Kitobni o'qish: «Королевство Краеугольного Камня. Книга 1. Мастер крушений»

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

Original title: LʼArt du naufrage (Le Royaume de Pierre dʼAngle, Vol. 1)

© 2019, Pascale Quiviger

Published by arrangement with Agence litéraire Astier-Pécher

ALL RIGHTS RESERVED

© Кожевникова Е. Л., перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

* * *

Об авторе

Паскаль Кивижер (род. в 1969 году) – канадская писательница и художница. Она родилась во франкоязычной семье в Монреале и получила степень магистра философии в Монреальском университете и Страсбургском университете гуманитарных наук, а также степень бакалавра изобразительного искусства в университете Конкордия. Над приключенческой сагой «Королевство Краеугольного Камня» Паскаль Кивижер работала семь лет и опубликовала серию в канадском издательстве, а спустя несколько лет она была переиздана во Франции.

Отзывы читателей и прессы

«Язык романа прост, красив и поэтичен. Вроде читаешь про нашу жизнь, а вроде – про совсем другой мир. Смеешься там, где того не ожидал. Невольно поддаешься чарам автора, погружаешься в мир его истории. Читаешь роман медленно, не спеша, – надо же насладиться интригой! – и потихоньку узнаешь ход событий, раскладываешь все происходящее по полочкам. Первый том (а их четыре) начинается с моря и шторма. Кажется, что молодой принц Тибо хочет свернуть с пути, который ему подготовила судьба. Вскоре к нему присоединяется Эма, таинственная пассажирка, которая так же бежала от своей судьбы, от несчастья и унижений.

Паскаль Кивижер детально описывает жизнь на корабле, знакомит с героями истории, а также повествует о королевстве, флаг которого реет на паруснике молодого наследника. Королевство Краеугольного Камня издревле славится своей приверженностью к миру и правосудию, но что-то странное в нем происходит, нет былого покоя. И вот принц спешит домой как можно скорее, обстановка в его родном крае только накаляется.

Роман-фэнтези захватывает с первых строк. Сложный сюжет, неожиданные повороты – читатель не спешит, он наслаждается каждым мигом. Тут вечные вопросы любви и власти, побег от реальности, изгнание. И конечно, нельзя не сказать о попытках человека подстроить под себя необузданную силы природы. Могу точно сказать, что это необычный роман, продолжение которого все ждут с нетерпением».

Télérama

* * *

1

Волна нависала горой с белоснежной вершиной. Шхуну мчало прямо на нее. Миг, и гора обрушится. Раздавит! Потопит!

Но… Быть может, и нет.

Два часа назад моряки набили себе животы сухарями и холодным рисом, потому что с набитым животом человек становится гораздо устойчивее. Жаль, что салага юнга перегнулся через борт и уже расставался за милую душу со всем съеденным. Баталёр¹ позеленел, как лягушка, а штурман Феликс, здоровенный верзила, вцепился, чтобы не смыло, обеими руками в штурвал.

Волна обрушилась на «Изабеллу», словно Страшный суд. Салагу юнгу запросто унесло бы за борт, не ухвати его Феликс за ногу. Матросы, которые откачивали помпой воду из трюма, с опаской прислушивались, как кряхтит грот-мачта, а те, что работали на палубе, судорожно цеплялись за ванты. Последний час наступал для них не впервые. Моряки принимали беду терпеливо и беспрекословно выполняли команды адмирала Дорека, который орал что есть силы, перекрикивая грохот бури. Не подчинялся командам адмирала лишь один-единственный человек на шхуне.

– Принц Тибо! Сделайте милость, спуститесь к себе в каюту, – не приказывал, а умолял адмирал.

Но принц Тибо не внимал мольбам. Шхуна «Изабелла» – его судно, экспедиция – его идея, а тридцать два моряка – его команда. Поглядишь, как принц в непромокаемом плаще до полу вычерпывает котелком воду, а с широких полей его шляпы льет поток, и не увидишь разницы между наследником трона в Королевстве Краеугольного Камня и самым обыкновенным матросом.

Волны вокруг шхуны поднимались в три раза выше грот-мачты, их гребни были увенчаны белой пеной, а в изумрудной зелени боков мелькали причудливые тени – кашалоты и крылатые дельфины.

Буря опять пришла, и все по заведенному: набухшее небо, мокрая одежда, красные руки, оборванные снасти, погасшие фонари, сверкающие молнии. «Изабелла» – хрупкая ореховая скорлупка в бездонном океане, люди – пылинки в этой скорлупе.

Время не ждет, ведь действовать нужно стремительно, время тянется бесконечно, потому что ни у кого уже нет сил.

День перетек в ночь, и нежданно-негаданно, когда о спасении никто и мечтать не смел, облака немного разошлись и засияла звезда. Потом две звезды. А потом целое созвездие.

Буре конец. Как налетела она в один миг, так и утихла.

– Дозорный наверх! – скомандовал адмирал.

Вахтенный Пусен ловко добрался до наблюдательной вышки, расположенной на грот-мачте, и крикнул оттуда:

– Вижу землю!

О земле они тоже не мечтали.

– Наверное, Кириоль, адмирал? – спросил принц Тибо, отводя светлую прядь волос, всегда падавшую ему на глаза.

Адмирал Дорек передал вопрос впередсмотрящему:

– Пусен! Это Кириоль?

Дозорный наверху уперся локтями в бортик, чтобы сохранить равновесие, открыл компас и стал определять расположение темной полосы на горизонте.

– Так точно, господин адмирал!

– Хм, – выдавил из себя Дорек.

– Надо же, вот и Кириоль, – раздался у него за спиной знакомый голос.

К принцу Тибо и адмиралу подошел Гийом Лебель, первый помощник; он промок насквозь, черты лица обострились от усталости, но темные глаза смотрели, как всегда, живо и весело. Лицо у Лебеля молодое, загорелое, а коротко остриженные волосы совершенно седые. Удивительный контраст.

– Хм, – снова выдавил адмирал.

– Отлично, – обрадовался Тибо. – Зарю мы встретим уже в порту.

Он приготовился объявить команде о побывке в городе. Матросы заслужили отдых, отменно потрудившись в бурю, которая могла их сильно задержать.

– Ни в коем случае, выше высочество, – остановил принца адмирал Дорек. – Мы бросаем якорь немедленно.

– Но, господин адмирал… – начал Гийом Лебель, удивленно протирая глаза.

Адмирал Дорек смерил его суровым взглядом. Он пользовался любым предлогом, чтобы поставить помощника на место, потому что завидовал ему. Природа щедро одарила Лебеля. Глубокому бархатному голосу охотно повиновались, прямые и дельные суждения уважали. К тому же он был отличным лоцманом, так что начальнику крайне редко выпадала возможность поучить его чему-нибудь, и теперь адмирал откровенно наслаждался.

– Дозорный увидел маяк, Гийом Лебель, – снисходительно проговорил Дорек и, сложив руки рупором, крикнул: – Ты видишь маяк, Пусен?

– Маяк, и не один! Их много, – подтвердил дозорный. – Маяки выстроились, будто дорогу нам указывают.

– Нисколько не сомневаюсь. Спускайся, Пусен!

Дорек повернулся на каблуках и окликнул двух проходивших мимо матросов:

– Феликс! Овид! Отдать якорь!

Верзила рулевой и толстяк баталёр бросились исполнять команду.

– Я не могу понять, адмирал… – начал Тибо.

– Многие соблазнялись маяками Кириоля, ваше высочество. Вид привлекательный, ничего не скажешь. Но никто и никогда не станет подходить к Кириолю ночью. Никогда. Если дорожит судном. Командой. Товарами.

– О чем вы? Маяк – он и есть маяк. Разве нет?

– Если стоит в порту, а не в глубине суши.

– Что значит «в глубине суши»? – воскликнул Лебель и удостоился второго снисходительно-укоризненного взгляда.

– Всем известный факт, Гийом Лебель. Суда, которые доверяются маякам Кириоля, садятся на мель. Неважно, прилив на море или отлив. Конечно, кириольцы приходят им на помощь, и даже с большим удовольствием. Помогают высадить людей, а заодно очищают трюм. Кириольцы – пираты, которые не утруждают себя морскими плаваниями. Ненавижу кириольцев.

– Сто раз от вас слышал эту фразу, – заметил Тибо.

– Тысячу, – уточнил Гийом. – И не постыжусь повторить: ненавижу кириольцев.

Собеседники замолчали. В тишине позвякивала якорная цепь. Никто не спорил с Альбером Дореком, маленьким человечком, который требовал, чтобы все его называли адмиралом, хотя в Королевстве Краеугольного Камня армии не было и в помине. Право на высокое звание подарили ему полвека морских путешествий и лысый череп, на котором играли океанские блики. Он прославился еще в молодости, когда желторотым матросом спас от верной гибели полярную экспедицию, которой очень не повезло. Экспедиция вернулась на родину с двумя шкурами белых медведей, бочкой тюленьего жира, отмороженными ушами и пальцами ног – и положила начало блестящей карьере юного Дорека.

Теперь адмирал повиновался только приказам короля Альберика, который доверил ему принца Тибо. Долг свой Дорек исполнял с присущими ему добросовестностью и рвением. За адмиралом водился один-единственный грех: он жить не мог без миндального печенья. Печенье доставляли ему из родного города в большой жестяной коробке, и он прятал ее к себе под подушку. Именно сейчас адмирал вспомнил о печенье и сразу отдал приказ:

– Всем спать! Кроме вахтенных.

Вахта сменялась каждые четыре часа по удару большого корабельного колокола, ночная вахта зачастую была самой спокойной.

Тропики, влажные, душные и душистые, баюкали в своих объятиях «Изабеллу». Полярная лисичка, вырезанная на носу шхуны, насторожив уши, тянула мордочку вперед. Тишину нарушал скрип мачт и плеск морских волн, мягко ударяющих в борта. Изредка раздавался храп.

Шхуна провела в плавании уже полтора года. Моряки навидались редкостных зверей, удивительных растений, колдунов и шаманов с причудливыми ритуалами. Каких только диковинок не скопилось в трюме «Изабеллы»! Каких только образчиков редких минералов! А вот по части еды стало туго: сухари, что оставались в кладовой, до того затвердели, что их рубили топориком, а в бочонке с пресной водой поселились жирные черви. В общем, «Изабелле» пора было пополнить запасы продовольствия, а экипажу немного поразмять ноги. Неделю за неделей матросы видели вокруг одну и ту же морскую гладь. А развлекали их только капризницы бури, вызывая тошноту и покрывая палубу морскими коньками. Твердая земля не повредила бы сейчас никому.

Потому-то Тибо и решил непременно причалить в Кириоле.

Адмирал Дорек не одобрял его идеи. Кириоль – остров соблазнительный, но очень опасный. Конечно, там растут сочные манго, прохожих на улицах развлекают певцы и фокусники, а от пестрых вывесок глаз не оторвешь… Но сколько там кривых переулков, воров и контрабандистов! Хвалить Кириоль можно только в насмешку, а у адмирала плоховато с чувством юмора.

Как раз незадолго до бури Дорек играл с Тибо в шахматы. Они всегда играли по средам: король Альберик заботился, чтобы у сына голова оставалась на плечах. Адмирал играл плохо, а когда проигрывал, сердился. Но на этот раз ему было не до шахмат: он думал только о предстоящей остановке в Кириоле, и настроение у него заранее испортилось.

– Нужно будет кого-то оставить на судне, – то и дело повторял он. – Я видел не раз, как обчищали суда в Кириоле. Кто-то должен охранять «Изабеллу».

– Смотрите на доску, адмирал! Ваш ход.

– Кто-то должен присмотреть за фок-мачтой, ваше высочество, – продолжал Дорек, рассеянно передвигая пешку. – За марселями, стакселем, гротом, гафелем…

– Одним словом, за парусами.

– Да, ваше высочество, за парусами. А еще за вантами, фалами, шкотами…

– Иначе говоря, за снастями.

– Именно, принц. За такелажем, за тем, чем мы пользуемся, ставя паруса.

– Мне известно, что такое такелаж, адмирал.

– Не сомневаюсь, ваше высочество. Так вот, я подумал и решил: на борту останусь я сам.

– Жаль, – сказал Тибо, улыбнувшись про себя. – Значит, за мной какой-нибудь подарок. А пока шах и мат, адмирал.

Тибо принесет Дореку из Кириоля множество подарков. Беды адмирала только начинались.

2

День выдался тяжелый, так что Тибо не успел раздеться, не успел даже сапог снять, как провалился в сон. Глубокий, свинцовый сон. Спящий Тибо – да и бодрствующий тоже – был похож на свою мать, кружевницу Элоизу, обожаемую жену короля Альберика: тот же широкий лоб, светлые брови и ресницы, черты не совсем правильные, но приятные, выражение лица доброе и открытое. Королева Элоиза умерла, когда Тибо был еще ребенком. После ее смерти король Альберик не оправился.

Отец подарил принцу «Изабеллу» на пятнадцатилетие, потому что почувствовал: сыну тесно в их маленьком королевстве. И вот на протяжении нескольких лет красивое трехмачтовое судно из белого дуба появлялось в гавани Краеугольного Камня лишь для того, чтобы вскоре уплыть. Море стало принцу наставником и другом. День за днем оно меняло его, как дождь, капля за каплей, обтачивает скалу. Тибо знал: он не сможет больше свободно гулять по свету, как только на его голову возложат корону. Тогда его временем станет распоряжаться народ, суровые обитатели суровой земли, на которой каждый съедобный корень означал победу над камнями и ветром. Он будет принадлежать своему острову, колыбели замечательных художников-ювелиров, острову, который из поколения в поколение повторял удивительный подвиг: хранил миролюбие в воюющем мире.

Вот Тибо и пользовался юностью, странствуя по белому свету. Однако у него была и другая причина бежать из дома. Он никому не говорил, что во дворце ему не по себе. Смутно предчувствовал, что равновесие, хранимое столько веков, вот-вот рухнет. Тибо снедала странная тревога. Он не понимал ее причин, да, если честно, и не хотел понимать. Не хотел говорить о ней, не хотел думать и уплывал с каждым годом все дальше от родного дома. На этот раз он отправился в тропики под предлогом уточнения карт и изучения геологии южных гор. Это было самое дальнее, самое дерзкое его путешествие. И последнее. Но об этом он пока не знал.

На следующее утро после бури Тибо проснулся рано с мыслью о Кириоле. Отяжелевшие веки разлеплялись с трудом, но внезапно он увидел нечто такое, отчего глаза распахнулись и он чуть не свалился с постели. Вокруг все светилось удивительным неземным светом. Лампа, сундук из кедра, шляпки гвоздей на двери, лупа, кожаное ведро, пуговицы на плаще, висящем на крючке, сам крючок. Все обрело хрустальную прозрачность, все сияло. Крылья, вырезанные на стенных панелях, трепетали, готовые взлететь. Тибо в жизни не видел ничего прекраснее. И был счастлив. Безмерно. До боли.

Тибо приподнялся на локте, вытянул шею. Миг, и чудо исчезло. Все стало таким, как обычно, – удобным, непрозрачным, обыкновенным. Мебель прикручена к полу. Крылья на дубовых панелях неподвижны. Потертые подушки. Лак потускнел там, где он ставил на стол локти. На плаще масляные пятна. Низковатая для него притолока двери. Ему что, сон приснился? Скорее всего.

Тибо встал, старательно умылся и переоделся. Сегодня – Кириоль.

Моряки, собираясь сойти на берег, наводили лоск, надевали кители – что-что, а парадную форму они всегда берегли в чистоте, – кое-кто даже успел заглянуть в лазарет к судовому доктору, который заодно исполнял обязанности цирюльника, хотя стрижки ему редко удавались. Но неважно, стали они красавцами или нет, зато все, ступив на землю, почувствовали себя счастливыми.

Моряки простились с портом, поднялись лабиринтом узких улочек с ярко-желтыми домами и вышли на просторную площадь. Как аппетитно тут пахло жареным мясом, свежим хлебом, карамелью! Платаны, что тянули корни между булыжниками, были украшены цветными фонариками. А какая пестрая, веселая толпа вокруг! Кого только не встретишь – жонглеры, кукольники, торговцы побрякушками, гадалки – все зазывали, все предлагали свои услуги.

Моряки решили не по-детски отпраздновать день рождения салаги-юнги, который прибавил себе годков, лишь бы его взяли на шхуну. За худобу паренька прозвали Щепка. В этот день ему исполнилось тринадцать, так что его пребывание на судне стало вполне законным. Тибо не был уверен, что веселье не закончится дракой, и предпочел компанию кока, судового врача и двух штурманов, Феликса и Бушприта.

Феликс и Бушприт были братьями, но трудно найти на свете двух настолько непохожих людей. Профессия штурмана в их семье передавалась от отца к сыну. Бушприт (имя для корабельщика не случайное) был маленьким, мускулистым, кривоногим и отчаянно азартным. Феликс был выше брата на три головы. Здоровенный верзила отличался от всей команды тем, что был необыкновенным чистюлей, менял каждый день рубашку, вел себя деликатно и любил красоту. Честное слово, можно было подумать, что в парне-великане спряталась нежная девица. Этим утром Феликс мечтал уговорить товарищей пойти полюбоваться экзотическими украшениями, но, конечно, не решился. Бушприт и так затыкал его, стоило ему открыть рот.

Кок еще на шхуне прожужжал им все уши, расхваливая знаменитое рагу Кириоля, так что они направлялись в таверну. А пока купили себе крупного сладкого винограда, несли грозди в руках, и руки у них тоже стали липкими и сладкими.

Путь лежал мимо столиков писцов.

– Ах, что за чудо волосы! – Феликс залюбовался девушкой-писцом с пальчиками, испачканными чернилами, которые прилежно писали под диктовку пожилой дамы.

За соседним столиком работал толстяк с маленькой зеленой обезьянкой на плече. Громкими замечаниями он совсем заморочил клиента. Посреди фразы толстяк щелкнул языком, обезьянка мигом соскочила с его плеча и нырнула под стол, собираясь стащить кошелек простофили.

Воровство! Тибо не терпел воров.

Принц уронил большую зеленую виноградину прямо перед носом обезьянки. Она не устояла, схватила и бросилась догонять следующую, покатившуюся по мостовой. Хозяин кричал, звал ее назад, но Тибо кидал виноградину за виноградиной и уводил обезьянку все дальше. Вся кисть досталась обезьянке. Писец вскочил на ноги, уронив стул.

– Эй ты! Белобрысый! – завопил он на местном наречии.

Принц его словно не услышал, толкнул дверь таверны и вошел внутрь. Его товарищи заказали себе огромные порции рагу, а Тибо заинтересовался азартной карточной игрой, которая шла неподалеку от стойки. И вдруг заметил, как один из игроков достал из рукава трефового туза.

Шулер! Тибо не терпел шулеров.

Не раздумывая, он толкнул доктора, и тот вылил на стол миску горячего рагу. Обрызганные соусом игроки повскакали с мест. Принц, врач и штурманы в тот же миг выбежали из таверны. Кок не собирался расставаться с рагу, но понял, что промедление смерти подобно, и тоже выскочил за дверь, чуть не плача от огорчения.

День и дальше был полон таких же сюрпризов. Конечно, были вокруг жонглеры и фокусники, бил фонтан из шоколада, летали райские птицы, но на глаза Тибо постоянно попадались воры, шулеры и лжецы. И он то и дело вмешивался в чужие дела, потому что не мог иначе. Мало-помалу жители города, где мошенничество – главное ремесло, стали косо смотреть на принца. А товарищи Тибо с тревогой поглядывали по сторонам, понимая, что им хочется поскорее вернуться на шхуну. Тут принц ввязался в уличную драку, и терпению Феликса пришел конец.

– При всем уважении, ваше высочество! – сказал он, схватил Тибо в охапку и помчался к порту, слыша за спиной злобные крики. Противники объединились и бросились в погоню. Врач, облитый жирным соусом, пострадал еще и от обстрела помидорами.

Феликс доставил на «Изабеллу» Тибо, а его товарищи быстро обежали площадь и собрали остальных моряков. На судно команда вернулась гораздо раньше, чем предполагалось. На «Изабелле» еще продолжалась погрузка.

Тибо отправился в кубрик – он примыкал к его каюте, – здесь происходили все совещания и личные беседы. Крайне раздосадованный, принц опустился на красивый, но очень неудобный стул черного дерева. В последние полтора года тот помогал ему принимать все важные решения.

Не прошло и пяти минут, как появился адмирал Дорек.

– Вы рано вернулись, ваше высочество. И тяжело дышите, – заметил он, переступая через порог.

– Кириоль – непростой остров. Есть парадная сторона, и есть изнанка.

– Кириоль – дурной остров, принц. И точка. Полная противоположность Краеугольному Камню.

Тибо уперся локтями в длинный стол, на котором были разложены карты и навигационные приборы.

– У Краеугольного Камня своя беда, – вздохнул он.

Тибо намекнул на великое табу: тайну острова знали все, но разгадать ее не мог никто.

Адмирал промолчал, подошел к барометру на стене, постучал по нему, словно торопил неловкую минуту.

– Поднимаем якорь, – сказал Тибо.

– Сейчас? Но это невозможно, принц. – Дорек уселся на табурет. – Мы еще не обновили запас питьевой воды. И ветра нет. Совсем. Ни на мушиный вздох, ни на блошиный пых, ни на комариный чих.

В приоткрытую дверь сунулась седая голова Гийома Лебеля, первого помощника.

– Все по местам. Поднимаем якорь.

– Но… – хотел возразить адмирал.

– Принц взбаламутил весь город, – прибавил Гийом и махнул рукой в сторону набережной.

Адмирал подошел к окну, дробившему любой вид на маленькие ромбики, и увидел на набережной разъяренную толпу, числом сильно превышавшую его экипаж. Он ринулся на капитанский мостик, собираясь отдать команду, но понял, что приказ уже отдан первым помощником – паруса подняты, и сходни, что соединяли шхуну с пристанью, убраны как нельзя вовремя.

Отплывали с большой поспешностью. Баталёр Овид, который ничего не выпускал из рук, не завязав покрепче, метался, твердя, что не упаковал как следует припасы в трюме, что не распределил правильно балласт. Жаловался, что мало пресной воды, что придется снова довольствоваться остатками, которые давным-давно протухли.

Матросы позволили себе выпить лишнего. Они шатаясь переходили с левого борта на правый, распевали песни фальшивыми голосами и бестолково дергали снасти. Люки, через которые перегружали товары с главной палубы в трюм, стояли незадраенными, и один матрос свалился туда и сломал руку. Шхуне приходилось лавировать, ловя ветер, которого не было. Она двигалась зигзагами, словно тоже опьянела.

К полуночи «Изабелла» выровнялась. Матросы, кто потрезвей, встали на ночную вахту, а пьяные спустились в кубрик и повалились спать на полу, не дав себе труда развесить гамаки и положить под голову одежду вместо подушки.

Никто не заметил, что на судно тайком пробрался пассажир.

3

На следующее утро Тибо был очень рано разбужен стуком в дверь. Твердые, короткие, уверенные удары. Не иначе адмирал.

И действительно, вошел адмирал.

– Ваше высочество, э-э-э… – запинаясь, заговорил смущенный Дорек. – У нас, видите ли, некоторая неурядица…

– Что значит неурядица?

– Некая нежелательная персона, принц, просочилась на наше судно.

Адмирал, вопреки обычной манере смотреть принцу прямо в глаза, старательно изучал потолок.

– Нежелательная персона? Конкретнее, Дорек. К нам пожаловала смерть? Чума? Блоха? Нечистая сила?

– Женщина, ваше высочество.

– Что?!

– Сначала я принял ее за мальчишку, но… Да, мой принц! Это женщина. И она темнокожая.

Дорек по-прежнему внимательно рассматривал потолок. Тибо почесал подбородок.

– Черт побери! Как же она пробралась на борт?

– Полагаю, сначала вплавь, а затем вскарабкалась по канату, который… Да, спустился в воду.

– Канат? Спустился?! Сам, что ли? Смотрите мне в глаза, Дорек! Кто допустил такое?

– Если бы я знал, ваше высочество! – вздохнул адмирал, поглядев на Тибо лишь секунду. – Мы были заняты погрузкой…

– Ладно, хорошо.

– Не понял, ваше высочество.

– Говорю, хорошо. Что ей надо?

– Не говорит. Не понимает нашего языка, принц. Но вот что мы обнаружили.

Адмирал не без брезгливости передал Тибо засаленный замшевый кошель. В нем лежали монеты трех королевств, в том числе острова Кириоля, и медальон с изображением маленькой девочки.

– Приведите ее ко мне, – распорядился Тибо.

Дорек впустил в каюту юную девушку, мулатку с короткими курчавыми волосами и зелеными глазами. Она была в мужской одежде, совершенно мокрой, болтавшейся на ней, словно на вешалке. В отличие от адмирала, она без смущения глядела принцу в глаза, пока он рассматривал ее. Лицо круглое, лоб высокий, взгляд недоверчивый, но прямой. Она смотрела на Тибо, будто все про него уже знала, и он отвел глаза.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Эма Беатрис Эхея Казареи, – с достоинством ответила девушка.

Тибо искоса взглянул на адмирала, тот сердито поджал губы. Факт, что девушка внезапно заговорила на их северном наречии, его не порадовал.

– Не могу определить акцент, – заметил Тибо. – Откуда ты родом?

– Я знаю семь языков, на трех говорю свободно, на четырех не очень.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Не ответила.

Тибо не стал настаивать. Он считал, что желание откровенно поговорить рано или поздно приходит само собой. Так он считал, потому что был честным, откровенным человеком и вырос в справедливом королевстве.

– Что тебе понадобилось на нашем судне?

– Работа.

– Ты уже выходила в море?

Адмирал вмешался в разговор:

– Принц! Надеюсь, вы не думаете сделать из нее матроса? Вспомните, что…

– Я сообразительная, хватаю все на лету, – прервала его девушка.

– Верю, – улыбнулся Тибо, тогда как Дорек сердито насупился. – Что тебе грозит? От чего сбежала?

– Сбежала из города, где сытно едят только мошенники.

– Так. А кто тебе сказал, что мы не мошенники?

– Обезьянка сказала. История с рагу.

– Говоришь, обезьянка… – Тибо замолчал, а потом попросил: – Покажи руки.

Девушка протянула руки – ладони она ободрала, когда лезла по канату, а пальцы были в чернилах.

– Знакомое лицо… Где я мог ее видеть? – пробормотал Тибо себе под нос.

Без пышных вьющихся волос, которые так понравились Феликсу, девушку-писца узнать было нелегко. После долгой-предолгой паузы Тибо сказал:

– Адмирал Дорек передаст тебя своему помощнику Гийому Лебелю, тот распорядится.

– Ваше высочество, возражаю! – чуть не закричал адмирал.

Глаза у него бегали, он был в ужасе и заранее пытался придумать, как скрыть позорную историю от короля Альберика.

– Почему?

– Ваше высочество, мы не можем оставить у себя эту… казарку! Вы прекрасно знаете, как моряки суеверны! Женщина на корабле – к беде! Женщины приносят беду!

– Из суеверия моряки отращивают бороды до земли и покупают амулеты дороже золота. По-вашему, это им помогает?

– Помогает, не помогает, но, если хочешь управлять судном, люди должны быть довольны.

– Значит, она у нас будет мальчиком.

– Мальчиком! Легко сказать, ваше высочество!

Ох как не хотелось адмиралу Дореку подчиняться капризу принца! Тибо уже не раз впутывал его в неприятности. Адмирал терпел принца, но представить его королем не мог. Тем не менее Тибо и на этот раз сумел настоять на своем.

– Рассмотрим все возможные варианты, адмирал! – предложил он. – Мы можем вернуться в Кириоль. Но там нас ожидает расправа. Можем бросить эту, как вы пренебрежительно называете ее, казарку, в море. Но лично я предпочел бы оставить ее до поры до времени на шхуне.

Адмирал промолчал. Он опять заинтересовался потолком. Из всех неприятностей, какие ему преподносил принц, эта, вероятно, не худшая. Тибо повернулся к девушке, которая слушала их разговор с невозмутимым видом и неподвижным взглядом.

– Сможешь исполнять работу юнги?

– Смогу.

– Значит, договорились. Передайте ее на попечение вашего помощника, адмирал. Дайте ей сухую одежду и найдите гамак. Столоваться будет со всеми. Пусть напишет свои инициалы на кружке и миске. Вместо сундучка для вещей можно выдать ей бочонок. Главное, подберите ей работу. В общем, пусть будет юнгой.

– Но…

– Дышите глубже, Дорек. И намекните команде: если кто-то обидит новичка, пусть пеняет на себя.

Не прошло и получаса, как девушка превратилась в худенького смуглого паренька. Она плотно замотала себе грудь и надела матросскую робу – штаны до щиколоток, подвязанные на поясе веревкой, застиранную рубаху с завязками и линялую косынку на голову от пекущего солнца. На ветру одежда полоскалась на ней, как слабо натянутый парус.

Против всех ожиданий морской болезнью она не страдала. Легко, как белка, лазила по веревочным лестницам на мачты. Штурман Бушприт отправил ее даже на смотровую площадку на грот-мачте, и она оттуда долго всматривалась в горизонт. Потом вздохнула с облегчением: остров Кириоль исчез.

Новичок внимательно выслушивал наставления, кивал и тщательно, как примерный ученик, выполнял задания. Движения его отличались точностью и мягкой грацией. Перед новичком все задирали носы, каждый на свой лад, и даже матросы разговаривали с ним небрежно и свысока. Дорек не выходил из каюты, ссылаясь на головную боль. Он сердился.

Вечером Тибо мерил шагами кубрик: он был озабочен. Адмирал знал, что говорил: Тибо поступил рискованно, взяв на борт пассажирку. Даже у штурмана Феликса были трудности, прежде чем моряки его признали… Поначалу они насмехались над верзилой: «Эй, барышня! – кричали ему. – Смотри, не запачкай ручки!» Но в один прекрасный день случилось вот что: матросы на шлюпке отправились в речную заводь, юнга Щепка протянул руку к черепахе, а это оказался крокодил, и Феликс задушил зверюгу голыми руками, иначе крокодил отхватил бы юнге руку. Вот тогда команда восхитилась штурманом, потрясенная его удалью. А Щепка полюбил его без памяти. Больше никто не смеялся над браслетом из ракушек, яркими галстуками и витиеватой подписью на кружке.

Сообразительности и ловкости мулатке было не занимать, но Тибо плохо представлял ее в схватке с крокодилом. Она не взвалит себе на плечо бочонок, как Феликс, не разорвет руками канат и не вытащит за шиворот двух пьяных матросов из таверны, чтобы доставить их на шхуну… Скормить ее акулам Тибо, конечно, не мог, но он высадит ее на ближайшей остановке, в Сириезе. Никто не пробирается тайком на судно из желания совершить морскую прогулку, появление девушки на борту означало, что она в безвыходном положении. Нуждается в помощи.

Принц долго вертел в руках медальон. Закрывал и открывал снова. Всматривался в упрямое лицо девочки. Но, собственно, почему личные вещи беглянки до сих пор у него? Принц распорядился, чтобы юнгу прислали к нему.

Девушка появилась сияющая, словно отдыхала летним днем в деревне.

– Вы хотели меня видеть, ваше высочество? – спросила она с низким поклоном.

У нее хорошие манеры, без сомнения, она где-то училась.

– Хочу вернуть тебе вещи.

Тибо заинтриговала странная девушка, он охотно пригласил бы ее присесть, но сидеть в кубрике имели право только принц, адмирал и его помощник. С Эмой принц говорил через длинный стол.

– Могу я узнать, кто эта девочка на портрете?

– Моя сестра, ваше высочество. Младшая сестра. Родители у нас умерли, мы остались вдвоем.

– Из какого вы королевства?

Эма вгляделась в лицо принца. Приятные черты лица, располагающая улыбка, в голубых глазах веселые искорки, а в глубине затаилась грусть. Внешность говорила в его пользу, но Эма не доверялась первым встречным.

– Я жила в Кириоле, как вам известно.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Не ответила.

– Хорошо, как хочешь. А где твоя сестра?

– Ее похитили. Неизвестные люди похитили ее и увезли на север.

– Мы тоже держим путь на север. Ты это знаешь?

Шхуна возвращалась домой, в Королевство Краеугольного Камня, которое лежало в северной стороне, но принц намеревался как можно дольше держаться вдали от берега, чтобы избежать докучной обязанности наносить визиты государям северных стран. Принц Тибо терпеть не мог светских приемов. Однако четыре остановки он должен был сделать обязательно: в Сириезе, Ламоте, Негодии и Бержераке – королевствах, расположенных одно за другим вдоль побережья, словно жемчужины в ожерелье. Он проплыл мимо них в прошлый раз, и рассерженный король-отец чуть было не отправил его обратно.

– В северных странах смуглые люди – редкость. Если похитители перевалили через экватор, кто знает, может, мы отыщем след твоей сестры…

– Я живу надеждой, ваше высочество.

Тибо обрадовался: визиты из скучных и формальных превращались в полезные и интересные. Он воспользуется возможностью и поговорит со сведущими людьми. В гостиных повеет духом приключений. Ему все больше нравилась мысль начать поиски.

– Стало быть, на север, – повторил он. – А других сведений нет? Каких-нибудь деталей?

– Они говорили на вашем языке, ваше высочество.

– Так. Уже кое-что.

– У них было очень красивое судно.

– Красивое судно? Значит, исключаем внутренние земли. И Королевство Грев тоже – их суда топят все кому не лень.

Тибо разложил большую морскую карту и принялся ее изучать. Глубоко задумавшись, он привычно тер подбородок. Не подумайте дурного, принц всегда умывался и брился!

– Что еще?

– Больше ничего, ваше высочество.

– Ты уверена, что они пересекли экватор?

– Да, ваше высочество.

Эма с поклоном приложила руку к сердцу, хотя принц и так ей поверил. Из широкого рукава показалась смуглая рука вся в синяках. Тибо открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но не решился.

– До северных земель долгий путь, – заметил он. – Месяца два, а то и больше.

– Я знаю, ваше высочество. Я буду работать, не жалея сил, и это станет моей платой.

– Хорошо, иди. Отдохни как следует.

Эма поклонилась и вышла. Пока глаза принца смотрели на закрывшуюся дверь, перед внутренним взором неизвестно почему вновь переливался прозрачный хрусталь. Тибо долго не мог уснуть.

4

«Изабелла» – вселенная, где у всех свое место: у каждого шкива, каждой кружки и миски. Матросы слушались боцмана, боцман – капитана, капитан – адмирала. Адмирал слушался волн и ветра. И все одинаково забыли, что такое уют. Потолки низкие, мачты высокие, гамаки влажные. С блохами шла непримиримая война, но на победу никто не рассчитывал. На нижней палубе воняло рыбой, водорослями и потом. В жару все плавилось, в холод замерзало. Ясное небо улыбалось в ожидании бури. Жизнь суровая, утомительная и опасная.

Но моряков она устраивала. Они любили «Изабеллу», как любят старую, удобную, надежную обувь с успокоительным запахом плесени. Они знали, как на ней двигаться, когда говорить, а когда молчать. А еще они преклонялись перед морем – его мощью, простором, глубиной. Оно кормило их, раскрывало неоглядные горизонты и пугало до смертного пота. Оно было настоящим, не воображаемым божеством.

Да, моряки любили море, но что делать с жарким тропическим днем, который тянется бесконечно?.. Они убивали время игрой в карты или кости, сидя полуголыми на палубе. Фельдшер Лукас иногда играл на гитаре. Однако благорастворение длилось недолго: посиделки по разным причинам, а на самом деле от скуки всегда заканчивались перебранкой.

– Заткнись, кривая рожа!

– Это ты мне? Мне, что ли, урод?

– От урода слышу!

– Помолчал бы, идиот поганый.

– Сам ты поганый идиот!

Появился принц и хлопнул в ладоши.

– Всем встать! Стройся!

Матросы знали, что их ждет. Урок боевых искусств. Принц Тибо решил так бороться со скукой и томлением жарких летних часов. Познания он почерпнул из китайского учебника, купленного на базаре, и, надо сказать, освоил его неплохо. Матросы построились, и Тибо каждому по очереди стал показывать приемы.

Когда он только начинал заниматься с ними, они валились на палубу сразу, как только принц к ним прикасался.

– Эй, напряги мускулы! Ты же не червяк!

– Я-то не червяк, ваше высочество, но вы-то принц, и мы не знаем, что делать, – вздохнул баталёр.

– Можем кулаком в челюсть или никак, – поддержал его кок. – Скажите сами, что лучше?

– Считаю, червяком лучше, – сказал марсовой².

– Ничего-то вы не поняли, – вздохнул Тибо.

– Принц вам говорит, что силу противника нужно обернуть против него же, – вступил в разговор Гийом Лебель. – Не силой действовать, а хитростью, приемом. Приемы и есть боевое искусство. Не хотите заниматься искусством – будем драить палубу. Чем палуба хуже боевых искусств?

Понемногу матросы увлеклись китайской борьбой. Стали заключать пари, кто первым положит принца на лопатки. Фаворитов было двое – Феликс, победитель крокодила, и баталёр Овид, толстый, как бочки в трюме. Но на деле единственным достойным противником Тибо стал Гийом Лебель, несмотря на неприметную фигуру. Однако Гийом никогда не стал бы класть принца на лопатки, он достойно с ним боролся, но победу принципиально уступал.

А вот адмирал Дорек презирал боевые искусства, пари, карты и кости. Он мечтал о матросах, которые были бы преданы душой и телом только поддержанию порядка на шхуне. А все потому, что боялся северных вод для своей немолодой «Изабеллы». Врагом номер один для адмирала был износ: подвижные детали шхуны изнашиваются, потому что постоянно трутся друг о друга; морская соль разъедает металл; солнце жжет паруса, они рвутся, края темнеют, швы расползаются; канаты перетираются и гниют, рыболовные сети продираются; мачта может треснуть и расколоться; корпус, пусть даже из дуба, который не гниет, все равно трухлявеет. Жуть.

Адмирал мечтал о матросах, которые целыми днями шьют, трут, красят, лакируют, конопатят. Счастлив он бывал, только находя крысиный помет в трюме – неопровержимое доказательство, что течи нет.

– Вот оно как, – говорил он, – на дырявой посудине крысам приходится выбираться на палубу, а у нас не так. Нашим и в трюме не на что пожаловаться.

Юнга Эма за разными работами перезнакомилась со всей командой. Сначала она чистила картошку вместе со Щепкой. Потом Феликс научил ее чинить сети и паруса (сам он обожал шитье). И Эма целый день штопала и ставила заплаты, пришивая их суровой прочной ниткой. Затем ее посвятили в искусство конопачения, тоже требующее немалого терпения, а состояло оно в том, что щели затыкали пенькой, а потом заливали смолой. Парни убедили адмирала не посылать Эму в прачечную, опасались обидеть черной работой. Но обиделся портомой, и в результате Эма несколько дней подряд стирала матросские штаны. Баталёр Овид приобщил ее к вязанию морских узлов, повторяя при любом удобном случае: «Хороший узел – красивый узел». Сам Овид был хороший, но не красивый: набросок на скорую руку, а не портрет.

В общем, незаконная пассажирка «Изабеллы» принимала участие в любых делах, кроме занятий боевым искусством. Как только Эма слышала «Стройся!», она исчезала в каком-нибудь дальнем углу. Эма не терпела прикосновений. Если Овид протягивал руку, желая помочь справиться с узлом, она мгновенно отдергивала свою. Если ведро, канат или веревка задевали ее, она отпрыгивала в сторону. Когда Щепка потащил ее за руку смотреть кита, она отпихнула его локтем в бок. И все в скором времени усвоили: с диким зверьком нужно сохранять дистанцию.

Тибо тоже наблюдал за Эмой издалека. Он отдал распоряжение адмиралу, адмирал отдал распоряжение капитану, а капитан объявил команде, что юнге запрещается лазать по мачтам вместе с марсовыми. Что не помешало одному из марсовых проникнуться к Эме дружескими чувствами. Блондин с чувствительной кожей, марсовой защищал лицо от солнца, дождя, жары и холода – словом, от любого дуновения воздуха – свиным салом. Несмотря на сало, кожа все равно шелушилась, отслаивалась лоскутами, падала на одежду и в суп, поэтому товарищи прозвали его Проказой. Проказа потчевал Эму сливами, печеньем и дружескими советами.

«Не давай воли баталёру и его длинным рукам», – говорил он.

Или: «Осторожнее с фельдшером и его гитарой. Держись подальше от романтиков!»

И еще: «Не питай иллюзий насчет принца. На вид он, может, и симпатяга, но оставил тебя на шхуне неспроста».

А если коротко: «Держи ухо востро!»

Хоть и с чесоткой, но Проказа казался славным парнем и, в отличие от всех остальных, относился к юнге как к девушке, а не как к «своему парню». Но Эме не нужны были его пропахшие чесноком советы, она и без них никому не доверяла.

Эма любила ночное время. Все становилось синим: матросы, шхуна, голые ноги, море, небо. Вахтенные, сменяясь, тихо переговаривались. Марсовые дремали среди парусов. Луна высвечивала в облаках горы и долины, а ее серебряные отблески плясали на воде вместе с лучами света из трех кают – той, где сидел, задумавшись, принц Тибо, той, где адмирал наслаждался миндальным печеньем, и той, где первый помощник, устроив страшный беспорядок, разыскивал чернильницу.

Эма обычно спала не в кубрике, в гамаке, а наверху, на свежем воздухе, устраиваясь на полуюте, на корме, куда не доносились запахи с нижней палубы и храп. В дождь она пряталась на баке, на носу. Сворачивалась, как котенок, в большой корзине с канатами, которая стояла среди ящиков с инструментами, скрученного парусного полотна, ведер и гарпунов.

Дождь шел нечасто, но тропическая безмятежность в одну секунду сменялась ливнем. Он обрушивался внезапно и так же внезапно прекращался. Однако в тот день небеса заранее насторожили команду: серые тяжелые слоны-тучи медленно собрались на западе. Вода потемнела, заволновалась и все сильнее толкала шхуну в бока.

– Сейчас ка-а-ак даст! – пообещал Проказа, и на этот раз Эма не усомнилась в его правоте.

Четверть часа спустя фок-мачта треснула, а кока вывернуло в любимую кастрюлю. Бушприт привязал себя к подпорке, чтобы устоять у штурвала. Одна волна вздымала шхуну под небеса, другая швыряла в бездну, и надежды избавиться от сумасшедшей пляски не было. Остов судна трещал, лампы разбивались о переборки. Полярная лисичка на носу покрылась белой пеной. Вспышки молний освещали залитые водой палубы, спутанные снасти, молчаливых моряков.

Страх, но и привычка к страху. Отработанные движения, обостренное чутье. Не прикладывай лишних усилий, выжидай, крепко сожми амулет, твори молитву. Матросы пытались дремать на мокрых досках нижней палубы, крепко держались друг за друга, боясь, как бы их не смыло. Горстка людей во власти безумца-океана, вцепившаяся в судно, единственное прибежище.

Три ночи, три дня. А на четвертый «Изабелла» застыла при полном штиле под палящим солнцем и голубым небом. Вот теперь Гийом Лебель беспрепятственно сморкался и кашлял, Тибо переменил одежду, Овид проверил бочки с припасами, а Дорек проклинал тропики за погоду, «коварную, как кириольцы».

Штурман Бушприт постарался определить время по солнцу. Точное время нужно, чтобы выяснить долготу и широту, но его часы, похоже, смыло. Пострадали даже песочные: двое разбились, третьи куда-то закатились. Пришлось Бушприту довольствоваться приблизительными данными.

– Мы отовсюду далеко, – объявил он.

Адмирал Дорек только открыл рот, чтобы обругать его покрепче, как марсовой по имени Марселин, пристроившийся на свернутом парусе на мачте, заметил что-то вдалеке. Приложил ко лбу руку козырьком, вгляделся в сверкающую гладь и крикнул:

– В поле зрения судно!

– Судно в поле зрения. Что будем делать, адмирал? – спросил Тибо.

– Что делать, принц? Да ничего! Не шевельнем ни рукой, ни пальцем!

– Нас, кажется, занесло во владения пиратов, – вмешался в разговор баталёр, выжимавший на себе штаны.

– Владения пиратов? – вскипел адмирал. – Да что ты в этом понимаешь, черт возьми! – После шторма он срывал раздражение на любом, кто подвернется. – Может, скажешь заодно, куда плывет эта посудина? И наши координаты, раз уж ты все знаешь! Не вредно бы и нам их узнать! Да! Не вредно!

– Господин адмирал, о пиратах мне сказал кок!

– Кок! – Дорек чуть не задохнулся от возмущения. – А он-то откуда знает? Значит, кок знает наши координаты! Не вредно, не вредно…

– Порядок, адмирал, успокойтесь, – прервал его принц. – Если присмотреться к судну, то понятно, что оно направляется прямиком к нам.

Адмирал поднес к глазам подзорную трубу. Увиденное крайне встревожило его: паруса в лохмотьях, носовая фигура без головы. Ни единого признака жизни. Не сводя глаз с парусника, он передал подзорную трубу Проказе, думая, что передает ее принцу.

– Ну, что скажете, принц?

– Скажу, что это корабль-призрак, черт его дери! Ну и видок! Это его так пираты отделали?

– Понятия не имею, – сухо обронил адмирал и отобрал у Проказы трубу. – Ясно одно: парусник на якоре. И это мы движемся прямиком к нему.

– А команда? Куда девалась команда? – спросил Проказа.

– Хм-м, – выдавил адмирал. – Если штиль не выманил всех на палубу, значит… на борту никого.

– Или все мертвы, – сказал принц.

Стоило только ему произнести это, как парусник развернуло к ним другим боком. Ужас! На вантах висел полуистлевший мертвец со скрещенными руками, облитый чем-то вроде черной смолы. Желтел только отмытый штормами зубастый череп.

– Ой-ё-ё! – простонал Овид и кинулся на нижнюю палубу, а потом и вовсе нырнул в трюм.

– Что это с нашим баталёром? – удивился один из матросов.

– Призраков боится, – объяснил Проказа, который иной раз от скуки пугал ими толстяка.

– Зрелище не для слабонервных, – признал принц. – Но что все это значит?

– Это предупреждение, ваше высочество, – сказала юнга Эма.

Все повернулись к ней.

– Чума, – уточнила она.

– Чума? – переспросил Гийом.

– Желтая чума, – объяснила Эма. – Покойников опускают в смолу, чтобы зараза не передавалась. Я это видела собственными глазами.

– Давно?! – встревоженно закричал Дорек, не сомневаясь, что под одеждой Эма вся покрыта бубонами.

– У меня еще молочные зубы не выпали, господин адмирал. Страшная картина. Смолой мазали и больных еще до того, как они умирали.

– Думаю, у вас лечили смолой от любой болезни, – насмешливо предположил врач. – И готов пари держать, любого вывешивали потом на пригорке по варварскому обычаю…

Доктор был человеком желчным и вспыльчивым. Звали его Мариус, но матросы прозвали его Микроб. Он был длинный, тощий, сутулый, с лягушачьим безгубым ртом и черными кругами около глаз. Очки судовой врач носил на шее и вздевал на крючковатый нос только в случае необходимости. Народная медицина возмущала его до крайности, он и слышать о ней не хотел.

– Успокойся, Микроб, – подал голос его помощник, фельдшер Лукас. – Покойника вывешивают, когда нет никакой надежды. Предупреждают другие суда об опасности. Сказано же тебе, это предупреждение.

Пока они беседовали, «Изабелла» по воле морских течений подходила все ближе и ближе к зараженному чумой паруснику.

– Что будем делать, адмирал? – снова спросил принц Тибо.

– Подумаем, принц. Можем бросить якорь, чтобы не приближаться. А можем начать лавировать и постараться отойти подальше.

Адмирал послюнил палец и поднял его к лазурному небу.

– Увы! Ветра нет! Ни на мушиный вздох, ни на блошиный пых, ни на комариный чих.

– Хотя адмирал и лих! – раздался голос.

Команда грохнула. Дорек развернулся на каблуках. Но как узнаешь, кто крикнул? Он грозно нахмурился, а принц Тибо закусил губу, чтобы не расхохотаться.

– Адмирал, – сказал он, – я не думаю, что стоит бросать якорь перед этой плавающей гробницей.

– Почему бы и нет? – насмешливо бросил Проказа. – Знаете, как баталёр обрадуется!

– Лавируем! – оборвал адмирал смешки. – Лавировать! – отдал он приказ. – Помощник Гийом Лебель принимает на себя капитанские обязанности.

– Какого курса держаться? – спросил Гийом Лебель.

– Сам не соображаешь? Как можно дальше от чумы!

Легко сказать! «Изабелле» понадобилось много времени, чтобы избежать угрозы. Сначала всех задержал Бушприт: он обнаружил, что во время шторма его часы не смыло – они перекочевали в карман Проказы! Штурман накинулся на вора с кулаками. Тибо пришлось стать судьей и лишить виновного права сходить на берег во время остановок. Потом принц решил сам встать у штурвала и лавировать. Но тут в его поле зрения попала Эма, и горний свет озарил все вокруг – снасти и паруса. Светящийся ореол окружил ванты и матросов, ставших бесплотными ангелами. Шкивы заблестели так, будто они из чистого золота. Корабль-призрак превратился в хрусталь тончайшей огранки, и даже покойник со скрещенными руками казался немыслимо счастливым. Потрясенный Тибо оставил штурвал и спустился в каюту.

Дореку показалось странным внезапное исчезновение Тибо. Забрезжило отдаленное прошлое: в день крещения солнечный луч нарисовал на лбу маленького принца цветок. Гости, среди которых был и адмирал, сочли это добрым предзнаменованием. Сейчас он увидел на лице принца тоже что-то вроде солнечного свечения. «Отблеск от медной ручки упал», – решил адмирал.

5

Вот уже год на «Изабелле» не сменялись времена года: лето и лето, сплошное лето. Моряки давно мечтали о зиме в своем королевстве, хотели, чтобы руки мерзли и кололи топором дрова для печки. Надоела потная одежда, просоленные гамаки. С каждым днем паруса казались более тяжелыми, канаты гнилыми. А главное, они не находили общего языка с морем. Оно измучило их коварством. Ненадежностью. Жили с ним как с неверной женой.

После встречи с кораблем-призраком дела пошли еще хуже. Тибо заперся в каюте и почти не выходил. Изредка, только из вежливости, приглашал к себе адмирала с капитаном пообедать. А ведь кто, как не он, был душой команды, оживлял однообразную жизнь причудливыми затеями? Поначалу отсутствие принца встревожило моряков, потом они всерьез заскучали. Даже Эма, хоть и появилась на шхуне совсем недавно, почувствовала: без принца все вокруг потускнело.

Что же с ним случилось? Никто не мог ответить, потому что на самом деле ни один человек на шхуне ничего не знал о принце Тибо. Он никогда не говорил о своей семье, о самом себе, о жизни во дворце. А если кто-то ненароком касался этой темы – смолкал. Принц старался, чтобы все забыли, что он принц, и, казалось, сам не придавал значения своим привилегиям (каюта, настоящая кровать и единственная на шхуне приличная пара сапог). Если он и пользовался властью, то только ради шалостей. Например, отправлялся вместе с матросами купаться голышом в коралловые рифы, угощал всех жареной саранчой или затевал экспедицию на болото, где вились тучи комаров. В общем, сейчас никто не мог сообразить, что же делать.

Матросы, набравшись мужества, стучались по очереди к принцу в дверь, готовые даже на внеочередной урок боевого искусства. Тибо не откликался. В конце концов они его допекли, и он преподал им урок, уложил всех на палубу, посоветовал больше тренироваться и снова, хлопнув дверью, закрылся в каюте.

Эма, наблюдавшая эту сцену, спросила у фельдшера Лукаса, единственного человека в команде, который думал, прежде чем ответить:

– И часто с вашим принцем такое?

– Впервые.

– Он к вам, кажется, добр?

– Работает с нами наравне.

– И честно платит?

– Щедро, я бы сказал. К тому же кроме денег он раздает нам всем перец, а каждая горошинка перца на вес золота.

– А у себя в королевстве он каков?

– Трудно сказать. У себя в королевстве он, можно сказать, не бывает.

– Но он же там вырос, – настаивала Эмма.

– У него умерла мать, когда он был совсем маленьким. Говорят, что, когда король женился снова, детство у него стало безрадостным, но…

Бархатный голос Гийома Лебеля прервал рассказчика:

– Мы не говорим о том, о чем не принято говорить. Ты ведь человек молчаливый, Лукас, а сейчас меня огорчил.

Эма тоже огорчилась, но по другой причине: ей хотелось узнать больше. Она перебрала про себя все, что сама сумела подметить: Тибо охотно смеется, легко двигается, внимателен к тем, кто рядом, благожелателен и щедр. Если бы в ней сохранилась хоть капля доверчивости, она бы ему доверилась. Но в глубине его взгляда таилась тоска. А теперь им вдруг овладела страсть к одиночеству, мрачность… И что это была за демонстрация силы? И зачем так яростно хлопать дверью? Принц непредсказуем, как погода в тропиках.

Никто не видел принца Тибо много-много дней. Уединение он нарушил из-за весьма неприятного случая. К величайшему сожалению Эмы, он произошел именно с ней.

Нечто висело в воздухе. И воплотилось в реальность одной дождливой ночью, когда Эма дремала на баке. Она уже погружалась в глубокий сон, как вдруг услышала тихие осторожные шаги. Тяжелый топот был привычным, тихие шаги настораживали. Эма затаила дыхание и не двигаясь стала ждать. Чья-то рука прикоснулась к ней. Потом ладонь грубо зажала рот, другая полезла под рубашку.

Эма всегда держала при себе отбитое бутылочное горлышко с острым неровным краем, «розочку», как раз для таких гостей. Она мгновенно развернулась, и насильник вскрикнул от боли.

– Только тронь! Без глаза останешься, гад!

Матрос тут же исчез, но крик Эмы услышал Гийом Лебель, который как раз совершал обход. Он заглянул на бак – Эма, свернувшись в корзине с канатами, притворилась, что крепко спит.

На следующее утро Гийом ждал ее у себя, но понял, что жаловаться она не будет. Эма ни за что на свете не хотела привлекать к себе внимание. Однако Лебель отвечал за дисциплину на борту и не мог замалчивать подобное безобразие. Он сообщил о случившемся Тибо, тот вызвал к себе Эму.

Она появилась в кубрике с напряженным, осунувшимся лицом, проведя бессонную ночь с «розочкой» в руке.

– Слушаю тебя, юнга! Что произошло?

Вопрос прозвучал суровее, чем Тибо хотелось. В присутствии Эмы ему всегда становилось неспокойно. Она ничем не помогла ему, не пожелала отвечать.

– Я дал команде приказ. Его нарушили. За неповиновение положено наказание. Таков закон, и он всем известен.

Эма подняла голову и не произнесла ни слова. Она напряглась, словно ждала, что сейчас получит пощечину. Принц Тибо побарабанил пальцами по столу.

– Как хочешь. С сегодняшнего дня ты спишь в своем гамаке. Никаких ночевок под открытым небом на баке.

Эма сердито взглянула исподлобья, но тут же опустила глаза.

– Да скажи ты хоть слово! – попросил принц, и голос его прозвучал умоляюще, хотя этого он тоже не хотел.

Без сомнения, в команде «Изабеллы» не было никого упрямее Эмы, но она вспомнила, что судьба ее целиком и полностью в руках принца, и решила заговорить.

– На нем метка, ваше высочество.

– Метка? На ком? На виновном? Назови лучше имя!

Эма покачала головой. Она узнала обидчика, но имя хранила про себя.

– Ты стыдишься, юнга. Но ты тут ни при чем. Объясни, какая метка.

– Шрам от бутылочной «розочки».

Золотистые брови Тибо сошлись на переносице.

– От «розочки»? Ну-ну… – Он задумался, почесав подбородок. – Ладно. Этого достаточно. Можешь идти. Но и тебя я предупреждаю: с осколком будь осторожнее. Парни не сахар, но все-таки…

Через несколько минут принц собрал команду на главной палубе. Разбуженные матросы поднимались наверх, недовольно ворча. Те, кого оторвали от работы, тоже были не слишком довольны. Эма, помертвевшая от ужаса, спряталась в трюме. Однако Тибо заговорил так громко, что голос его раскатился по всем укромным уголкам шхуны.

– Я отдал приказ о новом юнге. Кто-то меня ослушался. Заметьте себе, с жалобой ко мне пришел не юнга! Виновный, шаг вперед! Немедленно.

Никто не сдвинулся с места. Матросы стояли и почесывались от укусов блох. Они до того к ним привыкли, что начинали замечать только при обстоятельствах из ряда вон. В общем, матросы стояли, почесывались и переглядывались. Гийом Лебель скрестил на груди руки. Адмирал Дорек – губы в ниточку – дал про себя клятву избавиться от казарки при первой возможности.

– Так, – сказал принц Тибо, подойдя поближе к матросам. – Выстроились, показали руки!

Принц внимательно осмотрел матросов, одного за другим. Никаких шрамов от «розочки» не обнаружил. И готов был уже отступиться, как вдруг заметил царапину на виске марсового Марселина.

– Что это у тебя?

– Я… – забормотал Марселин, – ударился о рею, ваше высочество. Треснулся, можно сказать.

Рея – деревянный брус, прикрепленный к мачте горизонтально к палубе, на который крепится парус. Удариться о рею, конечно, можно.

– Значит, тебя ушибла рея?

Тибо изучил царапину, прикинул, мог ли осколок бутылки нанести такую, и решил, что мог. Значит, марсовой врет.

– Что я сказал о новом юнге, Марселин? Не обижать! И что будет тому, кто его обидит?

– Будет пенять на себя, но…

– Никаких но! За борт!

Марселин сжал покрепче амулет, который вручила ему матушка в день прощания. Она не пожалела денег, лишь бы ее сын в огне не сгорел и в воде не утонул. Но не смог скрыть дрожи, когда Тибо выдернул его из строя и потащил к фальшборту. Одной рукой принц опрокинул Марселина на ограждение, так что он наполовину повис над бездной, а второй схватил за пояс, чтобы сбросить в нее окончательно. Обычный боевой прием. В этот самый миг из толпы матросов раздался глухой голос:

– Подождите, ваше высочество! Это я! Я виноват!

Поздно. Марселин получил толчок и полетел вниз. После долгого полета ушел с плеском под воду, словно камень. Тибо обернулся.

– Кто это сказал?

Из строя, волоча ноги, вышел Проказа. Прореха у него на рубахе была зашита на скорую руку. Матросы не удивились. Этот тип поменял уже не одно судно, и нигде его не жаловали. Им бы по-хорошему предупредить о нем Эму заранее, но болтунов в команде не уважали, вот все и молчали.

– Подними рубаху!

Проказа поднял. Длинная свежая царапина пересекала наискось его грудь. Да, в эту ночь он попытал счастья. Не первый день он подлавливал Эму в укромных уголках под предлогом дружеских советов, которые становились все менее дружескими. Эма не переносила прикосновений, и Проказа это знал. Но жаловаться она тоже не будет, он знал и это. Девушка на борту, как тут устоять? С девушками моряки виделись только на остановках, а из-за часов Бушприта он и такой возможности лишился. Будь проклят Бушприт! И Тибо тоже! Дурацкие часы! Проказа попытал счастья. А теперь Марселин наказан вместо него… С одной стороны, здорово, но с другой – рано или поздно правда выйдет наружу. За Проказой числились и другие грешки, так что за свою жизнь он не дал бы и медного гроша.

– Грязный гальюнщик! – обругал его Тибо.

Гальюном называют выступ на верхней палубе в носовой части судна, который служил матросам отхожим местом, так что трудно найти оскорбление обиднее. А в устах принца оно звучало чудовищно. Тибо в ярости продолжал, указывая рукой на море:

– Марш за ним следом! Живо! Отправляйся за Марселином!

Виновник застыл в нерешительности. Он всегда избегал опасности, держался от воды подальше и сейчас в нее прыгнет? Глупость какая!

– Прыгай!

Проказа перекинул ногу за борт, испуганно взглянул на товарищей и… прыгнул. Баталёр прыснул. Адмирал испепелил его гневным взглядом.

Тибо тут же бросил в воду канат. Марселин, отчаянно стараясь не отстать от корабля, плыл возле борта. Сначала его окатил брызгами Проказа, потом плюхнувшийся канат. Тибо смотрел, как марсовые барахтаются в воде, убедился, что они крепко уцепились за канат, и обратился к остальным матросам.

– Всё поняли?

– Так точно, ваше высочество! – крикнули в один голос матросы.

– А теперь тащите их!

Тибо развернулся и спустился к себе в каюту, на прощание так хлопнув дверью, что она чуть с петель не слетела.

Команда вытащила марсовых, а штурман Феликс отправился в трюм «вытаскивать» Эму. Он не забыл времена, когда его дразнили «барышней» и ему доставалось ни за что ни про что, поэтому не сомневался: Эма забилась в какой-нибудь уголок и тоже нуждается в канате, который помог бы ей выплыть. Феликс нашел ее между двумя мешками риса с прижатой к уху раковиной – шумом моря Эма заглушала команды принца.

Феликс протянул ей свою лапищу, но она руки не подала. После того как Проказа поднял на ней рубашку, она все время чувствовала на коже ледяные уколы. Никто никогда не смел к ней прикасаться! И добряк-верзила в том числе.

Проказу лишили сахара, половины жалованья и отобрали драгоценные горошинки перца. Кто-то написал на его кружке «придурок».

Эма делала все, чтобы стать образцовым юнгой, – красила, чистила, конопатила, мало спала и ни с кем не общалась. Старания ее не пропали даром – адмирал, ко всеобщему удивлению, смягчился. Он всегда считал женщин помехой в жизни и благодарил небеса за профессию, которая держала его вдалеке от жены. Но сейчас признал: из казарки вышел правильный юнга. Даже угостил Эму миндальным печеньем. Феликс в себя не мог прийти от изумления, увидев это.

– Глазам не верю! – прошептал штурман за спиной адмирала.

6

«Изабелла» пересекла экватор, и принц Тибо стал изредка выходить из каюты и смотреть на морской простор. Морякам докладывало о настроении принца место, на котором он устраивался. О прошлом Тибо размышлял на полуюте. Пенный след шхуны был похож на крыло, но потом понемногу размывался, исчезая в бескрайности. Море не запоминало пути «Изабеллы», и жизнь была точно такой же: зыбкой и переменчивой.

О будущем Тибо думал на носу, всматриваясь в далекий горизонт, к которому упорно стремилась шхуна. Но тут было одно неудобство – гальюны (несколько досок, которые выдавались вперед и нависали прямо над водой). И хотя матросы приспособились писать так, что ветер не мешал им, палуба оставалась опасным местом. Однако принц стал подниматься сюда на закате каждый день, чтобы полюбоваться миражами, возникающими в облаках: городами с извилистыми улочками и сияющими куполами, драконами, караванами.

Если кто-то приближался, адмирал ставил ребром одну руку на ладонь другой, показывая жестом, что проход закрыт. Душевное состояние принца стало хрупким, его следовало оберегать. Зато сам адмирал, заметив на горизонте облачко, тут же громогласно восклицал:

– Климат тропиков коварен…

– Как жители Кириоля, – непроизвольно заканчивал Тибо.

Однажды вечером, когда адмирал и принц стояли, как обычно, на носу, к ним подбежал Марселин, изображая что-то жестами. Адмирал ему ответил тоже жестом, показав, что приближаться к ним нельзя. Однако марсовой настаивал, имея на то серьезную причину.

– Бизань-мачта дала трещину, господин адмирал!

– Какую трещину?

– Большую!

– Позвать ко мне плотника.

В ожидании плотника Жюля Дорек приказал спустить парус с бизань-мачты. Он ничего не мог поделать с печальной очевидностью: несмотря на тщательный уход, «Изабелле» пора было отдохнуть и подлечиться. Слишком сильно били ее волны, слишком часто ветер рвал паруса. Краска облупилась, на фок-мачте появилась плесень, а запасы парусного полотна погрызли крысы. Да здравствует королевство Краеугольного Камня! Да здравствует твердая земля! Там соберутся мастера-корабелы и помогут «Изабелле», она снова будет как новенькая.

Бизань-мачта была цельным стволом сосны, заменить ее мог лишь такой же ствол. Прекрасная прямая сосна. А пока предстояло обойтись подручными средствами. Плотник с подмастерьем внимательно осмотрели щель и стали мазать ее смолой. Потом они вгонят в нее клинышки, которые смола будет держать как клей, и плотно обмотают мачту веревкой. Микроб действовал примерно так же в случае переломов.

Плотник лечил раненую мачту, а на небе собирались тучи, все гуще, все чернее. Море готовилось показать свой нрав. Упали первые дождевые капли, потом ливень хлынул как из ведра. Но плотники не оставили работу. Не могли бросить дело на полпути. Они накрылись большим куском брезента и продолжали точить клинышки. Время не ждет. Буря могла сломать раненую мачту, и они поспешно ее укрепляли, работая в полной темноте. И тут случилась беда: долото, наткнувшись на сучок, соскользнуло и раскроило плотнику руку.

Однако Жюль, словно принял от бури вызов, стал работать еще яростнее. При каждом ударе молотка по долоту из руки хлестала кровь, брызгая на бороду. Подмастерье в конце концов отвел его в лазарет. Микроб, то и дело поправляя очки на крючковатом носу, осмотрел руку.

– Придется потерпеть, старина. Чудо, что ты еще можешь двигать пальцами.

Врач и плотник выросли в одной деревне на холмистой равнине в центре королевства. И оба с детства мечтали о море. А потом, спустя много времени, случай свел их на борту «Изабеллы». Доктор отпер шкаф и достал бутыль со спиртом. Адмирал чрезвычайно строго относился к этой бутыли: «Анестезия, дезинфекция, но ни капли в рот!» Однако, сочувствуя мучениям старого друга, Микроб протянул плотнику бутыль, и Жюль, глотнув от души, приготовился к следующему глотку.

– Хватит! Довольно!

Судовой врач отобрал у него бутыль и следующую порцию спирта отправил в кровоточащий рот раны. Но зашивать рану не спешил, опасаясь вредоносных микробов. Чтобы расправиться с ними, он раскалил добела металлический прут в кухонной печке. Рана зашипела, а вопль плотника услышал дозорный на верхушке грот-мачты.

– Я прижег их, Жюль, дружище. Теперь только промывай утром и вечером соленой водой и носи повязку. Покой и тепло для руки главное.

– И сколько дней не работать?

– Смеешься, что ли? Спроси, сколько недель.

Плотник поглядел на подмастерье, тот кивнул. Ясно, сделает что может.

Вечером ветра не было. Только дождь. Жюль спать не мог и все слушал, как капли стучали по палубе ночь напролет, а потом еще целый день. Пришел Микроб и, делая перевязку, все время покачивал головой.

– Ну что?

– Что – «что»?

– Поправляюсь?

– Конечно, а почему спрашиваешь?

– Больно пальцами двигать.

– А ты чего хотел, дружище? Погоди, пройдет.

Но поверить Микробу было трудно: выражение лица похоронное. Прошло четыре дня. Состояние раны не улучшалось, и Микроб только покачивал головой и поправлял на носу очки.

– Ну что?

– Что – «что»?

– Давай, Микроб, выкладывай все как есть.

Врач в ответ промолчал, а вечером у плотника начался жар. Жюль стонал во сне. К утру рука так опухла, что развязалась повязка. Конечность не двигалась, посинела, пальцы стали похожи на сосиски. Рана сочилась гноем.

– Черт, Жюль! Черт, черт и черт!

– Гангрена?

– Влажная. Может, обойдется.

Микроб отправился за фельдшером, который как раз драил палубу. До настоящего доктора фельдшер по своим познаниям недотягивал, но знал он гораздо больше Микроба, и тот частенько обращался к нему за советом, хотя вида старался не подавать.

– Пойдем, Лукас, поглядишь, что да как, – пригласил он его в лазарет, отодвинув занавеску – захватанный руками кусок полотна с бурыми пятнами крови.

Здоровяк фельдшер закинул за плечо длинную косу черных волос и склонился над больным. Ощупал руку, задал Жюлю массу вопросов и высказал свое мнение:

– Думаю, влажная гангрена.

– Точно, – согласился Микроб, довольный, что не ошибся в диагнозе. – Придется, старина Жюль, кое-что вырезать.

– Что вырезать?

– Омертвевшую ткань. Почистим немного, согласен?

Лукас сердито скривился. Не любил он этих чисток, считал жестокими и неполезными. Чувствуя, что предстоит спор, Микроб отправил Лукаса обратно на палубу. Оставшись с больным с глазу на глаз, он наложил на рану повязку, подождал, пока она пропитается гноем, а потом отодрал, не разбирая, где живое, где мертвое, где кровь, где гной. Жюль заорал что было сил и орал не переставая, пока Микроб выскребал из раны гной ножом и дезинфицировал ее горячим маслом. Лукас вне себя отодвинул занавеску. Понимая, что вот-вот на него посыплются упреки, Микроб заговорил первым:

– Хорошо, что заглянул, Лукас. Помоги переложить его на пол, а то гамак качается, мешает работать.

– Покажи, что сделал.

– Не лезь в мои дела, Лукас Корбьер. Ты фельдшер, я врач, делаю что положено: отрезал, выскреб, смазал маслом. Милое дело. Иди, тебя швабра ждет!

Эма чистила картошку на другом конце палубы и слышала, как они препираются. У них была проблема, а у нее решение. Как только судовой врач вышел из лазарета, она его окликнула. Разговор превратился в горячий спор и кончился не по-доброму.

– Ты юнга, я доктор. Марш к картошке!

Жюль страдал неимоверно. Рука пухла, синела, гангрена ползла все выше. На следующее утро гнилостный запах из лазарета чувствовали уже все. А тут новая беда – у команды начался понос. Мужчины, терпеливо переносившие боль от ран, стали капризными детишками, когда у них заболели животы. Три четверти команды оказались на попечении Лукаса. Микроб тоже едва-едва ползком добирался до ведра.

Пришлось фельдшеру одному заниматься рукой Жюля. А ее состояние внушало серьезную тревогу. Она покрылась гнойниками с фиолетовой жидкостью, кожа почернела и при нажиме трескалась.

– Жюль, бедняга! Началась газовая гангрена, так что выхода нет!

Лукас побежал к врачу, тот лежал, скрючившись, в гамаке.

– Занимайся другими, Лукас Корбьер. А меня оставь в покое.

– Я из-за Жюля. Тебе надо его осмотреть.

– Ты справишься, я уверен.

– Нет, лучше ты.

– Ой! Рези! У меня опять рези!

Лукас обошел всех больных на шхуне и, не зная, что же ему делать, решил постучаться к принцу.

– Фельдшер? – удивился Тибо.

Лукас еще ни разу в жизни не переступал порог кубрика, хотя ему очень хотелось заглянуть туда хоть одним глазком. Но сейчас он сразу перешел к делу.

– Ваше высочество, плотник помрет, если ему не ампутировать руку.

– Где хирург?

– Мается от резей в животе. Послал меня куда подальше.

– Ампутация? Ты уверен, Лукас? Он плотник, а речь идет о руке!

– Уверен, ваше высочество. Да, руки – это чудо, мой учитель гитары всегда повторял, но другого выхода нет.

– Жюль лишится профессии…

– Он лишится жизни, если не сделать операцию в ближайший час.

Принц Тибо не мог не почесать подбородок. Жюль был лучшим плотником в королевстве. «С деревом на одном языке говорит», – отзывался о нем народ.

– Вы понимаете, ваше высочество, что такое ампутация на борту судна? – снова заговорил Лукас.

– На шхуне ампутировали фалангу пальца у кока и большой палец у баталёра.

– Я знаю, ваше высочество. Но палец – это удар, и все, тогда как рука…

Тибо пристально вгляделся в стоящего перед ним высокого, крепко сбитого парня, небритого, с длинными темными волосами и серебряными кольцами в ушах, – карие глаза смотрели на него с детской надеждой.

Когда Тибо взял Лукаса из фельдшерской школы к себе в команду, то думал в первую очередь о его игре на гитаре. В долгом путешествии хорошо иметь на борту музыканта. Лукас был сведущ в профессии, практичен, как большинство людей его цеха, спокоен, как они, и никогда ни о ком не сказал дурного слова, что было редкостью.

– Мне кажется, встревожен в первую очередь ты, Лукас. Ты когда-нибудь делал операции?

– Смотрел со стороны, ваше высочество. Читал… – вздохнул он. – Откровенно говоря, нет. Никогда не оперировал.

Тибо снова почесал подбородок.

– Хочешь, чтобы я навестил врача? Убедил его вылезти из гамака?

– Даром потраченное время, ваше высочество. Он едва доползает до ведра.

– Ладно. Все бывает в первый раз.

– Так и есть, ваше высочество.

– У меня есть все основания тебе доверять.

– Спасибо, ваше высочество.

– Что тебе нужно для операции?

– Спирт, чтобы напоить Жюля, ему очень плохо. Помощники: один – чтобы держать больного, второй – чтобы светить мне, третий – чтобы кипятить воду и поддерживать чистоту.

– Бери кого хочешь.

– Дело в том… – Лукас уставился на носки башмаков, – у большинства команды понос, ваше высочество. Я осмеливаюсь попросить открыть для них ваш личный туалет при кубрике, если вас это не слишком затруднит. А то слишком большие очереди.

– Что случилось? Вода?

– В воде черви.

Через два месяца после погрузки пресная вода вдруг порыжела и стала издавать неприятный запах. Потом, словно по мановению волшебного жезла, снова стала прозрачной и без малейшего привкуса. Прошло еще две недели, вода снова стала коричневой, и в ней появились серые с черными головками червяки. Воду фильтровали, сетка, по счастью, червей задерживала. Жили они дней десять. Потом вода побелела. Когда она снова сделалась прозрачной, вместо крупных червяков в ней появились мелкие, почти невидимые, и кишело их столько, что даже через шестнадцать слоев ткани воду не удавалось отфильтровать как следует.

– Понятно. Значит, мелкие червяки. Как подумаешь, что мы так и не загрузились в Кириоле… Значит, баталёр фильтрует воду?

– Старается, ваше высочество, но… Бортовая качка заставила на днях поплясать бочки, так можно было подумать, что в них компот.

– А как ты себя чувствуешь, Лукас? У тебя болит живот?

– У меня, ваше высочество?

– Да, у тебя.

– Видите ли, ваше высочество… Баталёр, вы же знаете… мастер на морские узлы. А вот когда он воду фильтрует… Если честно, торопится. У меня в кармане платок, и я фильтрую ее еще раз или два, но это между нами, принц, вы понимаете.

Тибо взял сказанное на заметку. Он поручит первому помощнику шепнуть пару слов баталёру. А сам задумался: как ему-то удалось избежать резей в животе? Лукасу не хотелось прослыть доносчиком, и он постарался представить заболевание полной ерундой.

– Парни и не такое видали! Подумаешь, живот схватило! И вода очистится сама собой! А вот рука у Жюля…

– Ты решил, кого возьмешь в помощники?

– Так точно, ваше высочество.

– И кого же?

– Я прикинул, кто у нас сейчас на ногах и без кого на «Изабелле» не обойтись, и вот что вышло: если оставить Щепку при кухне, то всего два человека.

– Только два? Ты управишься?

– Обойдусь без особого освещения. Море спокойное, если повезет, лампы не погаснут. Один будет держать, второй кипятить инструменты и следить за чистотой.

– Хорошо. Значит, двое. И кто же?

– Первый, ваше высочество, я бы сказал, не мужского рода…

– Понял. Она не болеет?

– Она считает корабельную воду… отравой. Взяла за правило собирать дождевую. Над ней смеялись, но насмешники теперь наказаны. После недавних дождей воды достаточно, чтобы ее делить…

– С кем делить?

– С вами, ваше высочество. По просьбе адмирала.

– Я пью дождевую воду?

– По мере возможности, ваше высочество.

– Что себе адмирал позволяет?!

– Позволяет следить за вашим здоровьем. По поручению короля Альберика, вашего батюшки.

Вода – первая неожиданность для принца. И вторая не лучше: Лукас выбрал его в помощники. Потому что больше некого.

– Можно, конечно, взять Щепку, – продолжал фельдшер. – Если вы согласитесь поработать на кухне и сварите рис на тридцать человек… Хотя, мне кажется, паренек не дорос до операций. А вам как кажется, ваше высочество?

– Хорошо, я помогу.

7

Тибо вышел из каюты решительным шагом, держа под мышкой бутылку отличной вишневой водки, которую когда-то получил в подарок и сберег до сих пор. Осторожно протиснулся между гамаками на нижней палубе, стараясь не дышать вонючим гнилостным воздухом, и вошел в лазарет. Больной лежал на узкой койке, на соломенном тюфяке. Он метался в горячке, мокрый от пота, и через его влажную рубаху принц Тибо видел, как бьется у него сердце.

Эма уже была тут. Она сушила самодельные бинты, которые только что прокипятила. Долгие недели Тибо избегал Эмы и вот теперь вынужден помогать при операции вместе с ней… Она вытащила большими деревянными щипцами очередной бинт из кипящей воды и без всяких церемоний протянула его принцу. Мало кто из женщин забывал о том, что Тибо принц, и он почувствовал к Эме что-то вроде благодарности за ее непринужденность. Тибо избегал ее взгляда, боясь, как бы лазарет не засветился сверхъестественным мерцающим светом. Взял бинт и обжег пальцы.

– Ваше высочество, засучите рукава и вымойте как следует руки, – распорядился фельдшер, заплетая свои длинные волосы в косу. – Чистота, в том числе и наша, увеличивает шанс на выживание больного.

Да, таково было последнее открытие современной медицины. Судовой врач смеялся над ним, зато фельдшер тер руки чуть ли не до крови. Потом поднял крышку большой шкатулки. Внутри шкатулка была обита красным бархатом и разделена на множество отделений, в которых лежали шесть ножичков разной величины и скальпели с деревянными ручками. Имелись там еще очки, пинцеты, зажимы, похожие на ножницы, и учебник с пожелтелыми страницами, который Лукас успел прочитать семь раз. «Очерк по хирургии на борту судна. Что необходимо строго соблюдать в неблагоприятных условиях» – вот как учебник назывался. Внутри крышки пристроился главный инструмент, при наличии которого становились ненужными все остальные: пила.

Плотник покосился на шкатулку и скривился.

– Похожи на твои, разве нет? – заметил Лукас, желая ободрить Жюля.

Занавеска отодвинулась, и появился Щепка с двумя деревянными ложками в руках. Он положил их больному на мокрую рубаху.

– Чем кричать, пусть грызет во время операции, – простодушно сказал Щепка.

– Хорошая мысль, паренек, спасибо, – отозвался Лукас, которому явно было не по себе.

Юнга исчез.

– Сколько времени понадобится? – спросил Жюль.

– Опытному специалисту двадцать минут.

– Рекорд поставил некий Превер де Бержерак, – сообщил принц Тибо. – За девяносто секунд управился. Правда, неизвестно, остался ли в живых пациент.

Принц прикусил язык. Надо же было совершить такую оплошность!

Жюль повторил заплетающимся языком:

– Сколько понадобится времени, Лукас?

– Как сказать… Я не специалист и не Превер. Мы в открытом море. Может, сорок минут. Может, сорок пять.

Бортовая качка стала резче. Корпус шхуны потрескивал. Лампы-молнии качались и разбрасывали не столько свет, сколько тени. Лукас глубоко дышал, стараясь успокоиться. Сейчас как никогда ему была нужна твердая рука.

– Готово. – Фельдшер повернулся к помощникам. – А вы готовы?

Эма и принц Тибо утвердительно кивнули.

– Жюль, я буду говорить, а ты меня слушай. Я буду говорить без умолку, и тебе не обязательно вникать в мои слова. Тебе нужно слышать мой голос, понял? Будь с нами – это главное.

Лукас взял в руку зажим, им перекрывают вену, чтобы не потерять много крови.

– Рекомендуют отсекать гангренозную часть как можно выше, но по возможности не трогать сустав, чтобы сохранить что можно… Компромисс. Стало быть, вот здесь – над запястьем. Держите крепко плечо, ваше высочество, пока я прилажу зажим. Эма, приподнимите руку. Я зажимаю, старина, зажимаю, как только могу. Не хватало нам только кровотечения. Дайте-ка ему глоток водки, ваше высочество. Эма, стерилизуй вот этот нож, похожий на полумесяц. Спасибо. Держите ему руку. Я знаю, Жюль, будет дико больно. Знаю, знаю. Держите крепче руку, Эма. Ваше высочество, суньте ему ложку в рот. Кусай, Жюль, кусай. Я начинаю. Прижмите плечо покрепче. Круговой надрез. Бедняга ты, бедняга. Так, получилось, лоскут кожи оставляем… Перехожу к мускулам… Держите, держите крепче! Черт бы побрал эту лампу, как же она качается. Держите еще лампу, ваше высочество, держите лампу! И ты, Жюль, не шевелись. Не смей шевелиться. Лучше держите его, принц! Черт с ней с лампой. Так, косой надрез. Но это же безобразие, а не скальпель! Дай мне другой, Эма. Да, этот. Суши, Эма, тампоном. Эма? Да, суши. Этот гораздо лучше. Вошел будто в масло. Важно сохранить как можно больше мускульной ткани. Дайте ему выпить, сейчас я перейду к нервным волокнам. Так, два глотка, три. Не переборщите со спиртным, принц. Эма, пинцет. Вот так. Успокойся, старина, потерпи еще немного. Поверни ему руку, Эма. Принц передайте мне пилу. Вы ее продезинфицировали? Ну, так давайте. Кость тоже нужно предельно аккуратно… Черт, кажется, он дернулся… Что, если кожа теперь не стянется?! Беда… Покороче, но не до такой же степени. Суньте ему в рот ложку. Как сломалась? Суньте другую. Вот проклятая лампа! Держите вдвоем, держите крепче. Эма, прижимай его грудь к кровати. К кровати, тебе говорю! Он же шевелится, я чувствую. Сядь на него, Эма. Придется пилить, Жюль. Прости меня, старина. Благодарение Всевышнему, в руке всего две кости. Сначала лучевую. Попрощайся со своей рукой, Жюль.

Лукас был человеком немногословным, говорить без умолку ему было немногим легче, чем оперировать. Операцию он закончил в молчании. Даже в кубрике был слышен звук пилы, такой привычный для плотника, но такой безжалостный в этот день. Вторая деревянная ложка тоже изгрызена в щепки. Отпилена и локтевая кость. Отрезанная рука упала на пол с самым обыденным стуком. Как любая ненужная вещь.

Лукас перекрыл сосуды, натянул кожу на открытую рану и взял иглу, которую протянула ему Эма.

– Теперь шитье, – произнес он, едва шевеля языком от усталости. – Высшего класса.

Обрезав нитку, он застыл в неподвижности, стоял низко опустив руки, весь в поту. Будь они на суше, затянули бы обрубок свиным пузырем, но тут у них кроме прокипяченной тряпки ничего не было. Эма обтирала губкой лицо и шею Жюля, который провалился в полуобморок. Принц мыл пол. Наклонившись, он подобрал отрезанную руку и бережно обернул ее оставшимися тряпками, словно спрятал драгоценность в футляр.

– Ваше высочество, Эма, спасибо вам, – выдохнул Лукас. – Улыбнулся с усилием и прибавил: – Идеальная команда.

Эма не поверила собственным ушам. Они команда? Да еще идеальная? Она же никто, а Тибо принц… На секунду жизнь представилась Эме необозримым потоком возможностей, но она сразу прогнала видение.

– Поменяем Жюлю рубашку? – предложила она.

Времени ушло немало, но они переодели неподвижного грузного плотника.

– Теперь остается только ждать, – сказал Лукас. – Есть еще дождевая вода? Эма, пои его каждый час. Сможешь?

Он наклонился над своим пациентом, отвел со лба прилипшую прядь и сказал:

– Эй, Жюль! Не вздумай слинять!

Фельдшер сложил инструменты в шкатулку, потом взял сверток, который ему протянул принц Тибо, и вышел из лазарета. Сверток он бросил в пенный след шхуны с кормы.

Акуле на один укус.

8

Вечером Тибо отмывался соленой водой с белым мылом, стараясь избавиться от тлетворного смрада, которым пропитались его одежда, кожа, волосы за время пребывания на нижней палубе. Но запах его преследовал. Он не притронулся к ужину и рано лег. Даже отдавшись баюканью волн, которое он так любил, заснуть не смог. Стук. Обрубок руки ударился о борт. В нем, синем, уродливом, было что-то тоскливо обыденное. Только запах ужасный. Смрад заполонял каюту. Стук. Обрубок снова падал на пол…

Добрый государь заботится о своем народе. Когда народ в беде, он направляет корабль в мирную гавань. Опасная игра слишком затянулась.

Всю ночь через каждый час Эма поила Жюля пресной водой. Он метался в горячке, она стремилась ему помочь: положение по-прежнему оставалось опасным, но возможность спасения была. Эма не хотела, чтобы Жюль умер, ведь она знала о замечательном лекарстве. Она спустилась в трюм и пошла вдоль просмоленной обшивки корпуса, переходя из одного отсека в другой. Артефакты. Образцы минералов. Бочки. Мешки с бобами. С сухофруктами. Солонина. Наконец она отыскала нужное: старые сухари. Распознала их по особому запаху, по тому, что они почти превратились в крошку, по паутине, которая их заплела. В них кишели черви. Что может быть лучше? Эма быстренько насыпала червивой трухи в замшевый мешочек и бегом вернулась на нижнюю палубу. Сердце у нее колотилось. На море кража любой провизии считалась серьезным преступлением. Доктор мог обвинить ее, принц мог строго наказать за воровство. Кто знает, может, ей тоже отрубят руку. В любом случае она распрощается с «Изабеллой» и с дорогой на север.

Что ж, тем хуже.

Эма добралась до марса, смотровой площадки на мачте, и повесила мешочек на канате, проделав маленькую дырку, чтобы черви могли дышать. У нее над головой сияло созвездие Глория, созвездие государей из четырех ярких звезд – Мудрость, Сила, Умеренность, Мужество. Глядя на них, Эма немного успокоилась. Потом спустилась и напоила водой бедного плотника, тот дрожал в ознобе как осиновый лист.

Встало солнце, и начался новый знойный день. Матросы, пожелтевшие, осунувшиеся, едва волочили ноги. Но, слыша, как стонет Жюль за занавеской лазарета, никто не жаловался на боль в животе. Микробу полегчало, но весть о проведенной ампутации заставила его болезненно скорчиться. Он добрался до лазарета и нашел больного в луже пота с загноившейся раной и воспаленной рукой.

– Лу-кас Кор-бьер!

Лукас повалился в гамак мешком и теперь спал, прикрыв лицо руками. Услышав свое имя, он с трудом очнулся. Полуголый, едва передвигая ноги, дотащился до лазарета.

– Ну, Корбьер! Это что? Говори! Это что такое?

Фельдшер не верил собственным глазам. Он ошибся. Ошибся непоправимо. Из-за плохого освещения хорошенько не рассмотрел, какого цвета у больного рука. Гангрена продвинулась гораздо дальше еще до того, как он начал операцию. А он ничего не заметил. Ампутировал только кисть. Жюль может умереть, если не сделать еще одну операцию. Немедленно. Отнять руку до плеча. Но еще одна ампутация без обезболивающего… У Жюля может не выдержать сердце.

– Я… – только и смог выдохнуть Лукас. Он провел рукой по своей щеке, она была жесткая и колючая.

– Смотри, он на пороге смерти, у него жар, он бредит…

Мелодичный голос прервал Микроба вопросом:

– Что? Очень плох?

Судовой врач сердито обернулся и увидел Эму, которая пришла с дождевой водой.

– Хуже не бывает! – рявкнул он.

– Может, вы помните, я говорила вам о червях…

Микроб замахал руками, отметая ее слова, и чуть было заодно не съездил Лукасу по физиономии.

– Нет, юнга, нет! Не хочу даже слышать!

– Он выживет? – спросила Эма.

В ответ Жюль истошно завопил:

– Крысы! Закройте бак! Крысы! Крысы!

– Мы ничем не рискуем, – сказала Эма.

– Но это же черви! – возмутился Микроб, размахивая шнурком с очками.

– Крысы, крысы, крысы, – бубнил плотник.

– Черви, черви, черви, – возмущался доктор.

Эма напоила больного и вышла. Она этого так не оставит. Настоит на своем, врач уступит!

– И зачем только принц взял ее на шхуну, понять не могу, – пробурчал Микроб, как только Эма вышла.

– Он ее не брал, она уже была на шхуне, – уточнил Лукас.

– Ну так зачем оставил?!

– Она хорошо работает, ее не в чем упрекнуть.

– А черви?

– Какие еще черви?

– Народная медицина. Глупость страшная. – Микроб засопел. – Я знаю, тебе на мое мнение наплевать. Но если бы ты со мной посоветовался, такого бы не было!

– Но я же…

– Заварил кашу – сам расхлебывай!

Утро сменилось полднем, жара стояла удушающая, море лежало сверкающим зеркалом. В обед матросы кое-как жевали рис без малейшего аппетита. Адмирал ждал с утра хотя бы легкого дуновения и сейчас, сидя за столом, бормотал себе под нос: «Ничего, ни на мушиный вздох, ни на блошиный пых, ни на комариный чих…» Никто не слушал его бормотания. Желая утешить старика, Гийом пообещал, что скоро задует ветер: «Тропики, они же коварные, точь-в-точь кириольцы». Матросы ухмыльнулись, уткнувшись в миски. Дорек обиженно поджал губы и решил про себя, что до конца путешествия будет обедать у себя в каюте.

Эма, вместо того чтобы есть, навестила мешочек с сухарями. Подъем под палящим солнцем показался ей нескончаемым, но, когда она добралась и заглянула в мешочек, то убедилась: ее друзья прекрасно себя чувствуют. Оставалось только переубедить врача.

Исхудавший после болезни Микроб, с ввалившимся ртом, впалой грудью, в волнении мерил шагами палубу, не замечая опасной близости открытого люка. Эма подбежала к нему и стала уговаривать. Микроб ее обругал. Однако Эма не сдавалась. Он кричал на нее, она его умоляла. Вокруг них столпились матросы, в штиль любое происшествие – развлечение. Подошел и Лукас. Микроб набросился на него:

– Занимайся своими делами, Лукас Корбьер! В мои не вмешивайся! Слышишь?

Лукас спокойно раздвинул матросов.

– А что на юнгу орешь?

– Бред несет, шарлатанство одно…

Гийом Лебель, первый помощник, тоже протолкался к спорщикам.

– Какой бред? – заинтересовался он. – Хуже паутины, какую ты мне в нос заталкивал, когда у меня гайморит разыгрался?

– Паутина – веками проверенное средство, она лечит. А дикари пусть не лезут ко мне со своими дикостями.

– Это Эму ты назвал дикарем? Услышь тебя адмирал, плавать тебе за бортом.

– Я? За бортом? Скажешь тоже! Что вы без меня делать будете?

– Обойдемся, – заявила Эма.

Микроб нагнул голову, словно бык, готовый бодаться.

– Пойду-ка я приглашу принца Тибо, – решил Лукас.

– Что тут у вас происходит? – спросил принц, подойдя к спорщикам.

Врач ткнул в Эму пальцем.

– Эта вот… темнота собралась лечить Жюля варварскими средствами. Отвратительными, ваше высочество.

– Неужели? – удивился принц, слегка улыбнувшись Эме. – А ведь эта темнота доброе дело Жюлю сделала, я сам свидетель.

Микроб поджал губы, не желая отвечать. Зато Эма воспользовалась случаем и заговорила.

– Ваше высочество, я знаю средство от гангрены. Мы могли бы даже ампутации избежать!

– Вранье! Постыдное вранье! – возмутился Микроб. – Ампутация была неизбежной, необходимой и своевременной.

– Значит, ты все-таки признаешь мою правоту? – спросил Лукас.

– Никогда я ее не признаю, Лукас Корбьер! Никогда!

Принцу Тибо надоело слушать их препирательства, и он поднял руку, призывая доктора замолчать.

– Помолчите, пожалуйста. А ты, юнга, скажи, в чем состоит твое лечение.

– Лечение червями, принц.

Матросы скривились от отвращения.

– А я что говорю? – воскликнул Микроб. – Дикари – они и есть дикари! Что, мы их не знаем? У них для каждого органа божок, от лихорадки плясками лечат, а от дурных мыслей череп долбят. Вот теперь еще и черви. Обезьяний бред!

– Полегче, – одернул его принц.

– Черви опасны, принц, это всем известно. Кишки в кашу могут превратить.

– Но только не земляные, – вступил в разговор Щепка, который в детстве часто ел червей.

– Конечно, – подтвердила Эма. – Разновидностей червей много, все зависит от того, чем они питаются. – Эма, ища поддержки, взглянула на принца. – И ничего необычного в этом средстве нет, правда ведь, принц? Известное средство. Все им пользуются на полях сражений.

– Мы не знаем, что такое поля сражений, – сказал принц Тибо.

– Как это, принц?!

– Королевство Краеугольного Камня никогда не воевало. Единственное среди всех северных стран.

– Да, но… Ни одной войны? Даже самой маленькой?

– Ни одной. У нас и дуэли запрещены.

Эма не могла найти слов от изумления.

– Ну тогда, принц… Тогда понятно, – снова заговорила Эма. – В общем, черви питаются мертвечиной. Они ее выедают. До тех пор, пока есть мертвечина, они живое не трогают.

– Доказательства! Нужны доказательства! – закричал врач.

– Брошенные раненые выздоравливали быстрее, чем те, за которыми ухаживали, – ответила Эма.

– Отвратительно, – сказал Микроб.

– Удивительно, – сказал Тибо.

– И не думайте, принц, – вступил в разговор адмирал Дорек, который сначала не собирался вмешиваться.

– Есть у нас черви? – спросил Тибо, ища глазами кока.

Эма показала пальцем на верхушку мачты. Вся команда подняла вверх головы, ожидая чудесного явления.

– Едят сухари в тепле, на солнышке.

– Сухари? Там, наверху? Ах ты воровка! – возмутился кок. – Надо ее наказать!

– Помолчи, кок, – прервал его Гийом Лебель.

– Жюль при смерти, – настаивала Эма. – Что мы теряем? Новую операцию, которая неизвестно чем кончится… Вернее, я боюсь…

Она не договорила.

Повисло тяжелое молчание, принц Тибо прервал его, хлопнув в ладоши.

– Решено. Доктор! У нас есть больной, есть лекарство, не хватает смирения. Где черви? Я хочу на них посмотреть.

Принц отправил матросов заниматься своими делами, а сам под палящими лучами солнца полез на мачту и, когда увидел шевелящийся мешочек, неожиданно почувствовал радостное изумление. Его вызвала отвага Эмы, но он предпочел сказать себе, что обрадовался червям. Так ему было спокойнее.

Микроб подчинился, не желая оказаться виноватым. И дал Эме разрешение положить червяков на культю, которая уже начала чернеть. Эма ласково поговорила с червяками и обернула руку тонкой тканью, которая позволяла им дышать и никуда бы не выпустила. Жар скоро стал спадать. Вечером врач увидел Жюля в полном сознании сидящим на кровати.

– Мне щекотно, – сказал плотник. – Что это там у меня?

– Да как тебе сказать…

Прошла неделя. Черви хорошо питались и жирели на глазах. Их нужно было постоянно менять. Через девять дней рана стала розовой, как кожа младенца. Жюля мучили фантомные боли в отсутствующей руке. Но ведь и кок жаловался на фалангу, которой не было. Баталёр на большой палец. Адмирал на отмороженные уши.

Червей отныне признали главным средством дезинфекции. И Микроб через Лукаса попросил Эму стать его помощницей на то время, пока она будет на шхуне.

9

Как только «Изабелла» пересекла экватор, закаты стали просто закатами. Никаких миражей. Прощайте, золотистые города и волшебные караваны. Время от времени задувал приятный ветерок, и матросы вновь почувствовали вкус к работе. Недели две они огибали скалистый мыс, который вдавался далеко в море и считался границей Севера. Мыс звали Недобрым, хотя недобрым он был только по названию.

Пришло время прокладывать курс по карте с малым масштабом, по знакомой части океана. Тибо тяжело вздохнул. После Недоброго мыса мир съежился: прежний путь, скучные остановки в скучных портах. И еще кое-что его угнетало. Одна мысль. Возможно, неплохая, но, скорее всего, неправильная. Она пришла ему в голову во время операции и с тех пор не желала уходить. Вопреки своему обыкновению он много размышлял и много раз менял решение. Теперь он принял его твердо, от этого кружилась голова, словно он бросался вниз со смотровой площадки.

Всю вторую половину дня принц провел на носу, надеясь, что ему еще придет что-то в голову. Напрасная надежда. К тому же он уже вызвал к себе Эму.

Тибо расхаживал туда и обратно по кубрику, когда раздался стук в дверь.

– Юнга, входи.

Эма вошла – потертые на коленях штаны из мешковины, потертая на локтях холщовая рубаха в пятнах смолы. Остриженные волосы стали отрастать и торчали во все стороны, как бог на душу положит. Принц Тибо ей улыбнулся, Эма улыбнулась в ответ. Он никогда еще не видел ее улыбки, а улыбка была во весь рот, сияли белоснежные зубы. Еще миг, и все снова засветится волшебным горним светом, но Тибо крепко вцепился обеими руками в стол и начал издалека:

– Хочу сказать тебе, что мы приближаемся к северным водам.

– Да, ваше высочество.

– В северных водах мы пойдем гораздо ближе к берегу. Мне надо будет нанести визиты нескольким королям, чтобы не возникло дипломатических осложнений.

Эма не понимала, к чему ведет принц. Она мучилась догадками целый день, думая о его приглашении. Плохое обращение стало для нее привычным, и она приготовилась к худшему – скорее всего, ее высадят на первой же остановке. Конечно, найдутся другие суда, но на них не будет принца… Эту мысль Эма прогнала от себя. И разозлилась на подспудную глубокую печаль. На ощущение, что жизнь без принца станет тусклой-тусклой. Печалиться глупо, потому что надежды остаться на шхуне нет. Эма подняла на принца глаза, зеленые и глубокие, как океан. Принц отвел свои.

– Говорят, ты хорошо справляешься со своими обязанностями, – сказал он. – Даже доктор к тебе благоволит.

– Благодаря червям, принц.

– Понятно.

Тибо почесал подбородок.

– Но черви нам не помогут.

Эма не поняла, о чем он, и Тибо уточнил:

– В танцах на придворных балах.

Принц сделал три шага в одну сторону, два в другую, потом прыгнул в бездну.

– Эма, ты умеешь танцевать? – спросил он.

– Я зарабатывала танцами.

– А мне казалось, ты писала для людей письма.

– Писала, врала, воровала и танцевала. А еще пряталась в трюмах.

Эма тут же пожалела о своей откровенности. Принц Тибо сдвинул пшеничные брови. Он не понимал, что больше всего трогало его в этой девушке: сила или хрупкость? Или то, что они сочетались? А Эма не верила собственным ушам: неужели принц Тибо высадит ее в ближайшем порту… чтобы повести на бал?

– Теперь у тебя нет необходимости красть, мошенничать, лгать, – успокоил ее принц. – Не хочешь танцевать со мной на балу, скажи «нет».

– А вы можете не танцевать, ваше высочество?

Эма испугалась собственной дерзости. На этот раз она точно все испортила. Но, к ее великому облегчению, принц рассмеялся.

– Я? Вот у меня нет выбора. Я должен танцевать на всех придворных балах, обсуждать несносные сплетни, заключать торговые договоры. Следовать протоколу и еще раз протоколу. И смотреть невест, которых мне предлагают, желая заключить союз с нашим королевством.

– Сочувствую. А вы хороший танцор?

Тибо отметил про себя, что Эма обошлась без почтительного обращения, которое всегда отдаляло его от всех. И почему-то ему это было приятно.

– Так себе, – честно признался он.

– Раз так, я согласна.

Принц Тибо чуть ли не испугался.

– Ты согласна?

– Да.

– В самом деле?

– В самом деле.

Он раскинул руки, собираясь поблагодарить небо, но сообразил, что может показаться, будто он раскрывает объятия Эме, и опять сложил руки на груди.

– Спасибо, Эма.

Она склонила голову, стараясь не показать, что безмерно счастлива.

– Спасибо, – повторил принц Тибо. Не зная, как закончить разговор, он сухо добавил: – Спокойной ночи.

Эма отправилась на свое любимое место – на нос шхуны. Свернувшись на канатах, она слушала стук башмаков вахтенных – теперь уже никто не подкрадывался босиком. Ощущение счастья улетучилось. Эма впала в панику. Как она могла согласиться? Не иначе, принц в ту минуту ее заколдовал. Да, ей не хотелось с ним расставаться, и вот он исполнил ее желание. И это было колдовством. Но с колдовством или без колдовства, танцы с ним будут мукой. Эма не переносила прикосновений. От любого у нее в кожу впивались ледяные иголки. И если она соглашалась с кем-то танцевать, то только потому, что умирала с голода. Эма сжала покрепче бутылочное горлышко. Принц попросил ее танцевать, она согласилась, значит, так и будет. Назад хода нет. Надо было раньше думать.

Целых две недели «Изабелла» огибала Недобрый мыс, а когда обогнула, принц Тибо, прежде чем бросить якорь в Сириезе, решил сделать остановку в маленьком порту: бизань-гик мачты раскрошился на кусочки, в бочках совсем не было воды, кончились бобы, а с ними кончились и дурные последствия. Предстояло решить еще одну задачу: Эма не могла сопровождать Тибо в матросской робе. Денег у нее не было, значит, ему нужно купить ей бальное платье. Вот уж в чем он совсем ничего не понимал, так это в платьях. И решил посоветоваться с адмиралом.

Дорек долго стоял с открытым ртом, потом возмущенно воскликнул:

– Казарку? Принц! Вы хотите взять с собой казарку?!

– Именно, адмирал. Но бального платья у нее нет. Купить его я поручаю вам, адмирал.

– Мне? Но, ваше высочество, я ничего не смыслю в бальных платьях!

– Адмирал, подумайте сами! Я нигде не могу появиться без того, чтобы сразу не поползли слухи: принц то, принц сё!

– Пусть сама идет, ваше высочество.

– Вы только себе представьте, Дорек, входит юнга в матросской робе и начинает рассматривать бальные платья. Его примут за вора.

Дорек провел ладонью по голому черепу.

– Но почему же я, ваше высочество?

Худшей пытки для адмирала, чем это задание, принц придумать не мог. Впервые за долгую жизнь Дорек страстно пожелал, чтобы рядом с ним на борту оказалась супруга. Уж Гвендолен бы не растерялась.

– Все просто, адмирал, – внезапно осенило Тибо. – Вы наденете форму капитана и скажете, что ищете подарок для жены.

Дорек в расстроенных чувствах поделился своей бедой с первым помощником. Гийом призвал штурмана Феликса. Феликс был польщен и пожелал узнать, каковы вкусы принца. Четыре моряка устроили военный совет и установили факт, что женщины Краеугольного Камня носят платья под цвет глаз. И тут они сообразили, что понятия не имеют, какого цвета глаза у Эмы.

– Серые, точно вам говорю, – заявил Феликс.

– Дальтоник ты или как? – возмутился адмирал. – Глаза у нее голубые.

– Голубые? – переспросил Гийом. – Ничего подобного! Они светло-карие. Я бы сказал, золотистые.

Тибо (он-то был уверен, что глаза зеленые) не стал вмешиваться в спор. И предложил купить красное платье.

– Красное? – удивился адмирал.

– Красное, – подтвердил Тибо с напускной уверенностью.

– Согласен, красное, – одобрил Феликс. – Но вот какого оттенка? Мак? Бургундское вино? Пурпур или алое?

– На твой вкус, штурман.

– А размер, ваше высочество? Какой у нее размер?

– Спроси у баталёра, – отрезал Тибо, спеша покончить с разговором и чувствуя, что его замысел близок к провалу.

Час спустя адмирал развязал тесемки кошелька и расплатился за алое платье из чистого шелка, шаль от мартовских холодов и красивые туфельки.

– Ваша жена счастливица, – сказала продавщица, ласково прикоснувшись к его руке.

Смутившийся адмирал стал цвета платья.

10

«Изабелла» ранним утром бросила якорь в порту Сириеза, и Гийом Лебель отправился во дворец с вестью о прибытии принца королевства Краеугольного Камня Тибо. После долгого ожидания в уставленной цветами приемной ему передали приглашение с королевской печатью на прием на следующий день. Посланцы короля прибудут в порт ровно в семь часов, чтобы сопровождать во дворец принца Тибо и его свиту.

Феликс самолично назначил себя костюмером юнги. Платье оказалось широковато в талии, и он отважился его ушить стежком лески. Никуда не годилась прическа: торчащие во все стороны завитки еще и посеклись от соленой воды. Феликс посоветовал смазать их кокосовым маслом, расчесать частым гребешком, а потом принес нежно-кремовые примулы, ухитрившись собрать их на лугу, и Эма украсила ими волосы.

Еще Феликс обратил внимание на шрамы у нее на запястьях. Эма никогда не заворачивала рукавов рубашки, но ведь в бальном платье руки открыты до самых плеч. Штурман порылся у себя в сундучке. Под двенадцатью толстыми тетрадями дневников у него лежали кое-какие украшения. Он выбрал два широких серебряных браслета, потер как следует о штаны, чтобы блестели, и молча надел Эме на руки. Вот так. Спутница принца выглядела обворожительно. Но она была очень взволнована. Лекарства от волнения у штурмана, увы, не было.

В семь часов зеленый луч заходящего солнца задержался на горизонте. Матросы столпились возле грот-мачты. Они тянули соломинки, определяя, кто останется на судне, а кто пойдет на праздник. Те, кому повезло, надевали чистые блузы, брали кошельки, звенящие монетами, и мешочки с драгоценными перчинками.

Тибо присоединился к ним точно в срок, чем всех удивил, потому что обычно опаздывал. Волосы он давно не стриг, они падали ему на плечи, но он их старательно расчесал и гладко выбрился. На нем были изящные сапоги, белоснежная рубашка, жилет с кожаными пуговицами и темно-синий камзол в талию с широкими отворотами.

Моряки дружно ему захлопали – преображение матроса Тибо в светского красавца всегда казалось им настоящим чудом, они и себя чувствовали красавцами такого же достойного и скромного вида. Новый облик Эмы тоже поразил их до глубины души – платье до полу, цветы в волосах, браслеты. «Свой парень» изумил их женственностью…

– Только музыки не хватает, – прошептал восхищенный Феликс, сложив руки на груди.

– Заткнись! – оборвал его брат.

Бушприт, как все моряки, был потрясен. Неужели это юнга? Юнга, который работал с ними вместе, спал мало, много учился и обыгрывал их в карты? Они привыкли видеть рядом паренька и не замечали красивой девушки.

– Дама идет первой, – провозгласил принц Тибо, показав на сходни, переброшенные с судна на набережную.

Сам он пошел вторым, сразу за Эмой. Казалось, они попали в сказку: набережная покрыта красным ковром, водоросли благоухают, как благовония, чайки кричат веселым оркестром. Но магии хватило ненадолго. После двух с половиной месяцев на шхуне Эма отвыкла от твердой земли и теперь пошатывалась, как пьяная.

– Не морская болезнь, а земляная, – улыбнулся принц Тибо и подал ей руку.

Эме пришлось опереться, чтобы не упасть. Матросы радостно закричали им вслед. И продолжали кричать, когда карета уже умчалась.

Король Сириеза любил встречать гостей лично. Толстяк с красным лоснящимся лицом походил на трактирщика, который случайно оказался на дворцовой лестнице. А его супруга в пудреном парике казалась светильником, что стоял рядом с ним.

– Принц Тибо из Королевства Краеугольного Камня! – радостно закричал король. – Помню мальчугана в коротких штанишках, а кого теперь вижу перед собой? Взрослого юношу, настоящего мужчину! Однако долго же мы дружим! Но у нас весь вечер впереди, и вы мне расскажете все новости. Ваш отец в добром здравии, как я слышал. А ваш брат? Вот о вашем брате я давно хотел разузнать.

– А я, ваше величество, давным-давно его не видел.

– Все путешествуете?

Король окинул Эму оценивающим взглядом, подмигнул Тибо и понизил голос:

– И что вы нам привезли из южных стран? Какие трофеи?

Король громко расхохотался, а королева ущипнула его за руку.

– Позвольте вам представить госпожу Эму Беатрис Эхею Казареи, фрейлину двора Краеугольного Камня, которую шхуна «Изабелла» должна доставить в Бержерак, – невозмутимо произнес Тибо.

Тон короля сразу изменился:

– Ваше присутствие украсит Бержерак, мадемуазель.

Король обращался к Эме, а сам уже смотрел на следующего гостя – герцога с необыкновенными бакенбардами и в пышном шейном платке. Принц Тибо быстро отошел в сторону.

– Вы тоже иногда лжете, ваше высочество, – шепнула ему на ухо Эма.

– Лишь в случае крайней необходимости.

– Теперь я знаю, что вы считаете необходимостью, – улыбнулась Эма, останавливаясь на пороге бальной залы.

Залу, окруженную колоннадой и убранную искусственными цветами, уже заполнила толпа разряженных гостей – кто в перьях, кто в блестках, кто в драгоценностях. Разговоры и смех заглушали музыку. Гости беседовали и разглядывали друг друга.

– Правда бы нас погубила, – сказал принц Тибо со вздохом.

Эму удивляло, как изменился Тибо, переменив костюм. В нем чувствовалось напряжение, черты лица обострились. Он стал похож на подростка, который ждет наказания.

Принц указал Эме на противоположный конец залы – там был буфет, и слуги роились, словно пчелы.

– Там в самом деле чем-то угощают или столы только для вида? Если хотите, можем пойти проверить.

Эма замерла.

– Вы обратились ко мне на «вы», ваше высочество?

– Разумеется. Юнга остался на шхуне. Спит себе на канатах. А вы называйте меня по имени, чтобы почувствовать перемену.

– По имени… ваше высочество?

– Да, меня зовут Тибо.

Эма рассмеялась. Звонким переливчатым смехом, какого принц никогда от нее не слышал. Ее смех был похож на свежий ветер, он наполнил их паруса, когда они взяли курс на буфет. Тибо мечтал о мороженом с меренгами, Эма – о фаршированном гусе. После долгих недель каши с прогорклым маслом вкусная еда была бы настоящим чудом.

Но у них на пути то и дело возникали препятствия. Тибо приходилось представлять госпожу Эму Казареи то одному, то другому. Он знал здесь всех по именам, фамилиям, титулам и чинам, расспрашивал о детях, тетушках, племянниках и племянницах. Познания колоссальные и совершенно бессмысленные. Эма удивилась: как это у Тибо в голове еще оставалось место для разных языков и наук. Представлению всякий раз сопутствовали пустой разговор и взаимные фальшивые комплименты. Распростившись со старушкой-графиней, они услышали у себя за спиной: «Подумать только! В Королевстве Краеугольного Камня пренебрегают чистотой крови!»

Вспыхнув от стыда, Тибо схватил Эму за руку и увлек подальше от толпы, поближе к музыкантам, хотя пока еще никто не танцевал. Эма ждала ледяных иголок, которые в нее вопьются. Но… она почувствовала только тепло руки. Надежной и твердой. Доброй.

Она заволновалась еще больше, когда Тибо, приготовившись к танцу, положил ей руку на талию. Но все вдруг стало таким простым, таким естественным – рука на ее талии, танец… А что, если принц знает, как ее вылечить?

Тибо был смущен, едва держался на ногах. Обняв Эму за талию, он ощутил в руке огонь, который побежал к плечу, разгорелся в груди. Тибо испугался, что залу затопит яркий неземной свет, хлынет со всех сторон и переполнит ее нестерпимым счастьем, от которого засветится даже старушка-графиня. Ожидание и страх, что это вот-вот случится, парализовали Тибо. Он замер и не мог сдвинуться с места. Как в тот день, когда «Изабелла» оказалась в сердце циклона.

Тибо не забыл тот день. Холодный неподвижный воздух. Цилиндр из волн и ватных туч сжимался вокруг шхуны все теснее. «Изабеллу» подняло вверх на неимоверную высоту, и вдруг он увидел над ней окно в голубое небо. Смерть. Нет. Жизнь. Положив руку на талию Эмы, Тибо понял: нет разницы между сердцем циклона и танцем.

А Эма почувствовала: пришла ее очередь помогать принцу, – и она увлекла его за собой в мягкие волны музыки. Ее глаза сияли, и Тибо убедился, что был прав – они изумрудно-зеленые. Эма танцевала с чарующей грацией. Возможно, даже слишком чарующей. Она обволакивала его плавно текущими движениями, словно сверкающей паутиной, в которой ему отводилась роль мухи. Мало-помалу Тибо оттаивал, и ему даже удалось произнести три слова:

– Простите меня, Эма.

– За что, Тибо?

– Придворные балы… ужасны. Я всерьез прошу у вас прощения.

– Вы непохожи на этих людей. Здесь нет ничего, что пришлось бы вам по вкусу.

– А меренги?

– Уверена, вам больше понравится фаршированный гусь.

Но вкусная еда уже потеряла для них всякую прелесть. Они отдались танцу. Оказалось, что они замечательная пара. Эма забыла о том, что у нее нет будущего, забыла об усеянном шипами прошлом. Много страдавшие люди умеют отдаться мгновенному счастью, и Эма жила танцем, словно ничего не было прежде и не будет после. А Тибо вдруг превратился в искусного танцора и невежливого принца. Он знал, что ему придется заплатить за пренебрежение придворным этикетом, знал, но не хотел знать.

Они протанцевали всю ночь, и всю ночь король Сириеза косо на них посматривал, поглаживая круглое брюшко. Он пригласил наследника Краеугольного Камня, чтобы поговорить о делах и заинтересовать его одной своей юной родственницей, весьма выгодной партией. Но успел сказать Тибо лишь одну фразу, когда они прощались:

– Надеюсь, наш праздник порадовал вас и ее тоже?

Король с красным, лоснящимся от пота лицом говорил сердито.

Всю обратную дорогу Тибо повторял про себя его слова. Ему казалось, что колеса кареты тоже их повторяют, что они доведут их до ушей отца и Совет набросится на него с упреками за то, что он испортил отношения между Сириезом и Краеугольным Камнем… Убегая от этого гвалта, Тибо обратился к Эме:

– Как вы себя чувствуете, Эма?

– Я не знала, что у вас есть брат, – неожиданно сказала она.

– Единокровный. Настоящее чудовище.

Тибо не хотел говорить о брате. Отец вдовел недолго: через два месяца после смерти Элоизы он удивил все королевство, женившись на другой женщине. Она родила ему сына Жакара, который стал несчастьем семьи. Молодой человек не расставался со своим единственным другом, псом Стиксом, которым травил придворных и подданных. Тибо не признавался никому и даже самому себе, что при одном упоминании о Жакаре у него начиналось что-то вроде судорог. Он действительно не хотел о нем вспоминать.

– Я ничем не помог вам в поисках сестры, – повинился Тибо.

– Вы помогли мне в другом, и это не менее ценно.

Тибо вопросительно посмотрел на Эму.

– Я поняла, что все эти люди могущественны, но зато я свободна!

И вновь они услышали стук колес по мостовой. Эма смотрела в окно на далекие огни порта, на суда и на море за ними.

Потом прибавила, словно про себя:

– Никогда за всю свою жизнь я не чувствовала себя свободней.

Тибо подумал о шрамах, прикрытых серебряными браслетами. В тот день, когда он случайно их увидел, то подумал, что лишь цепи могли оставить на запястьях такие следы.

– Тибо… – заговорила Эма и сразу же смолкла.

Он ждал, и она снова заговорила:

– Вы сохраняли спокойствие, когда бушевало море, а одна фраза пьяного короля лишила вас покоя. Почему?

Тибо задумался. Тень печали погасила в его глазах веселые искорки.

– Я предпочитаю быть принцем в открытом море.

– Другими словами, хотите быть не принцем, а простым человеком.

– Возможно, и так.

– Знаете, странность в том, что чем больше у тебя власти, тем крепче ты связан по рукам и ногам.

Тибо не ответил.

Вскоре они уже поднимались по сходням навстречу вахтенному. Тибо кожей чувствовал, что адмирал, спрятавшись за мачтой, наблюдает за ними. Эма, придерживая юбку, чтобы не упасть, стала спускаться по лесенке на нижнюю палубу, Тибо скрылся у себя в каюте. Но не прошло и десяти минут, как он на цыпочках отправился на камбуз, собираясь подкрепиться холодной чечевицей, которая должна была остаться в котле. Гуляки еще не вернулись на шхуну, так что он надеялся, что никто его не заметит. Голодной Эме пришла в голову та же самая мысль.

– Тут еще есть немного черствого хлеба, ваше высочество.

– Не откажусь, юнга.

Они разделили по-братски трапезу, невольно вспоминая о лакомствах королевского буфета. А потом, зевая, разошлись. Тибо поднялся к себе и повалился спать не раздеваясь. Эма бережно сложила платье и убрала в сундучок вместе с увядшими примулами.

11

Появившись на шхуне девушкой, Эма взбудоражила всю команду. На следующий день за обедом парни только и делали, что донимали ее вопросами. С полным ртом, уперев локти в стол, они требовали отчета о бале. Кому, как не ей, разрешить наконец их давний спор:

– Так умеет он танцевать или нет, наш Тибоша?

– Не сметь называть его высочество принца Тибошей! – возмутился адмирал Дорек.

– Давай, говори, хороший он танцор или нет! Дома у него на этот счет репутация так себе.

– Великолепный, – отрезала Эма.

И услышала в ответ громкий смех.

– Оставьте ее в покое, – возвысил голос адмирал, хорошо знакомый с придворными Сириеза. – Ей там и без вас досталось.

– Достались икра и бланманже, это точно!

Матросы хохотали, хлопая себя по ляжкам. И чем громче был хохот, тем более отстраненно и гордо смотрела на них Эма, высоко подняв голову.

Адмирал переглянулся с первым помощником. Гийому было не до смеха, пересуды его удручали. Овид, баталёр, теребил на шее ожерелье из акульих зубов. Лукас и раньше никогда не снисходил до подобных разговоров. Доктор, получив урок, остерегался вступать в дискуссию. Щепка открыл было рот, но тут же захлопнул его. Зато Феликс охотно поддержал разговор:

– Скажите на милость, что плохого покружиться в вальсе с принцем, да еще с таким красавчиком, как наш?

– Помолчал бы лучше, барышня, – одернул его Бушприт.

– А ну повтори! Повтори, что сказал. – Феликс начал засучивать рукава.

Адмирал стукнул кулаком по столу.

– Хватит! А то все искупаетесь в море!

– А потом получим по миндальному печенью? – подал голос баталёр.

– Печенье! Печенье! Печенье! – забубнил Проказа.

– А вас обоих отправлю к принцу! – пригрозил Дорек, снова пообещав себе обедать и ужинать в каюте.

Склянки напомнили о смене вахты, положив конец обеду и насмешкам.

– Все на палубу! Немедленно!

Дорек поспешил к Тибо и нашел его в кубрике – принц сидел нечесаный, в расстегнутой рубахе.

– Команда сменила курс, принц! – с порога объявил адмирал. – Им с юнгой больше не по пути. Он для них словно кость в горле.

Тибо покачал головой. Другого и ждать не приходилось. Потому он и колебался, решая, приглашать Эму в свиту или нет. Он старался видеть в ней юнгу и только юнгу. Значит, не только ему это не удалось? Адмирал прибавил:

– Парни ее приняли, так сказать, как товарища. А вы, ваше высочество, взяли и превратили ее женщину. Вот в чем дело.

– Эма и до этого была женщиной, Дорек, и все это прекрасно знали, – возразил Тибо.

– Она была юнгой, теперь ее будут донимать насмешками и выживать всеми силами, можете не сомневаться, принц. Женщина на корабле – беда в море. Помните, сколько неприятностей было у Феликса?

– Он с ними справился.

– Сомневаюсь, что казарка голыми руками задушит крокодила.

Тибо почесал подбородок, а Дорек продолжал:

– Решение есть, принц, я сказал вам в первый же день.

– Какое же?

– Высадить ее на берег, ваше высочество. Рано или поздно она должна сойти на берег! Ведь она куда-то да направляется!

– Именно, что куда-то.

У Тибо давно возникло подозрение, что Эма ему солгала. Слишком знакомым было лицо у девочки в медальоне. Упрямым выражением точь-в-точь напоминало Эму, когда они обнаружили ее в трюме между мешками сухофруктов и риса. Но Тибо не спешил выводить ее на чистую воду. Почему-то в глубине души он дорожил этой ложью. Ведь если нет никакой сестры, то и у него нет никакой причины оставлять Эму на шхуне.

– Послушайтесь меня, ваше высочество. Послезавтра мы снова бросим якорь. Примите решение, очень вас прошу. Если она будет сопровождать вас и в Ламоте, у нас снова будут неприятности. Лучше распрощайтесь с ней всем на благо.

Тибо ограничился кивком. Закончить разговор адмирал предпочел на положительной ноте:

– Слышал, вы стали отлично танцевать, ваше высочество. То-то порадуете вашего батюшку-короля!

– Все дело в партнерше, – объяснил Тибо с широкой улыбкой.

Адмирал недовольно поджал губы: от таких улыбок хорошего не жди!

Эма тем временем решила, что надежным убежищем для нее будет лазарет. Лукас встретил ее молчанием и продолжил клеить ярлыки на склянки с мазями. Неловкую тишину нарушили вопли Проказы, который появился, отодвинув грязную занавеску. Он вывихнул себе плечо. Лицо, смазанное толстым слоем жира, было бледным как полотно. Фельдшер силой усадил его на табурет.

– Хватит скулить, – сказал он. – Утром кто громче всех смеялся? Ну-ка, Эма, вправь ему руку, заодно и счеты сведешь.

Эма встала позади Проказы и резким точным движением дернула руку. Ну и боль! Сустав встал на место, и плечо перестало болеть. Марсовой бухнулся перед Эмой на колени. По сальной щеке потекла слеза.

– Пошел отсюда, – распорядился Лукас. – Три дня без гамака. Спать на полу, на спине, а сейчас прочь из лазарета.

Занавеску в лазарет отодвигали только страждущие. И приходили, когда терпеть становилось невмочь. Больных Лукас передавал в руки Эме, желая, чтобы они прониклись к ней уважением.

Пришел баталёр.

– Зуб ни к черту, весь сгнил. Возьми большие щипцы, Эма. Его нужно вырвать.

Старшему матросу:

– Придется наложить шов, старина, хотя Эма терпеть не может шить и осталась у нас только леска.

Коку:

– Так, нарыв? Ну-ка покажи ягодицу. Ну что, Эма, вскрываем? Готовь скальпель.

У Гийома Лебеля в каюте всегда царил кавардак, и он предпочитал заполнять журнал в закутке рядом с лазаретом, где стоял массивный стол, приколоченный к полу здоровенными гвоздями. Сценки в лазарете его очень забавляли. Когда адмирал спросил у него, как, по его мнению, выкрутится юнга, он ответил:

– Лукас изо всех сил старается. И больше проблем не у юнги, а у парней. Так мне кажется.

День выдался тяжелый для всех, и Эма предпочла ужинать на кухне, не желая получить очередную порцию насмешек. После ужина она поднялась на верхнюю палубу, где так и задувал пронизывающий ветер. Пришлось поплотнее закутаться в плащ, который доходил ей до самых щиколоток. Ветер играл ее волосами, обдавал морскими брызгами, даже на губах Эма чувствовала соль. Она перегнулась через леер и стала наблюдать за дельфинами, которые сопровождали «Изабеллу».

Кстати, о сопровождении…

Эма очень сожалела, что увлеклась танцами. До того увлеклась, что забыла обо всем. Позволила чужим рукам приручить себя, почувствовала доверие. Доверие? Это самая большая опасность. Бдительность всегда была ее верным стражем. И как мучительно было снова вернуться на шхуну. Да и есть ли на свете место, где она почувствует себя дома? Где будет сама собой? Где не понадобится ничего скрывать?

Из-за ветра Эма не услышала шагов принца Тибо, который тоже поднялся на верхнюю палубу. Как она, он подошел к лееру и стоял, сунув руки в карманы, на почтительном от нее расстоянии. Принц тоже смотрел на серебристых дельфинов, которые то подплывали, то уплывали от «Изабеллы». А Эма прилагала невероятные усилия, чтобы и дальше делать вид, будто его не замечает. Ветер свистел у них в ушах. Тибо поднял воротник и закричал во весь голос, чтобы быть услышанным:

– Меня попросили принять решение о твоем пребывании на корабле, юнга.

– Конечно, ваше высочество, – отозвалась Эма, глядя на морские волны.

– Я считаю, что решение должно быть за тобой.

– Я все сказала, принц. Как только найду свою сестру…

– Эма, у тебя больше нет необходимости лгать.

Она помолчала, потом указала на дельфинов:

– Они ведь играют, принц. И так красиво.

– Да.

– Они поплывут с нами на север?

– Нет. Думаю, мы видим их в последний раз.

Принц Тибо подождал еще немного. Эма молчала, и тогда он сказал:

– Выбери страну.

– Больше всего мне нравится мирное королевство, ваше высочество.

У Тибо защемило сердце. Мерцание, счастье, боль. Бриллианты брызг, играющие дельфины… Сильнее всего на свете ему хотелось привезти Эму в Королевство Краеугольного Камня. Но в самом этом желании таилось что-то жуткое.

– Неужели? – спросил он. – Но оно так далеко.

Эма повернулась к нему и посмотрела простодушно:

– От чего далеко, принц?

Принц Тибо растерялся и не знал, что ответить.

– Сорок дней в зоопарке можно вынести?

– За все нужно платить, выше высочество.

– Что ж, если так…

Тибо помолчал.

– Эма! Это ведь твой портрет в медальоне?

Лицо ее приняло упрямое выражение, то самое, оно говорило само за себя.

– Это подарок моей матери, – сказала и замолчала.

Тибо еще глубже засунул руки в карманы. Он ждал, что Эма скажет о себе еще хоть несколько слов. Но она заговорила, опять переменив тему разговора:

– Сколько у нас еще остановок?

– Три.

Ветер унес ответ Тибо неведомо куда.

– Я не услышала, ваше высочество.

– Три.

Следующая остановка будет еще неприятнее. Государь Ламота презирал музыку, но обожал пиры. Он кормил гостей до отвала, поил допьяна, дожидаясь их откровений, чтобы потом шантажировать. Дипломаты на его праздниках губили свою карьеру, короли подвергали опасности трон, сами того не замечая.

– В Ламоте не танцуют, – сказал принц Тибо. – Но, если хочешь, можешь меня сопровождать.

Эма кивнула, и ее светлая улыбка осветила ночь, словно фонарик.

– В Краеугольном Камне все по-другому, вот увидишь, – сказал принц, отводя глаза. – Дворец стоит над портом, и двор перед ним деревенский…

Ему хотелось рассказать ей о красных виноградниках, о Кресте четырех дорог, об игре в шары на утоптанной площадке. О ювелирных дел мастерах, о парфюмерах, кружевницах, лютнистах, художниках. Об узорчатых блинчиках, холодном северном ветре, жилах оникса в горах, горячих источниках, огне над смолистыми кипарисовыми поленьями, о дикой вишне. По странной прихоти природы в каждой провинции находили свой полудрагоценный камень. Но ветер унес бы его слова.

Принц Тибо тяжело оперся на леер. Дельфины исчезли, словно их никогда и не было. Вода казалась черной и бездонной.

– Мне сказали, ты по-прежнему не спишь в кубрике, юнга, – крикнул он, повернувшись к Эме. – Сегодня холодно, палуба мокрая, ночуй в гамаке.

Склянки пробили, сообщая о смене вахты, и, словно повинуясь им, принц Тибо ушел. Эма не собиралась спать в гамаке в кубрике, она устроилась, как всегда, на баке. Вскоре вахтенный принес ей два кусачих одеяла и плащ из пушистой шерсти. Она уткнулась носом в мягкую шерсть, пахнущую белым мылом и кедром, и спала слаще, чем когда-либо. А когда проснулась на заре, увидела на плаще пуговицу с королевским гербом.