?

Эма заключила, что пока он не готов к правдивому ответу, и решила промолчать.

– У него неважный вид, – продолжал Тибо. – Что с ним случилось? Он испугался чего-то. Наверное, очень испугался. Может, он где-то что-то потерял. И кого-то. Он потерял кого-то?

– Да, – прошептала Эма, чувствуя ком в горле.

– Похоже, он его сильно любил.

Тибо умолк. Он ждал, что отражение все ему расскажет. Но оно молчало, и тогда он спросил:

– Этот кто-то умер?

– Да. Умер. И он его правда сильно любил.

– Ага…

Казалось, Тибо удовлетворен.

– Он еще может увидеть этого человека, если захочет, – предложила Эма, вспомнив про негаснущие свечи в комнате для прощания.

Согласно традициям, пока горят свечи, Клемана не предадут земле. Возможно, он ждет запоздалого гостя.

– Да, думаю, это ему поможет, – согласился Тибо.

Он преодолел фазу гнева и открыл в себе сострадание. Верный признак крепкого сердца. Эма положила зеркало стеклом вниз. Тибо немного поискал отражение, но быстро успокоился. Эма помогла ему встать и повела через весь замок за руку, как ребенка. К счастью, никто им не встретился. Тибо внимательно следил за каждым своим шагом, временами останавливался, чтобы послушать их стук, и удивлялся, что он тогда пропадает. В конце последнего коридора он споткнулся о траурный черный ковер и, обессилев, прижался щекой к дверям комнаты. Интуиция подсказывала Эме, что войти он должен один. Готовясь к худшему, она подтолкнула Тибо внутрь и закрыла за ним дверь.

Догорающие свечи давали тусклый и неверный свет. Пахло прелой капустой. Казалось, что Клеман спит. Чтобы лучше разглядеть лежащего, Тибо склонился к нему так низко, что коснулся лба.

Ледяной.

И только тут действительность обрушилась на него по-настоящему. Клеман был мертв. Клеман. Мертв. Образы вихрем заметались в сознании Тибо, и целый пласт воспоминаний вдруг встал на место. Задранные овцы, Эпиналь несется галопом. Эма. Эма ждет ребенка, их ребенка. Сердце бешено заколотилось. Он закрыл глаза и прижал руку к груди. Потом открыл их и взглянул на усопшего. Воспоминания неслись бурным потоком. Поездка, провинции. Перед отъездом он поднимался в обсерваторию. Что сказал ему тогда Клеман? Говорил что-то про лук, про зиму. Он сказал: «Твое детство – мое самое прекрасное путешествие». Тибо вновь коснулся его лба.

– Где вы теперь, господин наставник?

Ответом ему был звон колоколов, отмерявших полночь. Они как молот вгоняли его в действительность. С каждым ударом он все яснее чувствовал, как измучены его мышцы, как часто он дышит, как сдавило ему виски. Исцарапанная кожа на пальцах тянула, как слишком тесные перчатки. Рубец на бедре колол, отдавая в колено. Он был весь разбит. Тибо оперся о траурное ложе. Туман в его сознании развеивался так стремительно, словно сам Клеман вел его лабиринтом воспоминаний. Тибо с пугающей ясностью вспомнил, как пересек подлесок, вспомнил овцу в канаве, обмороженные пальцы пастухов, застывшие холмики пастбищ. Волков, окруживших Эпиналя, невероятный прыжок и как клыки вонзились ему под колено. Буран.

Все останавливалось на снежной буре, ею и кончалось.

Что было дальше? Лес совсем рядом, он что, вошел в него? Невозможно. Никому не войти в Гиблый лес.

Одна свеча погасла. Скоро прощание кончится. Тибо медленно-медленно пересек комнату. Он чувствовал подошвами пол. Пол. Чувствовал вес своего тела. Его тело. Он будто только что попал в этот мир, собственные движения удивляли его, причиняли боль и вселяли уверенность. Тибо распахнул окно. Холод дохнул на остальные свечи и разом погасил их, оставив его во мраке, пропитанном запахом жженого фитиля и воска. Он ощупью вернулся к ложу и в последний раз коснулся лба Клемана – лба, некогда вмещавшего столь удивительный ум.

– Спасибо. За верный компас и за все остальное. За все.

Тибо еще долго простоял молча. Будь он на «Изабелле», он бы пошел на переднюю палубу. Смотрел бы на горизонт, и горизонт бы его успокоил. Но здесь, в этой траурной комнате, все, что у него было, – это боль в теле, воспоминания о буране, полумрак и неподвижно лежащий перед ним человек, которого предстояло предать земле.

5

Спина сломана, вспарываются вены, пепел плывет, плывут земля и камни.

Одна нога в стремени. Другая на граните. Здесь кто-то есть. В лесу есть кто-то. Голос леса женский. Женщина смотрит на меня. Голова, как же болит голова. Боль, боль, боль. Свет между ветвей, мои веки. Рука на моей руке. Прохладная. Что-то блестит. Девочка похожа на меня. Она улыбается. Я не хочу ее узнавать. Но узнаю. Я знаю и не хочу знать, хочу закричать и не могу, мой рот полон камней, камней и земли.

– Могильщик, ваше королевское величество, говорит, что земля слишком промерзла, невозможно рыть могилу.

Тибо открыл глаза и машинально поискал рукой кинжал.

– О, вы проснулись, ваше королевское величество.

Всякий раз, когда Манфреду приходилось обращаться к королю, невольно над ним возвышаясь, он говорил: «Ваше королевское величество». Это была одна из тех тонкостей старой школы, за которые Манфреда в крыле прислуги почитали за живую легенду.

– Который час?

– Половина десятого, ваше королевское величество.

– Утра?

– Именно, ваше королевское величество.

Королевское величество поднялось, истекая потом. Снова без сил. Тибо потер руку, та заныла.

– С чего вам вздумалось говорить про могильщика в полдесятого утра?

– Если ваше королевское величество желает искреннего ответа…

– Ну разумеется, Манфред.

– Шоковая терапия, ваше королевское величество…

– Что-что?

– И должен признать, она работает, ваше королевское величество. Я звенел ключами над изголовьем, предлагал вам кофе, но безрезультатно. Однако стоило упомянуть могильщика, и вы тут же очнулись.

– А кофе я могу получить?

– Безусловно, ваше королевское величество.

Манфред тут же поднес Тибо его любимую серебряную чашку, о которую тот всегда обжигал пальцы. Тибо выпил кофе залпом и встал. Он позволил камергеру обтереть его влажной губкой, вытянул руки, чтобы тот смог надеть на него рубашку, подождал, пока он завяжет тесемки. Одеться самому у него не хватило бы сил.

– Который час? – спросил он снова.

Манфред взглянул на часы для точности.

– Девять часов сорок семь минут, сир.

– Где королева?

– Ночью королева вернулась к себе, сир, – сказал Манфред, смахивая пыль с траурной туники, висевшей на дверце шкафа.

– Почему?

– При всем моем уважении, сир, она дала понять, что ей не удается отдохнуть, ночуя здесь.

– И в чем же дело, Манфред?

– Вы спите беспокойно, ваше величество, – расплывчато ответил камергер, ловко облачая короля в просторную тунику. Манфред обладал особым даром: любая ткань у него ложилась благородными складками, словно драгоценный дамаст.

– Беспокойно?

– Очень беспокойно, сир.

Тибо проснулся без простыни, с мокрыми ладонями и лихорадочно бьющимся сердцем, но он не помнил, чтобы ему что-то снилось.

– Королева просила сразу послать за ней, когда вы проснетесь, сир.

– Нет. Пусть отдохнет. Который час?

Манфред взглянул на него озадаченно.

– Немногим позже, чем было пару минут назад, ваше величество, – ответил он и отошел на несколько шагов, оценивая вид короля, как художник оценивает свое творение. – Позволю себе заметить, что черный вам к лицу. Досадно, что этот цвет предназначен лишь для печальных поводов. Желаете завтрак?

Столик на колесиках уже стоял в кабинете. Тибо тут же жадно впился в круассан; черная ткань покрылась звездной россыпью крошек.

– Эх, черт. Простите, – сказал он и снова осыпал себя крошками.

Манфред боролся с искушением отряхнуть тунику его величества, но тут его внимание привлек долетевший из коридора шум.

– Ну наконец-то брадобрей, – сказал он, направляясь к дверям.

– Брата…брей?

– Нет, сир, вас.

Как же долго ждал Манфред этой минуты: король примет наконец подобающий вид.

– Проходите, проходите. Вот, взгляните…

Брадобрей начал со своей обычной поговорки:

– Опрятной голове и думается лучше.

– Да. Все вам будут благодарны, – прошептал ему Манфред.

Брадобрей осмотрел короля на расстоянии, затем подошел ближе и вынес вердикт:

– Брить я вас не буду, сир. Слишком серьезная у вас рана на щеке… Я не осмелюсь.

Какая досада для Манфреда.

– Разве что подчищу шею и оформлю бороду. В конце концов, ваш досточтимый отец, наш покойный король Альберик, носил бороду, так что весьма неплохая мысль. Странно, конечно, было отпускать ее в поездке – особенно зная Бенуа. Вы, можно сказать, щекотали себе нервы. Но почему бы и нет? Правда, почему и нет.

Брадобрей принялся за работу. Он облагородил бороду, но, перейдя к волосам, вдруг замер:

– Получи я волшебное средство, от которого они так быстро отросли, у меня бы от дам отбоя не было.

Манфред, наблюдавший за процедурой, стоя поодаль, дал знак брадобрею приступать к стрижке. Но тот в замешательстве только щелкал золотыми ножницами вокруг волос. Наконец он подошел к камергеру и тихо спросил:

– Что случилось? Волосы выпадают клоками…

– Я знаю.

– Чтобы так лысеть… Разве что от испуга. Сильнейшего ужаса. Да еще и седая прядь…

– Приведите его величество в опрятный вид, это все, что от вас требуется, – прервал его Манфред.

Но того, о чем подумал, не сказал: и в опрятной голове у короля рассудка не прибавится.

– Который час? – как нарочно спросил Тибо.

Манфред, отчаявшись, встал прямо перед ним и посмотрел на часы. Он надеялся, что, увидев циферблат, король запомнит время.

– Ровно десять часов и две минуты, ваше королевское величество.

Тибо замер, совершенно зачарованный часами. И протянул к ним руку. Он никогда и ничего не желал так сильно, как этот маленький круглый предмет на золоченой цепочке с крышкой искусной работы. Манфред подошел на шаг, брадобрей отступил на два. Тибо стал гладить часы кончиками пальцев, то закрывая, то открывая крышку: он принял их за потерянный медальон. Вдруг он сжал часы в кулаке и потянул за цепочку. За ней притянулся и жилет вместе с камергером. Оказавшись с королем нос к носу, Манфред почувствовал себя крайне неловко.

– Его королевское величество, быть может, хочет самолично проверить время? – предположил Манфред, отстегивая одной рукой цепочку.

Высвободившись, он вновь отошел назад, а Тибо ошеломленно разглядывал часы. Он гипнотизировал сам себя, раскачивая их на цепочке перед глазами, а смущенный брадобрей спешно доканчивал самую простую стрижку, после чего сразу исчез, не дожидаясь Манфредовой критики.

Но камергеру было не до этого. Чтобы привлечь внимание короля, все еще погруженного в созерцание бликов на позолоте, он заговорил как можно громче:

– Могильщик ждет указаний, как быть с погребением нашего досточтимого Клемана де Френеля, так трагично угасшего… Не сочтите за игру слов, боже упаси. Как бы то ни было, ваше королевское величество, земля промерзла. Насколько я понимаю, они и вдесятером брались, и даже волов впрягали на малом кладбище. Но без толку.

– Раз так, Манфред, никакого погребения, – отрезал Тибо, кладя часы в карман.

Это была откровенная кража, но камергер даже не решился обидеться и только спросил:

– То есть как, ваше королевское величество?

– То есть мы не будем предавать тело земле, – заявил Тибо, вставая.

– Нет? Не будем, сир?

– Мы предадим его морю. Сегодня вечером.

– Значит, морю, ваше величество, – повторил Манфред, удивляясь столь внезапному озарению.

Тибо и правда показалось, будто сквозь него вдруг прошел до того яркий, чистый и пронзительный луч света, что он теперь мог видеть незримое. После внезапного приступа клептомании наступило состояние беспредельной ясности. Тибо даже наблюдал (немыслимое дело!) эмоции на лице Манфреда. Возможно ли? Он решил проверить.

– Манфред, – начал он без обиняков, – королева ждет ребенка.

Камергер вытянулся и словно бы вырос на голову. Еще готовя тело усопшего Клемана де Френеля ко гробу, он обнаружил, что наделен слезными железами. У него, десятилетиями не позволявшего себе ни слезинки, глаза теперь постоянно были на мокром месте. Но, разумеется, не перед королем. Это никогда, ни в коем случае. Манфред поднес руку к груди и подыскал подобающие случаю слова, но тут же забыл их, едва открыв рот. Он был в смятении.

– Вам плохо? – забеспокоился Тибо.

– Нет-нет, сир, хорошо, очень хорошо. Это прекрасная новость. Потрясающая новость. Я лишь немного растерялся от неожиданности.

– Шоковая терапия. Хорошая, говорят, вещь. Манфред! Раз уж на то пошло, объясните, как это произошло?

– Ребенок у королевы, сир? – Камергер покраснел.

И снова – смятение. Неужели он должен объяснять королю такие житейские вещи?

– Нет, из-за чего я спятил.

Вопреки всем правилам этикета Манфред ринулся в спальню и бросился заправлять постель, забыв даже сменить простыни. Тибо проследовал за ним и, стоя сзади, молча наблюдал за его точными, ритмичными движениями, выверенными десятилетиями службы. Высокому худощавому камергеру приходилось часто наклоняться; тогда он сгибал одно колено, отрывая пятку, но спину держал прямой, как гладильная доска. Манфред чувствовал, что король здесь, но делал вид, будто он один. Наконец он проговорил, обращаясь к наволочке:

– Мы так боялись потерять вас, сир.

– Манфред, посмотрите на меня.

С трудом переборов себя, камергер подчинился.

– Вы боялись потерять меня? Почему? Я куда-то исчезал?

В памяти Тибо все было четко и ясно, вплоть до снежной бури. Даже слишком ясно, слишком четко. А потом – ничего. Дальше все начиналось уже у гроба Клемана де Френеля.

Манфред обнял подушку.

– Вы были в лесу, ваше величество.

– В каком лесу?

– В том самом лесу, сир.

Тибо неуверенно засмеялся.

– Невозможно, – возразил он. – Разве можно в такое поверить?

– Я предложил бы вам, сир, навестить вашего коня, – прошептал камергер и всецело посвятил себя взбиванию подушек.

6

– Два друга в одном стойле, – улыбнулся Тибо, застав Лисандра возле Эпиналя с щеткой в руках.

Эпиналь, услыхав голос хозяина, попытался встать на ноги. Копыта у него разъезжались, ноги дрожали, он отчаянно мотал головой.

– Он впервые встает, сир, – удивился Лисандр.

– Ложись, Эпиналь, ложись, – сказал Тибо ласково. – Отдыхай.

Тибо погладил коня по храпу, а потом опустил ладонь, показывая, чтобы тот лег. Когда Эпиналь улегся, Тибо увидел его истерзанные Гиблым лесом бока, бинты, пропитанные гноем, и кишащих под ними червей, которых высаживал на раны Лисандр. Живое подтверждение невероятного. Тибо сдвинул брови, боясь потерять ясность мыслей. В висках стучало. Мышцы на затылке напряглись.

Выходит, правда. Они побывали в Гиблом лесу.

Хуже того: он заметил у Эпиналя зеленое кольцо вокруг зрачка. Миг – и он уже снова стоит на поляне, под дубом, перед синей гранитной плитой. Чувствует, как буран раздувает полы его плаща и боль обжигает кожу, будто углями. Но еще миг – и он вновь все забыл.

– Эпиналь ждал вас, сир. Все вас ждали…

Лисандр крепко сжал в руке щетку, и металлические щетинки впились в ладонь. Он подумал, не лучше ли оставить короля наедине с конем, сравнивать свои раны, – вот только они оба преграждали ему проход.

– Я… э-э… – заговорил он снова. – Габриель позволил мне присматривать за Эпиналем, сир. Ветеринар показал, что надо делать. На червях настояла королева. Я как раз думал расчесать ему хвост.

Тибо молча гладил коня.

– Сир… вы не против?

– Против чего?

– Чтобы я занимался Эпиналем?

Вместо ответа Тибо схватил его за плечо и прижал к груди. Лисандр, смутившись, еще крепче сжал в руке щетку. Тибо разжал объятия и вышел из конюшни, не проронив ни слова.

Говорить он не мог. Ослабевший мозг судорожно пытался сложить части головоломки. Капитан передвигается на костылях, так или нет? У Овида на глазу повязка, так или нет? Кто-то упоминал – так или нет? – раненых в бальной зале. Тибо должен был увидеть их своими глазами.

Он прошел двором фермы, не замечая ни работников, толкавших друг друга локтями, ни прилипших к окнам школы учеников. Однако, услышав шаги за спиной, резко обернулся, нащупывая ладонью рукоять кинжала.

– Ой, ваше величество! – воскликнул Лукас, резко остановившись на бегу. Он пропрыгал на одной ноге, стараясь сохранить равновесие. От широкой улыбки ямочки у него на щеках взмыли к морщинкам возле глаз. – Вы ушли без охраны, сир. Овиду пришлось отлучиться – рана снова разошлась. Я как раз шел его сменить, когда вы вышли. Могу я пойти с вами? Меня Манфред прислал.

– Охрана? Ха. И зачем? – Тибо напрочь забыл, что сам же и нанял их телохранителями. – Ладно, Лукас пойдем, если есть охота. Я в бальную.

Видно было, что Лукас забеспокоился.

– В бальную? Бальную залу, сир?

– Да.

– Вы уверены, сир?

– Все так страшно?

– Страшновато, да, сир.

Тибо огляделся вокруг. Все с любопытством ловили каждое его движение. Останавливались у сарая, с вилами на плечах, делали вид, будто ищут яйца в курятнике.

– Они пошли за мной, да? – прошептал Тибо. – Раненые, Лукас, – это из-за меня?

Лукас в задумчивости поднял брови. Позавчера король расхаживал голышом в мантии, весь пылая от лихорадки, с диким взглядом и в полном беспамятстве. А сегодня говорит прямо и просто, как говорил всегда. Что это? Выздоровление? Или временное просветление? Вдруг, узнав правду, он снова погрязнет в тумане?

Но Тибо не отступал:

– Я спрашиваю тебя, Лукас, потому что знаю, ты мне ответишь. И ответишь честно, потому что ты честный человек. И точно, потому что сам там был. Ты ведь был там?

– Был, ваше величество.

– Ну и?

Лиц в окнах все прибавлялось. Тибо решил двинуться дальше и, раз уж Лукас шел рядом, стал на него опираться.

– Ну и, сир… Мы велели звонить в колокола, чтобы собрать поисковый отряд. Выли волки, добровольцы рубили лес, лес… бил в ответ, они падали…

– Бил в ответ? Лес?

– Выглядело так, сир.

– Сколько было добровольцев?

– Всего сто девяносто пять, сир.

– Сколько ранено?

– Сто восемьдесят девять, сир.

– Убитые?

– Никого, сир.

– Кто уцелел полностью?

– Мы с Микробом, сир. Лечили пострадавших. Лисандр и Феликс – они носили раненых.

– Хорошо. Кто еще?

– Еще… ваш брат, принц Жакар, сир. Он руководил поиском. Сам он, как бы сказать… В общем, сам он не приближался к лесу.

– Не из трусости, Лукас. Королевству нельзя без короля.

Лукас решил не спорить. К тому же они как раз дошли до бальной залы. Появление короля было встречено симфонией стонов и хруста, гулко отдававшихся под слишком высоким потолком слишком просторной залы. Масштабы бедствия Тибо оценил за пару секунд. Взгляд его задержался на Шарле, которого привезли назад из Шале: голова забинтована, на левой руке шина и не хватает трех пальцев. Лес уже отнял у кузнеца дочь, неужели теперь погубит его самого? А остальные… Сто восемьдесят девять раненых. Его подданных. Пострадавших за короля. А почему именно он – король? По чистой случайности. Что может он дать им взамен за их преданность?

– Ах, ваше величество! – воскликнул доктор Плутиш, окруженный облаком перхоти. – Благодарю, что удостоили нас визитом. Для наших пациентов вы лучшее лекарство.

В кои-то веки Плутиш был прав. Вот что Тибо мог дать им взамен – короля.

– Это я их должен благодарить, доктор. – У него перехватило горло. – Пожалуйста, передайте всем… что король их благодарит.

Тибо вцепился в Лукаса, и они повернули назад. До королевских покоев дошли не скоро, потом Тибо долго искал перед дверью ключ, который сжимал в руке.

– Зайдешь, Лукас? Посидишь со мной немного, – предложил он, отпирая наконец дверь. – У меня есть к тебе еще один, последний вопрос.

Войдя, он рухнул в первое подвернувшееся кресло.

– Знаешь, я вымотан.

– Никогда не слышал от вас такого, сир. Даже в самый сильный шторм.

– Я тогда был молодым.

– Это было прошлой весной, сир…

– А. Ну да.

– Вы хотели о чем-то меня спросить?

Тибо сосредоточился, пытаясь припомнить.

– Э-э… Да. Вот что. Про поисковый отряд: значит, сто девяносто пять добровольцев, из них сто восемьдесят девять раненых.

– Все точно, сир, – похвалил его Лукас.

– Жакар, ты с Микробом и Лисандр с Феликсом – невредимы.

– Да, сир.

– Итого пять. А кто шестой?

Лицо у Лукаса чуть заметно дрогнуло. Он помедлил с ответом, надеясь, что Тибо забудет свой вопрос, но напрасно.

– Королева, сир.

– Что, прости?

– Королева, сир. Она помогала нам с ранеными.

– И вы дали ей пойти с вами? Лукас, что за легкомыслие! Преступное легкомыслие!

Тибо рассек рукой воздух, ища, что бы разбить. Лукас затаил дыхание. Да, сейчас он получит, и по заслугам. Ему щедро платят, чтобы он защищал королеву, а он не смог удержать ее подальше от Гиблого леса. Однако, к его величайшему удивлению, Тибо вдруг остыл. Он представил себе, как это было: Эма уперлась, и никто не смог с ней совладать. Уж ему ли не знать, каково ее упорство.

– Я глаз с нее не спускал, сир, – стал оправдываться Лукас. – Боялся, как бы она не вмешалась, в ее-то положении…

Второй промах.

– Так-так, Лукас. Ты, значит, в курсе, в каком королева положении?

– Э-э, сир… Ну как?.. Суп да суп, тяга к зелени, усталость, снова суп, тошнота… В общем, я все-таки не полный дурак.

Тибо оглядел стоявшего перед ним мужчину. И увидел его будто впервые, будто в свете тысячи солнц. Кончик косы на плече, кольца в ушах, длинные пальцы, сильные руки, твердые черты. А главное – спокойствие. Заботливый лекарь, преданный телохранитель, талантливый гитарист. И всегда в тени, на вторых, полунемых ролях. Слишком скромен. И об Эме догадался, наверное, даже раньше, чем она сама.

– Прости, Лукас.

– За что, сир?

– За все. Ни за что. Не знаю. Тебе вообще нравится служить в охране?

– Вам нехорошо, сир?

Тибо покачал головой. Участливость Манфреда, скромность Лукаса – что еще от него ускользало? Вчера он не узнавал их даже в лицо, а сегодня видел яснее, чем когда-либо. Эта внезапная ясность восприятия красноречивее шрамов говорила о том, что он ушел живым от верной смерти. И вдруг Тибо ощутил острую потребность действовать.

– Корбьер. Ты не хочешь заняться чем-то другим?

Лукасу стало не по себе. Король только дважды называл его по фамилии. Первый раз – когда разорвал письмо Анжелики, женщины, которая хотела помешать ему уплыть на «Изабелле». Второй – когда предложил ему стать личным охранником Эмы. Оба раза жизнь Лукаса резко изменилась.

– Признаюсь, я не совсем улавливаю нить, сир.

– Например, ты мог бы стать хорошим врачом. И великолепным музыкантом. Или тем и другим.

– Ну, не одновременно же, сир…

– Что ж, тогда начнем с медицины. Чем плохо? Корбьер, придворный врач.

– Врач? Придворный? Сир?

– Да брось. Чего тебе не хватает, Корбьер? Бумаги, что ты учился, и все. Зато практики у тебя было предостаточно и, скажем прямо, в довольно отчаянных условиях. И прочел ты по медицине все, что только мог найти.

– Но… сир… Придворный врач? Это все-таки слишком, при всем уважении. Я, конечно, рвал гнилые зубы, но этого маловато.

– Ампутация, Корбьер! Ты забыл про ампутацию. Я там был, я все видел.

– Значит, вы видели, что я отсек руку ниже линии гангрены, сир.

– Да – при свете единственной тусклой лампы и в такую-то качку. Жюлю повезло, что ты рукой не ошибся.

– Но, сир… Взять хотя бы положение королевы. Роды. Такого опыта мне негде было набраться среди наших усачей…

– Не проблема. Сильная Ирма, одна из моих советниц, лучшая акушерка в королевстве, станет твоей наставницей.

– А в остальном как быть, сир? Гильдия врачей никогда меня не примет.

– Пройдешь практику под началом Плутиша и Фуфелье. Вряд ли они тебя чему-то научат, но пускай. Прочтешь все, что там у них в списке, и явишься сразу на экзамен в Гильдию, он весной.

– Но…

– По ходатайству короля.

Тибо не шутил. Он подталкивал Лукаса к новому виражу. Когда отец хотел решить его судьбу за него, Лукас взбунтовался. Король, напротив, предлагал воплотить его давнюю мечту. Но неужели его жизнь так всегда и будет зависеть от других? Почему он не может устроить ее сам?

– Ну что?

– Сир. Могу я задать вам откровенный вопрос?

– Задавай.

– Я знаю, что вас сейчас изрядно штормит. Если сегодня, сир, я приму ваше предложение, не выйдет ли так, что завтра…

– …что завтра я о нем не вспомню? Хм… Разумный вопрос. Тогда, если я не вспомню сам, придется тебе мне напомнить.

– А королева, сир? Кто будет ее охранять?

– Брюно Морван, Овид. Разумеется, ты для нее незаменим, но мы выкрутимся.

Лукасу такое решение показалось сомнительным. Брюно Морван не знает Эму. Не знает ни ее упрямства, ни того, как она стремится сама справляться с трудностями, никому не говорит, что у нее на уме, и сбегает ночами из-под стражи. И он ничего не знает о том, как меняют цвет ее глаза.

– Вы уже говорили об этом с королевой?

Тибо удивился, как сам не подумал про этот ключевой момент. Возможно, не такая уж ясная у него голова.

– Я думаю поговорить с ней, как только ты примешь решение, – сказал он так, будто все продумал заранее.

– Сир, если позволите, давайте сделаем наоборот: если она согласится, то и я соглашусь. В конце концов, я у нее на службе.

– Отлично, Корбьер. Замечательно.

7

Хрупкую ледяную кромку по берегу Овечьей бухты лизали мелкие серые волны. Уже вечерело, когда похоронная процессия отчалила от порта под звон колоколов. Тело Клемана в черном шелковом саване, усыпанное записками его почитателей, покоилось в легкой лодке из коры белого кедра. Перед тем как поднять якорь, Блез и Лисандр положили к нему в лодку найденные в обсерватории коньки, лупу и навигационные приборы: астролябию без звезд, почерневший компас, сломанный секстант, – то, что помогало морякам в плавании, теперь утянет лодку вниз, в коралловую могилу.

Процессию возглавляла шхуна со спущенным флагом: лодка плыла за ней на канате. Тибо стоял на носу шхуны. Черная шуба, сшитая по его меркам несколько недель назад, болталась на нем. Тибо не покидала ошеломляющая ясность, благодаря которой он насквозь прозревал каждого, кто попадал в его поле зрения. Ясность эта была яркой до невыносимости, и потому он встал спиной ко всем. Эма была рядом. Как ни странно, она – единственная, кого Тибо не мог прочесть. И недоумевал почему.

Лисандр, напротив, предпочел корму. Он не сводил глаз с лодки из кедровой коры, которую нещадно качало на разбегавшихся за шхуной волнах. Покойный улыбался в окружении своих обугленных приборов. Ветер подхватывал то одну, то другую записку и ронял ее в морскую пену. Кузена короля Филиппа и его двоюродную бабушку Изабель тошнило. Канцлер был серый, как небо. Адмирал Дорек по-детски радовался корабельным снастям. Герцог Овсянский дрожал в щегольских алых чулках.

Жакар стоял в стороне от всех, с луком и стрелами, которые Тибо попросил его взять с собой. Вид у него был похоронный, что было уместно, но не имело к кончине Клемана никакого отношения: его надеждам сместить брата с трона быстро пришел конец. Мало того, что Тибо возвратился из леса, – к нему еще и вернулся рассудок; мало того, что вернулся рассудок, – он еще и запретил ему взять на борт Стикса. Без своего пса Жакар не мог дышать полной грудью.

Чем дальше проплывала процессия между высоких скал залива, тем тише становился гул колоколов. По вулканической породе вились охряные борозды, словно потоки еще горячей лавы. Корабли миновали мыс Маяка и вышли в открытое море. В лицо тотчас ударил ветер, лодка едва не опрокинулась. Облака висели низко, горизонт сверкал как острие клинка. Пришло время вверить великого Клемана холодным объятиям моря.

Блез отвязал плавучий гроб и подвел его к борту. Остальные суда подплыли поближе. Но те, кто ждал от Тибо речи, были разочарованы: он лишь нагнулся к покойному и сказал ему несколько слов, которые тут же унес норд-ост. Затем он подал знак брату. Жакар осторожно поднялся – лучший лучник королевства с трудом справлялся с качкой.

Отбросив за плечо плащ, он поднял лук и натянул тетиву левой рукой. Заранее предупрежденные телохранители были начеку на случай, если Жакар вдруг изменит цель, но он сделал все как положено, с необычайной точностью. Первая стрела просвистела над телом, тронув опереньем пальцы ног, и пробила в коре зияющую дыру. Вторая пронзила нос лодки, а третья отправила ее ко дну. Саван Клемана стал теряться в водах любимого им моря, а потом и вовсе исчез, растворился. Остались намокшие записки.

Туда же, где погрузился в воду усопший, Элизабет бросила то, что прятала в рукаве, – идеально круглый камешек, обернутый в шелковый лоскут, на котором она вышила два последних предложения из главного труда Клемана, «Энциклопедии естественного мира»:

«Даже если бы мы узнали все тайны природы, главная осталась бы недоступной, ибо жизнь как таковая – непостижима. И мы можем лишь надеяться открыть ее в тот самый миг, когда она пресечется».

Слова канули в воду. Элизабет разрыдалась. Она стояла, облокотившись на леер, и ветер трепал ее волосы. Филипп, ее брат, хотел ее утешить, но сам страдал от морской болезни. Тогда Гийом отважно отбросил свои костыли, покинул штурвал и двинулся к Элизабет. Наступая на сломанную ногу, он с каждым шагом думал, что умрет от боли, но видеть, как плачет Элизабет, было еще нестерпимее. Он робко положил ладонь на ее руку, и по нему словно пробежал разряд, но тут же внутри разлилось блаженство.

Однако король уже приказал возвращаться в порт, и Гийом, руководивший маневрами, с сожалением оставил ту, что занимала все его мысли. Тибо не сводил с капитана глаз. Он слишком много видел, слишком много знал. Когда Гийом вернулся к штурвалу, он подошел к нему и сказал на самое ухо:

– Черт возьми, Лебель… Ты влюблен в мою двоюродную сестру.

– Я?! – чуть не вскрикнул Гийом.

Король каким-то образом вызнал его чувства, да еще – доведя до полного смущения – заговорил с ним на людях запанибрата.

– Можешь мне все сказать, – шептал Тибо. – Она ведь мне как сестра. Исключительная девушка. Страшно образованная. Скрытная немного… Но ты же всегда на высоте… Такой молодец, как ты…

– Шутишь, – возразил Гийом едва слышно.

– С чего вдруг? Ты что, в себе сомневаешься?

– Ну, ты же знаешь…

Гийом намекал на свою болезненную застенчивость.

– Ничего я не знаю. Есть помехи? – Тибо махнул рукой в воздухе и ответил сам: – Никаких помех. И скажи спасибо, Дорек за вами по пятам не ходит, блюститель нравов! Говорил уже? Хочешь, я поговорю?

– С адмиралом?

– Да нет же, с моей кузиной.

– О чем?

– О тебе, разумеется.

– Нет, нет, ни в коем случае…

Гийом от волнения шептал все громче, и Элизабет обернулась на них. Но хуже всего, что сам блюститель нравов направился к штурвалу с явным намерением взять командование на себя. Взволнованный Гийом попытался закрыть тему:

– Не понимаю, с чего ты взял, Тибо? Откуда вообще такая мысль?

Тибо нахмурился; он не знал, как описать это состояние невероятной ясности.

– Понимаешь, Гийом, как будто завеса, скрывавшая от меня все, вдруг поднялась…

– Поднять паруса! – подхватил адмирал во всю глотку. – Лево на борт! Курс на Бержерак, по северному маршруту!

Ветер, вторя Дореку, упорно толкал шхуну в открытое море. Гийому пришлось до хрипоты надсаживать свой красивый баритон, чтобы перекричать адмирала и увести судно в порт. Когда шхуна наконец причалила, колокола смолкли.

На смену им пришел вороний крик.

8

Тибо все больше приходил в себя за своим громадным письменным столом, на стуле черного дерева. Пелена повседневности понемногу вновь заслоняла от него мир, не было больше ни той просветленности, ни ослепительной ясности. Теперь ему все время постоянно казалось, будто он что-то упускает. Что не вполне понимает других; что больше никогда не разглядит их как следует. Все утомляло его, даже сон. Утром, открывая глаза, Тибо не помнил кошмара, из-за которого проснулся на полу. Весь день он ходил погруженный в себя. Путал время и дату, шнурки завязывал через раз и вставал из-за стола с ложкой в кармане.

Однажды он обнаружил в жилетном кармашке часы камергера. Он удивленно повертел их в руках. Великолепная вещица, ничего не скажешь. Миниатюрные, тончайшей работы, как умеют делать только ближневосточные мастера. Манфред, во всем ценя качество, наверняка отдал за них солидную часть своего жалованья. Он заводил их каждое утро, ровно в шесть, и тысячу раз сверялся с ними за день, строго блюдя распорядок – и свой, и короля, известного полным отсутствием пунктуальности.

– Манфред!

Манфред мгновенно появился в дверях спальни.

– Ваше величество?

– У меня тут ваши часы – наверное, вы случайно положили их мне в карман жилета…

– Вот как? Надо же, сир, да, да. Удивительное дело.

– Возьмите.

Тибо протянул часы камергеру, но тот не сдвинулся с места: он давно смирился с их утратой. Ради выздоровления короля он готов был отдать все, и часы, пусть даже драгоценные и так ему необходимые, казались совсем пустяковой жертвой. Манфред едва заметно покачал головой.

– В чем дело?

– Дело в том, ваше величество, что я прошу вас оставить их у себя.

– Почему?

– Как подарок, сир. Подарок в честь того прекрасного известия о королеве, которое вы мне сообщили. А также чтобы поздравить вас… с выздоровлением. Как знак признательности, если угодно.

– Манфред, они стоят целое состояние. При вашем жалованье вы не можете…

– Сир, жалованье у меня более чем достаточное.

– Но, Манфред! Вы же постоянно пользуетесь часами! Готов поспорить, вы даже спите с ними.

– Возьмите их, ваше величество, – настаивал Манфред (который правда с ними спал). – Считайте, что тем самым я преподношу подарок и себе, поскольку теперь вы сможете узнавать время, не справляясь у меня.

– Боюсь вас расстроить, Манфред, но я буду забывать их завести.

– Я обязуюсь делать это собственноручно, сир, каждое утро, ровно в шесть, – пообещал Манфред, которому расстаться с часами было легче, чем с привычкой.

– Но как вы узнаете, что ровно шесть утра, без часов? – возразил Тибо.

– Это не единственные часы в королевстве, ваше величество… Прошу вас, оставьте их у себя.

– Что ж, Манфред, раз так… Спасибо вам. Большое спасибо.

Манфред, как и обещал, каждое утро ровно в шесть приходил завести часы, Тибо же почитал своим долгом больше не спрашивать у него время. Зато нередко уточнял дату и был в этом не одинок: по календарю еще стояла осень, но лошади уже поскальзывались на льду. Зима намечалась небывалая. От ранних холодов погибла часть урожая. Обычно остров справлялся своими силами: один год удачный, другой нет, – но теперь нависала угроза голода. Дни напролет то канцлер сидел в кабинете короля, то король у канцлера. Они прикидывали и так и эдак, как бы добыть продовольствие за границей, не обременив долгами казну.

Дороги так замело, что советницы с трудом добрались до дворца. Вид короля их не порадовал: он был словно после кораблекрушения, осунулся и порой засыпал посреди фразы, выпуская из рук скипетр. Тибо это понимал и бодрился изо всех сил, но не мог скрыть ни шрам, ни седую прядь, ни внезапные приступы слабости, ни громовой грохот, с которым высший символ власти укатывался под стол.

Вести из провинций приходили тревожные: на Северном плоскогорье отчаянно не хватало дров, в Приморье и в Лесах – зерна; во Френеле в достатке был только оникс. У Центральной провинции хватало средств к существованию, но отчаянно не хватало щедрости.

Тибо пообещал привести в порядок старые мельницы для каштанов и разрешить ловлю птиц и охоту на дичь, ослабив ограничения. Ирма Сильная предложила двору передать излишек мехов беднейшим провинциям, а Гвендолен Дорек выступила за создание обязательных курсов по вязанию во всех трактирах. Ирма Добрая и Ирма Сильная, будучи советницами от плоскогорья, делились рецептами отвара из ореховой скорлупы и маринованных в уксусе кореньев.

Жильберта Буржуа, советница от Лесов, затянула бесконечную проповедь об экономном ведении домашнего хозяйства. Чтобы как-то ее прервать, Ирма Добрая решила обратить внимание всех на то, что холод идет нынче с юга:

– Странно, правда? Обычно холод приносит норд-ост.

Эма промолчала о том, что знала про холод с юга: он шел от Гиблого леса. К счастью, Ирма Сильная сменила тему:

– Нас должны заботить последствия такой зимы, а не ее причины. Пусть холод идет откуда хочет, лишь бы все ели досыта.

Задремавший было Тибо услышал только последнюю фразу и подхватил мысль:

– Совершенно верно. Ввезем из-за границы основные продукты питания.

Жильберта Буржуа перешла в нападение:

– Ввезем, сир? Сколько лет мы уже ничего не ввозили?

– Лет семьдесят пять.

Жильберта уже готова была начать новую проповедь, но заметила, что после слов короля воцарилось тяжелое молчание.

– Я позабочусь, чтобы корабли отчалили как можно скорее, а оставшиеся суда встали на якорь на выходе из бухты, на случай если она замерзнет.

– Замерзнет? Бухта? – удивилась Бланш, советница от Приморья. – Что вы, сир! Никогда такого не бывало. И в любом случае быстро отчалить не получится. Большая часть моряков отправилась в Леса, на заготовку дров. Конечно, остаются еще рыбаки. Но вы же не собираетесь посылать в Бержерак за продовольствием рыбацкие баркасы?

Тибо повернулся к советницам от Западных Лесов:

– Я полагаюсь на вас: отправьте назад лесорубов… то есть моряков… в общем, людей. И как можно скорее, они нам очень нужны.

– Сир, – уточнила Жильберта Буржуа, – чем мы будем платить за ввезенное продовольствие? Вы думаете сделать банковский заем?

Тибо вдруг хлопнул кулаком по столу.

– НИКОГДА!

Советницы вжались в кресла.

– Никогда, – повторил король спокойнее. – Казна королевства никогда не влезала в долги, и я не намерен создавать прецедент. Я скорее продам последнюю рубашку, чем соглашусь на банковский заем.

Тибо жалел о своей вспышке. Обстановка и без того была напряженной, нечего было подливать масла в огонь. На всех последующих заседаниях он как мог старался сдерживать перепады настроения, но владел собой плохо. Он рассчитывал немного сгладить впечатление козырем, который держал в рукаве: новостью, что Эма ждет ребенка. Это была единственная имевшаяся у него хорошая новость, и он берег ее, чтобы объявить на закрытии Совета, во время торжественной трапезы. Советницы разнесут ее по всему острову прежде, чем дороги заметет окончательно.

Когда в назначенный час Тибо встал во весь рост во главе стола, возвышаясь над фланом с ванилью, он опять был похож на принца, каким вернулся из плавания несколько месяцев назад: влюбленный, полный сил, сияющий, как солнце. Козырь привел всех собравшихся в счастливое помешательство. Советницы обнимались, Манфред открыл драгоценнейшее вино из королевских запасов и, в виде исключения, позволил один глоток и себе. Даже чучело кабана над парадными дверями улыбалось в бородку. Когда все встали из-за стола, Ирма Сильная, опытная акушерка, отвела короля в сторонку и предложила ему свои услуги.

– Сир! Ах, какой вы, однако, стратег! Посреди всех наших бед – и вдруг наследник!

– Спасибо, – ответил Тибо без ложной скромности.

– Заметьте, сир, роды – это тяжкий труд. Я бы почла за честь помочь в этом королеве, когда придет время.

– Я как раз собирался просить вас об этом.

– И замечательно. Большая честь, сир. Я-то, представьте себе, думала, что уже ушла на покой, но ветра и метели вновь заставили меня достать свой чемоданчик. Я живу в Рок-ан-Фай, добраться к нам можно через два дня на третий. А схватки – они не станут ждать, пока мои молодые коллеги пророют себе путь до нас. Нет-нет, схватки никогда никого ждать не станут.

– Кстати, Ирма, может, вам пригодилась бы помощь? Есть у меня кое-кто способный на примете.

Акушерка взглянула на короля недоверчиво. Какие могут быть рекомендации в ее ремесле? Роды – как Френельский гребень: по одну сторону жизнь, по другую – смерть. Любителям тут не место.

– Способный, ваше величество? Хм-м. На что именно? И кто эта особа, если позволите?

– Что ж, начнем с того, что эта особа – мужчина.

– Мужчина? Вы хотите сказать… настоящий? Со всеми сопутствующими… деталями?

– Ну, я так детально не интересовался… Но думаю, не без них. В общем да, это мужчина, мой бортовой фельдшер. – Тибо понизил голос: – Строго между нами, куда талантливее нашего костоправа. Умнее, начитанней, сообразительнее…

– Позвольте, сир, вас прервать. Он уже видел, как женщина рожает?

– Э-э… нет, на борту не доводилось.

– Присутствие мужчины при родах – плохой знак, сир.

– Вот как? То же говорят о женщинах на судне. Но королева – живое доказательство обратного… Мы ведь выше предрассудков, верно?

– Речь не о предрассудках, сир. Обыкновенная статистика. Мужчина – это врач. Как правило, мы прекрасно обходимся без врача. А если он входит в комнату, значит, плохо дело. Значит, кто-то может отдать Богу душу. Мать, ребенок или оба вместе.

– Понимаю. Но если мужчина еще и акушерка, он ведь не укладывается в статистику? Если смотреть незашоренным взглядом.

– Хм-м… – Ирма недовольно скрестила руки. Чтобы ей навязали дилетанта – так же плохо, как расстроить короля. – Могу я спросить почему, сир? Почему он? Почему я? Почему родовспоможение?

– Я думаю сделать из него придворного врача, Ирма, а королева, как вы знаете, ждет ребенка.

– Он точно не успеет получить диплом, и потом, ваше величество, вы ведь только что доверили мне заботиться о родах королевы!

– Кто знает, Ирма, может, это не последние роды?

– Очень надеюсь, сир, но все же… А доктор Фуфелье? Доктор Плутиш?

– Они, к сожалению, сдают. У них устаревший подход, всякое нововведение они встречают в штыки.

– Ну а ваш матрос, разумеется…

– Способности Лукаса сильно превосходят его текущие обязанности, – твердо прервал ее Тибо. – Мне тяжело на него смотреть, мне все кажется, что передо мной – невозделанное поле.

– И какое у него сейчас поле деятельности?

– Он личный охранник королевы.

– А что королева, сир? Ее не смутит потеря личного охранника?

– Королева согласна. Она потеряет охранника и обретет врача.

Эма слишком хорошо знала цену свободы, чтобы вечно удерживать Лукаса при себе. Идею Тибо она поддержала сразу.

– К слову, Лукас сам родом из Рок-ан-Фай, – прибавил Тибо, надеясь, что землячество поможет склонить чашу весов.

– Вот как, сир? Хм-м. Раз так, я же и помогла ему явиться на свет. Как его фамилия?

– Корбьер.

– Корбьер… Лукас Корбьер, значит? По странному выражению лица Ирмы трудно было понять, что она подумала. – Это он там стоит? Верзила под кабаном?

Лукас спокойно и скромно стоял у дверей, настукивая пальцами по ноге какой-то мотив, – он сочинял про себя музыку от нечего делать.

– Мне кажется, он вполне доволен своим местом. И чья, кстати, это мысль, сир?

– Моя.

– Честно говоря, сир, мысль не блестящая.

У Тибо не оставалось больше сил, и он пустил в ход последний, ненавистный ему аргумент:

– Ирма, это моя мысль. И так уж вышло, что я король. Так что это мысль короля. А если у короля есть какая-то мысль, то это в какой-то мере приказ, если вы понимаете, о чем я.

Ирма удивленно уставилась на Тибо. Такие речи совсем не в его духе. Вид у короля был усталый, озабоченный, измученный, но совершенно непреклонный. Она выдавила из себя:

– Прекрасно, ваше величество. Само собой, ваши желания – закон. Но я надеюсь, этот ваш матрос осознаёт, во что ввязывается. Тропические бури – просто цветочки по сравнению с тройным обвитием пуповины.

– Спасибо, Ирма. Я ценю вашу помощь. Завтра же он отправится с вами.

Ирма Добрая тихонько посмеивалась за спиной своей землячки. У нее, слепой пианистки, был выдающийся слух, и она иногда развлекалась тем, что слушала чужие разговоры. Как только Тибо отошел, она спросила:

– Лукас Корбьер – это ведь тот самый гитарист?

– И что с того?

– О нем много хорошего говорят. Дай ему шанс.

– Как будто у меня есть выбор.

– Да и тебе удобнее: будет вместо тебя простыни менять, полы мыть. А если что, глядишь, и дорогу быстренько разгребет. Готова поспорить, с лопатой он дружит. Да и чемоданчик твой носить будет, а? Уже неплохо.

– Хм-м.

Ирма Сильная не спускала с Лукаса глаз. Глядя на него через дымную залу, она пыталась разгадать его характер. Лукас почувствовал, что на него смотрят, и тоже поднял на нее глаза. Он улыбнулся. На щеках показались ямочки. Ямочки! Точь-в-точь как у ее покойного мужа. Тридцать один год он слушался ее с полувзгляда. Ямочки Лукаса были для нее убедительнее королевского приказа.

– Хм-м, – проворчала она в последний раз, уже из принципа.

9

На время практики в Рок-ан-Фай Лукас остановился у Анны, своей старшей сестры. Он делил комнату с тремя племянниками и в свое свободное время охотно играл с ними в снежки. Мать навещала его тайком от отца, который по-прежнему на него злился. Он не мог простить Лукасу, что тот отказался от блестящей музыкальной карьеры, отправившись в плавание на «Изабелле». Госпожа Корбьер шла через весь город пешком, с пирожками, блинами или пирожными, а позже, когда погреба в королевстве опустели, – с банками маринованных кореньев. Она вязала крохотные распашонки, надеясь, что у Анны родится девочка. Присутствие рядом любимого сына было для нее как животворный источник посреди пустыни.

На деле, однако, свободного времени у практиканта почти не было. Нигде ему не доводилось гнуть спину так, как под началом Ирмы Сильной. Первым делом она заставила его отстричь косичку: «На моем судне корсарам не место». Пока Анна стригла брата кухонными ножницами, мальчишки дрались за то, кому косичка достанется. В итоге они нарастили с ее помощью хвост коту, а потом растрепали по всему дому. Темные волосы Лукаса теперь торчали во все стороны. Это также не понравилось Ирме Сильной, и она через все сугробы притащила Лукаса к брадобрею, распорядившись коротко: «Как у короля». И, хотя моряки любят ходить с непокрытой головой, Лукасу пришлось раздобыть себе шапку.

Ирма заставляла его утром и вечером расчищать наносы перед ее дверью, чтобы научить двум вещам: во-первых, что нет недостойной работы, а во-вторых, что выходных в их деле не бывает: акушерка приходит по первому зову и идет отдыхать последней. Лукас привык к вахтам, частенько откачивал воду из трюма вне очереди и столько раз вытирал за другими рвоту, что даже в метель без возражений отправлялся разгребать сугроб перед дверью. Ирма наблюдала за ним из окна, не понимая: то ли он ненормальный, то ли в нем и правда столько решимости.

Обычно обучение искусству родовспоможения длилось несколько лет, поэтапно, но у них в распоряжении была лишь одна зима. Притом суровая: стужа зажимала Рок-ан-Фай в тиски, отрезая дороги в один район за другим. Ирма никогда бы не призналась, но без Лукаса ей было не обойтись.

Меньше чем за три месяца он узнал о строении женского тела больше, чем самый прожженный сердцеед. Ночами, скрючившись за детским письменным столом, он корпел над неразборчивыми записями Ирмы. При тусклом свете свечи Лукас изучал простые роды, чудовищные осложнения, лекарственные травы, массаж, щипцы, извлечение вакуумом. Он зарисовывал разные стадии развития плода и готовых к рождению младенцев во всех возможных положениях. Водил в воздухе руками, тренируя наружный или внутренний поворот плода, а племянники следили за тем, как скользят по потолку тени от его движений.

Но основой его обучения были, разумеется, настоящие роды. «Роженица всегда права» – таков был девиз и секрет успеха Ирмы Сильной. Она позволяла женщинам самим принимать решения. Стажеру же полагалось слушать, наблюдать, делать что говорят, а вопросы приберегать на потом. Ирма поручала ему кипятить воду, выдворять из комнаты ребятню, стерилизовать инструменты, поддерживать огонь, приносить одеяла, подавать тонизирующее, вдевать нить в иглу, менять простыни, вытирать пол.

Так она думала выбить из него самомнение. Чтобы стать акушеркой, одного учения мало. Частенько вся теория пасует перед жизнью. Смирение – основа основ. Смирение перед непредсказуемым, перед чудом. Помочь родиться – это дело, несравнимое ни с какими другими человеческими делами. Ты талантливый гитарист? Первоклассный фельдшер? Что до этого Ирме? Захотел стать акушеркой – бери тряпку, вставай на колени и оттирай пол. А там поглядим.

Но у Лукаса не было никакого самомнения. Он был в восторге даже от таких скромных обязанностей, и, сколько бы ни длились роды, он следил за происходящим с неослабевающим вниманием. Страх и радость сменялись на лицах рожениц, у них менялись голоса, все менялось вокруг. С каждыми родами Лукас словно бы переживал заново самые ответственные и трудные моменты плавания, потребовавшие от него всех сил: порванный кливер, пытка палящим солнцем, затопленный волнами нос, пена на юте, морское чудовище.

Но переживал он и что-то необыкновенное, чего никогда не испытывал прежде. С чем сравнить миг, когда в комнате появилось новое человеческое существо? Лукас, с комом в горле, горбился над тряпкой, вытирая пол. Однажды Ирма дала ему перерезать пуповину, потом позволила принять плаценту, потом – запеленать новорожденного. Лукас думал, что ничего лучше в его жизни уже не будет.

И напротив, были такие трагедии, каких он и вообразить бы не смог. Хуже, чем сесть на мель, хуже, чем кораблекрушение: обессиленная женщина, истекающая кровью, которую Ирма пытается зашить; синий младенец, которого нужно возвращать к жизни. И тот мертворожденный мальчик, которого Ирма положила однажды ему на руки, серого, крохотного… Идеальное личико, ручки, ножки, тельце, готовое жить, но обреченное стать безжизненным прахом. Заметив, как смотрит на него Лукас, Ирма решила в тот день, что освободит его от половой тряпки: вот он, сломленный мужчина. К черту лопату. Следующие роды будет принимать он, и сделает это прекрасно.

Поначалу Лукасу везло. Три роженицы, которым он помогал, неслись на всех парусах. Он стал увереннее, а Ирма даже снизошла до похвалы. Все шло отлично.

Даже превосходно. До Анны.

За две недели до срока ее малыш еще не принял нужного положения. Ирма этим воспользовалась, чтобы показать, как делается наружный поворот, – поначалу все пошло удачно. Но через несколько дней ребенок занял прежнее, поперечное положение. Возможно, даже собрался выйти плечом вперед. И все еще не передумал, когда начались схватки. Анна сперва подмела до конца пол, убрала разбросанные вещи. Муж отправился строить снежную крепость с сыновьями и соседскими детьми. Роды Анны всякий раз были для него пыткой, и он держался только на успокоительных отварах.

Снова начались схватки, и Лукас побежал за Ирмой: она нервно застегнула шубу, затянула шнурки, крепко сдавив ноги.

– Тут уж я сама, – сказала она, увязая в сугробах по колено.

Анна лежала в спальне на втором этаже. Она успела задернуть шторы, подготовить кровать, подкинуть дров в печку. Из-за схваток наружный поворот сделать уже было нельзя. Ирма накричала на Лукаса за то, что не пошел за ней сразу. Остаток дня тянулся без заметных подвижек. К ужину муж Анны заглянул узнать, как дела, и Ирма велела ему катиться подальше. Он увел детей ужинать к соседям. Нерегулярные схватки только выматывали Анну: она лежала как выжатое полотенце. Сердце у нее билось слишком часто, у ребенка – слишком медленно.

Ирма ждала одного: когда шейка матки откроется достаточно, чтобы попробовать повернуть плод внутри. Прием был опасный и чудовищно болезненный. Когда пришел нужный момент, она толкнула ребенка обратно в матку. Анна страшно вскрикнула и потеряла сознание. Воды хлынули, залив кровать. Если бы пуповина вышла наружу и ее пережало, ребенок остался бы без кислорода, но наружу показалась крохотная ладонь. Ирма обычно вслух описывала каждое свое действие, но теперь не проронила ни слова.

– Что случилось? – спросил Лукас.

– Хотел опыта, да? – ответила она резко. – То, что он поперечный, мы знали. Но чтобы рука уже вышла – такое я только однажды видела, и того раза мне хватило.

– Что будем делать?

– Лукас. Смотри на меня, Лукас. Тут или мать, или ребенок.

Лукас в ужасе бросился к двери, чтобы бежать за шурином.

– Нет-нет. Ни минуты нельзя терять. Ты – ее семья, решать тебе. Мать или ребенок?

Лукас открыл рот, но оттуда не вышло ни звука.

– Скажешь «мать», мы вытаскиваем малыша как попало, и быстро. Заталкиваем назад руку, поворачиваем внутри. Почти наверняка травмируем. Раздавим пуповину – конец. Повредим плаценту – будет кровотечение. Для Анны – мучение страшное, но она сильная, выдержит. У нее шансы хорошие. Скажешь «ребенок» – делаем кесарево. Это считай, что зарезать. У Анны шансов не будет.

– Мать, – прошептал Лукас.

Ирма осторожно завела руку обратно и поднатужилась изо всех сил, поворачивая ребенка. Она до того сосредоточилась, так крепко сжала зубы, что челюсть обозначилась даже сквозь морщины. Она нащупала пуповину и, хотя не могла точно понять расположение плода, сумела повернуть его головкой вниз. От давления на родовой канал схватки усилились, но Анна не приходила в сознание. Лукас поднял ее, чтобы сила тяжести работала на них. Анна весила как кирпичная стена.

Пришло время потуг. Тело Анны повиновалось естественному ходу вещей, но ему недоставало ее воли. Роды грозили затянуться, а ждать нельзя было ни минуты. Сердцебиение ребенка уже не прослушивалось. Ему нужно было срочно помогать выйти.

– Щипцы, Лукас.

– Щипцы? Я?

– Это дело врача. Давай. Ты тянешь, я толкаю.

Ирма навалилась Анне на живот всем весом. Лукас застыл с щипцами в руках, в ужасе, что может повредить головку и вызвать необратимые осложнения.

– Давай, Лукас, ну же, черт побери! Именем короля!

Она толкала, он тянул. Наконец маленькая, мокрая, серая, точно из фланели, девочка выскользнула рыбкой на руки своему дяде. Она не дышала. Он поднял ее за ноги, похлопал по попке – тщетно. Ни звука, ни движения, пуповина вот-вот перестанет качать кислород.

– Мертвая? – спросила Ирма.

– Мертвая.

– Ты знаешь, что делать.

Лукас перерезал пуповину. Иногда маленькие легкие начинают работать, когда внешний приток прекращается. Не на этот раз.

– Проклятье, кровь так и хлещет, – вздохнула Ирма, хлопоча вокруг Анны. – Живо рожай плаценту, или сама за ней полезу.

Она стала мять Анне живот. Потом за тридцать секунд достала послед руками. Стеганое одеяло пропиталось кровью, кровь стекала по краю, капала на пол. Голова Анны покоилась рядом с подушкой: рот открыт, между полуприкрытых век видна полоска белка. Плацента вышла целиком.

– Хвала небесам, – выдохнула Ирма, будто выругалась, берясь за уже приготовленную иглу.

Лукас тем временем положил новорожденную на пеленальный столик. Он вытер ее досуха, стал растирать – без толку. Попробовал искусственное дыхание. «Пять вдохов, – говорила Ирма, – больше пяти не делай». Ничего. Он продолжал нажимать на грудь большим пальцем. У него было двадцать минут. Потом поздно. Прошло семь, восемь. Лукас вспомнил Марселина на дне шлюпки – чуть не утонувшего марсового. Его он смог вернуть к жизни. Так неужели не выйдет с племянницей? С совсем новеньким сердцем? Чего оно ждет, почему не стучит?

– Воскресни, воскресни, – умолял он в отчаянии.

– О том, кто не сделал ни вдоха, «воскресни» не говорят, – поправила Ирма.

– Мне наплевать.

– Говорят «оживи».

И, словно в ответ на сказанное ею волшебное слово, грудь девочки вдруг приподнялась. Лукас услышал тихий, едва различимый хрип. Он положил ее себе на предплечье и стал массировать спину. Из крохотных губ вышла чистая, прозрачная вода. Легкие освободились, она наконец заревела и задергала ручками и ножками.

– Ну и ну… – присвистнула Ирма, застыв с иглой в руке.

Лукас держал племянницу на руках. Она была черноволосая и почти невесомая. Он чувствовал, что не в силах запеленать ее в связанное для нее одеяльце. Ему нужно было согревать ее своим теплом, прижимать к своей коже. Он обернул ее полой своей сорочки и разрыдался.

Ирма безучастно делала свою работу. Кончив, она поправила Анне подушку, смерила пульс, вытерла ей лоб и сказала:

– Такие вы, значит.

– Какие? – спросил Лукас, не отрывая глаз от новорожденной.

Он ни за что не расстался бы с ней: может, даже вскормил бы сам.

– Это у вас в роду.

Лукас поднял голову.

– Поперечное предлежание, рука в родовом канале. Никогда, ни за что бы не подумала, что увижу такое второй раз.

Она умолкла.

– И кто был первый? Не я же, в конце концов…

– Ты, ты, балда. Ты самый. – Ирма покачала головой. – Худшие мои роды. Лучший мой ученик. Хочется верить, оно того стоило.

Ирма и правда едва не расчувствовалась, но тут Анна издала тот же хрип, что и ее дочь. Лукас подошел к ней и осторожно убрал прилипшую к щеке прядь.

– Чудесная девочка, Анна. Замечательная.

Не размыкая век, Анна приподняла руки и открыла грудь. Лукас приложил малышку к груди и окружил ее подушками.

Покой в комнате, где жизнь только что восторжествовала над смертью, продлился недолго. Трое мальчишек вбежали, подскочили к кровати, завизжали, увидев кровь, захотели взглянуть на сестру, которая показалась им гадкой, и стали канючить, что целый день не были дома, – пока не получили от отца по шлепку. Сам он не смел поднять новорожденную на руки. Дочурка – как и взяться? Он боялся ее сломать.

Было уже за полночь, когда Лукас пошел провожать Ирму до дома. Она взяла его под руку, и они молча шли рядом. Снег набивался в ботинки. От мороза перехватывало дух. Лукас хотел задать Ирме один вопрос, но так как от него тоже перехватывало дух, он откладывал его до самого крыльца.

– Мать или ребенок… – заговорил он наконец. – Что сказал мой отец?

Акушерка молча посмотрела ему в глаза. Впервые она захотела пощадить своего практиканта. Но ее молчание уже все сказало. Лукас опустил взгляд.

– Вот мерзавец…

– Заметь, – сказала Ирма с напором, – твоя мать еще жива, а значит, мы не послушали твоего отца.

Лицо Лукаса окаменело. Он стал сам на себя не похож.

– Он хотел сына, Лукас. Твой отец очень хотел сына.

– Он хотел сына, чтобы тот жил за него, вот чего он хотел.

– Лукас. Ты ведь читал мои записи? Знаешь, отчего ребенок лежит так, будто в гамаке, свесив вниз руку? Ну?

– Слишком растянута матка.

– Молодец. А отчего матка так растягивается?

– Предыдущие беременности.

– Верно. А что усугубляет?

– Избыток околоплодных вод? Близнецы?

– Близнецы.

– Моя мать носила близнецов?

– Да, задолго до тебя. Два мальчика. Оба мертворожденные.

Лукас был ошеломлен. Никто не говорил ему, что у него были братья.

– В общем, твой отец не всегда отвечал на тот вопрос одинаково. И, как следствие, потерял двух сыновей.

– Ну и что это меняет, Ирма? – взорвался Лукас. – Все равно сделал бы из них цирковых собачек!

Видеть настолько спокойного человека в гневе – Ирма испугалась за него. Она схватила его руку обеими руками, так что перчатки впились в толстый рукав.

– Послушай меня, Лукас: мы делаем для детей что можем. Желаем им добра, но иногда ошибаемся, в чем их счастье. – Она отпустила его. – Ну все, Лукас Корбьер, иди домой. К племяннице. Если они теперь не позовут тебя в крестные… уж я им скажу пару ласковых, клянусь… – Она сбивала снег с ботинок о порог. – Иди-иди, Лукас. Ступай спать.

10

К концу ноября погода точно с цепи сорвалась. Покончено с поэтичными белыми хлопьями: метель бушевала, как дикий зверь, застилая небо, загоняя простывших людей поближе к печи. Енот-полоскун спрятался в дупле, рябчик – под снегом, бобер – в своей хатке. По дорогам было уже не проехать, так что провинции оказались отрезаны друг от друга прежде, чем кончилось распределение дров и припасов. Города, деревни, поселки превратились в островки в бескрайнем снежном море. Кружившим в небе неистребимым воронам королевство напоминало теперь архипелаг.

Как бы ни жалась Эма к плечу Тибо, ее тайна разделяла их ледяной стеной. Она так остро чувствовала свою дочь и уже любила ее всем сердцем!.. Иногда ее захлестывало инстинктивное желание убежать, скрыться за морями вместе с дочерью и зажить где-то там, далеко-далеко. Но Тибо никогда не согласится на это, а без него она никуда не уедет.

Однажды утром Эма решила, что дочь нужно назвать Мириам. Дочь первого короля Пьера носила имя Ариэль; дочь Тибо будут звать как ее звезду-близнеца. Легенда о созвездии Азале гласила, что Мириам и Ариэль были одной звездой, пока сильный ветер не разделил их. Тогда каждая из них выбрала себе имя, нашла свой собственный свет, но однажды, согласно преданию, они вновь сольются в ночной тьме. Эма не стала упоминать ни разлуку, ни обещанную встречу двух звезд, она просто спросила:

– Тибо, как тебе имя Мириам для дочки?

– Красивое. А Луи для сына?

– Тоже красивое, – проговорила Эма через силу.

Декабрь опустился на остров, как колпак на свечу. От дня осталась лишь горстка бледных часов. Школы закрывались. Старые мельницы возвращались ко сну, а отсыревшие каштаны варили в молоке. Охотиться было невозможно: лошади проваливались по грудь, люди – по локоть. Кое-кто поджидал с рогатиной зверей, надеясь, что голод выгонит их из леса к деревням. Но звери так и не появились.

Зима стерла следы всякой жизни. Снег доходил до крыш коровников и до витражей церкви. Во дворце закрыли залы для приемов и для концертов, закрыли мастерские, гостиную и столовую. Все холостяки спали в курительной комнате, а незамужние женщины – в будуаре. Король с капитаном по-морскому развесили там гамаки, как на «Изабелле». Камины в этих комнатах топились день и ночь, огонь поддерживали по очереди, а снаружи ветер разорял сад, засыпая его обломками веток, и лани в парке дрожали и жались друг к другу.

Жакар почти не выходил из своих покоев. Видели его только на ферме, где он отрабатывал назначенные ему часы, но теперь уже не развозил навоз, а разгребал снежные заносы. Работал он в одной рубашке, струйки пота текли по лицу, брови индевели, но его усердие ни у кого не вызывало доверия. На приглушенные снегом шаги он оборачивался прежде своего пса. Глядишь, еще и вцепится, как он? Все старались его избегать.

Его мать, королева Сидра, также затаилась в северном крыле. Оставалась подле них и верная их служанка, старушка Амандина, но когда Тибо узнал о том, что ее мучает кашель, настоял, чтобы она ночевала в теплой женской спальне. Туда она принесла фарингит. Вскоре кашель, доносящийся из будуара, мог соперничать с храпом из курительной комнаты.

Поначалу Гийом был рад снова спать в гамаке, словно вернулся на «Изабеллу», но воодушевление его быстро сошло на нет. Во-первых, гамак – ничто без качки, без скрипа снастей. Во-вторых, и это главное, он постоянно думал об Элизабет. Чем суровее становилась зима, тем сильнее сгорал он от желания согреть ее. Она была такой хрупкой, такой зябкой, постоянно кашляла, и губы у нее были бледные, а пальцы – красные. Все свободное время он бродил по коридорам, надеясь случайно ее встретить. Но лодыжка давала о себе знать, и удача ему не улыбалась. Гийом часто простаивал у окна курительной комнаты до зари, надеясь, вдруг в библиотеке мелькнет свет. Он ждал терпеливо, долго, но напрасно.

И все-таки однажды свет озарил окно. И рассыпался по снегу золотой пыльцой.

Забыв про лодыжку, Гийом взбежал на второй этаж и ворвался в библиотеку. Элизабет вскочила, свеча погасла. Она спряталась за кожаным креслом. Ночным посетителем мог быть только Блез, но он никогда не вбегал запыхавшись. Тогда кто же?

– Это я, – сказал Гийом, вдруг сообразив, что очутиться здесь в такой поздний час, да еще в такой холод, можно только в сильно расстроенных чувствах.

Элизабет узнала бархатный баритон.

– Капитан Лебель?

Гийом хотел подойти, но лодыжка отомстила ему острой болью, пригвоздив к месту. Элизабет, укутанная в толстое одеяло, подошла сама. Тут он заметил, что выбежал в ночной рубашке. Прощайте все надежды! Так долго мечтал он поговорить с ней наедине, а теперь она примет его за ненормального.

– Вам не холодно, капитан? – как нарочно спросила Элизабет.

– Э-э… нет. А что? Разве холодно?

– Мне вот ужасно холодно. Боюсь показаться нескромной… но можно узнать, зачем вы здесь?

– Я здесь… за книгой.

– Ну разумеется. Глупый вопрос.

– А вы? – спросил капитан, тут же об этом пожалев.

– И я тоже.

– Разумеется. Глупый вопрос.

Элизабет звонко рассмеялась, но смех быстро перешел в сухой кашель. От смущения Гийом выпалил два очевидных наблюдения:

– Вы кашляете. У вас свеча погасла.

– Не беда.

– Я принесу огня? Где вы зажигали свечу?

– В будуаре, у дежурной. Не нужно, уверяю вас.

– Но вы же читали?

– Я уже все здесь прочла, капитан, – вздохнула Элизабет, – остались лишь еще не написанные книги.

– Может, вам стоит написать их самой, – предложил Гийом, чтобы не молчать.

– Возможно… – прошептала она изумленно, будто ангел сошел и сообщил о ее призвании.

Как ни старался Гийом, новой темы для разговора найти не мог. Морозный сквозняк тянул по ногам, и холод забирался в открытый ворот. Ступни будто стояли на льдине: он что, босиком выбежал? Проверить капитан не решился. Только изо всех сил старался не стучать зубами. «Какой я дурак», – подумал он.

– Что, простите?

Он сказал это вслух или все-таки стукнули зубы? В любом случае ничего другого он сказать не мог и повторил:

– Я дурак.

– Что вы, капитан!.. Все говорят обратное. Сам король, мой двоюродный брат, считает…

Гийом все бы отдал, чтобы провалиться сквозь землю. Он бросился к лестнице, потом – в курительную комнату, потом – в гамак, где всю ночь, не смыкая глаз, твердил про себя: «Я дурак, я дурак, я дурак».

Элизабет еще долго стояла посреди библиотеки, кутаясь в одеяло. Он так ей нравился, Гийом Лебель. Нравилась его седина, которая странным образом его молодила и от которой черные глаза казались еще живее. Какой мужчина может избороздить земной шар, стать капитаном в расцвете лет, говорить с королем на «ты», побеждать его в шахматы, бегать как ни в чем не бывало после четырех переломов лодыжки и отправиться ночью за книгой, не замечая полярной стужи? Только герой, искатель приключений. Мужчина, которого она, книжная душа, живущая в мире слов, не заслуживает.

В ту ночь Элизабет не вернулась в общую спальню. Она дождалась рассвета и спустилась в самое уютное место на острове: на кухню к Марте. Кухарка уже раздула угли, а Сабина, булочница, растопила дровяную печь. Скоро остальные придут сюда играть в карты, приводить в порядок ногти, вышивать, болтать, вырезать фигурки из гипса. Блез сядет заниматься алгеброй с Лисандром, а Лаванда, младшая дочь Манфреда, устроится рядом, чтобы, не подавая виду, тоже подтянуть математику, которая ей плохо давалась. Она очень завидовала Лисандру, что у него есть профессор, который учит его одного и указкой по пальцам не бьет.

По правде говоря, Марта была уже сыта по горло этими путающимися под ногами толпами. Вдобавок к слонявшимся здесь просто так три раза в день весь двор собирался под низкими сводами кухни на все более жидкую и все более пресную похлебку, к которой иногда подавалась селедка и совсем редко – кабанятина. Заготовки, предназначавшиеся для исключительных случаев, распределялись по капле. Тапенада, засахаренные фрукты, маринады, мармелад, малиновое варенье, вишня в собственном соку, пюре из алычи, ореховое масло, перетертый щавель, ежевичное желе, айвовый сироп – каждый драгоценный деликатес напоминал о потерянном мире.

В середине декабря Тибо в последний раз выпил с утра кофе. Потом его заменил молотый ячмень, зернистый и горький. Чай, разумеется, тоже кончался, не говоря о шоколаде. Привозные продукты появятся не раньше, чем вернутся из Бержерака долгожданные корабли. Но больше всего пугала нехватка пшеницы. Придворные теперь делили зерна с почтовыми голубями, и голубевод опасался, что Марта поджарит его любимцев.

Герцог Овсянский, всегда готовый служить общему благу, предложил излюбленный рецепт всех бедняков его родной страны: кашу. Овес заглушал голод, придавал сил, а главное, кашу можно было есть и без зубов – вот почему к ней так пристрастился Филипп, двоюродный брат короля, лишившийся четырех передних в битве с лесом. Каша шла на ура, но мешки с овсом довольно быстро иссякли.

Тогда герцог Овсянский попытался восполнить недостаток продовольствия духовной пищей: весь обед или ужин он декламировал стихи. Не в силах больше терпеть, Лисандр попросил его лучше рассказать об обычаях его родной страны. Герцог сразу перешел к сути: обезглавливание, костры, виселицы, четвертование. Он описал, как хрустят суставы, когда рвутся сухожилия, как потрескивает горящая плоть и какой при этом смрад. У всех пропал аппетит, и только Лисандр просил добавки.

К концу декабря суп мало отличался от кипятка в чайнике, и прошел слух, что Марта думает нафаршировать кота. Тибо умолял ее вернуться к самым простым рецептам. Расстроенная кухарка утешалась старой поваренной книгой. По вечерам она читала ее вслух в нише за печью, где стояли две длинные и относительно удобные скамьи. Помощники взирали на нее как на гуру и впитывали каждое слово. Вскоре Тибо решил, что и Эме лучше проводить вечера в тепле у печи. Овид и Брюно, само собой, пришли за королевой следом. К ним присоединился Блез, потом Мадлен, а за ней Бенуа, имевший на нее виды. Пришла Элизабет послушать новую для нее книгу, пришел Гийом – из-за Элизабет. Лисандр с Лавандой – чтобы подольше не ложиться спать. Манфред – потому что боялся, не новая ли это секта, и заодно приглядывал за дочерью. Доктора Фуфелье и Плутиш делали вид, что интересуются рецептами, чтобы погреться у огня, Шарль с Матильдой – тоже.

Тибо решил, что на этих посиделках самое время вводить обязательное вязание, и никогда не являлся без рукоделия. Он с трудом набирал петли, упуская половину, без конца пересчитывал их, а нитки у него то и дело запутывались, будто издевались. Вязал он плохо, но вязал, и потому остальные тоже вязали. Когда овечья шерсть кончилась, перешли на ангорских кроликов. Когда и этой не осталось, вспомнили о козах.

Марта читала, водя пальцем по строкам. Остальные провязывали ряд за рядом, обсуждая сегодняшний рецепт. Все изобретали вариации, спорили об ингредиентах и пропорциях. Какой чабрец лучше для пулярки под соусом: дикий или лимонный? И сравнима ли пулярка с цыпленком, медленно откармливаемым на зерне? И не лучше ли заменить зерно овощными очистками? И от каких овощей? Они доходили до серьезных моральных дилемм: можно ли кормить куриц скорлупой их собственных яиц? А ощипывать индюка перед его собратьями? И по какому праву мы едим мясо? Заметки на полях поваренной книги множились.

В один из таких вечеров за обсуждением рагу, когда у всех уже текли слюнки, Тибо в очередной раз выронил спицы, и его вязание распустилось сразу на несколько рядов.

– Ну вы хоть иногда закрепляйте, сир! – обронил Овид.

Всякий раз, когда он смотрел, как вяжет король, у него чесались руки.

– Где Феликс? – спросил Тибо, будто не услышал.

Феликс изумлял всех своей сноровкой. Он вязал шапку за шапкой в надежде, что Лисандр будет их носить, но в конце концов раздавал обитателям дворца.

– Уже идет, сир, – сказал Блез, входя в кухню.

Блез привел с собой герцога Овсянского, который нервничал и был явно не в своей тарелке. Этой зимой герцог страдал ужасно. Помимо холода его мучило присутствие чужих людей. В курительной комнате ему казалось, будто его уложили спать на сцене. Вечеров за печью он избегал, боясь упреков, что его парик занимает слишком много места. На беду для парика, ниша была уже набита битком, и, когда в нее, согнувшись пополам, вошел великан Феликс, места для него не оказалось. Но все сдвинулись, потеснились, и Феликс кое-как уселся на самом краешке. Тибо встретил его как мессию и тут же передал ему свое рукоделие. Рулевой стал подыскивать слова, чтобы повежливее выразить свое недоумение:

– Чем это должно стать, ваше величество?

– Я еще не решил, – соврал Тибо: он замахнулся на носок. – Не люблю отсекать возможности сразу.

– Как насчет салфетки, сир?

– Бесполезно, в такой-то холод. Пустая трата шерсти.

– Грелка на чайник?

– Пускай. Главное, объясни мне, как вернуть все распустившиеся петли.

– С удовольствием, сир.

Блез тихонько кашлянул. Он приволок сюда герцога Овсянского по вполне конкретной причине. Такой, из-за которой в обычное время стоило бы просить у короля аудиенции. Но поскольку время настало необычное, Блез решил: пускай услышат все.

– Кхм-кхм. Сир, вы позволите? Меня беспокоит одна вещь.

– М-м? – протянул Тибо, не отрывая взгляда от ловких рук Феликса.

– Насчет моего дяди Клемана.

– М-м? – повторил Тибо.

– Насчет пожара в обсерватории, сир.

Тибо наконец перевел на него взгляд.

– Говорите.

– Думаю, сир, все согласятся: Клеман ставил свечи куда попало, так что обсерватория могла сгореть уже сотню раз. Однако наверняка вы и сами задавались вопросом, что же помешало Кеману покинуть ее, когда начался пожар.

– Еще бы, Блез. Я много об этом думал.

– Ответ, сир, в том, что дверь была заперта. Ее пришлось выламывать топором.

– Знаю, мне показывали. Может, Клеман спал? Или не смог двинуться из-за ожогов? Или от удушья? Или огонь помешал ему достать ключ? Или же – согласитесь, это вероятно – он не смог его отыскать в ворохе бумаг?

– Я вижу, сир, вы тщательно обдумали этот вопрос.

– Да, я много над ним размышлял.

– Проблема, однако, в том, что ключа в его кабинете не было. Я в тот же вечер побывал в нем вместе с Лисандром, как раз чтобы найти ключ. Так ведь, Лисандр?

Лисандр молча кивнул. Воспоминание было не из приятных.

– Не было ключа? Вы точно все обшарили? – спросил Тибо.

– Точно, сир, – подтвердил Блез.

Он замолчал, и пока одна половина присутствующих пыталась понять, к чему он клонит, другая боялась, что, кажется, поняла. Блез продолжил:

– Нет смысла напоминать, ваше величество, что дверь закрывается двумя способами, изнутри и снаружи. – После второй мрачной паузы он закончил: – И если снаружи, то речь идет об убийстве.

Тибо распрямился. Марта захлопнула поваренную книгу. Элизабет прикусила губу. Феликс бешено застучал спицами королевского вязанья. Сперва отравление Альберика, теперь – Клеман. Второе убийство? И кто мог это сделать? Зачем? Ответ был известен одной Эме. Она сразу знала, что Клеман был убит, как знала и то, что должна молчать об этом.

– Мои подозрения вновь разжег герцог Овсянский. Дорогой герцог, не хотите ли рассказать королю то, что вы сообщили мне сегодня утром?

– Не могу сказать, что хочу, но раз вы настаиваете… Ваше величество, я… Словом, незадолго до пожара я оказался у лестницы, ведущей в обсерваторию.

– И что же вы там делали?

– Я… Откровенно говоря, ваше величество, я часто там бывал. Ловил флюиды мудрости, которые исходили из обители нашего великого Клемана, но сам подняться к нему никогда не смел.

– Ладно. Значит, вы искали вдохновения возле его лестницы.

– Да, в самом низу, сир. И был там ровно за десять минут до того, как зазвонили тревогу.

– И вы видели что-то? Или кого-то?

– Видеть не видел, сир. Скорее слышал.

– И что именно вы слышали?

– Раскаты голоса, ваше величество. Кто-то злился на нашего прекрасного Клемана.

– Мужчина, женщина?

– Думаю, мужчина, сир, однако лестница невероятно длинная, как вы знаете. Звук доносился издалека. Может быть, это был голос самого Клемана.

Bepul matn qismi tugad.