Kitobni o'qish: «Проповеди»

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2007

Из бесед на избранные места из творений СВ. Иоанна Лествичника

Беседа 1

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Господь сказал Своим ученикам: «Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими, потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и не многие находят их». Когда ученики ужаснулись трудности пути спасения и спросили Господа: «Кто же может спастись?» – Иисус, воззрев на них, говорит: Человекам это невозможно, но не Богу, ибо все возможно Богу (Мк. 10, 27).

Я боюсь, что чтение «Лествицы» св. Иоанна вызовет этот страх, это смущение. «Кто же может подняться на эту Лествицу?» – подумают духовные мои дети. Человекам это невозможно, но не Богу, ибо все возможно Богу. Вступать на путь духовной жизни можно только уповая на эти слова, а не на свои силы. От нас Господь требует усилий в меру наших человеческих сил, в меру нашего человеческого разумения – остальное дает нам Божественная благодать, Божия помощь.

Вот почему, приступая к чтению «Лествицы» св. Иоанна, да не дерзаем ставить себе задачей подняться на недосягаемую его высоту. Задача подвизающегося – работать для Господа всю жизнь. А каковы будут плоды – это от благодати Божией.

Первая ступень Лествицы требует от нас должного отношения к «миру». Надо противопоставить себя ему. Провести некую черту. Отречься от него. Первое слово св. Иоанна «Об отречении от мира», а следующее, ступень вторая, «О беспристрастии».

Боящихся сделать этот шаг св. Иоанн ободряет следующими словами: «В самом начале отречения, без сомнения, с трудом, понуждением и горестью исполняем добродетели, но преуспевши, перестаем ощущать в них скорбь или ощущаем, но мало; а когда плотское мудрование наше будет побеждено и пленено усердием, тогда совершаем их уже со всякою радостью и ревностью, с вожделением и Божественным пламенем».

«Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие», – говорит апостол Павел. Свои скорби ожидают и вступающего на путь духовной жизни. Слишком сильна над нами власть жизни мирской, чтобы мы могли без боли, без тоски, без скорби отсечь внутренно цепи, связующие нас с миром. Но великий опыт подвижников вселяет в нас радостную бодрость. Он говорит нам о дальнейшем. О том, что ждет нас, когда мы не остановимся на полпути, когда «преуспевши» и победив «плотское мудрование», подымемся несколько над жизнью мирской. Тогда этот подвиг отречения вселит в нас радость. Божественное пламя и ревность охватят нас…

«Желающие истинно работать Христу прежде всего да приложат старание, чтобы при помощи духовных отцов и собственным рассуждением избрать себе приличные места и образы жизни, пути и обучения: ибо не для всех полезно общежитие по причине сластолюбия, и не все способны к безмолвию по причине гнева, но каждому должно рассматривать, какой путь соответствует его качествам».

Это указание св. Иоанна относится не только к подвизающимся в монашестве, – оно относится и к нам, мирским людям. Совершающие путь духовной жизни в миру, отрекающиеся от него внутренно, не уходящие в монастыри, в пустыни и затворы, все же неминуемо должны и по внешности, хотя и в условиях мирской жизни, изменить жизнь свою. Нужен некий внешний режим жизни, который и должен быть установлен «собственным рассуждением», но с ведома, по совету и с согласия духовника.

«Кто истинно возлюбил Господа, кто истинно желает и ищет будущего Царствия, кто имеет истинную скорбь о грехах своих, кто поистине стяжал память о вечном мучении и Страшном Суде, кто истинно страшится своего исхода из сей жизни, тот не возлюбит уже ничего временного».

Да и как возлюбить ему? Тот горний Иерусалим, то вечное Царствие – если оно откроется внутренним очам – сразу осветит особым светом мирскую жизнь. Увидит человек, как ничтожны и призрачны соблазны мира. Как суетны заботы. Временное, преходящее станет для него подобно сновидению. Какими страшными предстанут ему грехи против Господа! Какое великое правосудие увидит он в вечных мучениях для душ, возлюбивших временное и отвергнувших Христа! Ибо вечная, бессмертная душа человеческая, избирающая временное и тленное, сама себя ввергает во власть вечной смерти.

«Если кто возненавидит мир, тот избежит печали. Если же кто имеет пристрастие к чему-либо видимому, то еще не избавился от нее; ибо как не опечалиться, лишившись любимой вещи».

Вначале человеку кажется, что отречься от мира, значит избрать путь, не знающий радости. Радость мирская кажется ему единственной радостью жизни. Но это самообман. Это наваждение бесовское. Эта кажущаяся мирская радость опустошает душу, является источником уныния, разочарования, безотчетной тоски. За минуту этого мелькнувшего призрака человек платит долгими и тяжкими скорбями.

«Не верь этому призраку, – говорит св. Иоанн. – Не радость, а печаль ждет тебя в миру. Ибо жизнь мирская – это постоянное лишение себя “любящих вещей”. Возненавидь мир. Возненавидь “вещи” сии – и тогда избежишь печали».

«Будем внимать себе, чтобы, думая идти узким и тесным путем, на самом деле не блуждать по пространному и широкому. Узкий путь будет тебе показан утеснением чрева, всенощным стоянием, умеренным питием воды, скудостью хлеба, чистительным питием бесчестия, принятием укоризн, осмеяния, ругательств, отсечением своей воли, терпением оскорблений, безропотным перенесением презрения и тяготы досаждений, когда будешь обижен, – терпеть мужественно; когда на тебя клевещут – не негодовать; когда уничижают – не гневиться. Блажены ходящие стезями показанного здесь пути, яко тех есть Царство Небесное».

Здесь св. Иоанн предостерегает нас от обольщения. Человеку может казаться, что он избрал себе путь узкий, что идет он не по широкой мирской дороге, по которой идет погибающее большинство. Отвлекая внутреннее внимание, темная сила уводит от истинного узкого пути спасения.

«Внимай себе! – говорит св. Иоанн. – Внимай, чтобы не поддаться обольщению сему». А вот и признаки, по которым ты можешь проверить, каким путем идешь: узким ли, ко спасению, или блуждаешь по пространному и широкому пути гибели. Сначала признаки внешние: если ты утесняешь чрево твое постом, если ты доволен, питаясь одним хлебом, если ты мало пьешь воды и не думаешь об одежде, если ты не ленишься встать на ночную молитву – ты идешь узким путем. А вот признаки внутренние: если ты отсек свою волю и терпеливо и радостно несешь послушание, если ты безропотно несешь бесчестие, осмеяние, обиды, если ты не негодуешь на клевету и смиряешься, когда тебя осуждают, – ты идешь узким путем. Труден, воистину труден этот путь. Но блаженны идущие им – «яко тех есть Царство Небесное!»

«Некоторые люди, нерадиво живущие в мире, спросили меня, говоря: “Как мы, живя с женами и оплетаясь мирскими попечениями, можем подражать житию монашескому?” Я ответил им: “Все доброе, что только можете делать, делайте, никого не укоряйте, не окрадывайте, никому не лгите, ни пред кем не возноситесь, ни к кому не имейте ненависти, не оставляйте церковных собраний, к нуждающимся будьте милосердны, никого не соблазняйте, не касайтесь к чужому ложу и будьте довольны образа жен ваших. Если так будете поступать, то недалеко будете от Царствия Небесного”».

Этот ответ св. Иоанна Лествичника в наши дни имеет особое значение.

Один пустынник нашего времени рассказывал мне, как однажды, подымаясь в гору, после обсуждения пустынниками вопроса, не надо ли им выстроить свой монастырь, он удостоился видения. Ему предстал Ангел, который сказал:

– Не время строить монастыри.

Рассказано мне это было за несколько месяцев до Германской войны.

«Не время строить монастыри!» – Воистину так! Но время подвизаться подвигом монастырским! Внешняя монастырская жизнь для немногих сейчас доступна. И духовная жизнь христиан должна проходить теперь в условиях жизни мирской. Им надлежит создавать невидимые «духовные» монастыри своею жизнью, – наипаче же молитвенным подвигом. Не многие могут теперь жить за каменными монастырскими стенами, отделяющими тот, суетный мир, – от этого, христианского, Божьего. Но значит ли это, что никаких стен нельзя воздвигнуть между тем и этим миром?

Внутреннее отречение от мира – вот фундамент этого монастыря. Молитвою, борьбой со страстями, чистотою жизни, отречением от своей злой воли, подвигами и работой Господней – всецело уповая на благодатную помощь Божию – воздвигни стены этого невидимого для людских глаз монастыря. Не осуждайте, не лгите, любите людей, угасите вражду в сердцах ваших, будьте милосерды и чисты сердцем, – и монастырем для вас станет внутренняя ваша жизнь. Стройте же эти невидимые духовные монастыри. Уходите в них от суеты мирской. Наступило для сего лето Господне благоприятное!

Аминь.

Беседа 2

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Человеку кажется, что все его несчастия происходят от внешних житейских неудач. Если потерял он имение свое, ему кажется причиной его несчастия материальная неустроенность. Если он болен, болезнь представляется ему главным источником бед. И думает человек: какой бы я был счастливый, если бы вернулось ко мне мое здоровье. Этот несчастен потому, что лишился места. У этого умер близкий человек. У той муж пьянствует и проживает свой достаток.

Все эти несчастия так близки, так понятны нам. Но не они делают нас несчастными. Они лишь внешние поводы, в которых обнаруживается наше душевное неустройство. И богатые могут быть несчастными, и бедные счастливыми, и здоровые могут умирать от тоски, и больные могут ликовать от радости, и имеющие службу бросаются под поезд, и неимеющие благодарят Господа за жизнь. Все зависит от души, которая переживает то или иное ниспосланное ей в жизни. Одни и те же события людьми разного душевного устроения будут пережиты по-разному. Знаменателен в этом отношении ответ, данный Василием Великим правителю, который угрожал ему разорением, изгнанием, истязанием и казнью. Повествует о сем свт. Григорий Богослов в надгробном слове Василию Великому.

– Если можешь – угрожай иным, а это нимало нас не трогает, – ответил на угрозы свт. Василий.

– Как же это и почему? – спросил правитель.

Св. Василий ответил:

– Потому что не подлежит описанию имущества тот, кто ничего у себя не имеет. Изгнания не знаю, потому что не связан никаким местом… везде Божие место, где ни буду… Смерть же для меня благодетельна, она скорее препошлет к Богу, для Которого живу и тружусь, для Которого большею частью себя самого я уже умер и к Которому давно поспешаю…

Так говорит святой, имеющий истинное устроение души. А сколько людей считали бы себя несчастнейшими, лишаясь имущества, подвергаясь изгнанию или ожидая смерти!

События внешней жизни не зависят от нас. И не на это внешнее устроение должны мы обращать главное внимание. Мы должны, прежде всего, в порядок привести собственную свою душу. В исполнении этой задачи великое значение имеет чтение святых Отцов. Ради этой задачи беседуем мы и о восхождении по Лествице св. Иоанна. Ради этого устроения, как мы видели в первой беседе, надлежит подняться на первую ступень – «отречения от мира», и на вторую – «беспристрастия». Ныне надлежит нам рассмотреть третью ступень, о которой говорит третье слово Лествицы: «О странничестве».

«Странничество есть невозвратное оставление всего, что сопротивляется нам в стремлении к благочестию. Странничество есть недерзновенный нрав, неведомая премудрость, необъявляемое знание, утаиваемая жизнь, невидимое намерение, необнаруживаемый помысел, хотение уничижения, желание тесноты, путь к Божественному вожделению, обилие любви, отречение от тщеславия, глубина молчания».

Отрекшийся от мира уходит внутрь себя. Он чувствует себя не связанным с жизнью мирской. Он живет как странник здесь, на земле. Он навсегда оставляет то, что в миру мешает благочестию. Жизнь его «утаивается» от взоров, она протекает внутри, в духе его. Он не имеет стремления тщеславиться ни знаниями своими, ни высотой своей, ни мудростью, ибо мир – ничто, – могут ли услаждать странника мирские похвалы?

«Ощутивши пламень беги; ибо не знаешь, когда он угаснет и оставит тебя во тьме».

Если возгорелась в тебе ревность о жизни духовной, беги от мира. Теперь же, не откладывая, приступай к служению Господу. Дорожи этим огнем. Не дай остынуть ему в тебе. Если не будешь возгревать души – он угаснет, и снова спустится в сердце твое мрак, снова суета мирская поработит тебя.

«Лучше оскорбить родителей, нежели Господа, потому что Сей создал и спас нас; а те часто погубляли своих возлюбленных и подвергали их вечной муке».

Уважение и любовь к родителям указаны нам заповедью Божией. Но враги человеку домашние его. И если жизнь духовная встречает на своем пути препятствие в лице неверующих родителей, – лучше огорчить их, чем Господа. И если дети, или близкие, или вообще кто бы то ни было из людей мешает идти за Христом, – лучше огорчить человека, не послушаться его, чем Господа, Которому послужи. А теперь вопрос этот часто встает в семьях. Как быть верующим, душа которых стремится к храму, к молитве, к соблюдению постов, к жизни церковной, когда часть семьи смеется над этим, восстает на это, препятствует этому? Слушаться ли их, чтобы не огорчить непослушанием? Нет! Все сделав для сохранения мира – все же надо идти своей дорогой, памятуя – лучше оскорбить родителей, детей, близких, кого бы то ни было из людей, чем Господа.

«Когда мы ради Господа, оставив свои домы и родственников, предаем себя отшельнической жизни из любви к Богу, тогда бесы стараются возмущать нас сновидениями, представляя нам сродников наших или сетующих, или умирающих, или за нас в заключении держимых и другие напасти терпящих».

И дальше:

«Кто верит бесу, для того он часто бывает пророком, а кто презирает его, пред тем всегда оказывается лжецом».

О бесах надлежит нам сказать подробнее. Часто упоминают о них святые отцы. Это слово смущает мирского человека. Ему внушают, что верить в существование бесов могут лишь безграмотные люди. Что это признак невежества, что это простое суеверие, унаследованное невежественным народом от предков своих вместе с верою в домовых, русалок, ведьм и колдунов.

Так думают те, для кого не существует иного мира, кроме того вещественного мира, который окружает нас, который мы видим и осязаем. Для них нет ни Бога, ни дьявола, ни Ангелов, ни бессмертных человеческих душ, ни ада, ни рая, ни вечной жизни: человек для них – часть этого вещественного мира. Умрет, сгниет – и это все. Для них человек вещественно-случайное соединение каких-то атомов, и жизнь потому ничто иное, как ряд приятных или неприятных случайностей. Никто невидимый, по их пониманию, не стоит за видимым миром.

Для нас, верующих, и самое вещество имеет невидимую, духовную основу. И мир не случайность, а Божие создание. И жизнь не случайность, а нечто, имеющее великий смысл, ибо руководит ею Промысл Божий. Для нас есть Господь Вседержитель. Для нас, кроме этого мира, есть мир иной, в котором свое бытие, свои законы. Для нас этот иной мир содержит тьмы Ангелов, часть которых отпала от Господа и ведет с Ним брань, стремясь отторгнуть от спасения человеческие души. Тот духовный, невидимый мир находится в некотором соприкосновении с миром земным. На нашу внутреннюю жизнь влияют и Ангелы Хранители наши, влияют и темные силы бесовские, влекущие нас к погибели.

Бесы – не отвлеченное понятие, не символ, не иносказание и, тем паче, не продукт невежества. Они есть несомненное, действенное и личное начало потустороннего мира.

Так всегда относилась к ним святая Церковь, так всегда относились к ним святые Отцы.

Все богослужение полно этой бранью святой Церкви с темными силами дьявола и его служителей. Заклинания при Крещении имеют сего врага как бы лицом к лицу. Все молитвы святых исполнены этой пламенной вражды к силам бесовским. Молитвы святых это как будто внутренняя война с бесовскими полчищами. А жития святых? Это история неустанной брани души человеческой с дьяволом, бесами, демонскими силами.

Многим святым, достигнувшим высоты духовной, Господь дал видеть их очами. Преподобный и Богоносный отец наш Серафим Саровский говорит, что «вид их гнусен».

Как же можно доверять наветам бесовским? Как можно их слушать? Как можно им подчиняться?

Не верь ему, когда он будет терзать душу твою, стремящуюся стать на путь духовной жизни, сомнениями. Не верь, когда он, овладев твоим сном, станет тревожить тебя «пророческими сновидениями», и, главное, не верь, когда он будет клеветать на жизнь, представляя тебе ее, как не имеющий смысла путь к могиле. Накануне светлого дня Пасхи может ли устоять ложь бесовская, могут ли не рассеяться как дым полчища темных сил, может ли не содрогнуться ад от победной, ликующей песни: «Христос Воскресе!» Аминь.

Беседа 3

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Слово Божие имеет силу перерождать человеческую душу. И тогда все, что было справа, начинает казаться слева, а все, что было слева, начинает казаться справа. Иной язык, иные понятия, иные чувства у верующего и у неверующего человека. Что хорошо по-Божьи, то плохо по-мирскому, и наоборот, что хорошо по-мирскому, то мерзость пред Господом. И вот, когда упадет семя Слова Божия на добрую почву, человек мирской начинает скорбеть, ибо чувствует, как отрывается от обычной мирской жизни, мирских интересов, мирских понятий, но не может найти дороги, по которой можно идти в условиях жизни мирской, в то же время исполняя заповеди Божии.

Это создает в его душе как бы некий разлад, как бы некое смущение. Он уже потерял вкус к тому, что раньше так манило его в жизни мирской, но и не научился еще вполне отдаваться жизни духовной. И спрашивает такой человек: как ему жить? То есть, как ему найти в наших условиях жизни такие пути, которые бы дали ему возможность и в мирской суете жить по-Божьи. Его смущает, что вся наша жизнь построена совсем не так, как учил Христос, и что даже невозможно найти приложения, возгоревшейся ревности о жизни во Христе.

Но так было всегда. И в первые века христиане жили среди язычников. И разве христианин, живший при дворе римского императора, где царствовали разврат, честолюбие, зависть и злоба, разве он не был поставлен пред тем же вопросом: как в условиях жизни мирской сохранять и осуществлять христианское учение?

Здесь открывается первая задача для всякого христианина. Задача внутренняя. Задача нашего внутреннего душевного устроения. Внешняя жизнь может остаться еще неизменной, но это будет уже совсем иной человек. Иное отношение будет к скорбям, неудачам, болезням, злобе, клевете, материальному благополучию, богатству, бедности, славе, иной откроется смысл человеческого бытия.

И потому первое, на что надлежит указать человеку, отрывающемуся от жизни мирской, уже почувствовавшему жизнь Господа, – нужно указать ему на те внутренние духовные задачи, которые стоят перед каждым. Когда душа человеческая придет в надлежащий строй, тогда Господь вразумит ее и о внешнем жизненном пути.

Для того, чтобы отдаться жизни духовной, надо иметь внутреннюю решимость отдаться этой жизни окончательно, вполне. Это то самое, что так страшит многих, что заставляет их служить двум господам и что является источником многих скорбей. Господь призывает нас не к тому, чтобы мы половину сердца отдали Ему; не к тому, чтобы мы половину души отдали Ему. Он хочет от нас не того, чтобы мы наполовину только служили Ему, Господь требует, чтобы мы все сердце наше, всю душу нашу, всю нашу жизнь отдали Ему. Только при этом Господь обещает нам все то, что мы так хорошо помним, когда что-либо просим у Господа, и всегда забываем, когда речь идет о наших обязанностях пред Ним.

«Не заботьтесь о завтрашнем дне», – сказал Господь. Но тут же прибавил: Ищите же прежде Царствия Божьего и правды Его, и это все приложится вам (Мф. 6, 34).

Ты хочешь, чтобы Господь одел тебя, как лилию, и питал тебя, как птицу небесную, – так ищи прежде Царствия Божия, и все необходимое для твоего земного существования будет дано тебе.

Ты запомнил слова Господа: «У вас и волосы на голове все сочтены». Но не забыл ли другие слова, сказанные тут же: Кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным (Мф. 10, 32).

Но можешь ли ты, желающий такого попечения Божьего о твоей жизни, можешь ли ты по совести сказать, что исповедуешь Господа перед людьми?

Только тот воистину отдает свою жизнь Господу, кто каждый час, каждую минуту своей жизни может сказать: «Да будет воля Твоя».

Как достигнуть такого состояния духа? Многими трудами достигается оно. Святые подвижники учат, что необходимо прежде всего отречение от своей воли. Отсюда краеугольный камень монашества – послушание.

Четвертая ступень Лествицы и раскрывает этот путь. В слове четвертом св. Иоанн говорит «О блаженном и приснопамятном послушании».

Что есть послушание?

«Послушание есть совершенное отречение от своей души, действиями телесными показуемое… Послушание есть… добровольная смерть, жизнь, чуждая любопытства, беспечалие в бедах, неуготовляемое пред Богом оправдание, бесстрашие смерти, безбедное плавание, путешествие спящих. Послушание есть гроб собственной воли и воскресение смирения… Послушный, как мертвый, не противоречит и не рассуждает, ни в добром, ни в мнимо худом; ибо за все должен отвечать тот, кто благочестиво умертвил душу его. Послушание есть отложение рассуждения и при богатстве рассуждения».

Когда мы многое имеем возразить против того, что повелевает духовный отец, нужно отложить все «рассуждения» – ибо согласие не есть послушание. Монастырское послушание или послушание старцу и есть послушание без мотивов, без рассуждений, без возражений.

Конечно, священник-духовник не то же, что старец, – но и ему должен? оказывать добровольное послушание, поскольку во всякое духовничество входит элемент старчества.

«Начало умерщвления и душевной воли, и членов тела бывает прискорбно; средина иногда бывает с прискорбием, иногда без прискорбия, а конец уже без всякого ощущения и возбуждения скорби».

Когда человек вступает на путь послушания – вначале ему трудно подчинить волю свою чужой воле. Отсюда скорбь и смятение духа. В середине пути бывает по-разному. Одни быстро усваивают привычку к послушанию, другие с трудом, – отсюда у одних эта середина пути проходит без скорби, у других – в скорбях. А к концу все люди радостно несут подвиг послушания.

Святой Афанасий Великий называет послушание «добровольным мученичеством». И мученический путь в начале труден. В средине допускает колебания. А к концу – светел и радостен.

«Отцы псалмопение называют оружием, молитву – стеною, непорочные слезы – умывальницею, а блаженное послушание назвали исповедничеством, без которого никто из страстных не узрит Господа».

Что это значит? Это значит, что многообразны средства, которыми пользуемся мы в борьбе за наше спасение: псалмопение – подобно оружию в этой борьбе с темными силами; молитва – созидает стену, которою мы, как крепостными стенами, ограждаем себя от суеты мирской; непорочные наши слезы – это умывальница, в которой мы омываемся от наших грехов. Велико значение и псалмопения, и молитвы, и слез. Но послушания они заменить не могут. Послушание есть исповедничество Господа. Свидетельство бесстрастия. Путь самоотречения, без которого никто не узрит Господа.

Послушание дается не сразу. На пути сего подвига есть свои обольщения.

«Находящийся в повиновении, когда победит следующие два обольщения врагов, пребывает уже рабом Христовым и вечным послушником».

О первом обольщении:

«Дьявол старается находящихся в повиновении иногда осквернять телесными нечистотами, делает их окаменелыми сердцем и сверх обычая тревожными; иногда наводит на них некоторую сухость и бесплодие, леность к молитве, сонливость, помрачение, чтобы внушить им, будто они не только никакой пользы не получили от своего повиновения, но еще и вспять идут, и таким образом отторгнуть от подвигов послушания. Ибо он не попускает им разуметь, что часто промыслительное отнятие многих наших духовных благ бывает для нас причиною глубочайшего смиренномудрия».

Как часто на исповеди духовнику приходится слышать о таких душевных состояниях… Почти полторы тысячи лет тому назад писаны эти слова св. Иоанна Лествичника, но законы духовной жизни одинаковы для всех времен и народов. Духовные немощи и обольщения и тогда были такими же, как и ныне.

И ныне пребывающие в послушании и под руководством старцев или простых духовников, встающие на путь духовной жизни подвергаются такому же нападению врага. Они вдруг начинают чувствовать окаменелость сердца. То внезапная тревога охватывает их; то сухость, то леность, пропадает почти совсем желание молиться. Враг вкладывает ему мысль, что пока он не исполнял послушания, не шел по этому пути, он был лучше. Лучше молился, был чище сердцем, духовнее, ревностнее работал Господу. А вот как встал под руководство, – так и потерял все.

Знай – это искушение. Вражеский навет, попускаемый промыслительно, ибо такое временное лишение нас духовных благ бывает для нас причиною глубочайшего смиренномудрия.

Обольщение второе противоположно первому:

«Видел я послушников, исполненных сердечного умиления, кротких, воздержанных, усердных, свободных от брани страстей и ревностных к деланию, которые сделались таковыми через покров отца своего. Бесы, приступивши к ним, тайно вложили в них мысль, будто они уже сильны к безмолвию и могут достигнуть через него совершенства и бесстрастия. Обольщенные сим, они пустились из пристани в море, но когда буря настигла их, они, не имея кормчего, потерпели бедственное крушение в этом скверном и соленом море».

Это значит, что иной раз слишком быстрые успехи поражают послушника, ему начинает казаться, что он уже достиг высоты, на которой не требуется послушания. Из тихой пристани выходит он на безбрежный простор своеволия. Здесь бесы стерегут его, и начатый под руководством так успешно путь жизни духовной кончается страшным кораблекрушением. Чаще всего именно здесь впадает человек в прелесть, то есть в горделивое самообольщение.

Но, как и во всем, не надо быть и в послушании человеком с двоящимися мыслями.

«Кто иногда слушает, а иногда не слушает отца, тот подобен человеку, который к больному своему глазу в одно время прикладывает любую мазь, а в другое – известь».

То слушаться, то не слушаться своего духовника, а особенно старца, – это значит то лечиться, то засорять зрение своей души. Духовное зрение наше не может быть чистым, если мы к духовным очам нашим то будем прикладывать духовную мазь послушания, то известь своеволия.

«Тем, которые взяли на себя о Господе попечение об нас, должны мы веровать без всякого собственного попечения, хотя бы повеления их и не согласны были с нашим мнением, и казались противными нашему спасению; ибо тогда вера наша к ним искушается как бы в горниле смирения. Признак истинной веры в том и состоит, чтобы без сомнения покоряться повелевающим даже тогда, когда мы видим, что повеления их противны нашим ожиданиям».

Здесь все с большей и большей ясностью открывается нам, какого послушания требует подвижник. Заметим, что речь идет о послушании монастырском, о руководстве старческом, где послушание является нарочитым подвигом. Духовник в миру не может взять на себя такого руководства, ибо не может руководить всею жизнию духовного своего сына. Но в объеме его духовного руководства надлежит все же пребывать в послушании и мирянам, ибо без послушания отцу – нет сыновнего отношения, и значит нет и никакого руководства.

Вот почему, в завершении наставления о послушании, св. Иоанн говорит слова страшные, дерзновенные, говоря которые, святой подвижник предостерегает, чтобы словами этими «не ужасались».

«Не ужасайся и не дивись, когда скажут тебе, что лучше согрешить перед Богом, нежели пред отцом своим; потому что если мы прогневали Бога, то наставник наш может Его с нами примирить; а когда мы наставника ввели в смущение, тогда уже никого не имеем, кто бы за нас ходатайствовал».

Вот последняя степень самоотречения. За тебя, послушника, даст пред Господом ответ твой отец духовный, которому вверил ты душу свою.

Сомневаешься ли ты в великом значении послушания? Спроси об этом тех, кто имел и лишился сего блага.

«Пользу послушания возвестят тебе те, которые отпали от него; ибо они тогда только узнали, на каком стояли небе».

Воистину так! Ведь мы вообще умеем ценить только то, что у нас отнимается. Пока тело наше здорово, мы не замечаем и не ценим этого блага. А когда заболеем тяжкою болезнью, думаем, что были бы счастливы, если бы исцелились от нее.

Пребывать в послушании в смысле духовном – как бы пребывать на небе. Отпавшие от него лишились этого неба, и только после того, как лишились, поняли, на какой высоте стояли и куда низвергнуты.

Мы внимаем с вами словам св. Иоанна о блаженном и приснопамятном послушании. И чудится мне вопрос, который встает у многих из вас: «Ведь здесь идет речь о монастыре, здесь речь идет о настоятеле, о старце, но кого слушаться в миру?»

Скорбь великая в том, что вопрос этот основателен, сомнение понятно, и что вина в том двоякая – вина и мирян, и пастырей.

Долгие, долгие годы иной раз живет человек, не оглядываясь на свою жизнь. Но вот разразится беда, оглянется человек – и ужаснется: да куда я зашел? Нечто подобное испытывается нами, когда мы, после всех церковных потрясений, оглядываемся на жизнь церковную: Боже! Да куда же мы зашли? Я не знаю книги более страшной для совести каждого из нас, чем «Книга Правил Святых Апостол, Святых Соборов Вселенских и Поместных и Святых Отец».

Читая именно эту книгу, видишь, как мы ушли «в сторону», что мы забыли. Это имеет прямое отношение и к вопросу – кого слушаться.

Духовный отец, пастырь превратился в требоисполнителя. А миряне исповедываются раз в году и считают, что чаще исповедываться почти грешно.

Но можно ли руководить духовною жизнью человека, которого видишь раз в год? И как при таких условиях возможно послушание? Как может пастырь взять на себя ответственность пред Господом за человеческую душу? И обращаются ли миряне к пастырю за «руководством»? Не обращаются ли к нему только тогда, когда надо крестить, венчать, хоронить или отслужить молебен и панихиду? Но разве пастырство только в этом? О конечно, пастырь – не старец, но ведь ему вверены души мирян. Он должен пасти свою паству, то есть вести ее ко спасению, а для этого он должен назидать и просматривать души духовных своих чад. Без этого нет настоящего пастырства.

Вина и мирян, и пастырей не есть вина вчерашнего дня. Это вина вековая, глубоко коренящаяся в церковной жизни.

Надо общими усилиями избыть этот грех. Тогда ясен будет вопрос, кого слушаться в миру. Пусть мы, священники, станем отцами. Пусть вы, миряне, почувствуете себя детьми. Тогда вы легко найдете, кого слушаться: ибо дети должны слушаться отцов своих.

Аминь.

Из бесед «О преподобном Серафиме Саровском»

Беседа 13

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Когда апостолов впервые задержали в Иерусалиме и заточили в темницу, а потом привели в Синедрион, то некто Гамалиил обратился к собравшимся с речью, в которой говорил: «Февда выдавал себя за кого-то великого, и все, которые слушали его, рассеялись, после него явился Иуда Галилеянин, увлек за собою довольно народа; но он погиб, и все, которые слушались его, рассыпались. Оставьте людей сих: если это дело от человеков, – оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его».

Сии слова оказались пророческими – дело Апостолов, как дело Самого Господа, не было уничтожено, его не могли разрушить ни иудейские, ни языческие гонители. То, что сказал Гамалиил, относится ко всякому делу, относится и к служению каждого отдельного человека: если служение его от Господа, то оно не разрушится, если это нечто подобное Февде или Иуде, – оно рассыплется само собою. Действенность святых слов проповеди зависит от благодатной силы Божией. Вот почему можно очень убедительно говорить об истинах веры и никого к вере не привести, если слова эти не будут преисполнены тою благодатною силою, которою преисполнены они у людей праведных. Потому и мы чувствуем особую, нас перерождающую силу в словах святых Отцов: за ними, за этими словами, написанными некогда и читаемыми ныне, стоит эта благодатная, действенная сила Божия. То же самое надо сказать и о поучениях преподобного Серафима, которые ныне предлежат нам. Когда мы читали житие его, мы чувствовали, что жизнь его была преисполнена действенной благодатной силой, то же самое будем переживать и при чтении его поучений.

«Бог есть огонь согревающий и воспламеняющий сердца и утробы. Итак, если мы ощутим в сердцах своих холод, который от дьявола, ибо дьявол хладен, то призовем Господа – Он придет, согреет наше сердце совершенною любовию, не только к Нему, но и к ближним. И от лица теплоты убежит хлад доброненавистника».

Так говорит преподобный Серафим, так говорит достойно носивший имя «пламенный». Ведь для того, чтобы так подвизаться, как подвизался преподобный Серафим, для того, чтобы молиться тысячу дней и ночей, для того, чтобы нести такой пост, для того, чтобы быть исполненным такого смирения, – для всего этого нужно, чтобы в сердце постоянно горел пламень огненный. Только испытавший сам этот горящий огонь Божественной благодати в своем сердце мог именно так определить Господа, именуя Его огнем согревающим и воспламеняющим сердца и утробы, то есть жизнь нашу.

И открывает далее преподобный Серафим, какова внутренняя сущность дьявола – она есть хлад. Когда мы всматриваемся в нашу нелюбовь, в нашу черствость, бесчувственность к страданиям ближнего, нашу беззаботность к неудаче другого, – разве мы воистину не ощущаем, что дьявол хладен есть? И для того, чтобы этот хлад рассеять в себе, преподобный Серафим учит нас в таких тяжких наших состояниях хладности взывать Господу, Который огнем Своей благодати изгонит из нас хладного доброненавистника. Это взывание должно быть настойчивым и постоянным. Как часто с беспомощным и разочарованным чувством спрашивают мучающиеся тем или иным внутренним духовным недостатком: как исправиться, сознавая, что единого движения воли человеческой для исправления недостаточно? Действительно, нет такого лекарства, которое можно было бы принять и сразу же изменить внутреннее состояние человека. Но внутренняя жизнь, как нам уясняют это наши святые Отцы в своих творениях, имеет некое подобие с жизнью физической: и здесь тоже, в мире духовном, нужны настойчивость и упражнение, постоянное и частое повторение, нужны труд и терпение. И вот преподобный Серафим указывает нам на то, что нужно не раз только, в минуту тяжкого душевного состояния, уяснившего нам хладность сердца нашего, взывать ко Господу, а нужно все время и неустанно обращаться к этому Огню, чтобы он, сей Огонь, теплотою своею прогнал хладность наших сердец.

«Отцы написали, – говорит преподобный Серафим, – когда их спрашивали: ищи Господа, но не испытуй, где Он живет».

Что значат слова эти? – Эти слова обращены к нашему разуму, который часто служит препятствием в деле нашего спасения. Вера есть высшая способность человеческого духа: она выше разума и утверждает истины более достоверно и непоколебимо, чем наш горделивый разум. И вот, когда у человека является потребность искания веры, это благословляется, по словам преподобного Серафима: «Ищи Господа». Но когда начнутся от рассудка, от разума суемудрые, лукавые вопросы, которые не могут быть удовлетворены не потому, что истина веры не истинна, а потому, что разум человеческий бессилен понять их, тогда лучше «не испытуй» истин веры своим суемудрым разумом.

«О делах Божиих не рассуждай по насыщении своего чрева: при наполненном чреве какое может быть ведение тайн Божиих?»

Здесь преподобный Серафим говорит о насыщении чрева, но это относится вообще к плотской жизни. Как нельзя знать тайн Божиих, то есть уяснить истин веры по насыщении чрева, так нельзя и видеть Господа, живя исключительно потребностями своей плоти. Здесь ответ всем безбожникам, которые думают сказать нечто победоносное, когда говорят, что они никогда Бога не видели. Никогда не видели и никогда не увидят, доколе будут смотреть плотскими очами: «ищи Господа не испытуя», потому что видеть Господа можно только очами духовными. Посему это изречение преподобного Серафима имеет ближайшее отношение к вопросу о посте: здесь еще и еще раз утверждается в словах преподобного Серафима необходимость поста в деле духовной жизни. Мы все по опыту нашему знаем, как легко вести жизнь грешную, как легко отдаваться влечению естественно-природных своих потребностей, и также по опыту знаем, какая отсюда получается злая и нечистая жизнь. И для того, чтобы строить так жизнь, совершенно не требуется никаких подвигов. Но знаем также, как трудно преодолевать эти естественно-природные потребности, которые толкают нас на злую и нечистую жизнь, и знаем, как мы, вставая на путь духовной жизни, ищем, за что бы нам ухватиться, на что бы нам опереться, где бы нам найти помощь. И вот в этом нашем стремлении строить жизнь нашу на должных основаниях, и в опыте наших святых Отцов и подвижников, и в их убедительнейших словах утверждается необходимость поста.

«Истинно любящий Бога считает себя странником и пришельцем на земле сей».

В этих словах преподобного Серафима кратко определяется та общая настроенность, которая должна быть у человека, любящего Господа. Он как бы отделяется от земных привязанностей, делающих его таким рабом земного и внешнего бытия. Когда человек любит Господа, – говорит преподобный Серафим, – ему начинает казаться, что он есть странник на сей земле: он постоянно думает о том, как он придет к Этому любимому им Господу и даст Ему ответ за прожитую здесь жизнь; ему все эти внешние наши условия жизни кажутся не имеющими цены, сами по себе; в постоянном размышлении о близком возможном конце, о своих грехах перед Господом, все ему здесь, на земле, начинает казаться иначе, чем человеку, ничего, кроме земной жизни, не признающему, – он уподобляется именно страннику, который проходит через какой-либо город, зная, что он уйдет из него и никогда назад не вернется, что он здесь не постоянный жилец, что он здесь лишь временный путник.

«Человек, решивший проходить путь внутреннего внимания, – говорит преподобный Серафим, – прежде должен иметь страх Божий, который есть начало премудрости. Пусть будут в уме его всегда напечатлены сии пророческие слова: “Работайте Господеви со страхом и радуйтеся Ему с трепетом”. Он должен проходить путь свой с крайней осторожностью и благоговением ко всему священному, а не небрежно. В противном случае нужно опасаться, чтобы не отнеслось к нему сие страшное определение Божие: “Проклят, творяй дело Господне с небрежением”. Но никто не может стяжать страха Божия, доколе не освободится от всех забот житейских».

Что есть страх Божий? Страх Божий – это есть постоянное памятование о том, что мы живем перед лицом Божиим. Отсюда естественно вытекает это внимательное отношение ко всякому сделанному нами шагу: тогда уже нельзя жить, все время зубоскаля и смеясь, как будто бы жизнь есть действительно какая-то пустая и ненужная шутка. Если есть это чувство хождения перед Господом, если есть это чувство благоговейного страха – оно скажется в каждом движении нашей жизни. «Но достигнуть такого состояния страха Божия, – говорит преподобный Серафим, – можно только тогда, когда мы освободимся от забот житейских, когда внутренне освободимся от них». Ибо, если заботы будут первенствовать в нашей душе, занимать первое, главное, центральное место в нашей жизни, то о каком хождении перед Господом, о каком страхе Божием может быть речь? Если мысль всегда занята тем, как тебе устроиться, если чувство твое всегда занято земными отношениями, земными впечатлениями, если твое сердце и душа насыщены вот этой всей мирской суетой, – тогда для страха Божия, для этого возвышеннейшего чувства не останется места в душе человеческой. Вот потому-то далее преподобный Серафим и переходит к вопросу об отречении от мира. Об этом говорится так: «Страх Божий приобретается тогда, когда человек, отрекшись от всего, что в мире, соберет все свои мысли и чувства и весь погрузится в созерцание Бога и в чувство обещанного святым блаженства». Для того, чтобы достигнуть совершенного безмолвия души, нужно много подвизаться в духовном размышлении и молитве. Но как же возможно всецело, спокойно предаваться созерцанию Бога, поучаться в Законе Его и всею душою возноситься к Нему в пламенной молитве, оставаясь среди непрестанного шума страстей, воюющих в мире? Мир во зле лежит. Мир есть область иного, т. е. князя века сего.

Когда мы читаем эти слова преподобного Серафима, мы испытываем нечто подобное тому, что пережили, читая избранные места из творений св. Иоанна Лествичника. Нам делается жутко, видя высоту, которая открывается перед нашим духовным взором, нам становится страшно, что это все написано не про нас, что мы до такой степени еще не подготовлены для подобных высоких состояний духа, что только можем о них почитать и поговорить, может быть поплакать, но не можем их положить в основу жизни нашей. Но в этом чувстве сокрыто некое искушение: люди Богоносные, избранники Божии, вот те, о которых Сама Владычица, Божия Матерь сказала: «от рода Нашего», – эти «граждане неба», которые имеют на себе особую печать благодати Божией, – они раскрывали нам сии высоты не для того, чтобы мы только о них читали и беседовали, но чтобы они были теми огнями, которые освещают нам подлинный наш жизненный путь. Как бы мы далеко в своей собственной жизни не отстали от этих огней, – они все же нам светят, они все же и нам указуют путь: в какую сторону нам идти.

Так вот, в какую же сторону указывают нам идти сии огненные слова преподобного Серафима? – Они указывают тот путь, о котором с особым всегда чувством свидетельствуем мы. У каждого человека есть мысль, излюбленная им; есть идея, которая лежит в основе всей жизни, всех стремлений человека; таковая мысль у меня есть мысль о монастыре в миру. Вот об этой-то мысли, в связи с этими словами преподобного Серафима, и хочется мне ныне еще раз засвидетельствовать вам. Я утверждаю, я глубочайшим образом убежден, что ныне путь церковный – это есть путь к созданию невидимых монастырей в мирской жизни. Я утверждаю, что те исторические условия, которые сделали невозможным внешнее существование монастырей, – они ни в какой степени не разрушили, а еще более усилили ту внутреннюю потребность, которая создавала монастыри. Эта внутренняя потребность есть стремление к решительному отделению от всего мирского. И раз нельзя это разделение сделать и внешним, раз нельзя построить каменную стену, которая бы ограждала нас от мира, то надлежит людям, желающим спастись в мирской жизни, желающим сохранить свою истинную церковность, не желающим обмирщаться, не желающим сливаться с бесовской, мирской жизнью, – им надлежит построить новый внутренний монастырь. Ибо монастырь отличается от мира не только особыми обетами, – обеты почти все одинаковы у христиан, – он отличается именно этой ненавистью к миру, во зле лежащему. Вот что создало монастырь – нежелание слиться с бесовской, мирской жизнью, нежелание этого обмирщения, и то, что мы переживаем, именуя сие церковным возрождением, – это есть не что иное, как разгорающееся в нас чувство ненависти к лежащему во зле миру и желание уйти во внутренний, невидимый монастырь, отгородиться от него невидимыми стенами, наипаче молитвой Иисусовой.

Аминь.

Беседа 15

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

«Каждый оставайся в том звании, в котором призван», – так говорит апостол Павел. Это значило, что принявший христианство не должен сейчас же изменять и внешнюю форму жизни. Указание апостола Павла действительно для всех времен и для всех обстоятельств. Как не видоизменялись внешние формы мирского устройства, но взаимоотношения мира и Церкви остаются всегда одинаковыми. Всегда будет вставать перед человеческой совестью вопрос: как ему надлежит устраивать свою внешнюю жизнь, решив служить Господу? Всегда будут ответом на этот вопрос слова апостола Павла: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван».

Говоря о духовной жизни, мы всегда помним эти слова апостола Павла. И когда ведем беседы о жизни и поучении преподобного Серафима, мы также все время помним эти слова, и нас нисколько не смущает, что Церковь есть собрание людей столь разнообразных по своему житейскому положению. Это своеобразие нисколько не смущает нас потому, что как бы кто по своей внешней обстановке не жил, он здесь вкушает, как и все, одной и той же духовной пищи, пьет одну и ту же живую воду слова Божия.

Когда мы рассматривали жизнь преподобного Серафима и вели беседы об этой жизни, переносясь духом в его пустынь – мы объединялись духовно в одну семью. Находясь в храме, придя сюда из мира, чтобы слушать поучение преподобного Серафима, мы чувствуем себя как бы находящимися в Саровской пустыни. И здесь, в этом замкнутом от мирской суеты мире духовном, мы твердо памятуем, что там оставлены нами наши мирские заботы и обязанности, вся внешняя обстановка жизни нашей, и что это одно есть – это «звание», и пусть каждый остается в нем, но пусть каждый будет призван и к жизни духовной словами преподобного Серафима. В этих призывах к духовной жизни святых Отцов и подвижников, может быть, самым трудным является их настойчивое утверждение о необходимости скорбей для стяжания Царствия Божия. Нам в глубине души всегда хочется рассматривать скорбь как нечто такое, чего не должно быть в нашей жизни. Нам все-таки хочется избрать дорогу полегче, и странным кажется не на словах, а в жизни соединить дело нашего спасения с этими нашими неприятностями, с этими житейскими затруднениями. Легче в беседе, в отвлеченном размышлении установить эту связь, чем истинно пережить ее в действительности. Как-то странным кажется: какая может быть связь нашего спасения с сокращением по службе, нашего спасения с недоеданием детей наших, нашего спасения и наших болезней, и многого, многого скорбного, что нам несет наша жизнь. И все-таки это есть та истина, которая всеми святыми Отцами и подвижниками всегда свидетельствуется и подтверждается, истина, открытая нам и в слове Божием, ибо там говорится, что «многими скорбями надлежит нам войти в Царство Божие». Об этом же скорбном пути спасения говорит и преподобный Серафим.

«Мир душевный, – говорит он, – приобретается скорбями. Писание говорит: “Пройдохом сквозь огнь и воду и извел еси ны в покой”. Хотящим угодить Богу путь лежит сквозь многие скорби. Как ублажать нам святых мучеников за страдания, которые претерпели они ради Бога, когда мы не можем стерпеть и огневицы?»

Вот это смущающее душу утверждение вновь стоит перед нами. Мир душевный. А кто же может иметь сей мир, как не тот, кто стоит как бы при дверях этого Царствия Небесного? – Ведь душевный мир не дается внешним житейским устроением: можно прекрасно устроиться, в смысле земного своего благополучия, и испытывать такое внутреннее смятение, такой внутренний разлад, что ни о каком мире душевном не будет и речи. И, напротив, в условиях крайнего неблагополучия можно иметь истинный душевный мир. Душевный мир – это есть особое состояние, зависящее от внутренней нашей настроенности, и посему этот душевный мир уже и есть как бы вхождение в то Царство Небесное, в каковое войти можно, по словам преподобного Серафима, через многие скорби. Эти многие скорби при условии, если человек будет переживать их не как какие-то случайные неприятности, зачем-то досадно встречающиеся на его пути, если он будет сам переживать их, связывая с делом спасения, тогда в каждой скорби нашей найдется нечто, что можно положить в основу внутреннего душевного мира. Найдется это и в наших болезнях, найдется и во всевозможных материальных испытаниях, найдется и во всевозможных личных неприятностях, в отношениях с людьми – везде найдется в них научающее нас смирению, терпению, прощению и, главное, научающее уповать всегда и во всем на волю Господа.

«Оскорбления от других, – говорил преподобный Серафим, – должно переносить равнодушно и преобучаться к такому расположению, как бы они до нас не касались».

Вот первая из подвижнических задач на скорбном пути жизни человеческой. Особенно в теперешнее время, при условиях нашей квартирной жизни, житейские мелочи, эта постоянная вражда разве не ставят перед человеком задачи освобождения души от постоянного возмущения наносимыми нам оскорблениями. Ведь жизнь слагается не из геройских поступков, слагается не из великих подвигов, а в большей своей части из этих мелочей. И если в этих мелочах создается скорбь, в постоянной вражде и раздражении друг друга, то и решение этого вопроса возрастет до значения истинного духовного подвига. Если человек будет постоянно в состоянии духа, соответствующем правилу: «Оскорбление от других должно переносить равнодушно и приобучаться к такому расположению, как бы оно до нас не касалось», – то подумать только, как изменится все жизненное самочувствие наше!

«Если невозможно, чтобы не возмутиться, то по крайней мере надо удерживать язык по глаголу псалмопевца: “смятохся и не глаголах”».

Здесь ответ на вопрос, часто предлагаемый духовникам: как быть, если не удается побороть внутреннее чувство раздражения и вражды, – лучше ли все-таки заставить себя не выразить этого вовне или это будет как бы некое лицемерие? И не лучше ли прямо и открыто обнаруживать то душевное состояние, которое у тебя есть? – «Если невозможно, – отвечает на этот вопрос преподобный Серафим, – чтобы не возмутиться (т. е. если невозможно достигнуть того, чтобы оскорбления от других переносить равнодушно) – то по крайней мере, удержи язык» твой, ибо, выраженное вовне твое внутреннее состояние вражды и раздражения всегда в ответ вызовет еще большее усиление вражды в другом, а это, в свою очередь, усилит твое раздражение – и так до тех пор, пока взаимное раздражение не дойдет до крайнего предела вражды.

«Для сохранения мира душевного всячески должно избегать осуждения других».

Здесь говорится о том, что каждый из нас прекрасно знает и в чем постоянно приносит покаяние, здесь говорится о страсти, от которой никак не можем не только освободиться, но которую не хватает сил хоть сколько-нибудь ослабить: постоянно судить и рядить своих ближних, постоянно вслушиваться в худое, что говорят о человеке, и с чрезвычайным легкомыслием быть передаточным пунктом всевозможной мерзости, которая говорится людьми друг о друге. Здесь говорится о страшной человеческой язве нашего жития мирского – о постоянном суде друг над другом. Преподобный Серафим предостерегает нас, ибо считает это необходимым условием сохранения душевного мира: в постоянном друг о друге злословии нарушается внутренний мир человека. Для того, чтобы обезопасить хоть сколько-нибудь свою душу от этого возмущения, ты должен, во-первых, сам соблюдать свой язык и, если до тебя доходит что-либо скверное, рассказанное о твоем ближнем, то пусть оно при тебе останется; а во-вторых, всячески устраняйся пересудов, а не вслушивайся в них, не расспрашивай для того, чтобы во всех подробностях и побольше понаслышаться человеческого злословия.

«Не должно предпринимать подвигов сверх меры, а стараться, чтобы друг – плоть наша – был верен и способен к творению добродетелей».

Уж какой великий подвижник, уж какой великий постник был преподобный Серафим, и в то же время, при всей этой своей необыкновенной строгости к соблюдению подвига постного, та необычайная широта духа, которая присуща преподобному Серафиму, побуждает его указать, что плоть – друг наш, что она должна идти рука об руку с духовной жизнью, что она должна брать на себя в меру подвиг, дабы не явился ущерб через нее и духовной жизни. Могут в глубине души ленивые к подвигу постному обрадоваться и найти в этих словах некое оправдание своей лености, своему нерадению о посте. Но здесь идет речь не о тех «послаблениях», которые позволяем себе мы. Если бы мы стали соблюдать только дозволенные послабления, то нам они показались бы совершенно непосильным подвигом. Нам совершенно не угрожает чрезмерное изнурение плоти. Ведь когда уставы постные говорят о болящих и о том, что они могут послаблять пост, имеется в виду совсем не то, что имеем в виду мы. Вот, например, в первую неделю Великого поста для болящих разрешается послабление. Какое же? – А в понедельник и вторник первой недели можно есть хлеб с водою…

«Лет до тридцати пяти, то есть до преполовения земной жизни, велик подвиг бывает человеку в сохранении себя, и многие в сии лета не устаивают в добродетели, но совращаются с правого пути к собственным пожеланиям, – свидетельствует о сем св. Василий Великий, – многие собрали в юности, но посреде жития бывши восставшим на них искушениям от духов лукавствия не стерпели волнения и всего того лишились. Чтобы не испытать такого превращения, надобно поставить себя как на мериле испытания и внимательно наблюдать всю жизнь за собою».

Вот слова, которые должны особенно запечатлеться в сердцах людей молодых. Это им здесь предостережение, это им здесь Богоносным отцом раскрывается возможная будущая судьба их. Здесь говорится о том, что молодые сердца, если их коснется призыв слова Божия, призыв к духовной жизни, иногда берутся горячо за устроение своей души. Но в молодые годы столько всевозможных искушений, столько всевозможных препятствий, что начав эту многотрудную духовную жизнь, они не могут по своей немощи довести начатого дела до конца, бросают начатое, вступают вновь на тот путь, который кажется более легким, и к которому так тянут их все искушения мирские. «Для того, чтобы этого не случилось, – говорит преподобный Серафим, – знай, что эта опасность непременно будет угрожать тебе, и для того, чтобы не погибнуть, ты должен внимательно наблюдать всю жизнь за собою, чтобы не сделать сначала незаметного, а потом и заметного, и совершенно непоправимого шага в сторону от пути спасения».

К нам на исповедь приходят люди, часто совершенно разбитые жизнью, совершенно опустошенные не только скорбями мирскими, но и всевозможными тяжкими прегрешениями. И как тяжкие больные, уже сознающие грозящую им от этих тяжких болезней гибель, просят от нас исцеления. И мы, тоже сами немощные, чувствуем как бы некую беспомощность перед этой страшной внутренней опасностью и понимаем, что нельзя преподать ничего, сразу восстанавливающего внутренние силы человека. Ведь всю жизнь свою потратив на то, чтобы душу свою привести в это тяжкое состояние болезни, можно ли вдруг, сразу получить исцеление? Требование дерзновенное. Этим людям приходится указывать, сколько они потратили силы на гибель души своей, и тогда им делается понятно, сколько надо потратить трудов на ее восстановление. Часто со слезами люди говорят правду о том, как бы было хорошо, если бы эта-то мысль о спасении, если бы эта жажда Царствия Божия, если бы эти разочарования во всевозможных соблазнах мирских были бы у них раньше.

«Как всякой болезни есть врачевание, – говорит преподобный Серафим, – так и всякому греху есть покаяние».

Для того, кто все-таки сбился когда-то в эти годы молодости своей с праведного пути жизни и вновь погряз в безбожии и жизни мирской, для него в Церкви всегда есть возможность начать жить сначала. Эта возможность заключается в Таинстве Покаяния.

На этом я хотел окончить сегодняшнюю беседу. Но мне подали записку, в которой автор, именуя себя «неверующим ни во что, но любящим красноречие», пишет следующее: «Вы производите впечатление средневекового монаха; если бы Вы жили в XV веке, наверное жгли бы еретиков на костре и подымали бы ведьм на дыбы. Ваша проповедь в XX веке производит такое же странное впечатление, как если бы кто-нибудь вместо того, чтобы ехать на трамвае, сел бы на деревянную колесницу и уверял бы, что это единственный способ передвижения». Да, я думаю, странное впечатление должно быть вынесено безбожником, пришедшим в храм, столь же странное, сколько производит и на нас, вышедших из храма, сумасшедшая улица, по которой неизвестно зачем и куда бегут люди. И, если уж угодно брать это сравнение, я его принимаю. Я принимаю деревянную колесницу, пусть колесница деревянная, но она подымает нас к небесам, а ваш сумасшедший трамвай несет вас к гибели.

Аминь.

Беседа 18

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Веровать в бессмертие и не веровать – это вовсе не значит по-разному решать только вопрос о бессмертии. Это значит по-разному относиться к людям и жизни, по-разному страдать и радоваться, словом, это значит быть двумя совершенно разными людьми, людьми двух совершенно разных пород.

Вера в бессмертие и неверие в него отражается на каждом движении человека, на каждом шаге его, на каждом поступке, от самых серьезных моментов нашей жизни до повседневных мелочей. Между верующим и неверующим человеком лежит целая пропасть, они никогда не могут вступить в подлинное общение между собою. У них разный язык, и они никогда не поймут друг друга.

Если один человек верит, что земная жизнь есть краткий миг, которым приготовляется человек для вечного своего бытия, а другой убежден, что, прожив десять-двадцать-тридцать лет, человек умрет, истлеет – и это все – не явно ли, что каждое переживание, каждое слово и все оценки и понятия у этих двух людей будут разные.

Мы читаем у преподобного Серафима следующие слова: «Наша жизнь – одна минута в сравнении с вечностью, и потому ничего не стоят по Апостолу нынешние временные страдания, в сравнении с той славою, которая откроется в нас».

Какая великая истина для человека веры! Какая нелепость для неверующего человека!

Если земная, мимолетная жизнь с ее временной скорбью есть лишь узкий путь в Царство славы, – то разве не истина, что временные страдания «ничего не стоят» в сравнении с той славою, которая откроется в нас. Но какая дикая нелепость слова эти для того, кто уверен, что жизнь дана человеку на несколько лет. Для него здешние скорби – это все, ибо они отнимают у него земные наслаждения. Время стремительно несет человека к могиле, – и каждый миг, отравленный скорбью, – не вознаградим ничем.

«Как чадолюбивый отец, когда видит, что сын его живет беспорядочно, наказывает его; а когда увидит, что он малодушен и наказание сносит с трудом, тогда утешает, – так поступает с нами и Благий Господь и Отец наш, употребляя все для нашей пользы, как утешение, так и наказание по Своему человеколюбию».

Как близки, как понятны эти слова для верующей души! Как чувствует каждый человек на своей собственной жизни эту заботу чадолюбивого Отца о нашем спасении! Сколько раз каждого из нас и наказывал, и утешал Господь!

Какая нелепость, какое безумие все это для неверующего человека! Какой Отец? Какое наказание? Какое утешение? Есть удача и неудача, есть ловко устроенное благополучие, – и то, что называется «не повезло».

«Когда мы отвращаемся от человека или оскорбляем его, тогда на сердце наше как бы камень ложится».

Кто из нас не пережил этого страшного камня нелюбви к человеку. Как светло, легко и радостно на душе, когда нет ни к кому вражды. Как часто страдает больше тот, кто потерял любовь к человеку, чем тот, кого перестали любить.

Какой вздор, какая глупость! Страдать от того, что нанес кому-то оскорбление! Вот когда тебя оскорбляют – тогда действительно неприятно. Но поспеши отомстить за это оскорбление вдвое – и великолепно сделается на душе!

«Брату грешащу покрой его, – как советует св. Исаак Сирин, – простри ризу твою над согрешающим и покрой его».

Это требование все покрывающей любви. Это желание не осудить человека. Сострадание к нему за его немощи. Боязнь соблазна для других.

Какая пустая сентиментальность! Гораздо интереснее посмеяться над позором брата своего. Толкнуть, если он падает. Отшвырнуть с дороги, если он мешает.

«Отчаяние, – по учению св. Иоанна Лествичника, – рождается или от сознания множества грехов – это отчаяние совести и несносной печали, когда душа, множеством язв покрытая, от невыносимой их боли погружается во глубину отчаяния, – или от гордости и надмения, когда кто почитает себя не заслуживающим того греха, в который впал».

Разве, все сказанное здесь, не бред сумасшедшего для неверующего человека? О каком грехе, о каком отчаянии от сознания этого греха говорится здесь? Грех? Что за страшное, отжившее слово? Если жизнь дана на несколько десятков лет, если нет Бога и бессмертия, если ничего нет, кроме вещества и физических законов – тогда все позволено, все можно и все хорошо, что увеличивает мое земное благо. И если я говорю иногда «добро» и «зло» – то делаю это по старой памяти, употребляя слова, которые для меня уже не имеют никакого смысла. Никакого раскаяния не может быть, никакого стыда за содеянный грех, если вообще и самого греха не существует. Существует лишь «хочу» и «не хочу», «приятно» и «неприятно», «удалось» или «не удалось». И что значат слова «надмение», «гордость», когда человек – царь природы, и чем сильнее он, чем выше подымается над другими, тем лучше, тем он счастливее, ибо это доказывает, что у него крепче воля и больше удачи.

«Если во время искушений несколько отходят от нас Ангелы Божии, то не далеко и скоро приступают и служат нам Божественными помышлениями: умилением, услаждением, терпением».

О, воображаю, что думает безбожник, слушая эти слова, – если только он присутствует среди нас. А уж, конечно, присутствует. Он думает: «Обманщик поп!»

Каким диким и странным должно показаться ему все, что происходит здесь! В XX веке не сумасшедший и как будто бы образованный человек стоит на амвоне, говорит об Ангелах и Боге, – и слушают его совершенно серьезно не безумные и взрослые люди…

А для нас, верующих, разве не ясно, какое безумие не верить в Господа и Ангелов Его? И разве для нас с вами и в XX веке так же, как и в первом – безбожный мир не кажется безумным и погибающим миром, и разве вот этот, незнаемый нами безбожник, стоящий среди нас, не кажется нам несчастным и жалким? И разве не хочется нам плакать над каждым, кто потерял способность видеть и Ангелов, и Бога!?

Аминь.

Введение в беседы об о. Иоанне Кронштадтском

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Отец Иоанн Кронштадтский в истории Церкви – явление необычайное. История Церкви знает подвижников величайших, более великих, чем отец Иоанн. История Церкви знает молитвенников более великих, чем отец Иоанн. Святая Церковь знает угодников Божиих, каковым Святая Церковь по сие время еще не называет отца Иоанна, но это явление необычайнейшее в истории Церкви потому, что никогда подвиг молитвы не совершался в таких условиях мирской жизни, в каких совершал его Иоанн Кронштадтский. Подвиг молитвы соборного протоиерея, подвиг молитвы четвертого священника в штате, каковым начинал отец Иоанн.

Много невольных сомнений возникало в самой возможности такого подвига в обычных условиях жизни. И Феофан Затворник полагал, что таковой подвиг и не может, и не должен совершаться в миру. Он предостерегал отца Иоанна Кронштадтского письменно от этого пути, он советовал ему укрыться в монастыре. Просил отец Иоанн свидания с затворником, но не вышел из своего затвора Феофан и не состоялась между ними беседа. Отец Иоанн пошел своим путем молитвенного подвига в миру.

Какова была мысль Феофана Затворника, предостерегавшего отца Иоанна? Мысль его заключалась в том, что подвиг в миру ведет к катастрофе. Что между миром и подвижником должно быть нечто – какая-то среда, не вполне отрешенная от мира и не вполне мирская, каковыми и являются обычные общежительные монастыри. И воистину как бы подтверждалось это опасение Феофана, когда вокруг отца Иоанна этот мир – не покорявшийся его молитвенному подвигу, а восставший на него – творил дела злые, ибо вокруг отца Иоанна было много людей недостойных, которые вводили в соблазн и навлекали осуждение на самого отца Иоанна. Когда на это указывал отцу Иоанну один близкий к нему человек (митр. Серафим Чичагов), отец Иоанн отвечал: «Что же ты хочешь, чтобы я был мировым судьей города Кронштадта?»

Но все же, несмотря на эти отрицательные явления, в общем нам думается, что отец Иоанн не погрешил, оставив себя в миру, не уйдя в монастырь, дав нам образ пастыря, а не монаха, совершающего свой молитвенный подвиг в мирской жизни. И та книга, которую мы будем в выдержках читать здесь, подтвердит нам, что этот путь был избран верно. Достаточно только прочесть предисловие – несколько слов, предваряющих его дневник «Моя жизнь во Христе».

«Не предпосылаю моему изданию предисловия, – говорит отец Иоанн, – пусть оно говорит само за себя. Все содержащееся в нем есть не иное что, как благодатное озарение души, которого я удостоился от всепросвещающего Духа Божия в минуты глубокого к себе внимания и самоиспытания, особенно во время молитвы». – Вот оправдание всей жизни отца Иоанна, вот оправдание того пути, по которому шел пастырь, утверждающий возможность в условиях жизни мирской совершения молитвенного подвига, ибо мы здесь имеем благодатное озарение души, имеем результаты истинной молитвенности, т. е. имеем то же самое, что мы имеем и от святых Отцов, подвизавшихся в затворах, пустынях и монастырях – и там было благодатное озарение души, и там был подвиг молитвы.

И не случайно остановились мы теперь именно на чтении дневника отца Иоанна. Хотя по времени хронологически жизнь отца Иоанна Кронштадтского отделена от жизни Иоанна Лествичника многими веками, но это лишь разделение во времени, разделение внешнее. Что же руководило нами, когда мы избирали чтение отца Иоанна Кронштадтского?

Во всех чтениях, здесь, по средам, мною руководит одна мысль – утвердить верующих в том, что духовная жизнь не есть нечто доступное в каких-либо определенных условиях и каким-либо определенным, избранным людям. Духовная жизнь есть обязательный жизненный путь каждого христианина.

Начали мы с творения святых подвижников и там видели, как раскрывался этот путь жизни духовной в условиях, как бы специально созданных для духовной жизни. Мы видели, как развивалась внутренняя, духовная жизнь подвижников, которые совершали свои подвиги в пустыне, в затворе и монастырях. Далее мы перешли к творениям святого Григория Богослова – здесь мы увидели духовный подвиг, молитвенный подвиг внутренней жизни, как она раскрывалась в условиях совсем уже иных, в условиях Церковной борьбы с еретичеством, потрясавшим тогда Церковь. Мы видели, как святой Григорий Богослов учил нас молитве и внутренней жизни, борясь с клеветой, борясь со злобой людской, борясь с наветами, борясь с врагами Церкви. И вот теперь мы видим подвижника, который нам раскрывает духовную жизнь уже в условиях совсем для нас близких, в тех самых условиях, в которых мы живем, которые нам так хорошо известны. И что же, рассматривая духовную жизнь Иоанна Лествичника, и святого Григория Богослова, и отца Иоанна Кронштадтского, мы видим нечто поразительное, укрепляющее в нас веру – мы видим общность законов духовной жизни. Может ли это не возвеселить наше сердце? Ведь когда в мире физическом делаются наблюдения, если одни и те же причины вызывают одно и то же явление – на этом основании устанавливают физические законы. Нечто подобное и в жизни духовной, когда мы видим, как люди разных эпох, разных национальностей, в разных условиях жизни вступающие на путь жизни духовной, открывают нам нечто общее, совершенно объединяющее их между собою, мы чувствуем здесь не их личные переживания, не их личную, индивидуальную жизнь, мы чувствуем, что здесь открывается самая сущность духовной жизни. И в этом смысле творения отца Иоанна Кронштадтского для нас являются особенно важными именно потому, что они говорят о той духовной жизни, которая протекала в условиях совершенно одинаковых с нашей теперешней мирской жизнью.

Из бесед об о. Иоанне Кронштадтском

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Давно, в дни моей юности, была мною написана книга «Антихрист». В этой книге я пытался показать дух антихриста, каким он рисовался мне в данный момент мирового развития. В этой книге мною ставился один общий духовный вопрос – можно ли узнать Христа, не пережив антихриста? Если бы я писал эту книгу теперь, я много бы не написал так, как тогда. Но это основное ее положение я и теперь бы утверждал так же: нельзя узнать Христа, не пережив антихриста. В этом утверждении не заключается ничего идущего вразрез с учением Святой Церкви и святых Отцов. Говоря так, я вовсе не разумел и не разумею, что для того, чтобы познать Господа Иисуса Христа, нужно обязательно отдаться во власть антихриста. Но в той или иной форме, в зависимости от личности, воспитания, в зависимости от всей совокупности жизненных условий человека, обязательно ему сей дух преградит путь ко Христу и, не очистив внутренним своим борением себя от этого препятствующего Богопознанию духа, не сможем увидеть и истинного света Христова. И не только в личной жизни постоянно встают препятствия для жизни во Христе, но дерзает враг Христа и на пути шествия самой Церкви постоянно ставить свои страшные препятствия. И Церковь ни с чем иным борется на своем славном шествии, как все с тем же препятствующим ей духом антихриста.

По мысли, выраженной в моей юношеской книжке, этот дух антихриста в разные эпохи меняется, ибо он как бы растет, как бы зреет, дондеже явит себя миру в образе рождаемого зверя. А пока сроки и времена не исполнились, различные лики и образы его являются нам в жизни.

Первая выписка из дневника отца Иоанна и касается этой истины – необходимости пережить дух диавольский, антихристовский, богоборческий, прежде чем воссияет дух Христа.

«Не узнав духа убивающего, не узнаешь и Духа Животворящего. Только по причине прямых противоположностей добра и зла, жизни и смерти мы узнаем ясно ту и другую. Не подвергаясь бедам и опасностям смерти телесной и духовной, не узнаешь сердечно и Спасителя Жизнодавца, избавляющего от этих бед и от духовной смерти».

В каком отношении для нас важно уяснить эту духовную истину? В том отношении она практически важна для каждого из нас, чтобы при той борьбе, иногда чрезвычайно мучительной и страшной, человеку не думалось бы, что это он один только оказывается в таком тяжелом духовном состоянии. И потому пусть не впадает в уныние, в соблазн, в маловерие, пусть ему не покажется, что перед ним поставлено какое-то единственное в своем роде препятствие, лишь ему прилежащее, и преодолеть которое у него нет сил. Пусть он помнит, что это есть та преграда на пути его, которая всегда стоит на пути человека, желающего стяжать спасение.

Опасно, когда это препятствие вдруг как бы сливается с самим человеком, и то страшное искушение антихристовского духа, которое встало на его пути, как бы делается им самим. Это самая тяжкая форма и степень борьбы и искушений. Но чаще всего бывает не так. И все-таки у многих опускаются руки, когда видят они себя окруженными со всех сторон такими неожиданными сомнениями, такими неожиданными страстями, и ему думается, что это возникло из недр его собственного духа, он начинает сам себе казаться каким-то отверженным грешником, которому нечего и мечтать о помиловании и спасении. Пусть вспомнит он тогда эти слова: нельзя узнать Христа, не пережив антихриста.

«Чем верней и сильней средство, соединяющее нас с Богом, тем более направляет против него разрушительных действий противник Бога и наш».

Злой силе непереносимо, когда человек в земной и тленной оболочке устремляется к Богу, соединяется с небесным и тем побеждает злое начало, действующее на нашу душу через наши страсти. Враг свои нападения направляет всегда на наиболее важное, наиболее существенное. Чем сильней то средство, которое нас с Господом соединяет, тем большим нападениям оно подвергается. Что же нас соединяет больше, чем молитва, чем покаяние, чем Евхаристия? И вражеский дух нападает прежде всего на нашу молитву, нападает на нас в нашем покаянии, действуя через самооправдание, поражая нас окаменелым нечувствием, лишая нас слез о грехах наших, нападает на нас в нашем стремлении к великому и страшному Таинству Евхаристии, заставляя нас отодвигать его от себя, по возможности избегать и тем привыкать к постоянной, греховной, повседневной, мирской жизни.

«Помни, что Господь – в каждом христианине. Когда приходит к тебе ближний – имей к нему всегда великое уважение, ибо в нем Господь, Который через него часто выражает Свою волю».

Здесь отец Иоанн учит нас относиться к каждому человеку как к образу Божию, и памятуя и чувствуя в человеке это независимо от внешнего положения его, его отношения к вам, – всегда относиться к приходящему с добротой, с радушием. Нужно так делать, – говорит отец Иоанн, – потому, что часто через совершенно неожиданных людей Господь нам указывает Свою волю и посещает нас.

Как часто бывает с нами, что приходит к нам какой-нибудь человек, нам незнакомый, и мы встречаем его холодно, без внимания. И вдруг этот человек говорит, что он пришел к нам от такого-то близкого и уважаемого нами человека. Как сразу изменяется у нас отношение к этому человеку – откуда-то берется и теплота, и внимание, и благодушие, и желание ему помочь. Но каждый человек, приходящий к нам, приходит не от уважаемого и хорошего нашего знакомого, а от Самого Господа, как носитель Его Образа. Поэтому все, что только есть в нашем сердце доброго, должно быть всегда у нас наготове, чтобы принять приходящего к нам человека.

«Замечай за собою, за своими страстями, особенно в домашнем быту, где они свободно проглядывают, как кроты в безопасном месте».

Следи за собою, за своими страстями, за своими недостатками, в повседневной своей жизни, в домашнем быту, говорит отец Иоанн. И это потому так, что там мы ничем себя не сдерживаем, там мы таковы, каковы мы есть. Часто человек раздражается, гневается, бранится, когда он в своем домашнем быту, но когда к нему приходит посторонний, на виду у чужих людей у него сразу находятся силы сдержать в себе эти страсти, ибо ему неловко при постороннем человеке обнаруживать свою темную сторону души. Эту темноту страсти своей он преодолевает другой страстью – самолюбием, гордостью, ибо самолюбие его страдает от того, что посторонний человек увидит, как он груб, как он зол. Тут тебе трудно будет вывести себя на чистую воду, а ты наблюдай за собою тогда, когда ничто тебя не стесняет, когда ты даешь волю своим душевным состояниям, тут ты и лови этих черных кротов, которые подтачивают твою внутреннюю жизнь.

«Когда дело идет о Тайне Божией, не спрашивай внутренне, как это бывает».

Какое благодатное состояние души, когда не хочется знать, почему и как; когда верится просто потому, что верится. Это самое вожделенное состояние духа, и не нужно воспитывать в своем разуме потребность умственного, суетного любопытства. Наш разум – злейший враг этого сердечного состояния. Ведь когда вы верите какому-либо человеку, и он скажет вам что-либо, как нужно сделать, вы не допытываетесь и не спрашиваете, почему он сказал вам так, какие у него были основания, – вам просто хорошо ему поверить. А тут не человек, а Сам Господь. И когда вы встаете на этот путь веры, когда главное – Сам Господь, когда вера наполняет сердце ваше, – обо всем остальном не хочется думать, обо всем остальном не хочется знать, ибо все остальное становится лишним. Поэтому такими ненужными, скучными и странными кажутся докучливые вопросы «от разума». По необходимости, по обязательству иной раз мы и должны заставить свой разум отвечать на эти вопросы, но для себя-то, для своей души, для своего спасения, для своей внутренней духовной жизни это совсем не нужно, совсем не нужно!

«Когда дьявол в нашем сердце, когда необыкновенная убивающая тяжесть и огонь в груди и сердце; душа чрезвычайно стесняется и помрачается, все ее раздражает, ко всякому доброму делу чувствует отвращение; слова и поступки других в отношении к себе криво толкует и видит в них злоумышление против себя, против своей чести и потому чувствует к ним глубокую убийственную ненависть, ярится и порывается к мщению».

По плодам узнаете дух. И вот, помимо всяких иных доказательств – это ощущение души, которая отдается во власть темной силе диавольской, лучше всего свидетельствует о том, каков это есть дух, ибо когда в нашем сердце поселится нечистый дух диавольский, мы чувствуем постоянную тягость, постоянное беспокойство, постоянное озлобление, а в окружающих мы постоянно видим недостатки, злые против себя умыслы, вечно их подозреваем, все толкуем так, чтобы это было нам обидно, чтобы это вызывало в нас чувство отмщения. И так сами себя мучаем тем злым духом, которому даем у себя в сердце приют.

И время течет не останавливаясь, и тело мое при жизни еще постоянно меняется и проходит, и мир весь, как видно по его движению, тоже проходит и как будто поспешает к предположенному концу своему, как заведенная машина. Где же постоянное? Постоянно То, что все это движет и направляет к своим целям; постоянна Первая Причина всего сложного и сотворенного, которая Сама не сложна и потому не преходяща – вечна».

Отец Иоанн размышляет здесь о преходящей жизни мира. Все течет, все изменяется, все зыбко в мире. И кажется, что жизнь человеческая подобна семени: из младенца делается юноша, потом взрослый человек, потом старик, а потом низводит человека в землю, и каждый человек, подобно миру, поспешает в этих изменениях к своему окончательному уничтожению. И спрашивает отец Иоанн, как спрашивает и каждая душа человеческая – что же постоянно? В ответе на этот вопрос – ответ и на вопрос о смысле жизни. Постоянна Первая Причина, все создавшая, постоянно То, что содержит эту изменяющуюся и вечно текущую жизнь, постоянен Бог и постоянна в нас бессмертная душа. Человек, оглядывающийся на жизнь свою, иногда думает, что он все такой же, что он совсем такой же, и как будто бы время не ушло, и ему странно, что волосы его начали седеть, потому что изнутри ему не видится этих мелькающих перемен вещественного бытия, потому что бессмертный дух его не изменился соответственно тому вещественному изменению. И вот из глубины духа человеческого утверждается его бессмертие: вот что есть вечное, неизменяемое. И в этом утверждении черпает человек упование, что истинный смысл жизни заключается не в этом, постоянно текущем внешнем, изменяемом, вещественном бытии, а в этом неизменяемом, в этом вечном бытии и спасении.

Аминь.

Избранные проповеди и беседы

Беседа о посте

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

В древние времена, когда мир делился резко на две противоположные и враждебные стихии, когда с одной стороны стоял языческий мир, а с другой – Церковь, – разделение это было определенным и ясным, тем более, что языческий мир не был безразличным в отношении Церкви, а был ожесточенным ее гонителем. Тогда и жизнь христиан была замкнутой жизнью, катакомбной жизнью, и не только в своих верованиях так резко отличались христиане от верования язычников, не только в своих нравственных законах они отличались от развращенного языческого мира, но самый быт, самый уклад жизни – все у них было иное, и они нисколько не стремились к тому, чтобы слиться с этим враждебным, чуждым духу Христову, миром.

С торжеством христианства внешняя грань, разделяющая эти два враждебных мира, была уничтожена – образовался единый «христианский» мир. Но стихия «мирская» осталась и мало-помалу стала проникать и в самую Церковь, в нравы, в понятия, в жизнь христиан. Мы живем в эпоху, когда чувствуем это страшное наследство долгих веков слияния двух столь различных начал, как «Церковь» и «мир», слияния, которое и привело к страшному упадку христианскую жизнь. Но Господу угодно поставить нас в смысле внешних условий в положение, приближающееся к первым векам христианства. Мир нецерковный, больше не хочет называть себя христианским; мы остаемся как бы в своем замкнутом церковном мире и здесь с ужасом видим, что этот мир церковный, который вновь обособляется от мира языческого, унаследовал массу всевозможных языческих черт. Нам вновь нужно воцерковиться, вновь надлежит безбоязненно твердо и резко отмежеваться от неверующего, нецерковного, безбожного мира. Поэтому здесь важно не только внутреннее, но и внешнее, важно не только самое главное, но и второстепенное. Нарушение даже внешней церковности, что раньше можно было бы еще простить, считая несущественным, теперь при этой новой величайшей исторической задаче становится преступным и недопустимым. Отсюда строгость в соблюдении устава, отсюда нелюбовь к тому, что в Церкви отзывается мирским, отсюда это безсознательное, но глубокое стремление церковного народа ко всему истинно церковному, уставному. Не случайна эта любовь к монастырским службам, к долгим стояниям, к истовому церковному благочестию. Здесь церковный народ инстинктивно чувствует ту правду, которая важнее всего: отмежевание наше от мирской стихии. Отсюда это внутреннее отталкивание и отвращение ко всякому обновленчеству, которое в существе своем есть ничто иное, как обмирщение Церкви.

Может быть, ни в чем не чувствуется это обмирщение так сильно, как в отношении поста. Пост становится делом исключительным, почти единицы на исповеди отвечают на вопрос о посте, что они пост соблюдают. Соблюдают по уставу пост совершенно исключительные из мирян, может быть, на тысячу соблюдающих пост один найдется вполне по уставу его соблюдающий. Чаще всего даже не знают, как нужно поститься по уставу. Нарушение и нетвердость исполнения устава о посте касается не только мирян, но и духовенства, и монашества. Словом, пост как-то вышел из нашей жизни. Нужно его восстановить в числе многого, что подлежит восстановлению во имя воцерковления нашей жизни. Пост должен быть принят как дело первостепенной важности в нашем церковном устроении. Пост не есть ненужная, внешняя, отжившая форма, которая не имеет никакого внутреннего смысла и внутреннего содержания. Это не пережитое, это не устарелое, что можно отбросить как нечто несущественное в нашей современнои церковной жизни, напротив, именно теперь самое время для того, чтобы восстанавливать правила для поста и соблюдать их. Сегодня предлежит нам несколько выдержек из творений святых Отцов, уясняющих внутренний смысл и значение поста. Святой Афанасий Великий (умер в 1373 году) говорит следующее:

«Видишь ли, что делает пост – болезни врачует, бесов изгоняет, лукавые помыслы удаляет, сердце делает чистым, если бы кто даже одержим был нечистым духом, да будет ему известно, что сей род, по слову Господа, изгоняется только молитвою и постом».

Если человек живет внутренне мирскою жизнью, если у него лукавые помыслы, если он одержим духом бесовским, как ему ощутить эту потребность, эту надобность в посте? Но как только встает задача духовная, церковная, отличная от задачи мирской жизни, так отзывается, что это лекарство, этот духовный режим является для него необходимым, ибо, как говорит Афанасий Великий, пост лукавые помыслы удаляет, сердце делает чистым, одержимых духом нечистым исцеляет от этого духа.

Преподобный Ефрем Сирин (скончался в конце IV-го века) говорит:

«Пост рождает пророков, умудряет законодателей, пост – училище благочестия. Пост довлеет во бранях. Пост возводит молитву на небо. Пост – матерь здоровья, мир в домах. О как велик ты, день поста! Блажен – кто проводит тебя, как должно. Всякий, кто подчиняется тебе, на крыльях возносится на небо».

Наша молитва черствая, не духовная, мы чувствуем какую-то отяжелелость, мы не можем воспарить духовно к небу, нам пост кажется ненужным. Но вот какой легкою делает молитву пост. И когда такая церковная задача будет ощущаться верующими, они возьмутся за пост, как за необходимое условие таких внутренних состояний. Мы раздражаемся из-за всяких пустяков, всякий пустяк лишает нас внутреннего равновесия. Здесь полная наша внутренняя неустойчивость. Для того, чтобы пребывать в таком самочувствии постоянного раздражения пост не нужен. Но для того, чтобы стяжать мир, он необходим. И когда эта церковная задача ощутится нами, мы возьмемся за пост.

Святой Василий Великий говорит:

«Время поста определяет не воля каждого, но потребность того, что относится к благочестию».

За этими словами стоит некий особый смысл. Василий Великий говорит здесь, что пост определяется Церковью не как нечто случайное, не как какой-то каприз, не есть нечто внешнее, за чем ничего не стоит, кроме «воли», распоряжения, приказа. Были указаны Спасителем и апостолами лишь общие принципы поста, раскрывающие их общий внутренний смысл, но подвижники, Богоносные отцы, которые в своей личном духовной жизни исследовали значения всех этих подвигов, установили пост, руководствуясь задачами благочестия. Таким образом, пост не есть установление книжное, отвлеченное – он создавался на основании духовно-подвижнического опыта. Святой Иоанн Златоуст говорит:

«Люблю пост, потому что он – мать смиренномудрия и источник всякой премудрости, мать всех благ. Пост есть пища души и, как телесная пища утучняет тело, так и пост укрепляет душу, сообщает ей легкий полет, делает ее способной подниматься на высоту и помышлять над горним».

И здесь пост связывается с этими духовными и внутренними задачами, которые так не похожи на мирскую жизнь. Мы потому и чувствуем, что пост стал ненужным, стал каким-то надоедливым, профессиональным, поповским требованием; как будто бы старый заученный урок говорят они о том, что нужно поститься, а христианин не чувствует зачем. Для того, чтобы жить так, как мы живем, он и не нужен! Для этого совсем не требуется ни воздержания, ни поста. Но вот, когда святые подвижники, которых мы ныне вспоминаем, говорят нам о том, что определяет пост, какую он жизнь создает, мы тогда понимаем, зачем нужны посты.

Святой Кирилл Александрийский (422 г.) говорит:

«Если другие живут, чтобы есть – то мы будем есть для того, чтобы жить».

Святой Кирилл Александрийский противопоставляет с полной ясностью эти два мира – в этом вопросе они, как и во всем, противоположны друг другу. Зачем живут люди в мире? Для того, чтобы есть, ибо другого высшего смысла, по их пониманию, жизнь не имеет. Отринув от себя Господа, отрекшись от своего высшего человеческого достоинства, низведя себя в плоскость общую со всем животным миром, не признавая бессмертия своего – во что превратил себя человек? Что есть жизнь его, как не чередование мелькающих дней, в которые человек ест, пьет и размножается, т. е. делает все то, что делает всякий зверь. Но мы, говорит святой Кирилл, будем есть для того, чтобы жить, т. е. мы будем есть для того, чтобы поддержать свое материальное, физическое бытие и этим дать возможность совершаться в нас высшей духовной жизни. Люди мирские живут для того, чтобы есть, а мы, христиане, должны есть только для того, чтобы жить истинной духовной жизнью.

Преподобный Исаак Сирин, живший в VII веке, говорит:

«Кто нерадит о посте, тот приводит в колебание все доброе».

Вот разгадка для понимания нашего расшатанного духа – оказывается нельзя безнаказанно так пренебрегать церковными уставами, церковными правилами, думая, что это шутка, думая, что это пустяки, что можно все это оставить и жить «по-человечески». Оказалось совсем не так, оказалось, что плоды-то выросли страшные, горькие от этого нарушения церковных законов. Оказалось, что кто нерадит о посте, а таковыми стали почти все, – тот приводит в колебание все доброе в себе.