Kitobni o'qish: «Прервавшиеся начинания»
Claudia Panuthos
Kathrine Romeo
Ended Beginnings
Healing Childbearing Losses
© ИП Лошкарева С. С. (Издательство «СветЛо»), 2016, перевод, оформление
© 1984 Bergin & Garvey. Переведено на русский язык и опубликовано в соответствии с соглашением с ABC–CLIO, LLC. Все права сохранены.
Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в интернете и в любых информационных системах, для частного и публичного использования без письменного разрешения издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой гражданскую, административную и уголовную ответственность.
* * *
Выражаем благодарность
Самых преданных и любящих друзей,
Что способны без конца любить
В продолженье этой жизни всей,
Я хочу в своих стихах почтить.1
Во время написания книги «Прервавшиеся начинания» нам посчастливилось – и вместе, и по отдельности – испытать любовь и поддержку семьи и друзей. Без этой поддержки – заботы о наших детях, приготовления еды, обзора исследований, набора текста, новых идей и моральной поддержки – книга «Прервавшиеся начинания» никогда не стала бы тем, чем она является. Таким образом, все наши дорогие друзья и любимые, вы поучаствовали в создании этой книги вместе с нами. Мы благодарим вас от всего сердца, от всей души.
Наш вам почет, Элейн Бонтемпо, Ли Лонгчемпс, Нэнси Браун, Клаудиа Гринфилд, Ким Кавано, Питер Панутос, Пэт Флэгг, Нэнси и Пол Коэн, Рита и Дик Бемис, Джоанна и Питер Коллинз, Пэт и Джон Стегелманн, Джина Кавано, Банни Антоннелис, Элеонора и Винсент Каррейро, Рик Бемис, Энн Лэндри, Элли Мэннерс, Мэри-Энн Миллер, Том Бемис, Розали Меропол, Салли Демпси, Лори Ловеззола, Диана Парфенук, Ральф Джонсон, Барбара Дилл, Диана Бойс, Джон Миллер… И мы особенно благодарим весь коллектив нашего центра «Отпрыск».
Наша вечная любовь и бесконечная благодарность Джону Ромео и Питеру Дженни, потому что без вашей безусловной любви и бесконечной поддержки эта книга не вышла бы в свет.
Наша наполненная гордостью любовь и наша благодарность Джонатану, Шэрон, Полу и Элисон – за ваше не по годам мудрое понимание потребности в этой книге и вашу любовь к нам настолько сильную, чтобы ненадолго отпускать нас для работы над ней.
Наша любовь и сердечная благодарность Пегги О’Мара Мак-Махон, Нэнси Вайнер Коэн и Питеру Джэнни – за вашу веру в нас и в «Прервавшиеся начинания» и вашу готовность удостоить эти страницы своими словами.
А также наша глубочайшая признательность всем мужчинам и женщинам, поделившимся с нами своими рассказами о прервавшихся начинаниях. Наш почет всем вам.
Всем семьям, связанным друг с другом
любовью в жизни и смерти,
и особенно нашим дорогим
Джонатану Панутосу
Питеру Дженни
Джону Ромео
Шэрон, Полу и Элисон Ромео
Ваша любовь была даром всей моей жизни.
Предисловие
Читая эту книгу, вы можете почувствовать себе неловко. Если вы сами испытали в какой-либо форме связанную с деторождением утрату, вы переживете ее заново или дадите волю чувствам, связанным с ней; если же вы этого не испытали, вы можете почувствовать себя неловко из-за оголенной откровенности страданий других людей. Ваша неловкость скажет вам кое-что о вас самих как о человеке нашей культуры. Мы живем в культуре, отрицающей смерть и отрицающей эмоции. Это отрицание обездвиживает нас в попытке протянуть руку другим, открыто принимая настоящее горе, не важно, насколько неуместным, неприличным или «безумным» это может показаться.
Мы говорим друг другу: «О, на то были причины», или «Могло быть и хуже», или «Все будет хорошо». Такие утверждения закрывают дверь для общения, преуменьшают силу горя и дают посыл, что наши чувства ненормальны, их нельзя понять или разделить, и поэтому мы блокируем их и становимся неспособны дать им волю. Должны ли мы чувствовать себя подавленными? Должны ли мы все еще горевать по прошествии стольких лет? Книга «Прервавшиеся начинания» возвращает нам наши чувства и дает на них разрешение – на все чувства.
Мы стыдимся и страшимся смерти, потому что она делает нас беспомощными. Она угрожает нашим духовным устоям и нашей воле к жизни. Мы ничего не можем сделать перед лицом утраты, чтобы заставить это переживание уйти и вернуть нашу жизнь к «нормальному» состоянию. Нас приводит в ужас принятие пугающего осознания, что мы не можем избежать смерти, что завтра она тоже будет здесь. Наше сопротивление заставляет нас отрицать утрату и сильные эмоции, ее сопровождающие. В обществе, которое ценит достижения и несгибаемое стремление к совершенству, смерть принуждает нас столкнуться с аспектами жизни, находящимися за пределами нашего контроля.
Но когда мы перестаем стыдиться проявлений горя и начинаем говорить смерти «да», принимая наши чувства утраты без оговорок и суждений, мы восстаем из пепла для новой жизни. Конечно, не бывает жизни без смерти. Хотя в нашей культуре считается нормальным страшиться смерти и чувствовать ужас, когда эти эмоции затрагивают нас и тех, кого мы любим, принятие всех неудобных чувств, которые вызывает смерть, облегчает трансформацию и воскрешение, являющиеся неотъемлемой частью сути смерти.
Неловкость, которую мы испытываем перед лицом необузданных спровоцированных утратой эмоций, также показывает нам, как мы судим других и сравниваем наши чувства в попытке оценить их. «Ну и что она так убивается?» или «То, что с ним случилось, не так страшно». Поскольку мы не позволяем себе выразить собственное горе, мы резко осуждаем за него других.
Что касается этой книги, она заставляет меня соприкасаться с моими собственными чувствами относительно утраты и смерти. Я заново переживаю свое онемение и неспособность реагировать восьмилетней давности, когда сын моей подруги Стефани умер в возрасте шести недель, и болезненное беспокойство, которое мы пережили не так давно, когда ее третий сын прошел через операцию опухоли мозга. Я заново переживаю рождение своего сына с заячьей губой шесть лет назад. Я заново переживаю трудности его кормления на первых этапах, потерю веса и отлучение от груди, его операции в три месяца и в год и четыре месяца. Я заново переживаю одиннадцать дней дежурства в больнице у моей пятимесячной дочери, когда она заразилась менингитом. Я сравниваю свои страдания со страданиями других. Я веду счет потерянным друзьям, которых забрала смерть, и детям, утрату которых я пережила. Я задумываюсь, страдала ли я достаточно, чтобы горевать, когда читаю о горе этих родителей. И по мере того как я читаю эту книгу, я меняюсь. Потому что слезы, которые приходят во время чтения «Прервавшихся начинаний», утихомиривают мои сравнения и суждения, утихомиривают мои попытки рационализировать и осмыслять, дают волю моим эмоциям. Мне позволено плакать о них и о себе. Мне позволено переживать свои чувства и проливать свои слезы.
Более того – эта книга возвращает нам чувство надежды. Она возвращает нам нашу волю к жизни. Поскольку, по мере того как мы даем волю горю и печали, мы принимаем апатию, гнев и суицидальные мысли и плач наших умерших детей, звучащий в ночи. Мы принимаем себя как хороших людей, не потому что мы избежали страдания, но потому что мы его пережили. Мы можем посмотреть в лицо истинной трансформации смерти – поскольку смерть дает новую жизнь живущим. Когда мертвые оставляют свои жизни позади, они трансформируют через нас чудо каждого нового дня, красоту каждого нового момента, значимость каждой мысли, действия и эмоции.
Когда мы не можем изменить реальность, мы можем лишь измениться сами. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла». В этом и состоит суть преодоления смерти. Смерть перемещает нас прямо в настоящее. Мы переживаем каждый миг более полно, потому что она становится нашим постоянным спутником.
Пегги О’Мара Мак-МахонАльбукерке, Нью-Мексико
Сон женщины
Мои сны всегда очень яркие. Например, прошлой ночью мне приснилось, что вместе собрались следующие люди:
– моя подруга со Среднего Запада, которая позвонила мне на прошлой неделе и рассказала, что ее первая беременность только что закончилась выкидышем. «Увы, я потеряла даже не ребенка, – сказала она, – это было… это… “оплодотворенное яйцо”. Заблудший сперматозоид и неполноценная яйцеклетка. Наверное, это и к лучшему»;
– моя сестра (ее мать принимала диэтилстилбестрол во время беременности, и поэтому у сестры теперь целая история трубных беременностей и выкидышей и мертворожденная дочь, родившаяся раньше срока на 28-й неделе);
– Миссис Дж., одна из секретарш в офисе моего мужа, чья семилетняя дочь умерла в 1972 году. Она была ее единственным биологическим ребенком, и у нее с рождения был порок сердца;
– женщина, только что перенесшая третий аборт;
– двоюродная сестра, одна из близняшек которой родилась мертвой. А вторая девочка была «как овощ» и могла существовать лишь в стенах госучреждения. Три года спустя ребенок умер. В то время моя двоюродная сестра забеременела и родила красивую здоровую девочку;
– Мэри Х. (четвертый ребенок которой стал жертвой синдрома внезапной детской смерти);
– подруга моей матери, ребенок которой родился в результате назначенного врачом кесарева сечения в 1955 году. Этот доктор неправильно определил ПДР (предполагаему дату родов), и ребенок умер от гиалиново-мембранной болезни – болезни преждевременно рожденных младенцев. У этой соседки были проблемы по женской части, и, по-видимому, зачать она больше не смогла);
– ее доктор;
– моя мать, чьи сыновья-близнецы – мои братья – умерли через два дня после рождения. «Возможно, у нас не было бы наших красавиц-дочерей», – часто слышали мы. И все же, взрослея, я часто задумывалась, почему мама не может терпеть никакого беспорядка;
– мой отец, плачущий над фильмами, которые не так уж печальны;
– подруга, у которой двое детей и перевязаны фаллопиевы трубы;
– женщина из копировального центра (ей около шестидесяти лет, и она, взглянув на статью о выкидышах и младенческой смертности, которую я попросила ее откопировать, посмотрела на меня и сказала: «Моему третьему ребенку исполнилось бы 16 в октябре этого года. Меня положили в “патологию”, теперь делают так же?» Конечно, продолжила она, было бы абсурдным теперь, в ее возрасте, растить подростка. Но можно ли ей сделать копию статьи для своей подруги? «Вот она – она так и не оправилась после смерти ребенка. И я вам скажу, – она доверительно наклонилась ко мне, – ее десятилетка тоже из-за этого страдает»);
– девочка-подросток Кэрол, которая позвонила мне с вопросом, не знаю ли я хорошего дома для ребенка, которого она собиралась родить и отдать на усыновление;
– мать Кэрол;
– ее парень;
– Диана, женщина с курсов подготовки к родам, родившая мальчика со множеством хромосомных аномалий;
– мужчина, выступавший на телевидении и сказавший, что у него четыре дочери и он «не оставит жену в покое», пока она не родит ему сына);
– и его жена;
– все женщины (все 40 000, написавшие мне), у которых было экстренное кесарево сечение или разочаровывающий опыт родов);
– и я с тремя красивыми – нет, прелестными! – детьми и одним выкидышем (между вторым и третьим ребенком). Я помню, как пять лет назад написала в письме одной подруге: «Я часто чувствую, будто чего-то, нет, кого-то не хватает». Интересно, что когда кто-то спрашивает, сколько у меня детей, я хочу выкрикнуть – «четверо!»;
– и Джоанна, у которой «идеальная полная семья: мальчик, девочка, автомобиль-универсал, собака и кошка – не считая мужа!» – но которая обожала быть беременной и скучает по этому состоянию.
В моем сне я нашла безопасное и полное любви место, где все эти люди – все, кто когда-либо потерял ребенка на любой стадии беременности, младенца, роды, трубы, матку или мечту о собственном ребенке – собрались бы вместе. Это место, где они отпускают горе, сердечную боль, страдание, печаль или онемение, возникшие или взятые на себя со дня их утраты, которые они носили с собой (поскольку мы знаем в моем сне, что все эти ситуации, запланированные или незапланированные, желанные или нет, представляют собой какую-то форму утраты и что все люди, связанные с этой потерей – включая бабушек и дедушек, братьев и сестер, друзей и персонал больницы, – оплакивают утрату каким-либо образом, признают ли они это и демонстрируют, равнодушны они или нет). В моем сне всем этим людям оказывают помощь в том, чтобы залатать сердце, оживить душу, поднять дух. Им предоставляют возможность дать волю страданию, гневу, боли, замешательству и заменить их достоинством, любовью к себе и самоуважением. Они используют эту возможность, чтобы самоутвердиться и использовать проведенное вместе время на то, чтобы измениться, расти, любить.
Проведя всего несколько часов в этом месте из моего сна, каждый человек уходит с более высокой самооценкой, чувством, что он более цельный, находясь в большем мире с самим собой, чем за последние несколько недель, месяцев или лет со дня утраты.
* * *
В процессе написания «Прервавшихся начинаний» мы узнали, что каждый год более одной трети всех женщин, которые зачинают, теряют детей (находят ли они их когда-нибудь, все время спрашиваю я?) вследствие выкидыша, мертворождения младенцев и младенческой смерти. Еще полмиллиона беременностей заканчиваются абортом. Из женщин, выносивших детей до срока, тысячи рожают «неидеальных» детей. Некоторое количество детей отдают на усыновление, одних открыто, других анонимно. Кроме этого, по некоторым оценкам, 25-30 % всех женщин рожают детей посредством кесарева сечения, а многих разделяют с детьми после рождения, даже если роды прошли благополучно и с ребенком все в порядке. Стоит ли удивляться, что мы живем в стране горюющих женщин? А если горюют женщины, можем ли мы ожидать, что их младенцы, их дети – само общество – не будут испытывать боли?
В книге «Прервавшиеся начинания» мы находим совершенно новое понимание связанной с деторождением утраты – описание не только эмоциональных признаков и симптомов, но и ее воздействия и влияния – и даже ее объяснение. Книга «Прервавшиеся начинания» дает возможность тем, кто пережил утрату (а также тем, кто был рядом, или тем, кого тоже задела утрата), исцелиться. «Прервавшиеся начинания» помогают нам признать нашу боль как показатель здоровья: здоровое тело готово исцелиться, здоровый ум готов прекратить «загонять в подсознание» эмоциональную боль, здоровый дух готов воспарить. Она с любовью дает горюющим сердцам конкретные, практические идеи, как запустить этот здоровый процесс, а также – как его завершить.
Мое уважение к этому труду и к женщинам, которые его написали, безгранично. Их посвящение себя, их своеобразный и эффективный подход к горю и исцелению, их любовь к женщинам уникальны. Достаточно провести с ними лишь несколько минут, чтобы понять это. Мне выпала честь наблюдать за работой этих прекрасных женщин, учиться у них. Многие жизни обогатились их работой и их любовью, и, в свою очередь, каждая их этих жизней смогла помочь другим.
Книга «Прервавшиеся начинания» дает вам возможность побыть несколько минут с Клаудией и Кэти. Это своеобразный тренинг. Я аплодирую тем, кто решил прочитать ее, потому что сделать это означает открыться собственным утратам. Невозможно закрыть эту книгу, не почувствовав бесконечную благодарность за ее существование, не быть чрезвычайно тронутым ее содержанием, не быть приведенным в благоговение ее силой и правдивостью и не почувствовать приподнятость от ее простоты и эффективности. Невозможно прочесть ее и не почувствовать готовность горевать; быть готовым признать без суждений; простить, не забыв; утверждаться, расти, искать умиротворения, двигаться дальше.
И когда я вижу сотни людей, пишущих Клаудии и Кэти, звонящих им, посещающих их «исцеляющие» тренинги, испытывающих боль, а уходящих в мире, я понимаю, что все это был не сон.
Нэнси Вайнер КоэнНидхэм, Массачусетс
Вступление
Ведь всегда было так – любовь не знает своей глубины до часа разлуки.
Халиль Джебран
Каждый год в США не выживают более одной трети зачатых детей. Одну из трех зачавших женщин затронет связанная с деторождением утрата. Бесчисленные другие мужчины и женщины горюют над разбитыми мечтами о беременности, рождении ребенка и родительстве.
Каково влияние этих прервавшихся начинаний? Что происходит с родителями, чьи жизни так глубоко затронуты подобной утратой? Что происходит с другими жизнями, затронутыми по принципу домино расходящимися волнами горя? Является ли понимание глубины любви, как метко выразился Джебран, источником успокоения или боли? Могут ли родители, чувствующие муки утраты, когда-нибудь оправиться и достичь исцеления? Будет ли то, как они горюют, влиять на то, насколько качественно и скоро они исцелятся? Можно ли простить непростительное?
Наш личный поиск ответов на эти и другие пронзительные вопросы вылился в написание книги «Прервавшиеся начинания». Большинство трудов на тему горя было написано теми, кого лично затронула утрата и кому требовалось эмоциональное исцеление. Письменное слово, по-видимому, предлагает способ выражения того, что иначе осталось бы невыраженным. В этом смысле книга «Прервавшиеся начинания» не является исключением.
Эта книга написана еще и для того, чтобы зафиксировать на бумаге эффективную программу исцеления после утраты, связанной с деторождением, которую мы разработали в нашем психологическом центре «Отпрыск» для родителей, ожидающих ребенка. Мы благодарны всем, кто вдохновил это начинание: тысячам тех, кто писал или звонил, моля о помощи – поддержке и исцелении от связанной с беременностью утраты. В письме или звонке каждого содержалась уникальная история, но все они искали физического, эмоционального, психического или духовного руководства в процессе исцеления с такой жаждой облегчения, которая явилась настоящим вдохновением этой работы.
Мы считаем связанной с деторождением утратой не только выкидыш, мертворождение или смерть младенца (включая синдром внезапной детской смерти), но также и бесплодие, отказ в усыновлении, рождение нездоровых детей и медицинский аборт. Мы включаем сюда и утраты в результате хирургических вмешательств, травмирующие роды и послеродовой период. Хотя последние три категории могут быть сочтены незначительными утратами по сравнению с мучительной ношей первых, никакая утрата не должна оставаться без исцеления и никто не должен испытывать непризнанную боль. Настоящего исцеления нельзя достичь, сравнивая боль одного человека с болью другого, потому что все мы заслуживаем – и отчаянно ищем – разрешения проблемы. Боль горя уже является причиной одиночества. Мы видели слишком много скорбящих родителей, страдающих в одиночку, полагающих, что их утрата находится за пределами понимания и поддержки других. Хотя всякая утрата уникальна, горе каждого человека на самом деле можно понять, если мы отнесемся друг к другу с состраданием и принятием.
Все мы вплетаем нити своего горя в ткань утраты, и из соединения этих нитей получается орнамент. Мы можем попытаться увидеть этот орнамент, увидеть схожесть в горе каждого из нас – оплакиваем ли мы мертворожденного младенца, болезнь ребенка или роды, никак не соответствовавшие нашим мечтам и ожиданиям. Мы можем действовать так, чтобы помочь друг другу, принимать истинные чувства друг друга и горе вне зависимости от событий и обстоятельств. Книга «Прервавшиеся начинания» также является руководством к исцелению всего существа: физического, психического, эмоционального и, возможно, наиболее важного – духовного.
Обычно мы уделяем внимание прежде всего физическим потребностям. Физическое тело ослаблено и надорвано стрессом, являющимся неотъемлемой частью связанной с деторождением утраты. Таким образом, тело требует непосредственной заботы – ответственного подхода к питанию, физической поддержки. Без этой поддержки психологические муки и эмоциональный сердечный надрыв часто без необходимости затягиваются, потому что физическое существо слишком слабо и истощено. Более того, вероятность будущей потери беременности возрастает, когда организм, находящийся под воздействием физического стресса, снова пытается поддержать еще одну зарождающуюся жизнь. Тогда для многих родителей утрата следует за утратой. Отвечать на физические потребности абсолютно необходимо.
После того как восстановлено физическое тело, становится возможным разрешение эмоциональных и психических проблем. В этих фазах исцеления нет коротких путей или способов починить что-то на скорую руку, поскольку горе безжалостно и нельзя не воздать ему сполна. Мы не можем полностью избежать его присутствия в нашей жизни, не важно, как отчаянно мы пытаемся это сделать. Однако умиротворение сердца и разума возможно, когда горе и боль принимают, изливают и открыто выражают. Переживать в полной мере боль, сомнения, минуты отчаяния – совсем непростая задача. Но противоположностью такого искреннего мужества являются непомерные эмоциональные страдания, продолжительные психологические муки и, вероятно, физическая болезнь. Мы верим, что решение эмоциональных и психологических проблем возможно.
Не надо пытаться добиться возвращения к нормальному состоянию, поскольку такого возвращения не достичь. Никто из переживших утрату никогда не будет прежним; мы либо учимся жить дальше и делаем это в гармонии с нашими духовными убеждениями, либо попадаем в плен темноты нашей собственной горечи, сожаления и жалости к самим себе. Таким образом, разрешение от утраты на духовном уровне является заключительным шагом исцеления.
Книга «Прервавшиеся начинания» предназначена для желающих максимально посвятить себя своему личному исцелению. Мы, в особенности женщины, слишком долго искали помощи в наших жизненных конфликтах вовне – в таблетках, «спасителях» и других неэффективных решениях, вместо того чтобы обратиться к нашим внутренним глубинным ресурсам и силам. Поступая таким образом, мы ослабили себя, страдали без необходимости и часто заблуждались.
Мы верим, что мы, переживающие утрату, можем найти выход. Мы верим, что родители в горе могут жить, не причиняя страданий самим себе. Связанные с деторождением утраты несут достаточно несчастья и без дополнительного физического урона от истощения или болезни, эмоциональной боли заблокированных чувств, психологических мук из-за отринутых мыслей и горечи духовного плена.
Итак, тысячам родителей, пережившим связанную с деторождением утрату, мы предлагаем книгу «Прервавшиеся начинания». Мы благодарны вам за то, что вы вдохновили нас представить труд, посвященный полному исцелению – тела, ума, сердца и души. Мы надеемся, что он может провести вас сквозь туман горя и подвести к всепоглощающему миру с собой и успокаивающему принятию. В самой сердцевине этого мира с собой будет жить наша бесконечная любовь к нашим детям, которые вошли в нашу жизнь. Даже если время, которое они провели с нами, было кратким, их влияние на нас было бесконечным, они дали нам возможности для нашего собственного духовного роста, которые нельзя отрицать. Они являются наивысшим вдохновением.
Клаудиа Панутос и Кэтрин Ромео
Глава 1
Вдохновение личным примером
Преодоление утраты
Наше личное преодоление связанных с деторождением утрат привело нас к написанию этой книги. По мере того как мы прорабатывали свое горе и пробивались к исцелению, мы чувствовали глубокое родство – то, что одна из наших бабушек назвала ощущением «родственной души», – с другими перенесшими утрату родителями. Без нашего личного опыта утраты и без чувства единения с теми, кто находится в трауре, книга «Прервавшиеся начинания» никогда не была бы написана, а наш центр психологической помощи «Отпрыск» никогда бы не родился. Прежде чем мы поделимся с вами нашими знаниями и мыслями об исцелении связанной с деторождением утраты, мы хотели бы поделиться своими личными историями. Хотя их окончания, конечно, были болезненными, они всегда открывали новые двери на постоянно разворачивающейся дороге жизни. Мы чувствуем искренность скорбящего родителя в словах Полы Дарси в ее «Песне для Сары» (D’Arcy, 1979): «Если что-то закончилось, ты не жалей, не грусти. Знай: ты в начале другого большого пути». Так вот, окончания историй, изменивших нашу жизнь.
История Клаудии
В начале августа 1972 года я ехала из университетского медпункта немного шокированной, но больше все-таки взволнованной новостью о том, что я беременна. И я, и мой партнер оба были аспирантами программы по социальной работе. Мы не планировали эту беременность, по крайней мере сознательно. Но было ясно, что никто из нас не сопротивлялся мысли о том, что наш ребенок родится будущей весной, будем надеяться, после выпуска.
Хотя мы оба считали себя мудрыми в практическом отношении – Ли было 26, а мне 23, – мы были болезненно наивными относительно полной ответственности и даже бремени родительства. Мы были не так давно влюблены, и жизнь была полна новых начинаний – романтических, находивших отражение в свежесрезанных цветах, только что выпавшем снеге или расцвете дня. Наша беременность справедливо казалась частью этих начинаний – отражением юной любви, выраженным в мечте детства о том, чтобы стать родителем.
Ли, даже в те первые недели, трогал мой живот, разговаривая с нашим ребенком. Он просил его расти и быть здоровым, а также рассказывал вслух о своих мечтах стать отцом. Это был второй ребенок Ли, его дочь Джоди жила в штате Джорджия в нескольких сотнях километров от нашего дома в Коннектикуте. Он видел ее несколько раз в год, но горевал о ее отъезде, когда она переехала на юг вместе со своей матерью несколько лет назад.
В некотором смысле Ли стремился к Джоди и к единению с «отцом» внутри себя, поэтому его легко захватила мечта о новом ребенке. Мы оба были так взволнованы, что пренебрегли традицией подождать окончания первого триместра, прежде чем объявлять о беременности, и мы открыто делились нашей новостью. Никто из нас не мог предположить, что эта беременность не окончится живым, здоровым ребенком, который останется с нами навсегда.
В середине сентября я отправилась в медпункт на ежемесячный осмотр. Медсестра сказала, что со мной все в порядке. Она велела мне следить за прибавкой веса, хотя я совсем не набрала. Это предупреждение показалось дежурным советом, доброжелательным, но не совсем уместным.
Терапевта же беспокоило, что я буду беременна на втором курсе аспирантуры. Отеческим голосом он спросил, рассматривала ли я возможность аборта. Его слова пронзили меня насквозь – не потому, что я считала аборт чем-то неправильным, но потому что я в первый раз вспомнила, что не все беременности оканчиваются ребенком.
Я почувствовала ужас, но спокойно ответила, что мы с Ли уверены, что поступаем правильно. Тогда он продолжил и рассказал, что у меня может случиться выкидыш и что, если он случится, я буду не одинока, потому что у многих женщин «не получается» в первый раз. Тогда я была не слишком сознательной для того, чтобы понять, когда меня и моих сестер-женщин оскорбляют, поэтому поблагодарила его и отправилась домой.
На следующий день занятия возобновились. Было здорово увидеть всех наших старых друзей и поделиться рассказами о каникулах, а также новостью о нашей беременности. В конце недели друзья повели нас в местный паб, чтобы отпраздновать, что для меня значило выпить стакан апельсинового сока. Этот сок был лучше всякого шампанского, потому что он символизировал ту «особость», которую придает каждой женщине беременность.
Ли сиял от гордости. Я видела в его лице мужественное сознание силы, оттого что он смог сотворить ребенка. Хотя мне и не нравился подразумевающийся под этим «мачизм», должна признать, я наслаждалась вниманием в его новообретенной роли будущего отца-защитника. Мы и не знали, что это будет единственное наше торжество.
В субботу утром я проснулась рано, чтобы начать обычные для выходных домашние дела. Мы жили в загородном доме с дровяной печью, обеспечивающей нам единственный источник тепла. Мы с Ли согласились сделать ремонт в счет платы за жилье. Поскольку нам обоим нравился физический труд и мы были ограничены в финансах, этот дом выглядел как мечта студента.
Сразу после обеда я почувствовала небольшие спазмы внизу живота. Я перестала таскать дрова в сарай и вошла в дом, чтобы присесть, подумав, что я, должно быть, перенапряглась. Я поспала несколько часов и проснулась, чтобы отправиться на ужин, о котором мы с Ли договорились с друзьями. Впоследствии, оглядываясь назад, мы осознали, что не обсуждали за ужином нашу беременность, будто уже знали, что что-то не так.
Мы с Ли ехали домой в необычном молчании. Я очень устала и хотела спать. Мы повернули к себе во двор, и Бернард, наш сенбернар, подбежал, чтобы поприветствовать Ли. Я открыла дверь машины и упала на землю. Боль в животе была резкой. Ли внес меня в дом. Мы все еще хватались за идею, что я слишком перетрудилась, но решили на всякий случай поехать в больницу.
К этому времени схватки усилились. Дежурный терапевт, молодой врач, обнаружил вагинальное кровотечение, о котором я не подозревала, и сказал, что у нас выкидыш. Он дал мне дозу демерола и отправил домой, сказав Ли, что больница не предоставляет акушерских услуг, поэтому нам надо поехать в другое место, если мне нужна медицинская помощь.
Мы молча плакали поодиночке до тех пор, пока не началось действие демерола и я не обмякла на сиденье автомобиля. Я проснулась в нашей комнате, меня бесконтрольно рвало, и я не могла пошевелиться. Ли помыл пол и меня и устроился рядом с ведром в руке. Для меня ночь текла без понятия о времени, я была в ступоре под действием демерола. Для Ли она была длинным одиночным кошмаром, который он переживал в страхе.
На рассвете состояние опьянения от лекарства закончилось. Ли спал сидя. Я попыталась встать, но потеряла сознание от боли. Теперь мы знали, что это было больше, чем просто выкидыш, и эмоциональная энергия оплакивания нашего потерянного ребенка была перенаправлена в другое русло. Нашей новой целью было физическое выживание, потому что боль усиливалась и я начала задыхаться.
Следующим звуком, который я услышала, был вой сирены «скорой помощи», которую вызвал Ли. Ли кричал, чтобы они пошевеливались и не дали мне умереть. Я снова потеряла сознание. Каждый ухаб на дороге отдавался у меня в области таза.
Врачи бегом занесли меня в отделение экстренной помощи. Послышались голоса: «У нее шок!» А затем наступила темнота. У меня пред глазами, окутанные белой клубящейся дымкой, стояли мои двоюродные бабушки Молли и Нэл, обе умершие, когда я еще училась в старших классах школы. Они улыбались. Меня это не пугало. Я думала, что они протянут мне руки, но вместо этого они лишь посмотрели на меня и ушли. Я проснулась в послеоперационной палате, а Ли шептал мне на ухо: «Не умирай, Дуби (прозвище, которое он мне дал), не надо, Дуби».
Когда я наконец пришла в сознание, мы оба испытали такое облегчение, оттого что я выжила, что мы были за несколько световых лет от того, чтобы оплакивать потерянную беременность. Вскоре мы узнали, что у нас была внематочная беременность – состояние, при котором оплодотворенная яйцеклетка прикрепляется вне матки. В моем случае это состояние не было своевременно диагностировано, результатом чего стал разрыв маточной трубы.
Мысль о том, что я могла умереть, повергла Ли в ужас. Он рассказал, что терапевт предупредил его перед моей операцией, что я нахожусь в тяжелом состоянии и могу погибнуть. После этого происшествия еще несколько месяцев у него был застывший взгляд. Я была благодарна, что осталась жива, и испытывала новое глубокое ощущение смысла жизни. И хотя я по-настоящему переживала это чувство духовного роста, я похоронила свое горе на несколько месяцев – здоровое состояние, учитывая, что должно было наступить хотя бы физическое выздоровление.
Пребывание в больнице было кошмаром. Никто не говорил со мной о том, что случилось. Сотрудники больницы старались не заходить в мою палату, если только мне не требовалась физическая помощь. Я знала, что само мое присутствие затрагивало неразрешенные эмоции, особенно среди сестер. Дважды, когда я звонила, чтобы мне ночью принесли одеяло, мне говорили, чтобы я перестала беспокоить их с этими одеялами, потому что их нет. Во второй раз, когда я спросила, не может ли кто-то сходить на другой этаж в поисках лишнего одеяла, мне предложили встать и одеться, раз уж мне так холодно. Я так и сделала, и на следующее утро сестра накричала на меня за то, что я лежу в постели в одежде.
После этого я поняла, что лучше будет лежать дома, поэтому я выписалась из больницы и отправилась домой с Ли, который уложил меня у печки, завернув в спальные мешки. Единственное возражение против моей выписки из больницы исходило от моего терапевта, который был обеспокоен, что у меня до сих пор не было стула. Я уверила его, что, если у меня случится запор, он узнает об этом первым.
Теперь мне ясно, что и Ли, и я были в состоянии глубокого шока. В попытке успокоить свои эмоции на следующей неделе мы вернулись к обычному расписанию занятий. Никто из нас не мог нормально оценить мое физическое состояние, поэтому мы, можно сказать, его игнорировали. Однако у горюющего тела есть безжалостный способ сделать так, чтобы его услышали. Хотя я каким-то образом умудрялась функционировать в течение трех месяцев после операции, у меня развилась страшная анемия вкупе с мононуклеозом. Проблемы с кровью вынудили меня пропустить шесть недель занятий. К счастью, преподаватели разрешали мне выполнить необходимые для выпуска задания дома.
Мы с Ли по сути закрылись от любых обсуждений наших чувств относительно беременности. Когда я приближалась к этой теме, его глаза расширялись от страха и он весь сжимался. Эти сигналы были для меня достаточным поводом, чтобы пойти на попятный, поскольку для меня по большей части касаться этой темы было слишком болезненно. Казалось, что нам обоим нужно время.
Тем не менее отношения между мной и Ли никогда больше не были прежними. Наши мечты о семье, будущем, родительстве в буквальном смысле лопнули. У нас не будет ребенка этой весной, а в настоящем мы не способны выразить свою боль.
Не уверена, позволил ли себе Ли когда-нибудь по-настоящему почувствовать разочарование или признать внутреннюю рану. Мое состояние дошло до критической точки как-то в обед четверга в центре Хартворда.
Я вернулась на практику в одной из альтернативных школ. Мой куратор обходился со мной по-доброму и позволил отработать пропущенные дни. Школа располагалась в здании старого вокзала через дорогу от муниципальной парковки.
В этот самый четверг я не ждала никаких необычных происшествий. Я подъехала, как я считала, к парковке. Я была через дорогу и чуть в стороне от школы. Однако я куда-то не туда свернула и потеряла дорогу. Я повернула обратно и снова устремилась в направлении парковки.
На этом этапе я была расстроена и немного встревожена. Я помню, как предостерегла себя не спрашивать у проходящего полицейского, где находится парковка. Я чувствовала себя немного сумасшедшей и боялась, что он это заметит.
Затем я начала плакать. Я рыдала и рыдала больше полутора часов. Я потеряла намного больше, чем парковку, я потеряла ребенка и частично мужа и тысячи нежных моментов семейной жизни.
Образы трехлетней девочки, одетой в розовое клетчатое платье, шестилетней, впервые идущей в школу, двенадцатилетней, у которой впервые началась менструация, и восемнадцатилетней, готовой к выпускному балу в школе, прошли перед моими глазами. Я чувствовала, что мне нужно поговорить с ней и что ей нужно имя. Я назвала свою дочь Элизабет. Я рассказала ей, как я расстроена – как зла, что она ушла от нас с Ли.
Я рассказала ей, как сильно я ее любила и что я практически жила с ней и со своими потерянными мечтами о материнстве.
Для меня не имело значения, была ли Элизабет девочкой на самом деле. Мое сердце подсказало мне, что это так. Значение имело то, что я нашла способ обратиться к частичке меня, которую я также потеряла.
Слезы отступили, а проехавшая мимо пожарная машина резко вернула меня к реальности дорожного движения в центре Хартфорда. Парковка находилась справа от меня – непреклонная реальность и напоминание о настоящем. Я завела машину и остановилась еще на мгновение, чтобы оплакать Элизабет.
Мы с Ли так и не смогли оправиться ни от наших чрезвычайно идеализированных мечтаний, ни от истинной реальности нашей утраты. Наши жизни продолжались, но были навсегда разделены невысказанными словами и невыраженным отчаянием. Казалось бы, двое клинических социальных работников, которые должны быть обучены общению и выражению эмоций, могли бы исцелиться в более полной степени. Мы не смогли.
Через год мы снова забеременели. Я в то время была клиническим социальным работником в центре психического здоровья. Я не позволяла себе радоваться, потому что знала обратную сторону этого восторга слишком хорошо.
Это не имело значения – когда у меня случился выкидыш, мое сердце все еще было разбито, потому что я снова не стала матерью ребенка, личико которого я могла бы увидеть и к ручке которого я могла бы прикоснуться.
Чуть менее года спустя мы забеременели опять. И снова выкидыш. На этот раз утрата была слишком тяжела, чтобы ее вынести. Больше никаких детей, подумали мы. Больше никаких беременностей, мечтаний, надежд, которые останутся несбывшимися. Никакого больше физического ущерба, стресса, кровотечения.
Наше горе было молчаливым, а наш плач в то время был заглушен нашим собственным недопониманием и неспособностью нашей культуры оказаться перед лицом такой утраты. Потребовалось почти семь лет, чтобы я открыла глаза и чувства ко внешнему отрицанию нашей культурой горя и внутренней непроходящей боли от потери беременности.
История Кэти
Вскоре после нашей свадьбы в 1968 году мы с Джоном начали надеяться на рождение ребенка. Но эти надежды все не сбывались. Мы на ощупь пробирались через три года бесплодия, каждый месяц молясь, чтобы у меня не начались месячные и теряя частицу веры и доверия к своим телам каждый раз, когда они начинались. Наша юношеская уверенность и жизнерадостные ожидания утекали с каждой менструацией, означавшей, что беременность не наступила.
После года неудачных попыток зачать мы обратились за консультацией к гинекологу. Он подтвердил наши подозрения, что что-то не так, сказав, что, если пара не может зачать в течение года, она предположительно бесплодна, пока не будет доказано обратное. Он предложил начать обследоваться и попытаться выяснить, в чем заключается проблема. Я ушла из кабинета в тот день, чувствуя, будто меня заклеймили; никакое клеймо не могло бы сделать меня более заметной, чем я себя чувствовала. Я была уверена, что люди всё знали и моя неспособность зачать – сделать то, что ожидается от женщин, – была написана у меня на лбу. Джон позже признался мне в тех же чувствах – ощущении несоответствия, утраченной мужественности, унижения. Интересно то, что каждый из нас винил себя. Мне хотелось забиться в нору и спрятаться от мира.
Мир не позволил мне этого сделать. Наши близкие родственники были деликатны к нашим чувствам, но эти чувства тогда считались исключительно личными; нам нелегко было ими делиться, потому что каким-то образом мы запутались в паутине, помеченной ярлыком «провал», и слишком сильно чувствовали себя загнанными в ловушку, чтобы делиться своими переживаниями. Однако дальние родственники не позволяли нам уединиться. «Ну, – подгоняла нас тетя, – не пора ли вам завести ребенка? Ваши родители моложе не становятся, знаете ли, и они хотят повозиться с внуками, пока живы». «Чего вы хотите добиться? – спросила другая. – Заработать состояние, прежде чем заведете детей? Вы что, не знаете, что детям нужны молодые родители?!» Некоторые также отпускали комментарии у нас за спиной так, чтобы мы слышали, что мы «наверное, слишком эгоистичны, слишком зациклены на самих себе», чтобы заводить детей. Если поблизости была беременная, кто-нибудь мог отпустить замечание, что нам стоит спросить ее, как это делается.
Интересно, что чаще критике и осуждению подвергалась я, потому что, предположительно, я как женщина контролировала ситуацию. Люди ждали, пока я останусь одна, а затем выдавали свои мнения. Я всегда чувствовала себя раздавленной лавиной их неделикатности. Комментарии, которые мы выслушивали, в любых других обстоятельствах могли бы быть сочтены признаком невоспитанности собеседника, но при нашем глубинном желании зачать они были нестерпимы. Джон взял привычку стоять рядом на любых общественных сборищах и отвечать на вопросы о беременности шутками вроде: «Слушайте, наверное, я стреляю холостыми». Возможно, дело было во мне. Мы просто не знали. Обследования, которые мы проходили, вначале были неопределенными. Кроме того, они были оскорбительными, унизительными и лишенными уважения и почтительности к жизни. Воспоминания переполняют мое сознание: собрать сперму в специальный пакет, не дать ей остыть и скорее довезти ее до лаборатории; заниматься сексом в определенное время, а затем быстро довезти меня до клиники репродуктивного здоровья, чтобы мое тело было обследовано при ярких огнях прямо после полового акта; болезненный сбор образцов выстилающего слоя матки вручную, чтобы изучить его под микроскопом; заполнение моей матки и фаллопиевых труб рентгеноконтрастным веществом, чтобы группа докторов смогла определить проходимость моих половых путей для зачатия.
Занятия любовью – самая личная и глубоко интимная связь между мной и Джоном – стали медицинской процедурой, оголенной перед толпой докторов в белых халатах и лаборантов, собирающих образцы. Неудивительно, что мы защищали те крохи личного, что нам остались; неудивительно, что мы съеживались от обсуждений причин нашего небеременного состояния остальным миром. Я ищу в памяти хоть какое-нибудь воспоминание человеческого понимания от наших врачей. Но таких воспоминаний просто нет – его тогда не было. Доктора либо многословно советовали нам не беспокоиться – «это произойдет»; либо холодно и безлично сообщали нам результаты анализов, на которые накладывались невозмутимые медицинские точки зрения.
Мы чувствовали себя сломавшимися машинами; с нами так и обращались. Никто из них, ни один, не взял меня за руку, не посмотрел мне в глаза и не сказал: «Это очень тяжело. Должно быть, ужасно это переносить. Я буду работать с вами, пока мы не исчерпаем все возможности». Выносить черствость окружающего мира было болезненно тяжело. Моя вера в свое тело и вера Джона в его, наши представления о собственном здоровье и благополучии, наши ожидания от самих себя и нашего брака утекали от нас каждой менструацией, которую я отмечала в календаре.
Это было очень грустное и болезненное время, мы находились в тупике. Мы жили от месяца к месяцу, ища признаки беременности. Нам говорили, что беременность кажется вероятной; нас обоих признали несколько менее способными к зачатию относительно нормы, но, по-видимому, мы были способны к зачатию. Наконец путы тревоги пали, когда была зачата Шэрон. Услышать, что мы на самом деле беременны, было одним из наиболее радостных, захватывающих, облегчающих моментов в нашей жизни, которые затмило только рождение Шэрон. Мое желание способствовать исцелению других родилось раньше, чем Шэрон. Я подумала обо всех женщинах, чье ожидание ребенка затягивалось и затягивалось.
Через год после рождения Шэрон у меня, по всей видимости, случился выкидыш на четвертой неделе беременности. Мне казалось, что я беременна, но беременность не была подтверждена анализом крови, и вдруг у меня началось кровотечение. Осмотр показал, что, возможно, я была беременна. Этот опыт потряс меня и воскресил все мои страхи. Наверное, у меня внутри что-то на самом деле было не совсем так, не соответствовало норме или было неполноценным. Была ли я на самом деле женщиной, удачно родившей ребенка? Я больше не чувствовала ни безопасности, ни надежности, ни уверенности. Что случилось с ребенком, которого я потеряла? Подвело ли его мое тело? Что случилось? Где мой ребенок? Был ли он где-то в целости вне моего тела? Несколько недель я чувствовала себя окутанной густым туманом, и продвигаться сквозь этот туман было очень трудно. Ничего было непонятно; доктора даже не могли подтвердить, была ли я беременна. Но я знала, что была беременна, и я чувствовала, что ребенок, которого я потеряла, заслуживает по крайней мере признания его существования (я даже чувствовала, что потеряла мальчика). Очевидно, никто не понимал меня. Через несколько дней все уже забыли, что у меня случился выкидыш.
Наконец я просто отринула туман и похоронила мое инстинктивное чувство утраты внутри. Я не знала, что эту похороненную печаль можно снова вытянуть на поверхность более поздней утратой, усилив горе и боль.
Прошло два года, прежде чем наши попытки зачать снова увенчались успехом. Беременность была тяжелой. Над днями, которые в другом случае были бы наполнены радостью и ожиданием, нависал призрак выкидыша. Мой организм подавал сигналы стресса, некоторые сигналы того, что я могу родить преждевременно, однако я доносила до срока. Пол успешно родился, и мы были полны радости.
Три года спустя мы зачали вторую дочь, и именно рождение Элисон определило мое участие в написании этой книги. Странно, подумают некоторые. Здоровый третий ребенок. Прелестная семья. Однако рождение Элисон погрузило нас в пучину утраты – настоящей, горькой, честной перед Богом, в гневе на Бога. И эта утрата вызвала на поверхность другие неизлеченные утраты, которые я пережила в прошлом, и переполнила меня грустью.
Моя беременность Элисон была наиболее позитивной, комфортной беременностью из всех. Призраки неудачи и утраты растаяли на заднем плане, и мы начали ожидать рождения нашего ребенка. Первые наши дети родились в крупном роддоме Бостона. При каждом рождении мы чувствовали себя очень уязвимыми; некоторые аспекты больничного ухода пугали или злили нас. Мы чувствовали тревогу за наших детей и не были уверены, что медицинская помощь, которую мы получали, обеспечит им безопасность. Поэтому во время третьей беременности в нас начал расти страх возвращения в тот же роддом. Наши годы бесплодия оставили нам мало уверенности в себе и доверия к медицинским работникам. Мы не испытывали почтения и уважения к большинству связанных с беременностью медицинских мероприятий, и мы не чувствовали, что сама больничная атмосфера была наполнена глубоким уважением к жизни.
Мы присутствовали при домашнем рождении дочери наших близких друзей – Андре. При ее рождении мы чувствовали благоговение. У нас даже было глубокое духовное ощущение, что, возможно, Бог ведет и нас к таким родам, чтобы обеспечить безопасность ребенка. Чтобы получить больше ответов, мы посетили на выходных духовный семинар для пар и почувствовали еще большую уверенность, что Бог подвел нас к тому, чтобы положиться на по-настоящему естественные роды.
Поэтому после нескольких месяцев изучения фактов и поисков в своей душе мы решили рожать дома. Это было глубоко духовное, вымоленное решение. Мы чувствовали себя в безопасности; мы нашли прекрасных опытных акушерок и превосходную врачебную поддержку, и мы были уверены, что делаем разумный безопасный выбор для рождения нашего ребенка; мы представляли себе совместное рождение, с двумя возбужденными старшими детьми и несколькими любимыми людьми, приветствующими нашего новорожденного, но больше всего мы мечтали об умиротворенных, безопасных родах, глядя на которые, Бог улыбается, а всех нас окружают ангелы-хранители.
Реальность была далека от умиротворенности и божественности. Активная фаза родов длилась всего четыре минуты, очень интенсивно и стремительно. Элисон почти родилась, когда ее пульс начал падать и внезапно исчез. Акушерка, слушающая сердцебиение, покачала головой – пульса не было! Я должна была немедленно вытужить дочь, чтобы спасти ее. Я приложила все свои силы на то, чтобы ее родить. Она выскользнула из моего тела, и на несколько секунд я потеряла сознание, изнуренная и травмированная такими стремительными родами. Они были захватывающими, переполняющими и пугающими.
И вот она лежала, моя дочь – бездыханная, бело-голубая, без сердцебиения. Несмотря на все планы и молитвы, Элисон не удалось уберечь. Мысль о том, что она может умереть, поразила меня. Я беспомощно смотрела, как наши искусные акушерки трудились над ее крошечным тельцем, делая ей искусственное дыхание. Это было наиболее мучительным моментом в моей жизни – видеть своего ребенка таким нуждающимся, в смертельной опасности, и просто смотреть. Я помню, что я молилась вслух и слышала, как Джон тоже молится, обнимая меня. Мы просили Бога не дать нашей дочери умереть. Где был Бог? Где была наша духовная гарантия безопасного рождения? Мы также разговаривали с Элисон, умоляя ее дышать. Ее сердце начало биться снова, она сделала неровный вдох – и остановилась. Прошло четыре бесконечных минуты, пока наши акушерки делали ей искусственное дыхание, и она начала дышать. Сперва с перерывами, а затем более уверенно. Казалось, что она выбирается, но мы вызвали «скорую», чтобы немедленно отвезти нас в ближайшую больницу.
А затем наши мечты о рождении разбились на еще более мелкие осколки. Наш вызов всего лишь «скорой помощи» привел к нам целую команду спасения. Нашу тихую улочку наводнили пожарная машина, машина полиции, «скорой» и по крайней мере сотня человек. Мы перестали слышать наш нежный хор ангелов за воем сирен. Однако дела Элисон шли все лучше даже в течение нашей поездки на «скорой» в больницу. Первый доктор, который нас осмотрел, объявил, что с ней все в порядке, и я сама начала дышать ровнее. В тот же момент я начала отрицать свое горе. И вину – неужели я сама поставила своего ребенка под угрозу? Почему мое тело в этот раз не сработало «как надо»? Неужели это моя вина, я что-то сделала не так или чего-то не сделала? От моей приклеенной улыбки у меня болели челюсти. Плечи и шея ныли от усилия держать голову прямо. Я чувствовала себя вымотанной, более вымотанной, чем когда-либо в жизни, хотя моя новорожденная дочь спала больше, чем ее брат или сестра. Почему я так уставала? Я совсем не понимала. Как и не понимала, почему матка продолжает и продолжает кровоточить, намного дольше обычного периода послеродовых лохий. Теперь я знаю, что усилия на подавление моего естественного горя – горя об утраченных представлениях, ожиданиях и мечтах о рождении Элисон и моей более не непогрешимой духовной вере – требовали довольно большой платы и много энергии. Я думаю, что моя матка «оплакивала» представления о родах, которых у нас, меня и моего тела, больше не будет. Я оплакивала «безопасность», которую я так старалась гарантировать, а затем не смогла найти при рождении Элисон. Она оплакивала годы беспомощной бесплодности, мой оставшийся без уважения выкидыш, всю ту утрату и боль, которую я пыталась спрятать – так и не излеченную. И ужас при виде одного из моих детей, лежавшего так неподвижно, без дыхания и жизни, все еще подавлял меня. Мы тревожно наблюдали за ней в поисках признаков того, что с ней действительно все в порядке и что ей не был нанесен вред при рождении. Я чувствовала, что балансирую на грани контроля, пытаясь утихомирить сотрясавший меня ужас, охватывавший меня по мере того, как я бесконечно проигрывала в уме сцену рождения Элисон.
Мы были так близки к тому, чтобы ее потерять. Жизнь казалась мне такой хрупкой. Я так боялась дать волю своему горю, боялась его силы, того, что оно сможет со мной сделать, особенно когда весь мир считал меня такой удачливой, такой благословенной. Я заперла свое горе на замок.
Но однажды вечером, спустя пять месяцев после рождения Элисон, этот замок неожиданно сорвало. Я посетила лекцию Мишеля Одена, выдающегося французского акушера, поощряющего женщин рожать в ваннах с теплой водой. Он принес прелестные и волнующие слайды, изображающие рожающих женщин, успокаивающихся и расслабляющихся в теплых неглубоких бассейнах в родильном центре. Внезапно, когда я столкнулась с этими умиротворенными, идиллическими картинками родов, воспоминания о неистовом, пугающем, неприятном рождении Элисон наводнили мой разум. В ушах у меня громко зазвенело, и я почувствовала, что задыхаюсь, тону. Все эти непролитые слезы поднялись и заполнили горло и затуманили глаза. Когда замок сорвало, вернуть его на место стало невозможно. Мое похороненное горе и все непризнанные и неизлеченные утраты моей жизни крепко схватили меня за горло, и я не могла сделать ничего иного, как сдаться.
С рождения Элисон прошло полгода, но слезы так и не прекращались. Я винила себя за то, что произошло; я винила Бога, я не чувствовала умиротворения, не имело значения, сколько я думала обо всем, что я оплакивала. Вся боль бесплодия, весь шок выкидыша, все мои сомнения о полноценности моего тела захлестнули меня снова. Моя вера в себя, в свое тело и в Бога на этот раз были разбиты настолько, что требовали полного воскрешения. Это был конец, но это также было и начало. Потому что мне не будет покоя, пока я снова не достигну умиротворения в своей жизни.
Потребность в исцелении
На нашем личном пути нас подвели к тому, чтобы искать для себя исцеления, и вдохновили создать подход, который мог бы оказаться ценным для тех, кому знакома поступь горя. Мы спрашивали себя: «Можно ли когда-нибудь облегчить боль? Растворится ли когда-нибудь железное кольцо, сжимающее сердце?»
Психиатр Кюблер-Росс, пионер и всемирно признанный авторитет в области психологии собственной смерти и смерти близких, говорит нам, что горе – это дар. Это чистая естественная эмоция – бесконечная печаль от нехватки того, кого мы любили, или потери того, что мы ценили. Если горе не фильтруется, оно правильно, хорошо и здорово. Оно не требует работы, изменений или психотерапии. Кюблер-Росс говорит, что оно исцеляется само. Но когда мы начинаем фильтровать наше горе через сита вины, гнева, сожаления, горечи и жалости к себе, тогда нам нужно работать, проводить то, что психиатр и исследователь утраты Эрих Линдеманн назвал термином «работа с горем» (Lindemann, 1979). Горе не может очиститься от этих примесей (Kubler-Ross E., 1980-83).
Мы, будучи представителями нашей культуры, не смогли подготовить себя к переживанию смерти. Этот недостаток подготовки спровоцировал появление этих примесей, для многих из нас совершенно неизбежных. И поэтому нашей задачей становится переделать эти сита, чтобы наше горе могло прийти к исцелению.
В своей лекции в Бостоне в 1983 году Кюблер-Росс утверждала, что хотела бы назвать свою следующую книгу «Я не в порядке, вы не в порядке, но это в порядке вещей». Какая прекрасная обнадеживающая мысль. И хотя многие из нас при столкновении с утратой соприкоснулись с нашей самой основной человеческой сущностью, мы можем надеяться вырасти, починить наши сита и позволить нашему горю течь свободно.
Мы верим, что горе – это дар, что исцеление не только возможно, но и жизненно необходимо и что эти трансформации могут вытеснить человеческие страдания. Когда профессиональный футболист Рузвельт (Рози) Гриер исполнил песню It’s alrigth to cry2 в программе Марло Томас «Свободен быть тобой и мной», многие женщины и мужчины вздохнули с облегчением и почувствовали большую свободу признавать, выражать свое горе и работать над его преодолением. Слезы и боль были вынесены на всеобщее обозрение, и было предпринято больше попыток к исцелению и разрешению проблемы.
Родители и профессионалы сегодня представляют нам множество трудов на тему утрат, связанных с беременностью. Огромное облегчение видеть большое количество литературы по этой теме. Однако никакая попытка истинного исцеления не может считаться полной, если подход не поддерживает исцеления всего существа – тела, разума, сердца и души. Процесс горевания будет затрагивать эти четыре аспекта того, чем мы являемся, то, что Кюблер-Росс называет нашими «четвертинками».
Целостная забота о здоровье направлена на то, чтобы излечить все существо полностью, признавая, что все его части всегда взаимозависимы. Книга «Прервавшиеся начинания» представляет собой целостный (или, холистический) подход к горю и исцелению. Она исследует все четыре аспекта связанных с деторождением утрат: физический, эмоциональный, психический и духовный. Она предлагает модель целостного исцеления, включающую воображение и упражнения на визуализацию, которые мы успешно использовали на наших тренингах для переживающих горе родителей, а также на индивидуальных консультациях. Наш подход поддерживает каждого скорбящего родителя в том, чтобы найти лучший для него или для нее путь снова почувствовать себя целым. Наша книга написана для тех, кто верит, что процесс исцеления проистекает из системы ресурсов, являющихся частью нашего существа.
Книга «Прервавшиеся начинания» заставляет тех, кто к нам присоединяется, пойти дальше постулатов о том, что такое утрата и как она ощущается, о том, что является нормальным, и предлагает нам уникальную программу исцеления, разработанную, чтобы трансформировать утрату.
Правда состоит в том, что нам, родителям в трауре, нужно знать, что мы в своем уме, что переполняющие нас чувства действительно нормальны, но нам нужно и намного больше. Нам нужна уверенность, чтобы доверять самим себе, и нам нужно неосуждающее нас руководство, чтобы мы могли найти свой путь.
Правда состоит в том, что нам нужна возможность дать волю чувствам, выразить и разделить нашу боль, но нам нужно больше, чем просто уши, готовые слушать. Нам нужна информация и поддержка, чтобы помочь процессу физического восстановления. Нам нужна система сброса, которая позволит нам полностью решить проблему без лишних страданий и клинических диагнозов-суждений. Нам нужен какой-то инструмент для духовного примирения и признания информации, а также интуиция, не зафиксированная в традиционных научных терминах.
Наш и ваш личный путь привел нас на страницы этой книги. Давайте вместе пройдем по пути к настоящему восстановлению и исцелению. Давайте обратимся к супругам, родственникам, друзьям, психологам за настоящей эмоциональной поддержкой. Но давайте обращаться и к себе, к нашей собственной внутренней мудрости. Эта сосредоточенность на внутреннем поможет трансформировать боль, чтобы мы были свободны снова обратиться наружу.
Глава 2
Миллионы в трауре
Кто эти горюющие? Это мы сами, наши матери, отцы, сестры, тети, бабушки и дедушки, друзья и соседи. В буквальном смысле, миллионы мужчин и женщин каждый год затрагивает в какой-либо форме связанная с деторождением утрата. Эти переживания могут отличаться по силе и воздействию, но все они болезненны, некоторые даже разрушительны.
Словарь Вебстера определяет траур как «акт печали», «период времени, на протяжении которого проявляются признаки горя» (Webster, 1976). Все мы чувствовали печаль по какой-то утрате, даже если только по утрате собственных надежд и чаяний. Потеря беременности и в самом деле утрата надежд и чаяний, веры в себя и – что наиболее болезненно – в наших детей.
Мы считаем, что чрезвычайно важно рассматривать потерю беременности в как можно более широком смысле по двум важным причинам. Во-первых, многие семьи пережили многочисленные утраты и должны в каком-то виде оплакать все и каждую из них. Например, многие женщины, пережившие рождение мертвого младенца, могли пойти и на кесарево сечение в качестве медицинской попытки спасти своих умирающих детей. Потеря ребенка является настолько всепоглощающей, что оплакивание утраты естественных родов (переживание, часто вызывающее у многих горе) может прийти к родителям только позже, возможно, с наступлением новой беременности.
Таким образом, часто непризнанное горе по поводу хирургических родов может омрачить будущие роды подавленным страхом, гневом и печалью – чувствами, которые ранее находились в тени горя от потери ребенка.
Часто бывает, что родители переживают более одной связанной с беременностью утраты на протяжении своего детородного периода. Женщина может в подростковом возрасте или начале взрослой жизни сделать аборт, который кажется адекватно пережитым, пока у нее не случится выкидыш 10 лет спустя и она не обнаружит, что столкнулась с горем по поводу обеих этих утрат одновременно. Слишком часто она может страдать молча, боясь рассказать об аборте, который она скрывала из страха, что ее осудят, даже мужу.
Есть и вторая причина, почему мы рассматриваем связанную с деторождением утрату в наиболее широком смысле из возможных. В наш век постоянно меняющихся взглядов на вынашивание ребенка многие из нас чувствуют замешательство, неуверенность, страх и одиночество перед выбором собственного будущего и будущего наших детей. Это время, когда важно сформировать поддерживающие отношения. Таким образом, нам нужно принять такой подход к горю, который поддерживал бы нашу схожесть в горе, а не сравнивал и противопоставлял наши отличия. Хотя переживание горя уникально для каждого человека и находится под влиянием внешних событий, внутреннее его преодоление требует одинакового внимания в физическом, эмоциональном, психологическом и духовном аспектах.
Наша надежда состоит в том, что, приступая к задаче исцеления, лучше осознавая нашу схожесть, мы сможем эффективнее поддержать друг друга как женщины, мужчины и родители и, возможно, избежать дополнительной боли, причиной которой является отчуждение и отделение. По-видимому, нашей человеческой природе присуще размышлять в терминах сравнения: какая утрата является более серьезной, кому больнее или у кого есть более неоспоримое право горевать. В такой системе размышлений мы все живем с иллюзией недостатка веры в то, что тот, кому больнее, получит необходимую заботу. Но мы можем изменить этот стиль мышления и жизни.
Чтобы исцелиться, мы должны оставить пронизанные страхом убеждения; мы должны искать для себя щедрой поддержки, доступной, когда мы принимаем нашу человеческую схожесть и открываемся эмоциональному освобождению. В этой системе братьев и сестер мы можем по-настоящему исцелиться.
Принимая во внимание эту цель, в данной главе мы обсудим переживание выкидыша, внематочной беременности, мертворождения, смерти новорожденного, синдрома внезапной детской смерти, бесплодия и аборта. В третьей главе мы затронем дополнительные утраты, частые при нормальных родах и восстановлении в послеродовой период, хирургические или иные травмирующие роды, преждевременные роды и передачу ребенка на усыновление. Используя этот широкий подход, мы начнем знакомиться с миллионами горюющих.
Выкидыш
Каждый год только в США приблизительно от шестисот до восьмисот тысяч женщин переживают выкидыш. Эти цифры не учитывают незарегистрированные потери беременности. Из всех смертей, связанных с беременностью и родами, выкидыш, наверное, является одним из наименее признанных и наиболее непонятых, однако им заканчивается целых 20 % беременностей. Даже в 80-е годы XX века многих женщин, у которых случался выкидыш, сознательно оскорбляла их семья, друзья и врачи, все еще не осведомленные о неизбежной биологической связи между матерью и ребенком. Исследования этой связи явно продемонстрировали, что нежная и любящая привязанность существует между матерью и ребенком задолго до того, как рождается младенец, этот тип биологической связи можно наблюдать уже на этапе зачатия (Klaus, 1982). И тем не менее мы так легко купились на рассказы о синдроме «непривязанности», иллюзии, что женщины, у которых случается выкидыш, не связаны со своими детьми.
Мы также часто не осведомлены о физическом воздействии выкидыша. Многие женщины, у которых случился выкидыш, подвергаются процедуре выскабливания, чтобы обеспечить очистку матки. Находясь под анестезией и действием обезболивающих и антибиотиков, они подвергаются насилию, необходимому или по крайней мере являющемуся неотъемлемой частью хирургических процедур. Однако внимания воздействию только этого физического стресса уделяется мало, если вообще уделяется.
Социологи Пепперс и Кнапп (Knapp, 1980) описали проявления горя в ответ на перинатальные утраты у большого количества женщин. Они обнаружили, что женщины, у которых произошел выкидыш, демонстрировали признаки проявления горя, равные по силе горю женщин, оплакивающих гибель плода или младенца и отличающиеся лишь продолжительностью. Они также обнаружили, что женщины, у которых произошел выкидыш, часто не могли разрешить свои психологические вопросы и беспокойство о том, что же на самом деле произошло.
Неразрешенные вопросы часто являются основой для длительного чувства вины и самобичевания. Палински и Питцер (Palinski, 1980) пишут: «Несомненно, наиболее сильной эмоциональной реакцией после выкидыша является чувство вины. Все женщины, с которыми мы говорили, без исключения ощущали ранее или все еще испытывали чувство вины. В течение нескольких месяцев они оглядывались назад в поисках возможной причины в своем поведении, которое предшествовало выкидышу».
Слишком часто эти вопросы превращаются в психологических монстров вины, которые не очень-то помогают при внутренней боли или утрате. Мотив «соберись, встряхнись и снова забеременей» совершенно обесценивает чудовищность происшедшего. Выкидыш – это смерть. Он требует уважения, а не игривого подмигивания и совета «отправляйся домой и назначь свидание мужу».
Выкидыш может вызвать внутреннее чувство неудачи и стыда, потерю веры в свое физическое тело и внешний конфликт в отношениях между супругами и родственниками. С культурной точки зрения мы настолько стыдимся выкидыша, что у нас есть традиция не делиться новостями о беременности даже с близкими людьми, пока не окончится первый триместр беременности и не снизится вероятность выкидыша.
Некоторые исследования указывают на серьезное возрастание числа семейных конфликтов после выкидыша. Пепперс и Кнапп (Knapp, 1980) относят некоторые из этих трудностей к тому, что они называют термином «несоответствие уровня привязанности»: мать пережила биологическую привязанность, вынашивая своего ребенка, тогда как для отца эта связь присутствовала лишь на психологическом, интеллектуальном уровне. Вероятно, как и во всех конфликтных ситуациях, возможность разрыва между супругами после выкидыша повышается, как и возможность возрастания уровня поддержки и близости.
Культура дозволяет и поддерживает эмоциональность женщин, тогда как мужчин более жестко «натаскивают» на развитие познавательных функций. Например, мы не всегда ожидаем от женщины, что она сможет свести дебет с кредитом или самостоятельно поменять колесо, как и не одобряем, чтобы мужчины плакали на людях. Эта разница в балансе эмоционального и рационального, являющаяся результатом гендерного воспитания, вкупе с несоответствием уровня привязанности вследствие выкидыша может стать причиной раздора, поскольку горюющая мать оплакивает потерю ребенка, которого ее партнер-мужчина не успел узнать.
В отсутствие физического образа, который можно было бы оплакивать, и, если быть откровенными, разрешения культуры, а также поддержки ее чувств супругом каждая женщина, перенесшая выкидыш в западной культуре, зачастую горюет в одиночестве. Не будет похорон, соболезнований и какого-либо сострадания ее утрате. Большое количество женщин, у которых случился выкидыш, снова забеременеют. Однако слишком немногие признают – а если признают, то немногие с ними согласятся, – что выкидыш сопровождается физическим стрессом и чувством утраты. У некоторых могут начаться сложности в сексуальной сфере, и они не смогут понять взаимосвязи между этими сложностями и своей утратой. Некоторые могут стать жертвой вторичного бесплодия – из-за неполного физического исцеления, заблокированной эмоциональной травмы или того и другого. Однако каким-то образом эти 600 000 или более женщин найдут способ жить дальше, горюя, возможно, в молчаливых муках.
Внематочная беременность
Многие женщины, посещавшие наши консультации в попытке оправиться после внематочной беременности, мало знали или совсем ничего не знали о существовании такого нарушения. Тем не менее одна из каждой сотни беременностей в США оканчивается трубной беременностью, наиболее частой формой внематочной беременности. Внематочной беременностью называют любое нарушение течения беременности, при котором оплодотворенная яйцеклетка прикрепляется вне матки. В последние годы количество внематочных беременностей увеличивается с пугающей скоростью. В последнем исследовании Салли Фейт Дорфман (1983), гинеколог Медицинского центра «Гора Синай» в Нью-Йорке, сообщает, что в 1970 году было зафиксировано 18 000 случаев внематочной беременности, в 1978 году это количество возросло до 42 000, а в 1981 году – до 61 000. Этот вызывающий тревогу рост был приписан возрастанию уровня заболеваний, передающихся половым путем, возможному использованию DES (лекарства, которое в 40-е и 50-е годы XX века выписывали женщинам для предотвращения выкидыша, но которое, как теперь известно, провоцирует рак и бесплодие) и возможным воспалительным процессам в области таза, связанным с использованием внутриматочной спирали в качестве средства контрацепции (Grady, 1983).
Потеря ребенка, являющаяся результатом внематочной беременности, может спровоцировать осложненный процесс горевания для матери, которая благодарна, что выжила, даже если она и оплакивает потерю ребенка. С 1970 по 1978 год внематочная беременность стала причиной смерти 437 женщин, так что это действительно явление, опасное для жизни. Причиной смерти женщин часто становится недиагностированная внематочная беременность, приводящая к разрыву маточной трубы, что провоцирует внутреннее кровотечение.
Для выжившей женщины влияние утраты часто затягивается. Рошель Фридман, доктор медицинских наук, и Бонни Грэдштейн, имеющая степень магистра здравоохранения (Friedman, 1982), пишут, что «если у вас есть что-то общее с женщинами, которых мы консультировали, впоследствии вы, возможно, почувствуете себя уязвленными, озадаченными, испытаете гнев, вину, зависть и горе». Одновременное оплакивание потери доверия к своему физическому телу и эмоциональной потери ребенка может затянуть процесс исцеления. Женщины, у которых не получается зачать снова или которые зачинают и вновь переживают внематочную беременность, могут пережить дополнительную утрату.
По мнению Фридман и Грэдштейн (1982), «лишь 50 % женщин зачинают после внематочной беременности. Кроме того, шансы на то, что с оставшейся трубой будет что-то не в порядке, возрастают. Следовательно, женщина, пережившая одну внематочную беременность, подвержена большему – на 7–12 % по данным различных исследований – риску пережить еще одну».
Поэтому для родителей, переживших внематочную беременность, горе может не остановиться на потере ребенка, но стать продолжительным процессом оплакивания, требующим последовательного решения физических, эмоциональных, психологических и душевных проблем.
Мертворождение
Более 195 000 женщин донашивают детей до срока или практически до срока и теряют их перед родами или во время них. Это значит, что на 80 живых новорожденных приходится один мертворожденный. Некоторые женщины рожают нормально в эйфории от ожидания, что они скоро увидят и возьмут на руки своих живых, здоровых детей. Некоторые знают заранее, что ребенок внутри мертв и переживают кошмарную боль от того, что носят безжизненного ребенка.
Во многих случаях женщины начинают чувствовать предупреждающие сигналы в виде боли, кровотечения, отсутствия шевелений ребенка и даже какого-то интуитивного ощущения опасности и смерти. Оба родителя могут отрицать эти сигналы в естественной попытке отодвинуть нависшую над ними трагедию и защититься от чудовищности потенциальной утраты. Однако все будут горевать даже в эти первые моменты предчувствия предстоящей утраты.
Реальные известные причины мертворождения включают в себя обвитие пуповины и проблемы с плацентой, токсемию и хромосомные нарушения. Однако часто причины неизвестны, и родители остаются в недоумении относительно того, что пошло не так, что стало причиной этой смерти. В этих случаях родителям даже проще найти способ начать винить себя каким-либо образом, усугубляя и без того сложную задачу преодоления горя.
Отец Мартин, известный священник, завязавший алкоголик и представитель организации «Анонимные алкоголики», часто утверждает в своих лекциях, что у нас есть одна общая черта: неизбежное для людей состояние вины. Он рассказывает о жизненных ситуациях, пробуждающих чувство вины и заставляющих нас наказывать самих себя. Рождение безжизненного ребенка может быть ярким примером такой ситуации.
Чувство вины часто является результатом недостатка или отсутствия информации. К сожалению, исследования показывают, что горюющим родителям бывает трудно найти нужную информацию. В исследовании Пепперс и Кнапп (Knapp, 1980) родители, опрошенные через год после утраты, все еще были неудовлетворены предоставленными им медицинскими объяснениями. Некоторые из этих реакций можно отнести к нормальному желанию узнать все о своем ребенке. К сожалению, из нашей практики работы болезненно ясно, что эмоционально взвинченные родители сталкиваются с сопротивлением, враждебностью и отсутствием поддержки, когда они пытаются получить информацию, которая по праву и по закону принадлежит им. Пепперс и Кнапп приписывают такое отсутствие поддержки частично формальности медицинских процедур, настолько сильно ориентированных на жизнь и на спасение жизни, что эффективность работы со смертью затрудняется или просто-напросто игнорируется.
В состоянии первоначального шока родители не знают, стоит ли брать на руки, прикасаться и каким-либо образом знакомиться со своим безжизненным ребенком. Некоторые исследования указывают на то, что те родители, которые таким образом вступают в контакт, на самом деле исцеляются быстрее. Доктор Эммануэль Льюис, автор нескольких статей, посвященных теме оплакивания мертворожденного младенца, считает, что родители могут эффективнее оплакивать того, кого они более полно знают с эмоциональной точки зрения (1976). Кроме того, он полагает, что в случае видимых аномалий при рождении не следует мешать родителям вступить в контакт, поскольку воображаемая в уме картина обычно намного хуже настоящего уродства. На наших собственных семинарах о горе это было подтверждено участниками, которые, по всей видимости, смогли установить контакт «родитель – ребенок» с «сущностью» своего ребенка.
Хотя исследование доктора Льюис дает нам важную информацию для адекватной поддержки горюющих родителей, мы считаем, что никакие изыскания не должны становиться «стандартом». Каждый из нас на самом деле должен ответить на то, что говорит ему внутренний голос. Слишком часто мы встречались с родителями, которые чувствовали вину за то, что не взяли на руки своих мертворожденных детей, хотя в то время они не могли этого сделать. Кюблер-Росс постоянно побуждает нас оценивать стадию горя и выбирать особые программы по «правильному» оплакиванию, смотря по человеку, а не по книге.
Смерть новорожденного
Есть множество причин смерти новорожденного, включая преждевременное рождение, врожденные пороки и повреждение мозга вследствие гипоксии. Ни одно из этих объяснений не является достаточным для родителя, который наблюдает, как ребенок дышит лишь несколько минут, недель или месяцев, а затем умирает. Агония этих горюющих родителей включает в себя дополнительный груз физических ограничений, накладываемых потенциально спасающей жизнь аппаратурой, которая может помешать взять ребенка на руки в последние несколько часов, или же безутешные ночные кошмары, когда слышишь плач ребенка и не можешь его успокоить. Сердце некоторых родителей разрывается от того, что они не слышат плача ребенка. В книге «Рожденные с риском» (Colen, 1981) описывается молчаливая боль отделения реанимации новорожденных, где нельзя услышать детский плач, потому что младенцы подключены к трубкам, введенным в трахею, не позволяющим издавать нормальные звуки.
Родители, которым дают безнадежные прогнозы, часто хотят знать, пытаясь справиться с предвкушением горя от нависшей смерти, до какой степени включаться в жизнь ребенка. Как напоминают нам Кеннел и Клаус, матери, по-видимому, привязаны и связаны с детьми даже до их рождения – состояние, которое называют биологической связью (Klaus, 1982). Сердца некоторых родителей были бы разбиты, если бы они не смогли взять своих детей на руки и установить с ними эмоциональную связь.
Для других шок, возможно, будет слишком сильным. Кюблер-Росс считает, что столкновение со смертью может быть подобно тому, как смотреть прямо на солнце – настолько сильным по своей природе, что нам бывает нужно защитить себя темными очками (Kubler-Ross E., 1969). Все мы должны определить нашу собственную глубину взглядов и уважать наши отличающиеся потребности смотреть, защитить глаза или даже отвернуться.
Когда младенец умирает, ответом окружающих часто является неловкое молчание. Пепперс и Кнапп идентифицировали два фактора в природе реакций на горе. Первым была внезапная, неожиданная смерть, а вторым то, что ребенок отрицается в социальном плане. На самом деле, лишь с недавних пор общество рассматривает младенца в качестве живого человека. Однако некоторым религиозным ритуалам и убеждениям еще только предстоит признать и в полной мере поддержать утрату родителей. Например, в некоторых традициях придерживаются мнения, что ребенок объявляется живой душой лишь по прошествии тридцати дней с рождения и с ним нужно обращаться как с таковым, не отмечая его могилу. Насколько трудно некоторым горюющим родителям сталкиваться с доктриной вековой давности, чувствовать, что не разделяют ее, несмотря на преданность своей вере, а затем не знать, что делать.
Одна женщина написала в наш центр «Отпрыск» и рассказала, что она решила позволить своим четырем детям взглянуть на их брата Джонатана, умершего через сутки после рождения. Всем детям было от десяти лет и более, и все они были очень хорошо подготовлены к похоронам, в отличие от сотрудника похоронного бюро, побранившего родителей за присутствие детей и заявившего, что они наносят детям травму и их решение неуместно.
Синдром внезапной детской смерти
Каждый год в США от 12 000 до 15 000 младенцев без предупреждения или симптомов становятся жертвой синдрома внезапной детской смерти (СВДС). В отличие от ожидаемой, объяснимой смерти, СВДС, или «смерть в колыбели», как его еще называют, не дает родителям времени подготовиться и собраться с духом в эмоциональном отношении. Как не дает он времени физическому телу выстроить природную защиту, оставляя родителей и других членов семьи почувствовать полноту и внезапность удара утраты.
В некоторых случаях родители, столкнувшиеся с СВДС, страдают от допросов и подозрений несведущих представителей власти, которые ошибочно воспринимают это как случай проявления насилия по отношению к ребенку. Пепперс и Кнапп (Knapp, 1980) отмечают, что «некоторые провели время в камере и многие подверглись агрессивному давлению общественности из-за недостаточного понимания и осведомленности по поводу этого до сих пор необъясненного убийцы детей».
Хотя всех этих детей хоронят, общественно признают, им дают имена и приписывают личностные черты, многие родители говорят об изолированности и молчании после похорон – возможно, являющихся продуктом всей нашей внутренней беспомощности и неловкости в ответ на смерть. Некоторые родители воображают, что они были каким-то образом виноваты в этой смерти, думая, что «если бы я только сделал(а) что-то по-другому, возможно, мой ребенок был бы жив». Хэрриет Сарноф Шиф, автор книги «Скорбящий родитель» (1977), описывает эту свирепую внутреннюю вину и делится примером того, как женщина сдалась в местное отделение полиции через шесть лет после смерти ребенка, объявив себя убийцей. Невероятно, но это дело прошло по всем судебным каналам до суда, где результаты вскрытия показали, что ребенок пал жертвой синдрома внезапной детской смерти, а мать стала жертвой собственной внутренней вины и боли.
Сегодня благодаря достижениям современной науки детей, потенциально подверженных СВДС, выявляют заблаговременно. Родителей консультируют и обучают техникам спасения жизни, а к младенцу подсоединяется система оповещения, чтобы сразу же предупредить родителей об остановке или неравномерности дыхания. Эти родители, хотя им часто и удается спасти жизни своих детей, переживают утрату нормальной семейной жизни и непостижимое напряжение от того, что не знают, когда им придется броситься действовать в защиту жизни ребенка. Они лишаются простого удовольствия оставить ребенка с няней и спокойного ночного сна, а некоторые из них все же теряют своих детей. Мы можем только надеяться, что СВДС будет изучен более подробно и когда-нибудь мы сможем его предотвратить.
Тем не менее сейчас родителям, ставшим жертвой СВДС, требуется наиболее прочная поддержка, когда они чувствуют внезапный груз горя и страдают под его гнетом.
Аборт
Некоторые люди, особенно оплакивающие связанную с деторождением утрату в какой-либо форме, могут воскликнуть, что раздел об абортах не вписывается в эту книгу. Но каждый год в США приблизительно 1,5 миллиона женщин делают аборт. Независимо от своих убеждений и взглядов важно знать, что аборт вызывает эмоциональные реакции, которые часто включают в себя глубокое горе. В нашем центре «Отпрыск» мы наблюдали горе после аборта, по выражению и силе подобное тому, которое испытывают после выкидыша или рождения мертвого ребенка. Такое горе зачастую ошеломляет женщину, потому что она, сама сделавшая выбор в пользу аборта, не ожидает появления таких чувств. В этих случаях культурой не разрешается горевать или искать поддержки после аборта, потому что это был собственный выбор, а не каприз судьбы.
Достижения науки сделали возможным диагностику патологий развития плода и врожденных пороков. Амниоцентез и ультразвук (хотя и не без риска) могут дать информацию о нормальности беременности. Статистика Национального института здоровья показывает, что 95 % женщин, узнавших по данным амниоцентеза о ненормальности плода, выбирают аборт. Это решение всегда болезненно трудно, а сам процесс является большим стрессом и в физическом, и в эмоциональном отношении. Женщины, выбравшие в таких обстоятельствах аборт, оплакивают не только потерянных детей, но и потерю веры в собственное тело, а также потерянные мечты о материнстве.
Сьюзен Борг и Джудит Ласкер написали в своей книге «Когда беременность оканчивается неудачей»: «В случаях добровольно выбранного аборта присутствует горе о желанном ребенке, вопросы о том, каким был ребенок – которого родители не видели, беспокойство о будущих беременностях, неоднозначность самого аборта и вина – ужасная вина». Даже если родители считают этот аборт правильным решением для себя, они все равно могут испытывать шок, их переполняют неожиданные для них эмоции, а сами они наполнены горем. Борг и Ласкер приводят слова одной женщины: «Мне было тяжело говорить об этом с кем бы то ни было. Когда я кому-то рассказывала, они либо были шокированы, либо пытались сказать мне, что все к лучшему. Никто не понимает, что мне не хватает этого ребенка. Он же был частью меня».
Аборт – это физическое насилие над телом. Это резкое вмешательство, и оно вызывает быструю ответную гормональную реакцию, которая часто ощущается подобно послеродовой депрессии.
Хотя женщина может сама выбрать аборт по, как ей кажется, правильным причинам, она также может почувствовать утрату надежд и мечтаний о материнстве или утрату кульминации взаимоотношений с мужчиной. Она может почувствовать, что у нее украли мечту ее детства, и испытывать злость, потому что именно ее это затронуло физически, тогда как ее партнер также был ответственен за эту беременность.
С психологической и духовной точки зрения, она может поставить под вопрос свои религиозные убеждения и моральные ценности. Несмотря на то что сегодня делается такое большое количество абортов, многие женщины выросли в семьях и культурах, в которых аборты не поддерживаются. Вероятно, аборты даже никогда не обсуждались или же открыто порицались. Вопрос абортов продолжает оставаться поприщем для конфликта в современной культуре.
Вне зависимости от личных чувств женщины отсутствие поддержки в семье и культурный конфликт запускают чувство стыда, вины и унижения, которые могут быть скрыты многие годы. Эти чувства делают невозможным исцеление того естественного горя, которое она чувствовала по поводу аборта, поэтому осадок от утраты может оставаться очень долго.
Многие женщины, выбравшие аборт, считают, что должны быть каким-либо образом наказаны. Они боятся, что не смогут снова забеременеть, у них будут долгие затруднительные роды или они родят физически ущербного ребенка. Их напряженные тела, умы, сердца и души на самом деле часто провоцируют последующие утраты.
Не так давно мы консультировали женщину, Джэн, сделавшую два аборта. Она чувствовала себя такой виноватой и заслуживающей наказания, что, когда она заболела, ее это не удивило. Она ожидала (возможно, желала), что что-то выпадет на ее долю. У нее развилась опасная инфекция в матке и окружающих ее тканях. Несмотря на множество курсов лечения антибиотиками, инфекция не уходила, пока ее терапевт не порекомендовал полную гистерэктомию3. Джэн искала помощи и прошла через психологический процесс прощения самой себя и разрешения от утраты на духовном уровне, и инфекция исчезла без хирургического вмешательства.
Для некоторых женщин аборт мог быть выбором, сделанным в агонии, на самом деле совершенным из любви к себе и к своим еще неизвестным детям. Для других это быстрый выбор, которому не уделялось много мыслей и беспокойства. Однако часто для многих женщин нежданное горе бесконечно подпитывается последующим чувством вины и потери духовного утешения. Чтобы началось исцеление, должно прекратиться осуждение. Это напоминает нам о священнике, поделившимся своим убеждением, что Бог создал лишь рай, а создание ада оставил нам. Прощение – единственный для нас путь к умиротворению.
Аборт вызывает достаточную травму и утрату без дополнительной боли продолжительных страданий от непрощенной вины. В недавнем исследовании, в ходе которого были опрошены шестьдесят родителей мы обнаружили, что те, кто пережил аборт, с большей вероятностью были подвержены угрозе выкидыша и кесарева сечения. Эти же показатели были продемонстрированы в исследовании доктора наук Маргарет Фокс (Fox, 1979).
Число абортов продолжает расти; на данный момент каждый год в США делается 1,5 миллиона абортов. Это число вызывает тревогу, учитывая все возможные альтернативы контроля рождаемости, доступные американским парам. Нас глубоко беспокоит, что молодые девушки занимают позицию «ну, если я забеременею, я всегда могу сделать аборт»; это отношение отражается в текущем количестве абортов. Мы не можем поверить, что столь многие стали рассматривать аборт как способ контроля рождаемости, который в Китае, например, продвигается в качестве целесообразного метода. Неосведомленность о физическом ущербе и психологическом воздействии, об утрате, являющейся неотъемлемой частью аборта, позволяют использовать аборт в качестве способа контроля рождаемости, а не последнего варианта в определенных ситуациях, того требующих. Это пронизывающее невежество нужно побороть сознательностью, осмысленностью и проверкой наших ценностей.
Мы должны признать, что аборт вызывает то же чувство горя, какое испытывают те, у кого происходит выкидыш или у кого рождаются мертвые младенцы. Так же, как мы часто отметаем в сторону влияние выкидыша, мы практически полностью обесцениваем естественное горе многих женщин, которые делают аборт. Это горе может быть тем более ошеломляющим, что часто оно совершенно неожиданно. Когда жизнь женщины небезопасна, чтобы воспитать ребенка, она может уделять недостаточно внимания своим возможным чувствам утраты, пока аборт не будет сделан или хотя бы начат. Выражаясь словами женщины, которую мы консультировали: «Когда доктор начал производить аборт, я закричала. Прошло семь месяцев, и я не знаю, как остановить этот крик. Внутри меня он все еще звучит». Мы должны признать, что аборт – это связанная с деторождением утрата, которой также требуется исцеление.
Бесплодие
Исследование, проведенное национальным центром Статистики здравоохранения в 1983 году, показало, что более трех миллионов замужних американских женщин, не пользующихся средствами контроля рождаемости и желающих завести ребенка, не могут зачать. А это, ни много ни мало, две из десяти супружеских пар, согласно данным национальной организации RESOLVE, предоставляющей информацию и поддержку тем, кто сталкивается с проблемами с зачатием.
Причины бесплодия иногда ясны, а иногда нет. И у мужчины, и у женщины, как и у них обоих, могут иметь место дисфункции половых органов; бесплодность женщин, по оценкам, составляет 50-60 %, а мужчин – 30-40 %. Мы не будем пытаться исследовать все причины бесплодия, потому что мы хотим сфокусироваться на потребности бесплодных пар в поддержке в их горе и исцелении.
Бесплодие очень просто описывается как «спонтанное отсутствие детей» (Harrison, 1079). Существует «первичное бесплодие», когда зачатия ребенка не происходит, и «вторичное бесплодие», когда родители зачинают ребенка или детей, но не могут зачать снова. Вторичное бесплодие наблюдается приблизительно у 15 % населения. Любой вид бесплодия означает утрату.
Те, кто не может зачать желанного ребенка, естественно, чувствуют себя обделенными. Они оплакивают утрату своего биологического наследия, утрату ожиданий от собственного тела. Они оплакивают несостоявшееся воплощение своей любви в ребенке, реальность любви, которую можно было бы увидеть, к которой можно было прикоснуться и взять на руки. Они также оплакивают потенциальную утрату самих себя, потому что после их окончательной смерти не останется детей, чтобы продолжить жизнь.
Бесплодие формирует чувство утраты как для отдельного человека, так и для пары. Многие анализы подразумевают физическое насилие, неотъемлемо связанное с любыми неестественными манипуляциями или хирургическими вмешательствами. Лечение может включать в себя риски и опасность, а также возможные неизвестные последствия. Результаты анализов и лечения могут оставлять пары в отчаянии.
Вместе с потерей спонтанности в сексуальных контактах пары часто испытывают потерю веры в свое физическое тело, а иногда даже и общее чувство того, что сами отношения в какой-то мере надломлены, повреждены или стали неполноценными. Часто присутствуют чувства вины, несоответствия и осуждения.
Некоторые люди могут горевать из-за ощущения, что они сходят с ума, по мере того как один тест на беременность за другим оказывается отрицательным, а никакой физической причины так и не выявляется. Возможно, эмоциональные факторы могут приводить к бесплодию. В нескольких исследованиях указывается, что зачатие произошло у прежде бесплодных пар после того, как они завершили или только начали процесс усыновления. Хотя повышенный стресс и тревожность могут на самом деле блокировать зачатие, легкомысленное предположение, что усыновление может каким-то образом ослабить напряжение и дать возможность началу беременности, может быть не только неверным для некоторых пар, но и неуважительным по отношению к их чувствам. Как и увещевания, которые часто делаются тем, кто пережил выкидыш, чтобы они «шли домой и попробовали еще раз», подталкивание к усыновлению в качестве катализатора беременности у бесплодных пар является в лучшем случае проявлением бесчувственности.
Другие исследования ссылаются на повысившуюся способность к зачатию у людей, сменивших партнера, когда, например, оценка способности женщины к оплодотворению резко повышается, когда она чувствует себя в безопасности в новых отношениях. Возможно, формирование более здоровых отношений в паре и создание более надежного фундамента для рождения ребенка могут снять внутренние блокираторы естественного здоровья и способности к зачатию. Однако такие возможности не должны использоваться в качестве эмоциональной дубинки, потому что пары, находящиеся в любящих и полноценных отношениях, все равно могут быть неспособны зачать ребенка.
В некоторых случаях может существовать связь проблемы бесплодия с эмоциями, которую можно разрешить, повлияв на физическую репродуктивную систему. Сьюзен пришла за консультацией и поддержкой после семи лет бесплодия. Она прошла несколько стадий анализов и лечения, не давших результатов. У нее был один сын в возрасте девяти лет, которого она легко зачала вскоре после свадьбы, но в последующие семь лет зачать больше не могла. Сын Сьюзен, Эдди, родился через три недели после того, как она узнала, что ее мать неизлечимо больна и ей осталось жить меньше года. Сьюзен и ее муж горевали во время рождения Эдди, находясь в шоке от новости, что мать Сьюзен вскоре может умереть.
Сьюзен и ее семья переехали в дом матери, и Сьюзен провела первые несколько лет жизни сына, заботясь о нем и своей умирающей матери. Она эмоционально отгородилась от большинства переживаний в тот период, чтобы выжить и справиться со смертью матери и огромным стрессом своей собственной ситуации.
В работе над горем по поводу ее собственной бесплодности стало ясно, что на самом деле она оплакивает потерю своей матери. Она провела необходимую работу с горем и освободилась от психологических и эмоциональных ассоциаций непомерной утраты с рождением ребенка. Через год она смогла зачать – это зачатие, как она чувствовала, можно было приписать тому, что ее эмоциональные муки разрешились и она вышла из продолжительного стресса.
Историю Сьюзен не следует истолковывать как диагноз или рецепт против бесплодия. На самом деле большая часть исследований не указывает на существование особых взаимосвязей между эмоциональной жизнью способных и неспособных к зачатию мужчин и женщин, но говорит о мириадах неизвестных возможных факторов, способных повлиять на любое обстоятельство жизни.
История Сьюзен может только напомнить нам, что каждую утрату следует в полной мере оплакать и исцелить, чтобы она не привела к последующей. Таким образом, первостепенное значение имеет признание бесплодия в качестве причины, вызывающей горе, и рассматривание родителей, которые не могут зачать, но отчаянно этого хотят, как скорбящих родителей.
Заключение
Каждый год к пострадавшим от связанной с деторождением утраты присоединяются новые горюющие: 600 000 – 800 000 женщин, у которых может произойти выкидыш, 60 000 переживших внематочную беременность, родители почти 250 000 жертв младенческой смерти, 15 000 родителей, столкнувшихся с СВДС, 1,5 миллиона женщин, сделавших аборт, и более 3 миллионов, которые не могут зачать. Все эти горюющие оплакивают то, что они потеряли, то, что будет продолжаться в каком-то смысле ограниченный период времени, а в другом – всю жизнь в виде незаполненных пробелов. Мы оплакиваем детей, которые когда-то существовали, а теперь ушли, и тех, которых никогда не будет. Мы оплакиваем наши мечты о первых шагах ребенка, первых словах, первых зубках. Мы оплакиваем шум детской игры, их голоса в классе, табели с оценками, которые мы никогда не увидим.
Наша задача – исцелиться, чтобы эти утраты и процесс их оплакивания мог стать богатым источником блага, а не непродуктивного страдания. Мы не можем забыть, но мы можем исцелиться.
Глава 3
Другие горюющие
Кроме миллионов родителей и членов их семей, оплакивающих потерянных детей, есть еще миллионы тех, кто горюет по поводу беременности и переживаний, связанных с родами. Хотя связанная с деторождением утрата может принимать разные формы, процесс оплакивания знаком и женщинам, выносившим ребенка, вне зависимости от их различного опыта. В этой главе рассматривается траур, связанный как с нормальным, так и травмирующим переживанием родов (включая преждевременные роды и кесарево сечение), а также горе от передачи ребенка на усыновление и продолжающийся процесс горевания на каком-то уровне от рождения и взращивания физически или психически неполноценного ребенка.
Как объяснялось во второй главе, мы приняли этот широкий подход, покрывающий многие связанные с деторождением утраты, по двум важным причинам. Мы повторим эти причины сейчас в контексте данной главы.
Во-первых, многие семьи переживают несколько потерь беременности, и каждую утрату нужно признать, чтобы процесс исцеления завершился. Например, кесарево сечение может предшествовать рождению мертвого младенца. Влияние смерти ребенка обязательно затмит любую утрату и стресс – как физический, так и эмоциональный, что может стать неотъемлемой частью (и мать это чувствует) последующего хирургического вмешательства.
Женщины, пережившие особенно травмирующие роды, могут испытать последующие утраты, такие как вторичное бесплодие, выкидыш или кесарево сечение. Пока чувства горя и, возможно, страха от травмирующих родов не будут исцелены, последующие беременности будут подвергаться большому риску осложнений. Часто случается, что эти женщины чувствуют грусть и подавленность в послеродовые дни или недели, они вспоминают о предшествующих утратах беременности – утратах, которые они, казалось, забыли.
Во-вторых, это помогает очертить круг внутренних переживаний утраты. Этот круг связанных с деторождением утрат поможет нам как в процессе персонального исцеления, так и в нашей способности понять и поддержать друг друга.
Мы считаем, что первостепенным для нашей общей способности к исцелению станет наш успех в противостоянии стремлению изолироваться и отчуждаться друг от друга. Когда мы думаем, что наше страдание больше, чем страдания чужие, или чувствуем, что наша боль выходит за пределы поддержки или понимания других людей, мы рискуем испытать еще большую утрату: отчуждение от наших друзей и любимых. Мы не хотим отрицать уникальность горя, которое может испытывать каждый из нас, но мы верим, что способны признать, поддержать и помочь исцелить боль друг друга. Слишком часто мы были свидетелями того, как горюющие родители теряли отношения с друзьями и любимыми – тогда, когда они и так слишком много потеряли.
Эти разорванные или испорченные отношения часто являются результатом непонимания, недостатка общения, невыраженного страха и берущей верх беспомощности. Осознав в большей степени сходство наших печалей, больших или малых, мы надеемся преодолеть этот разрыв в общении.
Дж. А. Гордон написал: «Трагедия нашей жизни – это стена, которой мы огораживаем свой дом… и замок, который вешаем на ворота, потому что они символизируют стену, которой мы ограждаем свои сердца» (Sherfan, 1971).
Мы надеемся, что, рассмотрев многие личины связанной с деторождением утраты, мы сможем признать любые утраты – в настоящем и минувшем, разрушительные и кажущиеся незначительными, – которые мы познали, а затем мы, возможно, разрушим стены, ограждающие наши сердца, чтобы все мы пришли к исцелению не поодиночке, а вместе.
Нормальное рождение и естественное горе
Племя тикопия Соломоновых островов объявляет о рождении как «мать родила», а не как «ребенок родился» или «доктор принял роды» (Raphael 1976). Только что родившую женщину каддо с Борнео родственники женского пола массируют, омывают и заботятся о ней (Meltzer 1981). Мексиканские майя пеленают молодую мать, как пеленают ее новорожденного, кормят и заботятся об обоих (Brazelton 1981).
Но немногим американским женщинам и мужчинам оказывается должная поддержка и почитание. На самом деле большинство родителей (особенно рожающих впервые) будут шокированы скорым исчезновением внимания, в котором они купались в течение беременности, тяжелой ношей и всеобъемлющими изменениями, присущими родительству, потерей отношений в паре и, возможно, изоляцией и одиночеством, которое они могут почувствовать. Чтобы мать (и отец) могли родиться, беременная женщина должна уступить им место. Тело, которое когда-то заполнял ребенок, должно «опустошиться», постепенно сокращаясь.
Джофри Ходсон в своей книге «Чудо рождения» (Hodson, 1981) описывает беременную женщину как имеющую измеримую энергетическую ауру, распространяющуюся на несколько метров, в отличие от обычного человеческого энергетического поля небеременной женщины. Далее он утверждает, что, как ясновидящий, видит белый дух материнства, напоминающий ангела-хранителя, нависающий за головой и спиной матери с ребенком. Хотя научных доказательств присутствия ангела-хранителя не существует, многие люди согласятся, что беременная женщина излучает особую энергетику, привлекающую во многих случаях необычное внимание семьи, друзей и даже незнакомцев.
На праздниках беременной уделяется особое внимание, и ее в буквальном смысле осыпают подарками. Будущие бабушки и дедушки звонят и пишут чаще. Конфликты с родителями обычно отодвигаются в сторону, и устанавливаются новые отношения.
Мужчины (будущие отцы) могут стать более внимательными, начать больше помогать по дому, заботиться о детях и преподносить приятные сюрпризы. Мужчины также могут почувствовать себя защитниками в большей степени. На самом деле будущие отцы тоже получают особое внимание. Биттман и Розенберг Залк (Bittman, 1978) пишут о «беременном» отце: «Те, кто его любят, будут любить его еще больше». «Беременные» отцы также могут встречаться со своими родителями на равных в большей степени.
Заправщики, водители автобусов, кассиры супермаркетов с большей вероятностью заговорят с беременной парой, поделятся опытом или дадут совет. На самом деле беременным женщинам в нашей культуре дают больше всего советов!
Для некоторых родителей это внимание может помочь исцелить одиночество и недостаток уверенности в себе. Оно способно разрешить старые конфликты отцов и детей, поскольку беременные родители сходятся со своими собственными родителями на равных. Несмотря на весь физический дискомфорт, переживание беременности может быть эмоционально удовлетворительным и исцеляющим с психологической точки зрения.
К сожалению, после родов слишком многие из этих преимуществ могут внезапно и существенно измениться. Дедушки и бабушки могут приходить в гости, но уделять большую часть внимания новорожденному. Они могут демонстрировать нежность к внукам гораздо более свободно и открыто, чем по отношению к собственным детям. В каком-то смысле любовь дедушек и бабушек может быть более свободной, потому что ноша взращивания, обучения и питания детей принадлежит главным образом родителям.
Друзья могут появляться редко, стиль жизни меняется, а личная свобода существенно сокращается или уходит в небытие.
Переход от беременности к родительству происходит очень быстро и обычно связан со стрессом. Как отмечает Хелен Дойч (Deutsch, 1945), «организм не успевает опомниться от огромного психологического шока родов, как он должен принять на себя новую физиологическую функцию – вскармливание ребенка». Этот физически стрессовый период к тому же осложняется быстрыми гормональными изменениями, которые могут сильно повлиять на внутренний эмоциональный баланс женщины.
Однако следует подчеркнуть, что послеродовой период является психологически тяжелым как для женщин, так и для мужчин. Многие женщины, сталкивающиеся с трудностями, не признают необходимых переполняющих эмоциональных порывов и чувствуют, что они не соответствуют стандартам или им чего-то недостает. Однако в 250 культурах мира родители в послеродовой период получают более подходящую случаю физическую и эмоциональную поддержку, чем на Западе.
Для матери племени тикопия, как и для матери во многих культурах, назначается «доула», – женщина, которая будет помогать, подсказывать, воодушевлять, поддерживать и баловать ее в послеродовой период. Западную женщину может поддерживать мать, если она живет рядом и хочет и способна помогать, или люди со стороны, такие как патронажная медсестра (получающая за свою работу заработную плату), но, возможно, в течение не более чем недели или двух. Неудивительно, что о западных родителях сложилось мнение, что они неумелые, нервные и подавленные!
Профессор Конрад Аренсберг называет этот период, в течение которого мать постепенно осваивается с ребенком и своей новой ролью, термином «становление матери» (Raphael, 1973). От американских матерей ожидают, что они освоятся со своей ролью матери за более короткий срок, чем кто-либо в мире. Часто, выйдя из роддома через несколько дней после родов, мы оказываемся предоставлены сами себе.
Таким образом, сталкиваясь с потерей внимания, с покинутостью обществом и изоляцией, женщина остается оплакивать свою беременность, хотя и приветствует новорожденного ребенка. Следует также отметить, что она с большой вероятностью может оплакивать несбывшиеся мечты о естественных родах, поскольку 92 % родов в американских роддомах все еще включают в себя врачебные вмешательства (Cohen, 1983). Роберт Мендельсон (Mendelsohn, 1981) пишет, что 10-20 % всех родов стимулируются; 85-90 % включают небольшие хирургические процедуры (эпизиотомию); а в некоторых регионах до 95 % родов включают использование препаратов.
Даже при том, что можно счесть оптимальными обстоятельствами, у американских родителей, вынашивающих ребенка, есть множество причин горевать. Тысячи писем в наших архивах и голоса родителей со всей страны привели нас к выводу, что нормальные роды также являются источником стресса и, возможно, болезненно разочаровывающей утратой при столкновении с несоответствующей поддержкой и отношением полного пренебрежения.
Элизабет Дэйвис (Davis, 1980) говорит, что раскрытие шейки матки – это маленькая смерть и начало нескольких смертей: беременности и существовавшей до этого семейной структуры. Проще говоря, чтобы могла родиться мать, беременная женщина должна умереть.
Травмирующие роды
В контексте западных традиций вынашивания ребенка травмирующие роды и нормальные роды в некоторых случаях могут быть одними и теми же. По крайней мере, женщины, с которыми мы работали, часто это подтверждали. Для наших целей в этой книге мы не будем предпринимать попытки дать определение травмирующих родов по какому-то внешнему стандарту, поскольку то, что является травмой для одного, другой травмой не сочтет. Однако наша культура не стремится уважать все чувства относительно вынашивания ребенка; поэтому мы считаем, что если женщина воспринимает свои роды как травмирующие, то, значит, для нее они такими и были.
Когда роды ощущаются как травмирующие, женщины (как и мужчины) теряют что-то большее, чем свои представления о том, чего они ожидали от родов. Они также теряют часть себя, потому что часто считают, что им чего-то недостает. Травмированные родами женщины оплакивают свои фрагментарные представления о родах и разбитое представление о самой себе. В уязвимом состоянии послеродового горя они могут испытывать трудности с тем, чтобы приспособиться к роли матери. Могут пострадать деликатные новые отношения между матерью и младенцем. Кроме того, этих женщин и их мужчин приводят в ужас любые возможные перспективы рождения еще одного ребенка.
Два вида родов – кесарево сечение и преждевременные роды – могут представлять особую сложность. Поскольку они, к сожалению, относительно часто встречаются, мы отдельно обсудим эти переживания в следующих разделах.
Переживание травмирующих родов требует признания, поскольку это реальность. Поскольку у слишком многих мужчин и женщин нет в сердце никаких радостных воспоминаний о рождении их детей, горечь этой утраты может пройти сквозь годы. Роды – это всегда мощное переживание; когда же они являются травмирующими, их влияние огромно.
Кесарево сечение
Статус кесарева сечения в нашей стране сегодня стал источником очень оживленных дебатов. После публикации книги Нэнси Вайнер Коэн и Луизы Эстерн «Молчаливый нож: предотвращение кесарева и вагинальные роды после кесарева» (Cohen, 1983) и других работ, посвященных бурному росту процента кесаревых сечений, а также в результате массовой работы Движения по предотвращению кесарева сечения и других организаций сегодня люди ставят под вопрос широкое применение хирургической процедуры, на долю которой сейчас приходится более семисот тысяч родов каждый год.
Такой общественный резонанс и сопровождающее его замешательство отчасти вызваны тем, что еще 14 лет назад уровень кесаревых сечений составлял 5 % от всех родов. Сегодня эта цифра более чем утроилась в среднем по стране, а в некоторых больших показательных роддомах достигает 50 %. Сюзан Армс (Arms, Suzanne, 1981) считает, что хирургическое родоразрешение может стать в будущем добровольным выбором, а не невероятным предположением, учитывая, что уровень кесаревых сечений в Бразилии 60 %. Для многих женщин и детей эта процедура была спасающим жизнь чудом. Противоречия вокруг ее всевозрастающего распространения стали причиной замешательства и беспокойства среди родителей, которые хотят знать, была ли операция, по ощущениям многих отнявшая их надежды и мечты о родах, на самом деле необходима с медицинской точки зрения. Это замешательство утяжелило ношу родителей, оставляя такие вопросы открытыми для ответов, наполненных чувством вины и самобичеванием. Некоторые родители никогда не получат этих ответов.
Поскольку часто мы перестаем задаваться вопросом «почему?» и просто сдаемся на волю неизбежного траура, сопровождающего рождение, а в особенности хирургическое родоразрешение. Являлось ли кесарево сечение необходимым или нет, оно добавляет дополнительный стресс к процессу рождения ребенка. Делликвадр и Брекенридж (Breckenridge, 1979) напоминают нам, что мать после кесарева сечения «подвергается не только послеродовой депрессии, естественному горю нормального рождения, но она еще и переживает период постоперационного восстановления». Ее тело подверглось сильной боли и физическому вмешательству, которые потребуют дополнительного физиологического внимания и разрешения от утраты на эмоциональном уровне.
Конечно, мы не предполагаем, что каждого родителя это затронет каким-либо стандартным образом, скорее напоминаем себе, что операционное родоразрешение – это всегда физическая и эмоциональная утрата. «У меня было отличное кесарево!» – может значить, что эти роды прошли наилучшим образом при сильной эмоциональной заботе и поддержке.
Благодаря работе таких организаций как «Кесаревы сечения – поддержка, информирование, участие», в последние годы было достигнуто многое, чтобы сделать эту процедуру более человечной и более ориентированной на семью. Линда Мейер в своей книге «Кесарево сечение: эволюция и революция» (Meyer, 1979) описывает, что сегодня женщины могут выбирать используемые препараты. Правила роддома относительно присутствия отца и разделения матери с новорожденным изменились и продолжают меняться, чтобы поддержать индивидуальные потребности рожающей семьи.
Однако отрицать психологическое горе и физический стресс хирургического родоразрешения – значит болезненно и, возможно, опасно заблуждаться. Одна только физическая система организма подвергается жесткому стрессу и пытается компенсировать это и исцелиться в течение многих недель.
В дополнение к физическому стрессу, родители, пережившие кесарево сечение, могут оплакивать утрату надежд и чаяний об умиротворенных вагинальных родах. Они часто переживают чувство потери контроля, утрату ощущения работы в команде и гармонии в отношениях родителей, объединенных усилиями рождения ребенка, а также утрату особенных первых моментов близости между родителями и детьми.
Поскольку при подготовке к родам все усилия направлены на нормальные, вагинальные роды, родители, пережившие кесарево сечение, часто оказываются не готовы к нему, шокированы и ошеломлены. К сожалению, наш опыт консультирования и письма, которые мы получаем, указывают на то, что многие родители чувствуют, что каким-то образом «завалили» роды; или, еще хуже того, считают, что пошли по пути наименьшего сопротивления. Как иронично звучит последнее, если учесть физический стресс и эмоциональные последствия, которым мать подвергается при кесаревом сечении ради своего ребенка. Она подобна отважной самке животного, готовой пожертвовать собой, если она чувствует, что детеныш в опасности, или верит, что то, что делается, спасет ее ребенка. Вне зависимости от внешних обстоятельств многие женщины соглашаются на кесарево, потому что верят, что это самое ответственное решение, которое можно принять на тот момент.
Высоко оцененные исследования взаимосвязи между матерью и ребенком Кеннела и Клауса выявили инстинктивное, естественное стремление родителей брать на руки и быть близкими к своим новорожденным. На самом деле Кеннел и Клаус (Klaus, 1982) полагают, что установление биологической связи может произойти у некоторых женщин уже на этапе зачатия или вскоре после него. Необходимость разделения с новорожденным, даже по причине угрозы жизни или, что непростительно, из-за бесчувственной политики роддома, может причинять глубокую боль. Наши консультации и семинары по всей стране открыли нам глаза на глубину этой утраты. Мы были свидетелями того, как женщины проливают реки слез, рассказывая о болезненном послеродовом разделении со своими детьми. Некоторое количество женщин все еще отмечает чувство горя по поводу послеродового разделения, пережитого десять, пятнадцать и двадцать лет назад, когда политика роддомов повсеместно предписывала 24-часовой особый уход за младенцами, родившимися в результате кесарева сечения.
Слишком часто пережившим кесарево сечение родителям не дают эффективно оплакать их утрату упреками вроде: «У вас здоровый ребенок, чего вам еще надо?» Для родителей, потерявших новорожденных детей, влияние кесарева сечения часто забывается, затмевается грузом смерти. Однако хирургическое родоразрешение может по праву являться частью картины связанных с родами утрат; полное исцеление в таком случае также должно включать привилегию оплакивания с целью полного переживания утраты.
Роды в результате кесарева сечения означают утрату для миллионов женщин. И нужно воздать им дань уважения. В предисловии к книге Нэнси Вайнер Коэн и Луизы Эстерн «Молчаливый нож…» (Cohen, 1983) объясняется: «Мы знаем, что многие женщины, пережившие кесарево сечение, испытывают горечь и печаль… Для многих женщин беременность и роды полностью и непостижимо взаимосвязаны с чувствами ценности и самоидентификации. Удивительно ли, что так много женщин в нашей культуре горюют? Желать рождения ребенка способом, объединяющим нас с другими женщинами – со всеми женщинами, с Женщиной, – желать пережить каждый цикл нашей жизни – это не безумие. Это нормально».
Преждевременные роды и новорожденные из группы риска
В 1922 году в госпитале Майкла Риза в Чикаго открылся первый центр ухода за недоношенными детьми. В 1983 году таких центров по всей стране насчитывалось более пятисот, по большей части расположенных в крупных показательных городских больницах. В них есть нужда, поскольку, по оценкам, один из семи новорожденных в этом году рождается под угрозой для жизни (Colen, 1981).
Низкий вес при рождении является одним из признаков угрозы для жизни. Общепринятым показателем низкого веса считается вес менее 2,5 килограмма. Половина маловесных детей считается «недоношенными», а другая половина – «маленькими для своего возраста» (Kitzinger, 1980). Все эти дети подвергаются высокому риску столкновения с потенциальными трудностями, такими как респираторный дистресс, недостаточная регуляция температуры тела, низкий уровень сахара в крови и желтуха новорожденных. Причинами низкого веса при рождении и преждевременных родов являются курение матери или употребление наркотиками, плохое питание, высокое кровяное давление, плацентарная недостаточность, преэклампсия4 и некоторые неизвестные причины (Kitzinger, 1980). Бедность также играет свою роль, поскольку одна треть рожающих женщин не из белых районов с низким уровнем дохода находится в зоне риска (Colen, 1981).
Родители детей под угрозой для жизни могут подвергнуться эмоциональному шоку преждевременных родов, страху за жизнь своего ребенка и горю по поводу того, что уже потеряно и что может быть потеряно. Многие будут задаваться вопросом, что пошло не так, и сомневаться в себе или винить себя с психологической и эмоциональной точки зрения.
Самих детей могут поместить в палату интенсивной терапии новорожденных, и тогда родителям придется пожертвовать присущей им потребностью взять детей на руки и примириться с мешающими и спасающими жизнь чудесами медицинских технологий. Крики этих младенцев будут приглушены инкубаторами и эндотрахеальными трубками, а вместо детских голосов будет громко звучать тишина отделения интенсивной терапии.
Родители редко подготовлены к преждевременным родам. Помимо психологического шока и ужасного страха за жизнь ребенка имеет место обыкновенная физическая неготовность. Ничто и никто не готов: сумка в роддом не собрана, одежда для новорожденного не выстирана, для старших детей ничего не организовано. Все чувствуют себя сбитыми с курса, встревоженными, обеспокоенными и неготовыми – это не является надежной базой для здорового переживания родов.
Прежде, чем начать приспосабливаться к шоку преждевременных родов, родители должны столкнуться с прогнозами, невероятно трудными медицинскими решениями и внутренним вопросом, насколько нужно «включаться» в процесс. С помощью препаратов многие дети выживают и отправляются домой, чтобы жить нормальной здоровой жизнью. А некоторые младенцы проходят длительный период госпитализации, которая для родителей может включать в себя болезненное разделение и поездки, опустошающие запасы энергии и кошелек. Такая длительная госпитализация может также вызвать конфликты и замешательство старших братьев и сестер, ожидающих знакомства с новорожденным.
Многим родителям предстоит вынести недели и даже месяцы неопределенности относительно того, выживет или умрет их ребенок. Они будут жить в надежде и сомнениях, мучимые неизвестностью будущего. Наконец, будут такие, кому скажут, что их ребенок слишком болен, слишком слаб, чтобы выжить, и для них мечты о рождении обернутся трагедией смерти.
Все эти родители будут оплакивать свои собственные утраты, утраты, дополненные стрессом недомогания и госпитализации. Браки пошатнутся. Исследования действительно указывают на высокий уровень разводов среди родителей преждевременно рожденных детей, как и на более высокую вероятность сложностей взаимоотношений между родителем и ребенком – возможно, являющихся признаком потенциального стресса преждевременного рождения, составляющего еще одну форму связанной с деторождением утраты. Эти обстоятельства ясно выражены в следующих строках:
Те, кто верят в великую силу любви,
Покупают игрушки своим недоношенным детям.
Как угодно ты сей удивительный факт назови –
У тех деток мы больше здоровья отметим,
Чьи родители верят в великую силу любви.
Рита Харпер, доктор медицины (Colen, 1981)
Bepul matn qismi tugad.
