Kitobni o'qish: «История Центральной Европы с древних времен до ХХ века. Кипящий котел народов и религий на территории между Германией и Россией»

Памяти моих любимых родителей

OSCAR HALECKI

BORDERLANDS OF WESTERN CIVILIZATION

A History of East Central Europe

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2019

Предисловие

Я изучаю и преподаю восточноевропейскую историю много лет и всегда старался охватить все страны, расположенные к востоку от Германии. Но, делая это, я все больше и больше понимал, что следует рассматривать и различать три отдельные области исследования. Две из них – общепризнанные, известны многим ученым из разных стран и освещены в многочисленных учебниках и исторических исследованиях. Это история Византийской (Восточной Римской) империи в Средние века, которую позднее сменила Османская империя, и история Российской империи. Однако еще остается история многочисленных народов, которые как в Средневековье, так и в наши дни жили и живут на территории между Германией и этими империями иногда в своих собственных независимых государствах, а иногда поглощались могущественными соседями.

Третья область настолько же интересна и важна, как и две другие, ввиду своего внутреннего разнообразия. Но, несмотря на такую огромную многогранность, она представляет собой отдельное единство, которое занимает особое место в развитии человечества. И все же этот регион Европы обойден вниманием в исторических трудах. По этой причине было трудно понять значение многочисленных народов, живущих между Германией и Россией, общая численность которых превышает численность и немцев, и даже русских (великороссов).

Заполнить этот пробел в рамках одной книги – нелегкая задача для одного историка. Вынужденный проводить строгий отбор из бесчисленных фактов, он неизбежно попадает под влияние главных направлений своей исследовательской работы. И даже если эти факты случайно упоминаются в общих чертах в мировой истории или историях приграничных или соседних регионов, задача согласования их с картиной, сложившейся в результате совершенно другого подхода, естественно вызывает новые сложные проблемы.

Истоки всей этой истории, уходящие отчасти в доисторические времена, получили особое внимание в некоторых ценных трудах недавнего времени. Это стало дополнительной причиной для как можно более краткого рассмотрения этих далеких времен, которые по-прежнему полны спорных моментов. Подробное обсуждение Средних веков начиная с X в. и эпохи Возрождения, которая, как обычно считается, характерна сугубо для Запада, оказалось важным и необходимым ввиду живучести средневековых традиций для народов, которым позднее было суждено потерять свою свободу, и ввиду культурной общности, которая возникла в позднем Средневековье, Ренессансе, между Западной Европой и тем, что можно назвать – раз уж нет лучшего термина – Центрально-Восточной Европой.

Мотивы для описания довольно хорошо известных современных веков европейской истории с точки зрения «жертв» великих держав были таковы: свободная Центрально-Восточная Европа необходима для любого стабильного баланса сил на континенте; временное исчезновение этого целого региона создавало и создает опасное напряжение между подавленными стремлениями к национальной независимости и, по-видимому, хорошо упрочившимися имперскими устремлениями, которые обычно вступали в опасное соперничество друг с другом. С точки зрения народов Центрально-Восточной Европы, которые были независимы в период между двумя мировыми войнами и снова утратили свою свободу после Второй мировой войны, даже современная история, должно быть, выглядит в другом свете.

Если на страницах этой книги, в которой делается попытка показать, как далеко на Восток распространилась западная цивилизация, политическая история получает особое внимание, то только потому, что знания о главных политических событиях являются необходимыми рамками и незаменимой основой для дальнейшего изучения культуры, общества или экономики.

Часть первая
Предыстория

Глава 1
Географические и этнографические истоки

Центрально-Восточная Европа

Обычный подход к европейской истории удивительно ограничен. Очень часто Западную Европу отождествляют с целым континентом, и даже в этой западной части серьезное внимание привлекают только крупные державы, особенно империи. Исправлению ситуации способствовало то, что в исследование некоторых периодов были включены также и некоторые восточные государства. Таким образом, возрождение интереса к Византии, Восточной Римской империи способствовало лучшему пониманию Средних веков. Подъем и падение Османской империи, хотя это была держава неевропейского происхождения, следует считать частью современной европейской истории. А как только Русское государство превратилось в еще одну империю, история этой новой России оказалась неотделимой от истории Европы в целом.

В европейской историографии, однако, осталась обширная terra incognita (неисследованная область) – восточная часть Центральной Европы между Швецией, Германией и Италией, с одной стороны, и Турцией и Россией – с другой. В ходе европейской истории огромное количество разных народов создавало в этом регионе свои собственные независимые государства, иногда довольно большие и сильные; поддерживая связь с Западной Европой, они развивали свои собственные национальные культуры и содействовали общему прогрессу европейской цивилизации.

Правда, время от времени некоторые из этих государств поглощались соседними империями, как это случилось с целой группой государств как раз в тот момент, когда к началу XIX в. написание истории вступило в свою поистине научную фазу. Возможно, это в какой-то степени объясняет, почему народам Центрально-Восточной Европы не уделялось должного внимания в современных исследованиях и при преподавании исторических наук. А так как период их мнимого исчезновения совпал с образованием американской нации, становится еще более понятным то, что они казались малоинтересными для американских историографов.

Минусы такой ограниченной трактовки Европы стали очевидными, как только процесс освобождения и восстановления Центрально-Восточной Европы почти закончился после Первой мировой войны. Но даже тогда так называемые «новые» государства этого региона – а большинство из них были на самом деле очень старыми – обычно исследовали, не рассматривая в достаточной степени их исторические истоки. И в Западной Европе, и в Америке понимание их важности в формировании и объединении Европы только началось, когда нормальный ход развития этого ключевого региона снова был прерван – на этот раз Второй мировой войной. В ходе незаконченного мирного урегулирования после этой последней войны все эти государства стали жертвой еще одной волны имперских амбиций в одной из современных тоталитарных форм. Не будет установлен прочный мир, пока им не будет возвращено их традиционное место в европейском сообществе, которое в настоящее время расширилось до атлантического сообщества.

Историческая наука может способствовать такому решению путем содействия лучшему пониманию прошлого. Но как науке истории придется сначала исправить свою собственную ошибку – упущение из поля зрения обширной территории у самого сердца Европейского континента. Эта территория, которая никогда не была исторически единой, несмотря на то общее, что было у всех этих народов, не является и географическим единством. И как это не раз случалось со всеми историческими регионами, у этой территории не было даже постоянных границ.

Поэтому изначально было трудно дать этой части Европы действительно подходящее название. Эта трудность еще больше усиливается искусственным характером всех общепринятых делений этого континента на определенное количество регионов. Если выделять только два из них – Западную и Восточную Европу, то невозможно найти надлежащее место для территории, которая не принадлежит (полностью) ни той ни другой части. Если добавить понятие «Центральная Европа», то немедленно следует уточнить, что этому центральному региону присущ внутренний дуализм. Оставив в стороне его западную однородно-немецкую часть, только восточную часть можно ориентировочно считать «новой» или «неизвестной» областью исследований, введенной в общую канву европейской истории. По этой самой причине название Центрально-Восточная Европа кажется самым подходящим.

Это означает, что с географической точки зрения Европа делится не на две или три, а на четыре основные части – Западную, Центрально-Западную, Центрально-Восточную и Восточную. И такое деление совершенно оправданно, коль скоро речь идет об основной части континента. Но возникает вопрос: как вместить в это деление огромные европейские полуострова? В случае Центрально-Восточной Европы это вопрос ее отношений со странами Балканского полуострова.

Они отличаются от земель, расположенных по течению Дуная, не только географически; а еще больше – от обширной равнины к северу от Судетских и Карпатских гор. Во времена средиземноморского сообщества, предшествовавшего европейскому, Балканский полуостров, и особенно его греческая часть – исторически самая древняя часть Европы, был неотъемлемой частью того древнейшего сообщества и, в конечном счете, Римской империи. Эта империя расширилась до Дуная и даже на какое-то время перешла через него в Дакию. Но основная часть Центрально-Восточной Европы оставалась вне ее, ее даже не затронуло римское влияние, как оно затронуло Центрально-Западную Европу до Эльбы. И она явно принадлежала к исторически более молодой части Европы, которая вступила в европейскую семью и историю в целом спустя века, последовавшие за падением Римской империи на Западе. И в то же время некоторые народы Центрально-Восточной Европы вторгались на европейскую территорию Восточной Римской империи – на Балканы. Они проникали до самой Греции и заселили большую часть севера полуострова.

Большой сегмент изначально Восточной Европы таким образом ассоциировался с Центрально-Восточной Европой благодаря историческому процессу, который пренебрег географическим фактором, как часто бывает. Этот самый фактор способствовал распространению на восток других народов Центрально-Восточной Европы посредством колонизации; это было продвижение по практически безграничной Европейской равнине в направлении Азии. Только тогда большой регион, географически являющийся Восточной Европой, был еще и исторически связан с собственно Европой. Но если не обсуждать на этих страницах весьма сомнительный вопрос – в какой степени этот колонизированный регион в бассейне реки Волги стал полностью европейским в историческом смысле этого слова – следует немедленно отметить, что он всегда отличался от Центрально-Восточной Европы. Граница между этими двумя регионами не была естественной и, разумеется, колебалась в ту или иную сторону. Но четкое разграничение между ними является необходимым условием правильного понимания европейской истории.

По аналогичным географическим причинам также не было естественной границы между Центрально-Восточной и Центрально-Западной Европой, хотя здесь историк должен как можно четче проводить разграничение. Однако естественным было то, что всякий раз, когда в ходе истории открытый промежуточный регион – Центрально-Восточная Европа – испытывал сильное давление с той или иной стороны, он пытался двигаться в противоположном направлении. Ситуация становилась критической, когда это давление оказывалось одновременно с обеих сторон. Иногда серьезная угроза некоторым народам Центрально-Восточной Европы исходила с юга и даже севера – со стороны Балканского полуострова, который они никогда полностью не контролировали, или с другого берега Балтийского моря из Скандинавии, этого Северного Средиземноморья.

Опасность с юга колоссально увеличилась, когда на смену Византийской империи, которая обычно оставалась в обороне, пришла агрессивная Османская империя. А так как натиск турок начался в то время, когда Восточная Европа все еще находилась под татарским владычеством, Центрально-Восточной Европе пришлось принять на себя удар азиатских армий на двух разных фронтах. Ее роль бастиона всей Европы, христианства и западной культуры едва ли можно переоценить.

В равной степени для общей европейской истории важны проблемы Балтики. Но они всего лишь внутренние проблемы Европы, а так как ни викингам в Средние века, ни Швеции в зените своего недолгого могущества не удалось создать чего-либо похожего на Скандинавскую империю, то опасности, угрожавшие Центрально-Восточной Европе с севера, были временными. Однако не следует забывать, что даже естественная граница в виде Балтийского моря не была ни достаточной защитой, ни реальной преградой. Это море неоднократно переплывали скандинавские захватчики во время своих завоевательных походов, которые чередовались с планами сотрудничества между странами, расположенными на обоих берегах Балтики. Не только северным, но и западным завоевателям и колонистам удавалось лишить доступа к морю – иногда на века – местные народы Центрально-Восточной Европы и ее государства.

Тем не менее, благодаря доступу к Балтийскому морю на протяжении большей части истории и доступу к Черному морю, который даже еще больше оспаривали захватчики с востока и юга, народы Центрально-Восточной Европы заняли территорию, которую с точки зрения географии можно рассматривать как широкий перешеек между двумя морями. Более того, они также достигли и третьего моря – еще одного залива Средиземного моря, Адриатического, и подошли к самому Средиземному морю через Балканский полуостров. Но и здесь они столкнулись с большими трудностями при попытке установить контроль за береговой линией и портами, которые находились в основном в чужих руках. За редким исключением государства Центрально-Восточной Европы не развились в сколько-нибудь значительные морские державы.

Это одна из причин, по которой они никогда в полной мере не использовали в своих интересах геополитические возможности этого огромного региона, который они населяли, и его положение в Европе. Еще одной, даже более важной причиной был тот очевидный факт, что их территория, столь разнообразная топографически, состояла из множества мелких регионов, которые было очень трудно объединить в одно политическое целое. Следует различать по крайней мере три таких региона. Один из них – это центральная часть большой Европейской равнины, включающая частично берега Балтики и Понта (Черного моря). Второй – бассейн Дуная с прилегающим четырехугольником Чехии (Богемии). А третий – Балканский полуостров без какой-либо четкой границы с предыдущим регионом, так что есть страны, которые можно считать отчасти балканскими, а отчасти дунайскими. По этой и другим причинам какой-либо географический детерминизм при толковании понятия «Центрально-Восточная Европа» был бы даже более дезориентирующим, чем в случае какой-либо другой территории.

Славяне и балты

В равной степени дезориентирующим было бы любое национальное толкование истории Центрально-Восточной Европы. Практически нигде в Европе мы не можем отождествить этнические группы, которые появляются в истории или даже в доисторический период, с народами в антропологическом смысле этого слова. Но в добавление к обычной смеси различных национальных элементов в Центрально-Восточной Европе всегда существовало и существует по сей день особенно большое разнообразие этнических групп, которые различаются по языку и культуре в целом. Однако с незапамятных времен среди этих групп славяне занимают центральное и доминирующее место, представляя собой огромное большинство всех народов во всем этом регионе.

Задокументированная история славян начинается в сравнительно поздний момент, не раньше VI в. н. э. Благодаря своим самым первым вторжениям в Восточную Римскую империю на пороге V в. они впервые вступили в контакт с греко-римским миром. Вот почему, хотя древние авторы предыдущих веков, начиная с Тацита, Плиния и Птолемея, и отметили лишь несколько названий племен, обитающих в малоизвестной северо-восточной части Европы, включая некоторые, несомненно относящиеся к славянским народам, более подробную информацию дали Иордан и Прокопий – ведущие историки VI в. Три народа (венеды, склавины и анты), которые первый из них выделяет среди славян (Прокопий не упоминает венедов, которые были известны более древним авторам, но не были соседями Византийской империи), по-видимому соответствуют западным, южным и восточным славянам, до настоящего времени остающимся главными подгруппами славянского мира. Нет сомнений в том, что в VI в. они уже занимали всю территорию к северу от Балкан, к востоку от линии рек Эльба-Зале и ее продолжения в направлении Адриатического моря. Они также достигли южных берегов Балтийского моря и реки Днепра.

Вопрос о том, когда они заселили всю эту территорию, чрезвычайно спорный. В настоящее время общепризнано – в противоположность легендам и преданиям, – что изначально родиной славян был север Карпат. Более того, компактные славянские поселения появились по другую сторону Судетских гор и у берегов Эльбы не раньше, чем произошли массовые переселения германских племен на Запад. Но в противоположность мнению, которое под влиянием Германии продолжает преобладать в западной историографии, изначально родина славян не ограничивалась территорией к востоку от реки Вислы. Недавние археологические исследования подтвердили, что с конца нового каменного века (ок. 2000 до н. э.) славяне занимали весь бассейн Вислы и большую часть бассейна Одера в добавление к своим поселениям на востоке между Припятскими болотами и Черным морем.

Также существует высокая вероятность того, что во время древнейшего периода их доисторического существования, который длился около трех или четырех сотен лет, они жили в тесном сообществе со своими северо-восточными соседями – балтами. Среди лингвистов нет единого мнения относительно существования общего балтийско-славянского языка, но в любом случае славяне и балты поддерживали более тесные связи друг с другом, чем с любой другой группой индоевропейских народов. Даже после окончательного разделения их сообщества на две ветви в начале бронзового века судьбы обеих групп оставались неразделимыми, и после славян балтийские народы всегда были самым значимым местным этническим элементом в Центрально-Восточной Европе.

Изначально балты занимали гораздо большую территорию того региона, чем в настоящее время, которая простиралась от моря, которому они дали название (baltas – белый), а оно, в свою очередь, стало привычным названием их группы (название «эсты» вызывает много сомнений) до реки Оки. В добавление к литовцам, которые были в центре этой группы как самый многочисленный народ, и леттам, или латышам, на севере этого региона к балтам также относились древние пруссы, которые исчезли после завоевания немцами в XIII в., утратив даже свое название после поражения в борьбе с захватчиками. Однако свою историческую роль все прибалтийские народы начали играть гораздо позднее, чем славяне, не раньше X в. н. э.

Еще один спорный вопрос состоит в том, в какой степени сами славяне после своего отделения от балтов составляли этническую и лингвистическую общность, которую можно было бы назвать протославянской¹. По-видимому, уже в течение различных периодов их предыстории, включая, вероятно, чужеземное (кельтское или иллирийское?) влияние лужицкой культуры между 1500 и 1300 гг. до н. э. и, безусловно, славянской погребальной культуры до римских времен, дифференциация среди славян шла довольно быстро. Их территориальная экспансия в трех направлениях, несомненно, способствовала этому, так что, когда три главные ветви славянских народов появились в истории, каждая из них была уже разделена на различные группы и племена.

Из западных славян только предки поляков, получивших свое название от племени Polanie (поляне), остались на своей первоначальной родине – в бассейне рек Висла и Одер. Еще одна группа, связанная с поляками через померанцев, проживавших на побережье Балтийского моря (Pomorse – земля вдоль моря), и состоявшая из полабских племен (живших вдоль берегов Эльбы) и лужичских сербов, или сорбов, достигла самых дальних пределов на западе в ходе славянской экспансии. К югу от последних и от польских племен в Силезии и верхнем течении Вислы третья группа заняла Богемию (где племя чехов в конечном счете дало свое название всем остальным племенам), Моравию и Словакию.

Однако только южная ветвь славян продвинулась дальше всех, перейдя через Карпаты и оставив только слабые следы к северу от этих гор. Следом за хорватами и сербами, которые дошли до границ Восточной Римской империи и вскоре пересекли эти границы, вторгшись на Балканы, словенцы заняли территорию гораздо большую, чем современная Словения, и с Дунайской низменности проникли вглубь Восточных Альп.

Что касается восточных славян, то нелегко определить, насколько далеко они распространили свои поселения за тысячелетие, которое предшествовало их первому появлению в истории около 500 г. н. э. Некоторые из их многочисленных племен, безусловно, переправились через Днепр и, возможно, добрались до низовьев Дона на юго-востоке, тогда как другие медленно продвигались в северо-восточном направлении. С самого начала все эти «анты», по-видимому, разделились на западную группу, оставшуюся на родине славян, и восточную группу, заселившую первые колонизированные территории. Но названия восточнославянских племен перечисляются лишь гораздо позже, а происхождение их общего названия Rus (русы) так же спорно, как и процесс деления на три группы, которые должны соответствовать украинцам, белорусам и собственно русским или великороссам в наши дни.

И хотя очень мало известно о доисторической культуре различных славянских народов, самые первые упоминания иностранных летописцев в сочетании с археологическими и лингвистическими данными заставляют нас осознать существование определенных отличительных черт, общих у них всех, а также общих с балтийскими племенами. У них были хорошо развитые сельское хозяйство и животноводство, а те из них, которые занимались рыбной ловлей, охотой, выделкой меха, производством воска и меда, имели торговые отношения с внешним миром. Нелегко установить, в какой степени различия в занятиях привели к образованию различных общественных групп. Наверняка можно сказать лишь то, что главенствующая роль больших семейных групп или родов привела к образованию первой общинной организации под руководством их наследных вождей.

На протяжении долгого времени это, видимо, была их единственная постоянная организация, вот почему греческие авторы, такие как Прокопий или Маврикий, пишут об их «демократии» и любви к свободе. Не признавая никакой верховной власти, даже не имея каких-либо жрецов – старейшины проводили их религиозные обряды, основанные главным образом на поклонении природе, – эти семейные общины объединялись в более крупные племенные организации очень медленно и под давлением внешней опасности. Совместные действия таких племен в даже еще более крупных группах, видимо, были не так часты, как ссоры между различными общинами. Не находясь на более низком культурном уровне, чем другие «варварские» народы за пределами империи, и имея много общего со всеми другими индоевропейцами, славяне были, вероятно, менее развитыми по сравнению с большинством своих соседей в области военной и политической организации. То же самое можно сказать и о балтах.

В таких условиях многочисленные славянские племена не могли ни по-настоящему контролировать большую территорию, на которой находились их расширяющиеся поселения, ни противостоять следующим одна за другой волнам чужеземных захватчиков, которые обрушивались на эту территорию, занимали на ней на время господствующее положение и перемещались по ней в разных направлениях, главным образом в связи с Великим переселением народов на Запад. По этой самой причине периоды, которые выделяют обычно в долгом переходе от предыстории к истории в этой части Европы, представляют собой периоды господства скифов, сарматов, готов, аланов, гуннов и, наконец, аваров – причем ни один из этих народов не имел ничего общего с местным населением.

Нам очень мало известно о сопротивлении славян или их первых попытках создать свои собственные государства. Анты, которые подвергались особой опасности, находясь на пересечении путей миграции народов в степях к северу от Черного моря, по-видимому были в этом впереди своих сородичей. Трагический конец их борьбы с остготами, когда в 374 г. был распят на кресте их вождь по имени Боз (Бож) вместе с семьюдесятью другими вождями, произвел такое сильное впечатление, что запись об этом событии дошла до нас как первый памятник извечной борьбе за свободу в Центрально-Восточной Европе. Своего рода федерация племен антов появляется почти 200 лет спустя, когда они снова не смогли остановить новых завоевателей – аваров. Память о суровом правлении последних долго жила в славянских преданиях, и, для того чтобы противостоять им, приблизительно в 630 г. человек по имени Само создал то, что, вероятно, было первым настоящим славянским государством. Можно ли его считать первым чешским государством – сомнительно, так как мы даже наверняка не знаем, возникло ли это недолго просуществовавшее государство у чехов и моравов или у словенцев, так как западные и южные славяне еще не отделились друг от друга.

Что еще более важно, Само был, вероятно, франкским купцом или, скорее, латинизированным кельтом с территории франков, а некоторые историки придерживаются того мнения, что первые правители антов были иранского происхождения. Сама возможность допущения того, что первые политические движения славян возглавляли чужеземцы, показывает, какое огромное значение имеют их протоисторические отношения с чужеземцами. Эти чужеземцы прибывали, с одной стороны, с Азиатского Востока через обширный промежуточный регион между двумя континентами без каких-либо четких границ, а с другой – с территории западных германцев. Эти первые объединения следует рассмотреть прежде, чем можно будет должным образом обсуждать первые контакты славян с тем, что осталось от греко-римского мира.

Глава 2
Славяне и их соседи

Славяне и Евразия

Восточную Европу иногда называют Западной Евразией. Однако это верно только в отношении пограничного региона географической Европы, который находился вне исторического европейского сообщества. А что касается доисторического периода, то мы можем считать евразийской ту восточную часть большой Европейской равнины, которую населяли неевропейские народы, ближайшие родичи которых жили в Азии. Эти народы были восточными соседями славян, чью собственную изначальную родину, находящуюся в самом сердце Европы, едва ли можно включить в Евразию.

Однако, возможно, родина балтов и славян в Центрально-Восточной Европе была в очень далекие времена частично оккупирована какими-нибудь финскими племенами, которые, постепенно оттесняемые назад, остались северо-восточными соседями и балтов, и славян до наших дней. Эти племена в целом находились на более низкой ступени культурного развития и не имели никакой политической организации. Те из них, которые жили ближе всех к балтийскому побережью, установили тесные связи с индоевропейцами-балтами и развивались более успешно, чем другие. В этом регионе племена балтийского и финского происхождения иногда не так просто различить. Название Aestii, которое использовал Тацит, по-видимому включало и тех и других, и если эсты более поздних времен – предки современных эстонцев – явно принадлежат к финской группе, как и ливы, давшие название Ливонии, где они жили среди балтийских леттов, то на вопрос, были ли куры, от которых произошло название Курляндии, финского или балтийского происхождения, ответить трудно.

Более крупные и многочисленные финские племена жили не только в самой Финляндии, которая появляется в истории не раньше шведского завоевания в XII в., когда ее впервые и надолго стали ассоциировать со Скандинавией, но и в бассейне Волги, и к северу от нее вплоть до географических пределов Европы, берегов Северного Ледовитого океана и Уральских гор. Колонизация Волжского региона племенами, принадлежавшими к восточной ветви славян, которой было суждено приобрести значимость начиная с XI в., безусловно началась не раньше VII–VIII вв., но тогда – с очень умеренным размахом. Однако с самого начала это был процесс поглощения и постепенной славянизации слаборазвитых финских племен, названия которых тем не менее проявляются в названиях некоторых самых первых славянских поселений.

Другими были отношения славян с евразийскими народами, которые жили южнее финнов. Эти народы принадлежали либо к монгольской расе, как финны, но к ее тюркской группе, либо к иранцам, то есть азиатской ветви индоевропейской расы. В противоположность довольно пассивным финнам эти народы имели агрессивный характер и часто вторгались и, по крайней мере, временно доминировали над своими славянскими соседями даже в доисторические времена. Когда такие вторжения стали повторяться в более поздний период истории, славян и завоевателей-азиатов – уже исключительно тюрко-татар – уже легко отличить одних от других. И наоборот, существует большая путаница в отношении названий, которые появляются в степях к северу от Черного моря, начиная с киммерийского периода (1000-700 лет до н. э.) вплоть до образования Булгарского и Хазарского царств в VII в. н. э. Этническое происхождение каждого из этих народов (булгар и хазар) весьма спорно, а так как все они оказывали сильное влияние на восточных славян, установив над ними свой политический контроль, то возник вопрос, действительно ли и даже несомненно славянские племена не имели изначально чужеземных вождей, что объяснило бы некоторые из их довольно загадочных имен.

С другой стороны, казалось вполне оправданным искать славянские следы среди ведущих евразийских народов. Вполне возможно, что когда киммерийцев черкесского (кавказского) или фракийского происхождения² как правящую «надстройку» сменили (ок. 700 – ок. 200 лет до н. э.) скифы, то это название охватывало различные племена разных этнических групп, включая славян, в дополнение к главенствующим «царским скифам», которые были хорошо известны Геродоту и имели иранское происхождение. То же самое можно сказать и о сарматах, которые заняли место скифов приблизительно с 200 г. до н. э. по 200 г. н. э. Опять-таки большинство этих племен, включая аланов, которые последними пришли из [Центральной] Азии, но, видимо, сыграли особенно важную роль в первые века христианской эры, имело, безусловно, иранское происхождение. Но в свободное объединение этих сарматских племен, видимо, входило также и славянское население, хотя более поздние предания, в которых сарматы предстают далекими предками славян, особенно поляков, разумеется, являются легендами.

Последовавшие вторжения германцев-готов и монголов-гуннов – и те и другие лишь временно оккупировали территории славян, прежде чем пересечь границы империи, – носили иной характер. Лучше известные, чем их предшественники, ни один из этих народов не имел ничего общего со славянами и не оставил значительных следов в истории Центральной или Восточной Европы. Но некоторые иранские элементы, видимо, пережили и готский (ок. 200-370-е н. э.), и гуннский (370-е-454 н. э.) периоды. Согласно недавно высказанной точке зрения, некоторые племена аланов продолжали контролировать регион Азовского моря, где они общались с восточными племенами славян-антов. Даже хорваты и сербы, то есть ведущие племена южной ветви славян, как и их названия, вероятно, имели и иранское происхождение.

Переходя от этих весьма спорных гипотез к историческим фактам VI–VII вв., господство аваров над восточными и южными славянами следует подчеркнуть как одно из самых опасных нашествий азиатов. Придя из Монголии под давлением своих соседей-тюрок, авары появились у ворот Европы севернее Кавказа в 558 г. Вскоре они стали представлять серьезную угрозу Восточной Римской империи, и в конце VIII в. их в конечном счете разгромил Карл Великий, сохранивший Западную империю. Однако славянам, жестоко пострадавшим от этих завоевателей, пришлось столкнуться с другим, вдвое более сильным давлением, исходившим в это же время с Евразийского Востока.

На северо-востоке ветвь булгар, представлявших собой тюрко-угорский народ, который в начале VII в. создал на Дону Великую Булгарию, образовала государство в среднем течении реки Волги после падения этой империи. Эти волжские булгары, которых следует отличать от основной группы, отправившейся в направлении Балкан, завоевали главным образом финскую территорию, но на протяжении нескольких веков также оставались препятствием для дальнейшей экспансии славян.

Гораздо более важным для славян было основание Хазарского каганата на юго-востоке. Хазары были еще одним азиатским племенем, вероятно этнически смешанным, которое впервые появилось к северу от Кавказских гор приблизительно в 570-х гг. н. э., когда оно, очевидно, находилось под контролем тюрок. Разбив Великую Булгарию, хазары создали для себя большое государство, которое простиралось от Кавказских гор до низовьев Волги и Дона и с самого начала включало часть славянского населения. Объединенные народы разных рас и религий под властью их кагана, как назывался их верховный правитель, в конечном счете обращались в иудейскую веру. Хазарам пришлось воевать с арабами в Кавказском регионе и столкнуться с соперничеством Византии на Азовском море. Но почти одновременно они начали продвигаться в противоположном – северо-западном направлении, где их экспансия достигла своего пика в первой половине IX в., когда они завоевали славянские племена, которые жили восточнее Днепра. Хазары дошли даже до Киева и потребовали от него дань.

Господство хазар, однако, было гораздо мягче, чем чье-либо другое, которое узнали на себе славяне, и оно не оставалось неоспоримым для других народов, вторгавшихся на эту же территорию. Когда хазары впервые получили отпор от викингов – это дискуссионный вопрос, который следует изучать в связи со спорной историей создания Киевского государства в конце IX в. Но даже еще до этого хазары на землях близ Киева вступали в схватку с мадьярами (венграми) – угорским (отчасти монголоидным) народом, который задержался там приблизительно на 300 лет на своем пути от Уральских гор до Дунайской равнины. Это было еще одно племя, хотя, вероятно, не такое многочисленное, которое вклинилось между их западной и южной ветвями, испытывая некоторое их влияние на себе.

Это славянское влияние оказалось гораздо сильнее в случае тех булгар (болгар), которые, вместо того чтобы подниматься вверх по течению Волги на север, продолжили движение на юг в направлении низовьев Дуная. Задолго до того, как булгары переправились через реку и проникли на территорию империи, их кланы вобрали в себя так много восточных славян, что, когда они поселились на Балканах – ненамного позже, чем южные славяне сербы и хорваты, – они уже в большой степени были «ославянившимися». Роль, которую болгары сыграли в истории восточных славян, была лишь временной и достаточно ограниченной.

Однако в целом именно восточную ветвь славян сначала называли антами в самых первых источниках, а позднее они стали известны под загадочным названием Русь, которая по естественным причинам, вытекающим из ее географического положения, уже имела самые тесные контакты с различными азиатскими захватчиками Восточной Европы в доисторический период. Эти влияния неевропейцев, кем бы они ни были, почти не затронули две другие ветви славянских народов, разве что только через аваров и мадьяр (венгров). Западные славяне, особенно потомки венедов, были вообще практически ими не затронуты.

Этот существенный факт, естественно, способствовал растущей дифференциации среди трех основных славянских групп. Но он также сформировал различия и внутри самой группы восточных славян – между теми антами, которые остались на изначальной родине славян в Центрально-Восточной Европе, где они составляли многочисленное местное население и легко присоединяли к себе любые чужеземные группы людей, проходивших через их территорию, и теми славянами-первопроходцами, которые проникли за пределы бассейна Днепра в обширный промежуточный регион, который можно назвать Восточной Европой или Западной Евразией.

В этом регионе отдаленные поселения славянского мира были населены колонистами, которые были рассеяны по всей его территории и смешивались с финно-угорским, тюркским или иранским населением, численность которого увеличивалась благодаря постоянным переселениям и вторжениям из Азии. Лишь за исключением большинства финских племен все эти евразийские народы были завоевателями, более сильными и лучше организованными, чем славяне, и поэтому имевшими возможность оказывать на них постоянное давление и влияние. В связи с этим оставался открытым вопрос, станет ли когда-нибудь весь этот регион с его смешанным населением, подвергающимся столь многим различным тенденциям развития культуры, частью Европы с исторической точки зрения.

Самые древние отношения между славянами и германцами

Германские (или, как их иногда называют, тевтонские) народы изначально были разделены на три группы или ветви, как и славяне, с той лишь разницей, что в добавление к западной и восточной группам существовала еще и северная, а не южная. Более чем любые другие европейские народы, все они имели тесные связи с коренными жителями Центрально-Восточной Европы – славянами и балтами. Именно видимое постоянное влияние германцев, оказываемое ими на балтов и славян с запада, соответствовало евразийскому давлению с востока. Была даже создана теория, согласно которой славяне с незапамятных времен находились под двойным чужеземным гнетом – либо германцев, либо тюрко-татар с далекоидущими последствиями для всего хода истории. Еще более распространенной среди немецких ученых является точка зрения, что большая часть исторической родины славян в Центрально-Восточной Европе изначально в доисторические времена была населена германскими племенами, которые покинули этот регион только во время великих переселений, а славяне пришли за ними и заняли эти территории.

Не возвращаясь к этой полемике, следует признать, что во время начального этапа этих переселений, до того как они явно стали движением с Востока на Запад, некоторые племена германцев распространились по всей Центрально-Восточной Европе, но лишь как временные завоеватели. По очевидным географическим причинам эти племена были теми из восточногерманской группы, которые оказались особенно активными в период переселения и в конечном счете проникли дальше, чем любые другие германцы, в юго-западном направлении, но только лишь для того, чтобы полностью исчезнуть. В Центрально-Восточной Европе их вторжение не оставило после себя ничего, кроме предания о жестоком правлении готов, которые были племенем-лидером среди этих восточногерманских племен.

Это предание было особенно живо среди балтийских народов, но недолго; при короле Германарихе (Эрманарихе, ок. 350–375 н. э.) империя остготов, по-видимому, включала также и большинство славянских народов. Потерпев поражение в 375 г. от гуннов, остготы переправились через Дунай и начиная с известной битвы при Адрианополе (378 н. э.) осуществляли свое нашествие на Римскую империю, которое увело их далеко от славянской Европы.

На берегах Балтики вслед за временным господством готов вскоре последовала длинная череда набегов и нашествий, в равной степени опасных как для балтов, так и славян, со стороны другой ветви германских народов – северной. Задолго до того, как норманны стали играть свою известную роль в истории Западной Европы, отважные экспедиции скандинавских викингов не только пересекали Балтийское море, но и проложили первые торговые пути через Восточную Европу до Каспийского и Черного морей, где они установили контакты с азиатским миром. Арабские источники указывают, что самые первые такие связи были установлены в регионах вдоль течения Волги и не затрагивали изначальную территорию балтов и славян. Также существует точка зрения, что норманны пришли и даже создали нечто подобное государственной организации в Азовском регионе, возможно под названием Rus (Русь), задолго до того, как Русь в конце IX в. последовала по кратчайшему пути «из варяг в греки» и образовала исторически известное Русское государство с центрами в Новгороде и Киеве.

Но опять-таки это все лишь гипотезы, а историк будет иметь под ногами более прочную почву, если, прежде чем изучать это важное вторжение скандинавов в судьбу восточных славян, обратится в хронологическом порядке к первым задокументированным контактам между западной группой тевтонских народов – собственно германцев – и их соседями-славянами. Это были, конечно, западные славяне, а также западные племена южных славян – предки современных словенцев. И именно это самая важная проблема во всех отношениях между славянами и германцами, проблема, которая, беспрерывно возрастая по значимости, просуществовала до наших дней.

Все началось, когда движение на запад германских племен, дошедших до Атлантического океана, сменилось движением в обратном направлении, которое позднее стало известным как Drang nach Osten («натиск на восток»). Даже если вначале движение представляло собой завоевание заново территорий, которые заняли славянские племена во время предыдущих переселений, то вскоре оно превратилось в систематическую агрессию на длинной линии фронта от устья Эльбы до долин Альп и вскоре стало угрожать славянам на территории, которая, несомненно, была их изначально. Пока германские племена, которые первыми вступили в конфликт со славянами и попытались отбросить тех назад, были язычниками, как и их противники, и вряд ли имели лучшую политическую организацию, шансы были почти равными, несмотря на более воинственный характер германцев. Но ситуация совершенно изменилась, когда после завоевания и обращения саксов в христианскую веру Карлом Великим и включения герцогства Баварского в его империю эта христианская империя, созданная франками, стала могущественным соседом всех славянских племен на всем Западном фронте.

На протяжении всей дальнейшей истории славян эта новая ситуация имела далекоидущие последствия. Те славяне, которые жили недалеко от западных границ своей родины, теперь находились в постоянном контакте с западной культурой, в которой были и римские традиции, и католическая церковь. Но как первых представителей этого мира они встречали тех германцев, которые сами лишь недавно приняли эту культуру и теперь хотели использовать ее ценности, особенно распространение христианской веры, как орудие политического господства. Эта опасность возникла еще при Карле Великом, но стала еще больше, когда после разделения его наднациональной империи в 843 г. и последующих ее разделов у славян в качестве ближайшего соседа появилось Восточно-Франкское королевство. У этого чисто германского государства – Германии в будущем – были наибольшие возможности для экспансии именно в восточном направлении путем завоевания территории славян и ее превращения в окраинные земли Германского государства.

В этой непрекращающейся борьбе, которая началась в конце VIII в., следует различать эти участки длинной германо-славянской границы. Первым таким участком – на севере – была равнина между морем и Судетскими горами. Здесь германцам пришлось иметь дело с многочисленными полабскими и лужицкими племенами, которые в прошлом даже переходили через рубеж рек Эльбы и Зале. Как только саксы организовались и образовали одно из крупнейших германских княжеств, славяне были отброшены от устья Эльбы и юго-восточной части Северного моря до юго-западного края Балтийского моря. Образование пограничных зон, которые должны были защищать территорию германцев и служить трамплином для дальнейшей экспансии, началось с Северной пограничной зоны, которая была создана ближе к концу IX в. за счет ободритов – славянского населения того места, которое позднее получило название Мекленбург. Точно такой же метод был испытан на всем поясе земель к востоку от среднего течения Эльбы до Лужицы. Уже при Каролингах в ходе все того же IX в. этот регион был чем-то вроде сферы влияния германцев, но ввиду ожесточенного сопротивления полабских славян и лужицких сербов (сорбов) окончательное формирование германских пограничных зон затормозилось до следующего века, когда при королях новой Саксонской династии давление усилилось.

Особую важность имел следующий участок этого фронта и центральный бастион – Богемия (Чехия), окруженный горами, которые останавливали продвижение германцев или заставляли их изменить свои обычные методы. Сражения с чешскими племенами начались еще во времена Карла Великого, но, с одной стороны, их землю оказалось трудно завоевать, а с другой – среди их правителей возникло желание принять христианскую веру добровольно, чтобы избежать насильственного завоевания. Уже в 845 г. некоторые из этих правителей приехали в Регенсбург, где крестились и, вероятно, признали в какой-то степени верховную власть германцев. Другие, однако, приблизительно в это же время обратились к ближайшему центру славянской силы, который создавался их сородичами правителями Моравии, в регионе, все еще недосягаемом для вторжений германцев³, и находился в прямой связи с южными славянами – словенцами, жившими на Дунайской низменности, где память о государстве Само, вероятно, еще не исчезла.

Однако самим словенцам в их альпийских поселениях, по крайней мере с VIII в., угрожала продолжающаяся колонизация со стороны Баварии. Выступая в роли сюзерена герцогов Баварии, Карл Великий создал там первую пограничную зону, которая впоследствии стала территорией Австрии, главным образом для защиты от аваров, но также и для того, чтобы контролировать славянское население после крушения власти Аварского каганата. Миссионерская деятельность германской церкви, особенно епископов Зальцбурга и Пассау, тоже способствовала укреплению влияния Баварии на бывшую римскую провинцию Паннонию, а при сыне Карла Великого Людовике власть империи была временно признана даже хорватами, особенно после подавления восстания хорватского князя Людевита в 822 г.

Это продвижение германцев далеко на территорию южных славян было всего лишь временным и исключительным, но даже при этом оно привело к конфликту с далекой Болгарией и контакту византийского и франкского влияния. Вот почему взлет и падение так называемой Великоморавской державы следует изучать на фоне этих международных отношений в Дунайском регионе и современных им событий на Балканах. Но прежде чем приступать к этому важному поворотному пункту в истории Центрально-Восточной Европы, следует подчеркнуть одно более общее последствие самых древних отношений между славянами и германцами.

Так как государственная власть у германцев была гораздо сильнее, растущая опасность этого заставила славян развивать наконец свою собственную политическую организацию и взаимодействовать в более крупных племенных объединениях под руководством своих вождей. Во многих случаях они оказывались вполне способными делать это, несмотря на множество неблагоприятных обстоятельств. Сопротивляясь чужеземным агрессорам, язык которых они не понимали, славяне стали осознавать свою собственную особенность. Но в противоположность восточным славянам, которым приходилось сталкиваться с азиатскими завоевателями-полуварварами, которые были в основном язычниками, как и они сами, западные славяне поняли, что не смогут противостоять своим врагам, если сами не станут частью той римской культуры, которая была главным фактором превосходства германцев, и, что самое важное, если не станут христианами, как и их соседи. Те славяне, которые не сделали этого, были заранее обречены. Другим пришлось искать пути и средства сделать это без германского посредничества, сохранив свою независимость и создав для себя Центрально-Восточноевропейский регион. В переломном IX в. одним из этих возможных путей было сотрудничество с восточным центром христианской и греко-римской культуры – Византийской (Восточной Римской империей).

Славяне и Византийская империя

Задолго до того, как хорватов затронуло завоевание франков, этот южнославянский народ вместе со своими ближайшими сородичами, сербами, вступил в гораздо более стабильные отношения с Византийской империей и Восточной церковью, которая еще не отделилась от Рима. Однако эти отношения были совершенно иного характера. В этом случае захватчиками были славяне. После участия с конца V в. в различных набегах других «варварских» племен на территорию империи они начали представлять угрозу для Византии – единственной христианской империи – даже во время блистательного правления Юстиниана I, которого некоторые древние ученые ошибочно считали славянином по происхождению. На протяжении VI в. опасность, исходившая от славян, вместе с опасностью, исходившей от аварских правителей, все более нарастала. Славяне все чаще проникали вглубь Балкан, пока в первой половине VII в. император Ираклий не позволил некоторым их племенам, освободившимся от власти аваров, поселиться на разоренных землях к югу от Дуная.

Этих славян, вскоре обращенных в христианскую веру, возглавлял Хроватос, имя которого – возможно, иранское – было взято его народом, позднее ставшим известным как хорваты, тогда как другие племена той же группы получили название «сербы». Упрочившись в регионе, который они занимают в настоящее время, сербы и хорваты сделали его практически независимым от Византии, защищаясь в нем от аваров. Однако с точки зрения культуры они попали под влияние Византии, которая не прекращала считать их территорию – древний Иллирик – частью империи. Разумеется, греческое влияние было особенно сильным среди сербов, которые продвинулись на Балканы глубже и оставались ближайшими соседями греков. Хорваты, с другой стороны, расселившиеся дальше на северо-западе, вскоре оказались под западным влиянием. Это объясняет растущую дифференциацию между этими двумя народами, которые имели общее происхождение и продолжали говорить на одном языке. По мере усиления противостояния между восточным и западным христианскими мирами разделение сербов и хорватов тоже стало глубже, что стало отличительной чертой истории южных славян.

Но уже на самом начальном этапе их расселения в регионах, расположенных далеко к югу от их первоначальной родины, возникла еще одна проблема, которая долгое время стояла остро, – проблема их отношений с совершенно отличным от них народом, который одновременно с ними вторгся в Византийскую империю и после переправы через Дунай поселился на постоянной основе на территории империи на Балканах, но восточнее сербохорватов, не на адриатическом побережье, а на побережье Черного моря. Это были булгары, или болгары.

Южная ветвь того тюркского народа, который в целом сыграл такую важную, но кратковременную роль в Евразии и степях к северу от Черного моря, уже смешалась в этом регионе со славянскими племенами антов. После участия в первых набегах аваров на Византийскую империю болгары, как и ранее славяне, переправились через Дунай под предводительством своего хана или кагана Аспаруха в 679 г., и в Северной Фракии образовалось Болгарское государство, где сейчас находится современная Болгария.

Однако это государство, вскоре расширившее свои границы во всех направлениях, имело преимущественно славянское население, так как, помимо основания новых государств в северной части бывшей территории империи, многочисленные славянские племена на протяжении VI и VII вв. продолжали совершать набеги на весь Балканский полуостров и даже Грецию. Большинство из них оставались там большими и небольшими группами и создавали так называемые Sclaviniae – склавинии, то есть постоянные поселения, которые, не будучи политически организованными единицами, изменяли этнический характер целой империи. Некоторые ученые высказывали мнение, что греческое население было полностью «ославянившимся», что является явным преувеличением, так как славянам редко удавалось занять важные города, которые они осаждали, но которые оставались греческими, как и большая часть средиземноморского побережья. Но в то время как рассеянные славянские поселенцы подвергались влиянию греческой культуры даже еще больше, чем в Сербии, они, в свою очередь, настолько сильно влияли на завоевателей-болгар, что те переняли даже их язык, и уже в языческий период своего существования это новое государство следует рассматривать как болгаро-славянское. Постепенно тюркский элемент полностью растворился, и Болгария стала просто одним из государств южных славян.

Византийская империя, у которой время от времени продолжались проблемы с ее славянскими подданными, часть их даже пришлось выдворить в Вифинию в Малой Азии, была серьезно озабочена ростом могущества Болгарии в такой близости от самого Константинополя. Разгромив болгар и славян в 690 г., император Юстиниан II вынужден был просить их о помощи, чтобы отнять свой трон у соперника, и в награду даровал преемнику Аспаруха Тервелу (701–718) титул кесаря, когда принимал его в столице в 705 г. Несмотря на договор, который Византия заключила с Болгарией в 716 г. 1 1 лет спустя и по которому устанавливалась новая граница к северу от Адрианополя, в VIII в. произошел целый ряд греко-болгарских войн. В 805 г. хан Крум, в сотрудничестве с франками добившийся падения аваров, создал сильную Болгарскую империю по обоим берегам Дуная. Усилилась роль славянских элементов, и до самой смерти Крума в 814 г. перед Византией, потерпевшей крупное поражение в 811 г., стояла серьезная угроза со стороны своего северного соседа. Сам Константинополь был осажден болгарами. Отношения улучшились при новом хане Омуртаге, который даже помог императору Михаилу III в подавлении восстания славян и выступил против франков, с которыми он схлестнулся в Хорватии. Но лишь в царствование Бориса, начиная с 852 г., обращение болгар в христианскую веру стало предметом серьезного рассмотрения, что подняло совершенно новые вопросы в отношениях Болгарии с Византией.

В противоположность возрожденной Западной Римской империи Восточная Римская империя не стремилась к расширению своей территории. Однако она хотела держать под своим контролем группы чужеземцев, которые проникали через ее границы и даже создавали свои собственные государства на территории империи. К тому же она боялась новых нашествий других варварских племен: первое нападение варяжских «русов» на Константинополь в 860 г. было серьезным предупреждением. В обоих отношениях миссионерская деятельность греческой церкви под властью патриарха Константинопольского в тесном взаимодействии с императором, по-видимому, была особенно полезна для приведения под византийское влияние славянского населения Балкан, а также других опасных соседей – как славян, так и неславян.

Эта миссионерская деятельность, которая в целом была менее развита в восточном христианском мире, нежели западном, сильно активизировалась при известном патриархе Фотии. По случайному решению императора в 858 г. он сменил законного патриарха Игнатия, что положило начало продолжительному кризису в религиозной жизни Византии. Но он оказался одним из выдающихся лидеров греческой церкви, который особенно стремился распространять христианство даже среди далеких хазар – соседей последних греческих колоний на северном побережье Черного моря. Именно там братья-греки Константин и Мефодий из Салоник, которые были в равной степени выдающимися богословами и лингвистами, начали свою миссию в 860 или 861 г. Им не удалось обратить в христианство кагана, который принял решение в пользу иудаизма, но вскоре они отправились к славянам на Дунай. В то же самое время стало известно, что Борис, царь Болгарии, захотел стать христианином.

Однако в обоих случаях нужно было решить вопрос, будут ли новообращенные под церковной властью патриарха Константинопольского или под властью римского папы, – вопрос, который имел религиозный и политический аспекты и решающее значение для всего будущего славян. Пока еще не было раскола между римской и греческой церквями, но уже нарастало напряжение, усугубляемое тем фактом, что папа Николай I не признал назначение Фотия и отлучил его от церкви в 863 г. В настоящее время мы знаем, что даже разрыв Фотия с Римом в 867 г. не был окончательным, но весь этот церковный конфликт, тянувшийся до 880 г., подготовил почву для раскола в будущем. И даже Игнатий, который снова занимал пост патриарха Константинопольского с 867 по 877 г., противился Риму в решении вопроса о новой Болгарской церкви, которую он хотел видеть под своей собственной властью.

Император тоже, хотя и очень хотел остаться в хороших отношениях с папской властью, был непреклонен при решении болгарской проблемы, и в конце концов Борис, крестившийся в 864 г., после попыток выяснить, какая сторона даст новой болгарской церкви больше автономии, решил в пользу Византии – решение, которое, очевидно, было продиктовано как географическими условиями, так и всей историей края, занятого болгарами. Совершенно другая ситуация сложилась в старой Паннонии, то есть в бассейне Дуная к северу от сербо-хорватских поселений, где на протяжении всех этих лет Константин и Мефодий выполняли свою самую важную миссию, доверенную им Фотием, по приглашению нового славянского государства – так называемой Великоморавской державы. Результаты их деятельности имели долговременное значение не только для отношений различных славянских народов с Византией, но и всего будущего Центрально-Восточной Европы.

Глава 3
К политической организации

Моравское государство и славянские апостолы

Моравское государство оказалось всего лишь эфемерным творением, основанным в начале IX в. и разрушенным в его конце. Но это была первая политическая организация, достаточно большая и сильная, чтобы ее иногда, хоть и ошибочно, называли империей. И она, без сомнения, была создана самими славянами без какого-либо чужеземного вмешательства или руководства. Само название указывало на современную Моравию как ее главный центр, но все же кажется, что ее реальным центром был регион Нитра в Словакии. Моравы – родичи словаков, разумеется, входили в него с самого начала, и чешские племена в Богемии (Чехии) тоже обратились к этому новому славянскому государству, несмотря на растущий нажим германцев, которому они подвергались. Этот нажим со стороны франков был главной причиной, по которой славяне Дунайского региона после падения власти аваров обратились к древней традиции времен Само и наконец попытались создать независимую политическую организацию, которая также включала словенские племена, живущие южнее Дуная, а северные и южные славяне по-прежнему оставались ее ближайшими соседями. У словенцев был свой собственный предводитель по имени Прибина, который под властью германцев контролировал регион озера Балатон в Паннонии, пока его сын Котцель не попал под власть династии, которая приблизительно в 830 г. основала Моравское государство и по имени своего основателя получила название Моймириды.

В 846 г. преемником Моймира I стал его племянник Ростислав (правил до 870 г.), который прекрасно сознавал двоякую опасность для Моравии со стороны Восточно-Франкского королевства. Политически германцы пытались окружить славянское государство союзом с Болгарией, переговоры о котором шли между королем Людовиком Немецким и болгарским правителем Борисом. В это же время немецкие миссионеры продолжали свое движение на восток и уже частично обратили в свою веру моравский и словенский народы, поставив их под власть немецких епископов, и тем самым они, как обычно, служили немецким политическим интересам. Сам Ростислав после крещения сначала был вассалом Людовика, но, так как он хотел освободить свою страну от власти германцев, в 855 г. он одержал победу над королевским войском. Однако, оставаясь в крайне трудном положении, он в 862 г. решил обратиться к Византии. Через своих посланников, отправленных в Константинополь, он попросил не только дипломатической помощи по болгарскому вопросу, но и миссионеров, которые помогли бы ему создать славянскую церковь, независимую от контроля германцев.

Император Михаил III и константинопольский патриарх Фотий доверили эту миссию двоим братьям – Константину и Мефодию, которым был знаком славянский диалект, так как на нем говорили в районе города Салоники. Именно на этом диалекте они основали свой перевод Евангелия и литургических книг, необходимых для выполнения своей миссии, так как византийская церковь в случае славян, как и в других аналогичных случаях, признавала использование родного языка в их церковной жизни. Два грека, особенно Константин (которого в монашестве звали Кириллом), не только заложили основы для развития языка, который под названием «старославянский» или «церковнославянский» оставался до наших дней языком богослужений у большинства православных славян, но и изобрели и особый алфавит, более подходящий, чем греческий, для обозначения звуков славянского языка.

Этот алфавит тоже используется по сей день всеми славянами, принадлежащими к Восточной церкви, но в несколько измененной форме. Для большинства, вероятно, сам Константин придумал так называемую глаголицу – алфавит, основанный на греческой скорописи и, возможно, некоторых азиатских буквах. Только после его смерти уже к концу этого века один из учеников его брата развил эту письменность, имевшую ограниченное использование, в хорошо известный алфавит-кириллицу, в котором сочетались греческий шрифт унциал с некоторыми дополнительными значками специально для звуков славянского языка. Во всяком случае, таким образом славяне получили свой собственный алфавит, который способствовал развитию их литературы и в то же время создал в какой-то степени культурное различие и даже барьер между теми из них, которые остались верными этой традиции, и всеми остальными европейскими народами, включая тех славян, которые в конечном счете выбрали латинский алфавит.

Будущее разделение славянского мира было основано, конечно, на чем-то гораздо более важном, чем простая разница в алфавитах. В связи с Великой схизмой этому суждено было стать глубоким религиозным отличием между греко-православными и римско-католическими славянами. Однако следует помнить, что во времена Константина и Мефодия, признанных святыми и греческой и римской церквями, раскол еще не завершился, так что эти два славянских апостола, как их называют обе церкви, могли одновременно оставаться верными Фотию, приверженцами которого они были в Византии, и римским папам, с которыми у патриарха время от времени случались конфликты.

Даже Фотий не мог сомневаться в том, что территория, на которой по приглашению Ростислава они начали свою работу со следующего года (863), с точки зрения церкви находилась не под Константинопольским патриархатом, а непосредственно в подчинении Риму. Поэтому было исключительно важно получить и у пап разрешение на использование славянского языка в литургиях и разъяснение статуса двоих братьев в общей церковной организации. В обоих отношениях они столкнулись с серьезными трудностями, которые, однако, возникли не из-за их греческого происхождения и противодействия Рима, а из-за враждебного отношения германского духовенства и отчасти из-за недостаточной поддержки со стороны моравских правителей.

Уже при Ростиславе – их главном защитнике – им препятствовали не только баварские миссионеры, действовавшие среди славян до появления этих двух греков, но и особенно архиепископ Зальцбургский и епископ Пассау, которые заявляли свои права на всю территорию Великоморавской державы как свои епархии. Эти притязания, безусловно, имели поддержку правителя Восточно-Франкского королевства, который хотел создать там территориальную церковь под властью архиепископа из метрополии, который тесно взаимодействовал бы с королем и укреплял бы его политическую власть над славянскими правителями. Однако такой подход был вызовом не только Ростиславу, но и римскому папе, которого тревожил альянс между светской властью и местными архиепископами во многих европейских странах. В случае недавно обращенного в христианство Моравского государства папа римский больше предпочитал видеть там миссионерскую церковь исключительно под своей собственной властью.

Главным аргументом, который германское духовенство использовало в Риме, была мнимая опасность замены (как это сделали Константин и Мефодий) принятого везде латинского языка Церкви на родной язык славянского населения, которое они по-прежнему считали полуязыческим. Поэтому после пяти лет борьбы в 868 г. двое братьев сочли необходимым лично приехать в Рим, чтобы получить от папы Адриана II официальное разрешение для своих методов работы и создания отдельной церковной организации для Великоморавской державы.

Их доводы в пользу проведения богослужений на славянском языке убедили папу римского, который торжественно возложил литургические книги на славянском языке на алтари нескольких церквей в Риме. Более того, он решил создать новую архиепископскую епархию в Дунайском регионе, которая будет свободна от власти архиепископа Зальцбургского. Так как старший брат Константин умер в Риме в 869 г., приняв на смертном одре высочайший монашеский чин и имя Кирилл, то только Мефодий был посвящен Адрианом II в духовный сан архиепископа Паннонии с епархией в Сирмии.

Выбор этого места имеет важное значение, потому что Сирмий был расположен на самой южной границе Моравского государства рядом с границей с Византией и далек от центров политической и церковной власти германцев. Однако полностью изжить влияние франков на территории Великой Моравии оказалось невозможным. Даже в словацкой Нитре, которая помимо Велеграда в самой Моравии оставалась главным центром государства Моймиридов, пришлось принять немецкого священника Вихтинга из Швабии в качестве епископа. Он подчинялся, разумеется, Мефодию, но вскоре возглавил оппозицию против архиепископа, которому после своего возвращения из Рима в 870 г. пришлось на протяжении 15 лет вести борьбу с интригами и отбиваться от обвинений своих врагов.

Теперь положение Мефодия было даже еще тяжелее, чем раньше, потому что в том же году (870) при содействии германцев поднял восстание племянник Ростислава Святополк. Арестовав своего дядю, он сам занял трон. И хотя он оказался умелым и энергичным правителем, который вскоре политически порвал с германцами и к 874 г. восстановил независимость Моравского государства, он был готов идти на компромисс в церковных вопросах. В частности, он, по-видимому, был менее заинтересован, чем его предшественник, в том, чтобы богослужения велись на славянском языке – этот вопрос продолжал оставаться главной мишенью нападок германского духовенства.

И хотя Мефодий, вероятно, действовал как папский представитель для славянских народов, он подвергся судебному преследованию со стороны короля Людовика Немецкого и три года сидел в тюрьме. И лишь в 873 г. папа римский Иоанн VIII добился освобождения Мефодия, а в 879 г. папа снова призвал его в Рим. Во второй свой приезд Мефодию удалось защитить себя от всех обвинений в отношении своего православия и получить от папы еще одно разрешение использовать славянский язык в церкви. Однако на этот раз папа сделал несколько оговорок. Например, он попросил, чтобы, по крайней мере, Евангелие сначала читали на латыни. Но в целом Иоанн VIII продолжал поддерживать Мефодия, который снова вернулся в свое архиепископство и там среди нарастающих трудностей защищал свое дело до самой своей смерти в 885 г.

В тот же год новый римский папа Стефан V в письме к Святополку, подлинность которого, однако, недостоверна, изменил позицию святейшего престола по отношению к славянскому языку на прямо противоположную, запретив его использование при богослужениях. Сам Святополк в этом вопросе был на стороне Вихтинга, и ученики двух славянских апостолов были изгнаны из Моравии. Им пришлось найти себе убежище в Болгарии, где они во многом способствовали христианизации этой совсем недавно обращенной в христианство страны и окончательному принятию славянского языка болгарами. Их Народное собрание в 893 г., которое утвердило сына Бориса Симеона как правителя Болгарии⁴, также признало славянский язык официальным языком болгарской церкви. С созданием славянских школ эта страна стала на последующие века важным культурным центром, в котором быстро развивались славянская литература и религиозная жизнь.

Но в Моравии результаты деятельности святых Константина и Мефодия тоже не исчезли полностью. И хотя так называемые Предания Паннонии, прославляющие их деятельность, могут содержать некоторые преувеличения, есть высокая вероятность того, что их миссионерская деятельность достигла даже польских племен в верховьях Вислы – территории, которая временно входила в сферу влияния Великой Моравии. Явно выраженные следы сохранения кирилло-мефодиевских традиций и богослужения на славянском языке можно встретить в Чехии и даже Польше.

Однако с политической точки зрения власть Моравского государства была обречена уже к концу правления Святополка. В 892 г. епископ Вихтинг, которого он пытался умиротворить, делая ему уступки в церковной области, открыто перешел на сторону германцев и стал канцлером короля Арнульфа. Два года спустя Святополк умер, и во время последовавшей за этим гражданской войны между его сыновьями папа римский Формоз, вероятно по просьбе Мой-мира II, послал папскую миссию в Моравию, которая попыталась реорганизовать независимую церковь и подчинить ее напрямую Риму. Встретив сопротивление баварского духовенства и их короля, эта акция провалилась не только потому, что великих славянских апостолов больше там не было, чтобы поддержать ее, но и ввиду полного распада Моравского государства.

Вторжение венгров и проблема преемственности румын

Несмотря на преимущественно славянский характер Центрально-Восточной Европы, трудно переоценить роль некоторых неславянских народов в истории этого региона. В его северной части племенам балтов, уже сыгравшим важную роль в доисторические времена, суждено было влиять на историю этого региона только в конце Средних веков. Историческая деятельность мадьяр (венгров) – единственных азиатских захватчиков, которые, несмотря на свое происхождение, были включены в европейское сообщество, – началась гораздо раньше. Неотделимая от истории славян, их судьба была так же тесно связана с развитием другого неславянского народа в Дунайском регионе – румын. Из европейских народов, подобно балтам, румыны всегда гордились своим происхождением от римских колонистов, которые, несмотря на все превратности последующих веков, остались на территории бывшей римской провинции Дакии. Однако венгры, как называли мадьяр их соседи, всегда оспаривали эту теорию о преемственности румын, которая является одной из самых дискуссионных проблем в истории Центрально-Восточной Европы.

Сами мадьяры были одним из угорских племен, близкородственным финнам, которое в первых веках христианской эры переселилось с Урала в район Северного Кавказа, а оттуда – в степи к северу от Черного моря. Будучи тесно связанными с хазарами на протяжении 300 лет и признавая власть их кагана, мадьярские кланы, хотя и не были очень многочисленными сами, правили местными племенами того региона – славянскими и иранскими. Но, несмотря на взаимное влияние, они так и не ославянились, как болгары.

В то время как последние двигались к низовьям Дуная и на Балканский полуостров, в VIII в. мадьяры уже расширили свои владения в северном направлении. Приблизительно в 840 г. под предводительством их герцога Олома (Альмоша) они заняли Киев, вероятно по соглашению со своими хазарскими властителями. Однако вскоре в Киеве появились первые вожди викингов, и около 878 г. власть мадьяр на Днепре закончилась⁵. Под давлением викингов с севера и потерпев поражение от печенегов – нового азиатского племени, двигавшегося с востока, большинство мадьяр отправилось на запад к Карпатским горам.

Согласно румынскому преданию, по обеим сторонам этих гор они нашли общины, созданные потомками римских поселенцев, пережившими несколько волн азиатских захватчиков, включая нашествие мадьяр, которые проникли через Трансильванию на ту часть Среднедунайской равнины (низменности), которая в будущем станет Венгрией. Венгры защищают ту точку зрения, что группы румын, представленные валахскими скотоводами с Балкан, постепенно просочились на ничейные земли Валахии и Трансильвании гораздо позже, хотя последние были сначала заселены мадьярами и родственным им племенем шеклеров вскоре после оккупации ими Среднедунайской низменности. Однако этот вопрос приобрел историческое значение только в конце Средних веков, а традиционно признанной датой заселения мадьярами Паннонии считается 896 г. Под предводительством Арпада – основателя их национальной династии – они надолго заняли низменность по обоим берегам среднего течения Дуная и полностью вытеснили славянское население.

Став ближайшими соседями германцев, которые наступали с запада через альпийские долины, венгры навсегда разделили южных славян – словенцев, хорватов и сербов, равно как и ославянившихся болгар, и западных славян (чехов, поляков и других). К тому же славянское население, которое оставалось к югу от Карпат, особенно словаки, более чем на тысячу лет попало под власть венгров и таким образом было отделено от их ближайших родичей – чехов.

Едва ли необходимо подчеркивать последствия этих фактов для всего последующего течения истории славян и Центральной Европы. В тот момент появление мадьяр (венгров) и их долго длившееся завоевание в конечном счете разрушили Моравское государство, большая часть которого в дальнейшем стала Венгрией. 906 г. обычно считают переломной датой. До и после этого года мадьяры, следуя примеру аваров, совершали набеги на соседние территории, которые они фактически не завоевывали. Эти территории включали не только собственно Моравию, но и юго-восточные пограничные районы Германии. Мадьяры проникли даже до итальянской границы и вглубь Баварии⁶ – именно там их стремительное продвижение было остановлено сначала в 933 г. королем Германии Генрихом I и, наконец, в сражении при Аугсбурге в 955 г. королем Оттоном I за несколько лет до того, как он стал императором Священной Римской империи.

И только в конце все того же X в. язычники-мадьяры завершили формирование своего нового государства и в годы правления князя Гезы – одного из преемников Арпада – были обращены в христианскую веру, главным образом с помощью германских миссионеров. Однако необычной была быстрота, с которой этот чужеземный народ – кочевники по происхождению – интегрировался в христианское европейское сообщество и впитал западную культуру. Вскоре этот народ стал одним из тех аванпостов культуры в регионе, где в предыдущие века сталкивались противоречивые тенденции ее развития. Это наступление латинского католического Запада в направлении Юго-Восточной Европы имело особое значение в момент, когда влияние Византии, быстро таявшее в Венгрии, достигло своих самых дальних северо-восточных границ, проникнув на обширные территории другого нового государства, которое чужеземные захватчики-германцы основали на пограничных территориях изначально славянской родины и которое в будущем должно было стать Россией.

По суше, через территорию Болгарии и будущей Румынии, и особенно через Черное море Восточная Римская империя, отрезанная вместе с южными славянами от Центральной Европы языческой, а позднее католической Венгрией, в военное и мирное время поддерживала связь с далекой территорией восточных славян, которой суждено было стать боковой ветвью православного христианского мира.

Норманны в Восточной Европе

Роль норманнов в истории Западной Европы хорошо известна и действительно имеет важное значение. Но именно в Восточной Европе их экспедиции и завоевания имели особенно далекоидущие долговременные последствия, так как появление скандинавских викингов – так называемых варягов – связано с происхождением славянского государства, которое в будущем станет самым большим и сильным, – России.

Однако вся история в том виде, в каком она подробно изложена в первой русской летописи, ставит больше спорных вопросов, чем любая другая европейская история. Легендарный Рюрик, которого призвали восточнославянские и финские племена Новгородской земли и который, согласно летописи, прибыл из Скандинавии в 862 г., был идентифицирован как Рёрик Ютландский – датский конунг, упоминаемый в западных источниках того времени. И все, что мы знаем о нем, делает весьма возможным то, что он действительно предпринял экспедицию в Новгород, вероятно в период между 854 и 856-м гг., и там создал государство, которое под его руководством вскоре расширилось на юг вдоль водного пути «из варяг в греки» – Двины и Днепра. Но также известно и то, что задолго до Рюрика викинги из Швеции появлялись на территории, которая теперь является Россией, и на Черном море, используя сначала более длинный путь по Волге и Дону.

Посланцы этих русов шведского происхождения по пути из Константинополя прибыли в 839 г. в Ингельхайм в Германии, откуда их отправили на родину к их кагану (так назывался их правитель по образцу хазар) по приказу императора Людовика I. А в 860 г. флот русов совершил первое нападение на Византийскую империю, но понес большие потери благодаря мужественной обороне столицы империи под руководством Фотия. Это все установленные факты, и также вполне вероятно, что этот первый Русский каганат имел свою столицу где-нибудь в районе Азова, возможно в Тьмутаракани на восточном берегу Керченского пролива, где русские, сначала приехавшие как купцы, а затем как завоеватели, добились для себя независимости от Хазарского каганата в начале IX в.

Напротив, очень сомнительно, что название Rus, которое ошибочно переводят как Россия и русские, имеет корни в этом же регионе или вообще возникло в славянских или аланских степных племенах к северу от Черного моря⁷. Традиционное толкование этого названия, произошедшего от названия Ruotsi, которое финны дали варягам, кажется более убедительным. Эта филологическая загадка не была бы столь важна для историка, если бы она не оказалась частью общей дискуссии между норманистами и антинорманистами, которая началась в историографии XVIII в. и далека от решения даже в настоящее время.

Согласно первой из этих двух школ, именно норманны принесли название Русь из Скандинавии и сыграли решающую роль в образовании Русского государства, дав племенам восточных славян их первую политическую организацию и оставаясь их настоящими вождями на протяжении IX и X вв. «Антинорманисты» умаляют эту роль до периодического сотрудничества различных групп викингов, которые на протяжении этих веков, а возможно, и раньше прибывали в страну славян, где уже использовалось название Русь, которое было местного происхождения. Это сотрудничество с опытными воинами было, наверное, ценным, но сравнительно небольшое количество этих викингов, включая династию, основанную Рюриком, ассимилировалось и ославянилось.

Антинорманнская школа, несомненно, способствовала конструктивному пересмотру излишне упрощенного повествования, изложенного в летописи, составленной в XI в. Но кажется невозможным оспаривать норманнскую инициативу в создании одного или более «русских» государств и процессе объединения многих племен, на которые были разделены восточные славяне. Сам факт того, что благодаря этому процессу все эти племена, перечисленные летописцем, получили общее название, едва ли можно переоценить, каким бы ни было его происхождение.

Это постепенное слияние под властью одной норманнской династии и использование общего названия Rus, которое сначала обозначало варяжских вождей, а позднее – весь народ под их властью, не подразумевает исчезновение всех различий, которых между племенами восточных славян было не меньше, чем между славянами на западе или на юге. Даже с одной только лингвистической точки зрения среди этих племен можно различить по крайней мере две группы – северную и южную. Не менее важной, вероятно, было различие между теми восточными славянами, которые остались на своей первоначальной родине, и теми, которые одновременно с приходом норманнов колонизировали изначально финские территории на северо-востоке, смешиваясь с местным населением. А так как слова «Россия» и «русский» применяются в отношении государства, которое в последующие века образовалось именно в этом северо-восточном колонизированном славянами регионе, то весьма сомнительно отождествлять эти названия со словом Rus и применять их ко всем племенам восточных славян, даже к тем, которые являются предками нынешних украинцев и белорусов. Для последних обозначение «белорусины» было бы более подходящим, так как в латинских источниках обе западные группы восточных славян обычно называются русинами (Ruthenians) от славянского слова Rusini, произошедшего от слова Rus, и отличаются от Московской Руси (России). Называть последнюю Великой Россией, а старую Рутению (теперь Украину) – Малороссией менее целесообразно, хотя такое деление поддерживается греческой терминологией конца Средних веков.

Племя словен в Новгородском регионе, которое первым попало под власть Рюрика, на самом деле является русским в особенном великорусском смысле этого слова и сыграло выдающуюся роль в колонизации окрестных финских земель задолго до того, как в истории появилась Москва. Продвигаясь через территорию кривичей, которые, будучи ответвлением полочан в Полоцком регионе, станут в будущем белорусами, норманны под предводительством двух бояр Рюрика, Аскольда и Дира, спустились вниз по течению Днепра и, пройдя между дреговичами и древлянами на западе и радимичами и вятичами на востоке – все эти племена были завоеваны чуть позже, – попали на территорию полян вокруг Киева. Вероятно, около 858 г. они установили свою власть в этом важном центре, который все еще платил дань хазарам. 20 лет спустя Олег, который после смерти Рюрика правил от имени малолетнего Игоря, завладев городами в верхнем течении Днепра, включая Смоленск, хитростью захватил Киев. Аскольд и Дир были убиты, и вся территория от Новгорода до Киева была объединена под властью одного варяжского правителя.

Племена Киевского региона, без сомнения, являются предками современных украинцев – и не только поляне, но и их западные соседи – дулебы на Волыни (поэтому их иногда называют волынянами), равно как и северяне, жившие на восточном берегу Днепра. Древляне, вероятно, тоже принадлежали к той же этнической и лингвистической группе, но дреговичей, живших к северу от них, можно скорее ассоциировать с будущими белорусами, в то время как радимичи вместе с вятичами, расширявшие свои владения в бассейне Волги, были главной составляющей будущей великорусской народности. «Украина» была еще не тем названием, которое стало обозначать регион по обоим берегам нижнего течения Днепра с XVI в., а общим обозначением любого пограничного региона. Типичными жителями приграничья, жившими к югу от полян в степях между ними и Черным морем, были уличи и тиверцы – два племени, которые, как обычно считают, принадлежали к той же группе, хотя они, вероятно, смешивались с народами азиатского происхождения, мигрировавшими через эти «ворота» в направлении Венгрии и Балканского острова.

Для Киевского государства поистине жизненно важно было сохранить контроль над этими степями как необходимую базу для любого дальнейшего продвижения в направлении Константинополя по суше или морю. Уже в начале X в., когда мадьяры покинули эту территорию, чтобы расселиться в Закарпатье, эта цель была, по-видимому, достигнута. Фактически Олег, который вскоре после захвата Киева завоевал древлян, а также северян – последние формально подданные хазар, – в 907 г. предпринял первый военный поход на Византию. Тиверцы среди других племен тоже участвовали в этом походе. Подробности осады Константинополя, вероятно, относятся к разряду легенд, но русская летопись (Повесть временных лет) содержит в том числе рассказ о русско-византийском договоре, заключенном в том же году, и полный текст дополнительного соглашения 911 г. Русские получили огромную контрибуцию, а их торговым отношениям с Византией способствовали подробно оговоренные условия на основе полного равенства.

Через год или два Олег умер, и его преемником стал внук Рюрика Игорь. При нем набеги варягов достигли Анатолии и Закавказского региона. Будучи достаточно силен, чтобы подавить восстание древлян, Игорь, однако, потерпел серьезные неудачи в своих дерзких экспедициях, и другой тюркский народ, печенеги, или пацинаки, впервые вторглись в Киевское государство и вскоре стали постоянной угрозой его безопасности. Тем не менее к концу своего правления в 944 г. Игорь, как и его предшественник, организовал военный поход против Византийской империи. Он даже использовал орду печенегов в качестве своего подкрепления. Но он достиг только Дуная, а мирный договор, заключенный на следующий год и бывший менее выгодным для русских, в своих подробно прописанных торговых условиях включал политический договор, направленный против хазар и волжских булгар. Поэтому также возможно, что правитель тьмутараканских русских, который был особенно заинтересован в отношениях с этими народами, находился среди князей, которые, помимо «великого князя» Игоря, заключали этот договор. Но даже киевские земли были, очевидно, еще не полностью объединены под его властью, и в 945 г. Игорь был убит древлянами, у которых он вымогал дань в повышенном размере.

Отомстив за смерть Игоря, его вдова Ольга, которая, возможно, была славянского происхождения, несмотря на скандинавское имя, в течение нескольких лет правила от имени их сына Святослава – первого представителя варяжской династии, который получил славянское имя. Ольга улучшила управление Киевским государством и первой поняла, что, для того чтобы войти в содружество европейских государств, его нужно обратить в христианство. В договоре 945 г. уже упоминаются «христиане-русы», помимо языческого большинства, и именно из Византии со времен Фотия христианская вера стала распространяться среди и славянского населения, и его норманнов-правителей. Но Ольга, вероятно крещенная в Киеве в 955 г., хотела добиться для своей страны автономной церковной организации и с этой целью вела переговоры как с восточным, так и западным христианскими мирами, как это делали болгары до своего обращения в христианство. И хотя в X в. еще не было раскола, разделившего Рим и Византию, этот вопрос имел самое важное значение для будущего.

В первый раз Ольга поехала в Константинополь в 957 г., где ее торжественно принял император Константин Порфирородный. Однако, вероятно, не было достигнуто никакого соглашения, так как два года спустя она отправила своих послов к германскому королю Оттону I с просьбой прислать епископа в Киев. Это случилось до коронации в 962 г. Оттона папой римским как императора Священной Римской империи, но, как бы там ни было это привело бы Россию под власть папы и влияние Запада. Как и в случае с моравской церковью почти сотней лет раньше, это было бы германское влияние. Однако в таком случае это казалось менее опасным с политической точки зрения из-за большого расстояния между двумя странами, разделенными всеми западными славянами. Тем не менее, когда после трудностей, которые, вероятно, и возникли из-за такого расстояния, немецкий монах, посвященный в епископский сан, в конечном счете прибыл в Киев, он не был там принят, и в 962 г. ему пришлось вернуться.

В то время когда Оттон I был занят своими имперскими планами в Италии, Киевом уже правил сам Святослав. Так что неудача в создании в Киеве католической церковной организации была вызвана не только проблемой ее автономии, но и отсутствием заинтересованности в ней князя, в котором проявились все отличительные черты викинга-язычника. Его честолюбивые устремления были сначала направлены на Восток, где во время двух военных походов в 963 и 968 гг.⁸ он разгромил Хазарский каганат. Но он оказался не способен контролировать эту обширную территорию, которая теперь была открыта для новых вторжений из Азии. Вступив на землю Тьмутаракани, после того как разбил волжских булгар и с боями прошел через Хазарию и Северный Кавказ, он вскоре оказался вовлеченным в проблемы Византии и Балкан в период между своими двумя восточными кампаниями. Несмотря на опасность со стороны печенегов, угрожавших Киеву, его интересовало главным образом завоевание Болгарии на Дунае, где он хотел основать свою столицу. Однако в конечном счете и болгары, и греки объединились против него, и в 971 г. после нескольких поражений ему пришлось оставить свои притязания⁹. В следующем году по пути в Киев он был убит печенегами.

Походы Святослава задержали обращение в христианство Киевского государства. Однако норманны, которые сделали такой огромный вклад в основание этого государства, были уже практически ассимилированы восточнославянским населением, которое теперь было готово присоединиться к другим славянам, западным и южным, и вступить в европейское сообщество. Поэтому конец X в. является периодом решающего перехода всей Центрально-Восточной Европы от предыстории к ее средневековому развитию в группе независимых христианских государств на границах как Восточной, так и восстановленной Западной империи и их соответствующих сфер влияния.

Часть вторая
Средневековые традиции

Глава 4
Наследие X в

Западные славяне

Почти все европейские государства, которые входили в христианское сообщество в Средние века, можно проследить до X в. Это справедливо и для западного, и восточного христианских миров, которые еще не были разделены никаким окончательным расколом. Единственное различие состоит в том, что Восточная Римская Византийская империя имела гораздо более древние традиции, но без возможностей политического расширения, в то время как Западная Священная Римская империя, «переданная» в 962 г. германским королям, была фактически новым образованием, служившим целям германского империализма.

Эти цели включали господство над Италией и экспансию на восток, направленную главным образом против западных славян. После краха Моравского государства ближайшими соседями германцев к северу от мадьяр были чехи в Богемии (Чехии) и славянские племена между Эльбой-Зале и Одером-Нейсе. Завоевание последних, упорствовавших в своем язычестве и так и не достигших какого-либо политического единства, вызвало появление пограничных зон, которые были созданы на их территории для наступления на границы Польши, которая тоже все еще была языческой, но уже объединенной под властью династии Пястов.

Когда между поляками и германцами произошло первое вооруженное столкновение – вероятно, это случилось на следующий год после коронации императора Оттона I, – князья из династии Пржемысловичей, объединившие чехов, уже приняли и католицизм, и власть германцев. Решающим в этом отношении оказалось правление святого Вацлава, убийство которого в 929 г. было в значительной степени результатом антигерманского движения, но на самом деле не изменило ситуацию. С одной стороны, корона святого Вацлава осталась символом государственного суверенитета Чехии (Богемии), но с другой – его брат и преемник Болеслав I тоже должен был признать феодальное главенство короля Германии, так что после 962 г. его государство, естественно, стало частью Священной Римской империи. Однако степень этой зависимости оставалась спорным вопросом, которую часто связывали с положением Польши и планами сотрудничества между двумя западными славянскими державами.

С самого начала Польша решила оставаться вне империи, и, чтобы избежать давления со стороны Германии, в 966 г. князь Мешко I (р. ок. 922 – ум. 992) добровольно крестил свою страну после своей женитьбы на дочери князя Богемии (Чехии) в предыдущем году. Первый христианский правитель Польши попытался ограничить политическое влияние империи данью, которую он согласился выплачивать с части своей территории. Он также хотел, чтобы первая польская епархия, основанная в Познани, находилась в прямом подчинении папскому престолу, в то время как отдельная епархия, созданная в Праге в 973 г., почти 400 лет оставалась под властью германского архиепископа Майнцского.

Вместе с князем Богемии Болеславом II, который унаследовал престол своего отца в 967 г., Мешко I даже вмешивался во внутренние дела Германии после смерти первых двух императоров – Оттона I и Оттона II. Он завязал отношения с некоторыми соседними немецкими маркграфами и женился на дочери одного из них после смерти своей жены-чешки. Но ни Польша, ни Чехия не могли оказать поддержку другим западнославянским племенам в их отчаянном сопротивлении германскому завоеванию, а совместные действия обеих стран страдали от недостаточной согласованности и территориальных споров. Точно неизвестно, какой регион Мешко I отнял у Чехии в последние годы своего правления. Вероятнее всего, это был Краков, а также часть Малой (Южной) Польши, которую временно занимали чехи. Однако в 981 г. он лишился региона, расположенного к востоку от нее (в настоящее время он называется Восточная Галиция), который отошел Владимиру Киевскому. Его собственный интерес лежал в противоположном направлении. Из Великой Польши – первоначального центра государства в районе Гнезно и Познани – он дошел до балтийского побережья, объединил близкородственное племя поморян с поляками и наладил контакты со скандинавским миром.

Под конец жизни он отдал свое царство, которое на момент принятия им христианства уже считалось самым крупным и лучше всего организованным славянским государством, непосредственно под власть папы римского. Этот дар в виде Польши, простиравшейся от устья Одера до границ Балтийской Пруссии и Киевской Руси, был самой лучшей гарантией ее независимости, которую Мешко I, вероятно, хотел подтвердить, получив королевскую корону.

Его дела завершил его сын Болеслав Храбрый, блистательное правление которого началось в 992 г. с укрепления единства Польши, главной целью которого было обеспечение ее полностью независимого и даже лидирующего положения в Центрально-Восточной Европе.

Болеслав сначала надеялся осуществить свои планы при дружеском взаимодействии с молодым императором Оттоном III, у которого было поистине универсальное, наднациональное представление о Священной Римской империи, объединяющей на равных условиях Италию, Галлию, Германию и Sclavinia (славянский мир). В последнем император был готов признать Болеслава своим наместником (patricius), дружеское сотрудничество с которым способствовало бы миссионерской деятельности, в которой они оба были глубоко заинтересованы. Их общий друг Адальберт, бывший епископ Пражский, убитый в 997 г. во время пребывания в Пруссии, вскоре после этого был канонизирован папой Сильвестром II. На Пасху 1000 г. Оттон III совершил паломничество в столицу Польши Гнезно, где Болеслав похоронил возвращенное тело великомученика. На торжественном собрании в присутствии папского легата Польша получила полностью независимую церковную организацию с архиепископом в Гнезно и новыми епископами в Кракове, Вроцлаве (Бреслау) в Силезии и Колобжеге (Кольберг) в Поморье (Померании).

Политические решения конгресса в Гнезно сделали Болеслава, как и его отца – бывшего tributarius империи, настоящим dominus, то есть независимым правителем, которому, скорее всего, было обещано королевское достоинство. Но некоторые темные интриги в Римской курии задержали запланированную коронацию, и в 1002 г. смерть Оттона III совершенно изменила ситуацию. Полностью сознавая опасность германских имперских устремлений, которые вновь возникли при новом императоре Генрихе II, польский князь решил не подчиняться его политике объединения всех западных славян в некой федерации под предводительством Польши.

Этот план включал решение двух проблем. Болеслав хотел прежде всего спасти от власти Германии и включить в свое королевство как можно больше славянских территорий, расположенных между Германией и Польшей, поэтому в 1002 г. он оккупировал Лужицу и Мейсен, где остатки славянского населения сохранились до наших дней. Даже еще более важной была идея замены немецкого влияния в Чехии на власть Польши. Вмешиваясь во внутренние распри среди членов династии Пржемысловичей, на следующий год Болеслав вошел в Прагу, и создание общего Польско-Чешского государства казалось более осуществимым, чем в любой более поздний период истории.

Но Генрих II ответил объявлением войны, которая с двумя перемириями длилась 16 лет. Окончательный мир был заключен в 1018 г. в Будишине (Баутцен) – столице Лужицы, которая осталась под властью Болеслава. Однако ему не удалось заполучить какие-либо другие славянские земли между Одером и Эльбой, где самое сильное племя, лютичей, даже сотрудничало с немецкими захватчиками, подготавливая тем самым для себя свою окончательную судьбу. Также в Чехии существовала немецкая группировка, и Чехию полякам пришлось оставить в 1004 г. Болеслав сохранил только Моравию, так что государство Пржемысловичей оказалось временно разделено между империей и Польшей.

В 1013 г. в разгар войны с Германией перед Польшей впервые встала угроза совместных действий ее западных и восточных соседей, так как император возобновил былые отношения Германии с Киевским государством. Вероятно, это была одна из причин, по которым Болеслав немедленно после заключения Будишинского договора решил вмешаться во внутреннюю борьбу сыновей Владимира Киевского и поддержать того из них, который женился на его дочери. Когда он захватил Киев в том же 1018 г. и установил власть своего зятя Святополка, казалось, что даже восточные славяне войдут в федерацию Болеслава. В сообщении, которое он отправил из Киева обоим императорам, Генриху II Немецкому и Василию II, в Константинополь, была четко изложена его цель – оставить всю Центрально-Восточную Европу свободной от любой имперской власти.

Влияние Болеслава достигло границ с Литвой, где в 1009 г. был убит еще один миссионер, пользовавшийся его поддержкой, – его сторонник в Германии святой Бруно, а также Венгрии, хотя очень сомнительно, чтобы он когда-нибудь объединил какие-то словацкие территории с Польшей¹⁰. Его коронация как первого короля Польши, которая с одобрения папы состоялась незадолго до его смерти в 1025 г., окончательно утвердила положение Польши как независимого члена европейского сообщества.

Предание о короле Болеславе I Храбром сохранялось на протяжении всей истории Польши, хотя уже при его сыне и преемнике Мешко II (1025–1034), коронованном сразу же после смерти его отца, Польша утратила свое лидирующее положение и вступила в глубокий внутренний кризис, который открыл двери германской интервенции. Утрачены были также и первые территориальные приобретения короля – Лужица и Моравия; первая попала под власть Германии, а последняя была возвращена Чехии. Несмотря на яростное, но неорганизованное сопротивление, славянские племена к западу от Польши были поглощены империей, которая также продолжала включать в свой состав государство Пржемысловичей.

Баланс сил между Чехией и Польшей, однако, совершенно изменился в годы – и после них – злополучного правления Мешко II. Его современник Бржетислав I не только завоевал польскую провинцию Силезию, которая стала объектом бесконечных споров между двумя соседними государствами, но и попытался объединить их, но на этот раз под властью Чехии. Несмотря на вторжение в Польшу в 1038 г., его план имел даже еще меньше шансов на успех, чем политические идеи Болеслава I Храброго, и первый период истории западных славян закончился созданием двух государств, разделенных частыми распрями, враждебными их общим интересам – противостоянию давлению Германии. Однако оба государства оставались центрами славянской культуры, которая быстро развивалась в тесном контакте с западным христианским миром, включая далекие римские провинции. Влияние Германии было, естественно, гораздо сильнее в Чехии, где немецкая колонизация началась гораздо раньше, в то время как Польша, так и не включенная в империю, вновь обретала свободу действий после каждой попытки вмешательства со стороны ее соседей.

Только территория Поморья вдоль балтийского берега, тщательно контролируемая Мешко I и его сыном, не была еще полностью объединена с остальными польскими землями. Туда не могла дойти немецкая экспансия, пока близкородственные славянские племена между Одером и Эльбой с переменным успехом боролись за свою свободу.

Восточные славяне

Задокументированная история Киевского государства, в которой все восточные славяне были объединены под властью династии норманнского происхождения, началась задолго до консолидации Чехии и Польши благодаря главным образом давним контактам с Византийской империей. Но обращение в христианскую веру – необходимое условие для включения любой страны в европейское сообщество – было отложено здесь на гораздо более долгий срок. Даже князь Владимир – сын Святослава, преемником которого он стал после нескольких лет внутренних распрей, начал как языческий правитель, как и его предшественники. И только в 988 г. он решил принять крещение вместе со своим народом. Позднее он стал святым Восточной (православной) церкви.

В конечном счете Владимир обратил в христианство русских – как своих скандинавских викингов, так и племена восточных славян, известных как Rus, когда христианский мир еще не был окончательно расколот на восточный и западный. Тем не менее оказалось, что решение Владимира принять христианскую веру не от Рима, а от Константинополя – это решение было драматично описано в первой русской летописи Повесть временных лет и легко объясняется лишь географическими причинами – имело далеко-идущие последствия и огромное значение. Сначала влияние Византии, стоявшей выше любого западного центра культуры, сильно способствовало подъему Киева, но постепенно углубляло разделение славян на восточных и западных. Не существовало опасности включения нового христианского государства в Восточную Римскую империю, с которой Россия была связана культурными узами. Не будучи вассальным государством Византии, она сразу же получила свою церковную организацию, хотя многие подробности происхождения столичной Киевской епархии и ее взаимоотношений с Константинопольским патриархатом являются предметом спорных толкований.

Но несмотря на периодически возникавшие отношения с Римом и Западной империей, которые имели место в политике Владимира даже после его обращения к Византии, эта политика теперь определялась необходимостью урегулирования различных проблем, вызванных сотрудничеством с Василием II – могущественным греческим императором, сестру которого он взял в жены через год после крещения. Договор был заключен в Херсонесе (Корсуни) – древнегреческой колонии в Крыму, которую Владимир осадил и захватил в 988 г. Когда давление, которое он таким образом оказывал на императора, дало свои плоды и свадьба с Анной состоялась, Владимир вернул город Василию II, и у Киевского государства больше никогда не было никаких постоянных форпостов на берегах Черного моря. Однако, по-видимому, в том случае Владимир объединил свое княжество с городом Тьмутаракань, расположенным по другую сторону Керченского пролива, который, вероятно, был раньше политическим и церковным центром русских поселенцев и сыграл важную роль в истории Киевского государства в следующем, XI в.

До своей смерти в 1015 г. первые годы XI в. первый русский правитель-христианин, князь Владимир, использовал для укрепления церкви и защиты южных границ страны от набегов печенегов, которые тогда контролировали причерноморские степи. Защита этих пограничных регионов оставалась постоянной проблемой, так как одну волну захватчиков-азиатов сменяла другая. Со всеми другими соседями Владимир теперь жил в мире, а различными частями Киевского государства, включая колонизированные северо-восточные территории в бассейне Волги, где древнейшим центром был Ростов, правили его многочисленные сыновья.

Сразу же после смерти князя стало трудно поддерживать единство Киевского государства, несмотря на феоды среди членов династии, которые помимо церкви были единственной нитью, связывавшей многочисленные восточнославянские племена. После устранения и смерти Святополка, поддерживаемого его польским тестем, главными соперниками были Ярослав, который при жизни своего отца правил Новгородом, и Мстислав Удалой Тьмутараканский. В 1024 г. двое братьев решили разделить Россию по реке Днепру, что было первым признанием отличия изначальной территории государства, основанного династией Рюриковичей от Новгорода на севере до Киева на юге, от практически безграничного региона, присоединенного благодаря экспансии славян на востоке. Территория Полоцка – центра будущей Белоруссии – оставалась за пределами договоренности под властью отдельной ветви династии.

Единство целого государства было временно восстановлено после смерти Мстислава в 1036 г., когда Ярослав стал единоличным правителем. Только чуть позднее были установлены определенные церковные отношения с Византией. Теперь в Киев беспрерывно приезжали митрополиты, рукоположенные патриархом Константинопольским. Этот город благодаря Ярославу, прозванному Мудрым, быстро развивался по модели имперской столицы. Тем не менее правление Ярослава закончилось двойным кризисом в русско-византийских отношениях. В 1043 г. после торгового конфликта между двумя странами Ярослав предпринял последнее нападение на Восточную Римскую империю, которое достигло Константинополя, но закончилось неудачей. А в 1051 г. была сделана попытка добиться не только политической, но и церковной независимости от Византии, когда епископы Киевского государства выбрали митрополитом местного русского церковнослужителя, который не был признан патриархом Константинопольским.

На следующий год отношения снова улучшились благодаря другому браку между представителями двух династий. Но Ярослав, по крайней мере, в равной степени стремился к поддержанию контактов и с западными династиями посредством матримониальных уз. Брак его дочери Анны, уехавшей во Францию в 1050 г., чтобы выйти замуж за короля Генриха I, имеет особенно важное значение в этом отношении. А после вмешательства во внутренние проблемы Польши Ярослав остался в дружеских отношениях с этим западнославянским соседом, несмотря на продолжавшиеся территориальные споры по поводу Галицкого региона, который несколько раз в течение этого века менял хозяина.

Эти тесные контакты между Киевской Русью и западным христианским миром продолжались на фоне растущей напряженности между Римом и Константинополем, которая в 1054 г., году смерти Ярослава Мудрого, закончилась длительным расколом. Россию не затронул напрямую этот роковой разрыв. Лишь в XII в. влияние Византии также оказалось достаточно сильным, чтобы вызвать в Киеве растущее недоверие, а иногда даже и враждебность к носителям латинского языка. Если 1054 г. и является поворотным пунктом в русской истории, то только из-за последствий установления порядка наследования Ярославом.

В своем завещании он оставил киевский трон своему старшему сыну Изяславу, а каждый из остальных четверых сыновей получил свое собственное княжество. Подразумевалось, что после смерти старшего сына они будут перемещаться из одного княжества в другое по старшинству. Эту систему, сложную саму по себе, еще больше осложнило то, что правящая в Полоцке династия оставалась вне этой ротации и что потомки одного сына Ярослава, умершего раньше своего отца, создали отдельное наследное княжество в Галиче, а важные регионы, далекие от Киевского центра, – независимый Новгород, приходящая в упадок Тьмутаракань и, прежде всего, регион колониальной экспансии в бассейне реки Волги шли по своему собственному, все более отличающемуся пути развития.

В таких условиях Изяслав вряд ли мог поддерживать свое главенствующее положение, и даже его сотрудничество со своими двумя младшими братьями не продлилось дольше 1073 г. Когда он потерял Киев во второй раз и не получил, как в 1069 г., помощи от Польши, он попытался спасти свое положение, обратившись к ведущим державам западного христианского мира. Не добившись успеха у императора Генриха IV, он обратился, в частности, к папе Григорию VII. Его сын отправился в Рим и вверил Regnum Russiae (русское царство) под защиту Святого престола. В своей булле от 1075 г. папа принял этот дар, который должен был совершенно изменить судьбу Киевской Руси и создать еще одно католическое королевство в Центрально-Восточной Европе рядом с Польшей. Восточные и западные славяне должны были быть объединены схожей политикой и церковной принадлежностью. Однако Григорий VII не мог оказать Изяславу сколько-нибудь эффективную поддержку, и весь этот план, вряд ли имевший поддержку в России, не оставил и следа в ее преданиях. Сам Изяслав отказался от него, когда благодаря смерти своего главного противника [Святослава Ярославича] смог вернуться в Киев в 1077 г., чтобы провести там последние два года своей жизни. Когда он пал в сражении со своим племянником, внутренние распри среди многочисленных членов династии продолжились без особого соблюдения правила генеалогического старшинства.

Поэтому в Киевском государстве, крупнейшем в Европе и занимавшем ключевое положение у границ европейского сообщества и христианского мира, не было реального единства, которое могло бы сплотить многочисленные восточнославянские племена в одну нацию. Связанная с остальной Европой посредством двух противоположных влияний – периодических связей с соседним католическим Западом и проникновения византийского (восточноримского) православия, эта Древняя Русь находилась при этом под постоянной угрозой нашествий азиатов с юго-востока, но быстро расширила сферу своего влияния путем сравнительно легкой экспансии на территории финских племен на северо-востоке. Это промежуточное положение между Европой и Азией оставалось постоянной проблемой для восточных славян – для России как единого целого в смысле «старой Руси», которая постепенно вела к разделению на различные, очень отличающиеся друг от друга России, чему способствовали династические деления на княжества, которые вопреки воле Ярослава стали практически наследными в разных ветвях потомков Рюрика. Не соответствуя строго изначальным племенным территориям, эти княжества, однако, во многих случаях имели различное этническое прошлое и вдобавок различные политические интересы, зависевшие от их географического расположения.

Уже в тот древнейший период истории восточных славян стало очевидно, что они, не имея возможности контролировать побережье Черного моря, не смогут этого сделать и в отношении берегов Балтики. И Владимир, и Ярослав совершали военные походы против литовских и финских племен, которые отделяли Киевское государство от моря, откуда норманны пришли в Россию. Но даже завоевания Ярослава не достигали дальше Юрьева – города, который он основал и который позднее стал Дерптом (Тарту)¹¹. Однако Новгород и Полоцк оставались постоянными славянскими аванпостами в этом направлении, и граница между славянами и балтами оставалась практически без изменений.

Падение Болгарского царства и возвышение Венгрии

Традиция X и начала XI в., столь важная для Чехии, Польши и России, наверное, имеет даже еще большее значение для двух государств, образованных захватчиками-азиатами в Дунайском и Балканском регионах. Для болгар, славянизированных и крещенных в конце предыдущего века, это был период их величайшей, поистине имперской экспансии, которая оставалась незабываемым вдохновением, хотя закончилась катастрофой с далекоидущими последствиями. Для венгров, которые так и не ассимилировались со своими славянскими соседями и стали христианами не раньше конца X в., их быстрое вхождение в западный мир немедленно стало отправной точкой блистательного развития, которое длилось до конца Средних веков.

Первый христианский правитель Болгарии Борис оставил своему сыну Симеону (893–927) царство с прочным положением и славянским языком, введенным в государственную и церковную жизнь, практически независимое от Византии. Но у его преемника, получившего образование в Константинополе, были более честолюбивые цели. Он хотел завоевать Византию и заменить греческого императора на болгарского. После нескольких осад Константинополя он был очень близок к своей цели и, заключив договор с императором Романом Лакапином в 924 г., который согласился платить дань опасному соседу, остановил свои набеги у четко определенной границы. Симеон называл себя «царем болгар и греков». Он также завоевал западную часть Балканского полуострова, в частности сербов, которые еще не создали у себя сколько-нибудь определенной политической организации.

Однако смерть Симеона в 927 г. оставила Болгарию истощенной. Стало очевидно, что идея замены Восточной империи в качестве главы христианского православного мира и всего Балканского региона была иллюзией, находящейся за пределами возможностей молодого государства, которое столкнулось с серьезными внутренними проблемами. Одной из них было еретическое движение, зародившееся при сыне и преемнике Симеона Петре благодаря монаху по имени Богумил. Основанное на концепции древних восточных сект о постоянной борьбе между силами добра и зла, богумильство распространилось за пределы Болгарии далеко на Запад, и его влияние просматривается во французских еретических тенденциях конца Средних веков. Но такое движение вряд ли могло укрепить сопротивление Болгарии мщению греков, которые во время правления Петра нанесли первый серьезный удар по новому государству.

После нашествия мадьяр и печенегов основная восточная часть страны с ее великолепной столицей в Преславе стала полем битвы между греками и русскими под предводительством Святослава, которых византийский император Никифор Фока использовал против болгар, и победа над русскими была одержана в 972 г. при Иоанне I Цимисхии. Результатом был захват Восточной Болгарии греками. Однако в западной части страны появился новый правитель – король Самуил. Он возобновил борьбу, начатую Симеоном против империи, и противостоял ей в течение более 30 лет.

Эта долгая греко-болгарская война является одним из решающих событий в истории Балканского полуострова. Ее можно даже истолковать как начало распада восточнохристианского общества. И она на самом деле доказала невозможность примирения имперской идеи со свободным развитием разных народов, поселившихся к югу от Дуная. На первом своем этапе это была оборонительная война Византии от вторжений Самуила, которые достигали Адриатического и Эгейского морей. Но Болгария заплатила высокую цену за эти новые имперские амбиции. Император Василий II, по прозвищу Болгаробойца, в 1014 г. наконец нанес ей сокрушительное поражение, и сам Самуил умер, когда ему были присланы тысячи пленных с выколотыми глазами. Такая жестокость, разумеется, привела болгар в ярость, и они еще четыре года продолжали сопротивление в Балканских горах. Но к 1018 г. вся их страна была завоевана и снова превратилась в провинцию Греческой империи.

Византия была достаточно мудра, чтобы дать болгарам довольно большую степень региональной автономии, и, хотя у них уже не было своего собственного патриарха, их религиозная жизнь продолжала развиваться отдельно при архиепископе Охридском. Поэтому на протяжении оставшейся части XI и большей части XII в. Болгария, по-видимому, находилась под полным контролем империи, и лишь после падения в Константинополе династии Комнинов в 1185 г. восстание началось снова и привело, как иногда говорят, к образованию 2-го Болгарского царства. Однако сохранялась постоянная напряженность между греками и болгарами: ни одна сторона не могла удовлетворить свои имперские амбиции и всегда была готова сотрудничать с любыми новыми силами, которые могли появиться на Балканском полуострове, против своего соперника.

Одной из таких сил стала славянская Сербия, которую ни греки, ни болгары так и не смогли полностью завоевать. Но и здесь сильное политическое движение началось не раньше конца XII в., хотя уже в 1077 г. один из сербских вождей в районе Зеты (позднее часть Зеты стали называть Черногорией) по имени Михаил получил королевский титул от папы Григория VII. И хотя этот факт не имел долгосрочных последствий, его значение огромно, потому что он указывает на то, что даже среди сербов время от времени на протяжении Средних веков проявляется влияние католического Запада. Это влияние оставалось преобладающим среди их ближайших сородичей – хорватов, где задолго до того, как Григорий VII даровал королевскую корону Звони-миру (1076–1089), в 924 г. Томиславом было создано католическое королевство.

Не встречая угроз со стороны германцев в годы правления Каролингов и лишь непродолжительное время ощущая их со стороны Византии, Хорватия, однако, оказалась между двумя поднимающимися державами, одна из которых, Венецианская республика, хотела захватить ее адриатическое побережье в Далмации, в то время как другая, Венгрия, была отделена от Хорватии только рекой Дравой. Воспользовавшись смертью Звонимира и брачными узами, связывавшими их с правящей династией в Хорватии, короли Венгрии после захвата Хорватии в 1091 г. сумели образовать постоянный союз двух королевств под властью венгерской короны в 1102 г. Хорватия включала и Далмацию, и Славонию – территорию между нижним течением реки Дравы и рекой Савой, к которой позднее была также присоединена Сирмия, расположенная ниже по течению Дуная. Однако все это славянское царство всегда оставалось младшим партнером в союзе, который просуществовал до 1918 г.; Далмация была объектом притязаний Венеции, тогда как северо-западные соседи хорватов – словенцы попали под власть Австрии.

ЦЕНТРАЛЬНО-ВОСТОЧНАЯ И ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА ДО МОНГОЛЬСКОГО НАШЕСТВИЯ (1237–1241)

Большой успех Венгрии в Хорватии, которая сделала ее не только дунайской, но и адриатической державой, можно объяснить лишь ее быстрым развитием от языческого государства, совершавшего набеги на все соседние страны, к католическому и «апостольскому» королевству – титул, дарованный в 1001 г. папой Сильвестром II сыну и преемнику недавно обращенного в христианство Гезы – Иштвану (Стефану), будущему святому. Его правление, продлившееся до 1038 г., привело к укреплению Венгрии в ее естественных границах, которые достигали хребтов Карпатских гор. Корона святого Стефана (Иштвана) остается символом традиций и единства Венгрии до настоящего времени.

В это объединение вошли народы различного происхождения, в частности словаки в северной части страны и в значительной мере трансильванские румыны. Сам Стефан (Иштван) I поощрял создание немецких поселений в соответствии со своим часто цитируемым высказыванием о том, что страна будет слабой, если будет населена народами, говорящими на одном языке. Но согласно своей политике, которую продолжали проводить практически все его преемники, он при этом стремился сохранить полную независимость Венгрии от обеих империй. И хотя обе они были ее соседями, только Западная империя несколько раз серьезно угрожала этой независимости. К тому же, подчеркивая свое национальное единство, Венгрия все больше и больше основывала свои политические замыслы на идее превосходства мадьяр. Отождествляя себя с государством в целом, но не вбирая в себя при этом много иностранных элементов, мадьяры хоть и пронесли через века свой обособленный язык, но с культурной точки зрения очень быстро латинизировались и вскоре стали считать себя защитниками западной культуры вдоль балканских границ.

После святого Стефана (Иштвана), чей сын Эммерих (Эмерик, Имре), также канонизированный несколько лет спустя, умер раньше своего отца, Венгрия прошла через серьезный кризис. Язычники были против короля венецианского происхождения, который временно занял трон благодаря назначению своего дяди – святого Иштвана. Но к власти вскоре вернулась другая ветвь национальной династии Арпадов, и даже при наличии этих внутренних проблем вторжение поляков и имперской Германии, которая была гораздо опаснее, не имело долговременных последствий. Напротив, в конце XI в. к Венгрии вернулось ее могущество при другом короле, который тоже был признан святым, – Владислав (Ласло) I (1077–1095), и следующий век снова был особенно ярким периодом в истории страны.

Среди королей этого периода Бела III (1172–1196), чьи достижения были описаны первым безымянным венгерским летописцем, заслуживает особого внимания. Он тоже успешно противостоял посягательствам германского и греческого императоров и сам оказывал заметное влияние на дела на Балканах. В годы его правления и правления его преемников, особенно Андрея (Андраша) II (1205–1235), это влияние Венгрии проникло также и за Карпаты и достигло русского Галицкого княжества, латинизированное название которого впервые появилось в 1 189 г. в новом титуле королей Венгрии: rex Galiciae. Именно в этом регионе столкнулись интересы Венгрии и Польши, хотя привычно дружеские отношения между обеими странами даже в этом спорном вопросе привели к попыткам сотрудничества ближе к началу нового века.

Таким образом, именно в период краха могущества Болгарии под властью Византии Венгрии удалось создать в Дунайском регионе к северу от Балкан объединенное королевство, которое расширило сферу западного влияния, не отказываясь от своей собственной индивидуальности. Такой элемент стабильности в Центрально-Восточной Европе был особенно важен в период, когда другие страны в этой части континента, продемонстрировавшие в равной степени обещающее начало, начали сталкиваться с нарастающими трудностями либо из-за внутреннего распада, либо под усиливающимся давлением Германской империи, которая оказалась столь опасной для двух западнославянских королевств – Чехии и Польши. Такая ситуация продолжилась и в XIII в.

Глава 5
Внутренний распад и чужеземное проникновение

Чехия (Богемия) и Польша до начала XIII в

В первой половине XI в. план создания объединенного государства западных славян под властью сначала Польши, а затем чехов как средство сдерживания продвижения немцев в конечном счете провалился. Встревоженная инициативой Бржетислава, Германия при Генрихе III даже оказала некоторую совершенно исключительную помощь сыну Мешко II Казимиру, когда тот восстанавливал целостность Польши и реорганизовывал ее культуру после кризиса, последовавшего за трагической смертью его отца. Но уже при его сыне Болеславе II (1058–1079), прозванном Смелым, Польша быстро вернула себе положение, удерживаемое ею при Болеславе I Храбром. Встав на сторону папской власти в ее борьбе с империей, Польша снова оказала сопротивление господству Германии в Центральной Европе, тогда как Чехия заняла совершенно противоположную позицию.

Сначала Польше сопутствовал заметный успех. При Болеславе II она снова заняла главенствующее положение в Центрально-Восточной Европе и, по крайней мере временно, оказывала решающее влияние на политическую ситуацию в соседних странах, включая Киевскую Русь. В сотрудничестве с папой Григорием VII, реформы которого способствовали развитию польской церкви, Болеслав II Смелый вернул себе и королевский титул. В 1076 г., незадолго до хождения в Каноссу, он был коронован королем, что заново утвердило полную независимость Польши от Священной Римской империи. Вот почему трудно объяснить, почему возник конфликт с одним из лидеров иерархии – Станиславом, епископом Краковским (Краков стал тогда столицей Польши вместо Гнезно), который привел к падению королевской власти. После казни епископа, который вскоре стал святым – покровителем государства, Болеслав II был изгнан и умер в Венгрии.

Есть указания на то, что оппозицию королю поддерживала Чехия, где Бржетислав после своих первоначальных побед был вынужден ввиду вторжения немцев признать верховную власть Генриха III и где его сын и преемник Вратислав (1061–1092) теперь встал на сторону Генриха IV против папы римского. В качестве награды он тоже – первым среди правителей Чехии – в 1086 г. получил королевскую корону, но лично и из рук императора, так что связь его страны с Германией стала еще прочнее.

Польские Пясты не могли вернуть себе королевский титул более 200 лет. Однако после неудачного правления (1079–1102) брата Болеслава II Владислава I Германа, который переметнулся в имперский лагерь, его племянник – еще один Болеслав по прозвищу Кривоустый, получив власть над целой страной в 1 102 г., начал самым энергичным образом бороться со всеми попытками Германии ограничить его независимость. Император Генрих V потерпел поражение у Вроцлава (Бреслау), когда вторгся в Силезию в 1109 г. В течение последующих 20 лет своего правления Болеслав III Кривоустый завершил завоевание и христианизацию Поморья, вернув Польше доступ к Балтике и расширив ее влияние до острова Рюген – древнего центра славянской культуры.

Таким образом, продвижение Германии, которое не смогли остановить языческие славянские племена между Эльбой и Одером, несмотря на свои неоднократные восстания, было остановлено другой католической державой, отношения которой с латинским Западом были уже настолько хорошо налажены, что именно летописец французского происхождения описал достижения Болеслава III с должными восхвалениями. Перед смертью в 1 138 г. Болеслав III в своем завещании установил порядок наследования, который должен был сохранять единство страны, несмотря на выделение наследных княжеств своим многочисленным сыновьям. Он надеялся достичь этого, приняв решение, что Краков вместе со столицей королевства и Поморьем должен всегда отходить самому старшему члену династии. Как обычно, такой принцип наследования по старшинству оказался провальным. Через несколько лет Польша вступила в длительный период династических разделов, давая империи массу возможностей снова вмешиваться в ее внутренние дела.

Опасность стала еще больше, так как эпоха Фридриха I Барбароссы была отмечена новым подъемом германских имперских устремлений, которые вовсе не ограничивались господством в Италии в ходе новой войны с папской властью. Именно тогда завоевание всех славян между Германией и Польшей было завершено и самим императором, и его саксонскими соперниками из династии Вельфов. Западное Поморье (Померания) тоже было утрачено Польшей. С другой стороны, Чехия, где династические распри, вызывавшие частые вторжения Генриха V, начались еще раньше, продолжила при Владиславе II (1140–1174) свою политику сотрудничества с империей. Поддержав Фридриха I в войне против Ломбардии, в 1 158 г. этот чешский князь снова получил королевскую корону от императора. Отныне это была передаваемая по наследству корона в сочетании с официальным правом участвовать в выборах императора. Но включение Чехии в империю – пусть и как самого выдающегося и независимого ее члена – стало еще более очевидным.

Годом позже Барбаросса, вторгшись в Польшу, заставил одного из ее князей принести ему вассальную присягу. Но это унижение оказалось временным, и даже провинция Силезия, которую Болеслав IV под давлением немцев вынужден был возвратить сыновьям своего изгнанного старшего брата, не перестала оставаться частью Польши. Однако этот пограничный регион был подвержен влиянию Германии и был открыт притоку немецких колонистов в большей степени, чем любое другое польское княжество. Но роковой процесс немецкой колонизации здесь в конце XII в. едва начался, хотя в Чехии он уже постепенно нарастал, что было засвидетельствовано в 1170 г. в знаменитом указе Собеслава II. Как и другие Пржемысловичи, он защищал колонистов от любых антинемецких настроений народа и одаривал их широкими привилегиями. Они действительно делали вклад в экономическое развитие страны, особенно городов, но и ставили под серьезную угрозу национальное единство.

На этом начальном этапе опасность не была еще явной, а когда в 1197 г. после еще одного периода междоусобиц и имперских интервенций Пржемысл Отакар I, сын Владислава II, стал королем Чехии, страна казалась сильной как никогда раньше и на протяжении трех поколений играла выдающуюся роль в европейских делах. Но это могло случиться только благодаря внутренним проблемам, одолевавшим империю в начале века, которые искусно использовал Пржемысл. Поддерживая по очереди различных соперничавших между собой претендентов на немецкую корону, он в 1212 г. в конце концов получил от Фридриха II так называемую Золотую сицилийскую буллу, которая подтвердила привилегированное положение Чехии в империи и сильно сократила обязанности ее короля. Тем не менее страна вступила в XIII в., будучи тесно связанной со всеми превратностями политики Германии и уже с очень многочисленным и влиятельным немецким населением.

Совершенно иначе развивались в это время события в Польше. Достаточно искусственным правилом наследования «по старшинству» пренебрегли, когда преемник Болеслава IV – его следующий брат Мешко III по прозвищу Старый (1173–1177) – потерял Краков, который отошел самому младшему сыну Болеслава III Кривоустого – Казимиру Справедливому. Эти два князя были самыми выдающимися представителями своего поколения. Мешко, ограниченный территорией Великой Польши, – хотя до самой своей смерти в 1202 г. он время от времени предпринимал попытки вернуть себе Краков – был сторонником сильной монархической власти, и именно по этой причине он не пользовался популярностью среди духовенства и рыцарства, которые приобретали все большее влияние. Казимир же, который объединил Малую Польшу с Мазовией и Куявией, напротив, пользовался поддержкой этих новых сил. Его желание сделать все свои владения, включая Краков, наследными по своей генеалогической линии означало радикальное изменение замысла его отца. Подтверждение этого изменения со стороны империи и даже папской власти оказалось менее важным, чем отношение к нему национального духовенства и аристократии. На Ленчицком съезде в 1 180 г. Казимир даровал первую хартию вольностей польской церкви, а лидеры главных аристократических кланов, на которые знать, еще официально не объединившаяся в класс, оставалась традиционно поделена, играли важную роль при принятии всех политических решений.

Гордая своими королевскими традициями, вся Польша оставалась одной церковной провинцией под властью все той же династии, но различные ветви Пястов стали все больше отождествлять свои интересы с интересами отдельных княжеств. Все сколько-нибудь значительные князья строили честолюбивые планы править в Кракове, который сохранял престиж политической столицы, но потомки Казимира никогда не теряли своего положения, за исключением очень коротких промежутков времени. Князья Силезии, представлявшие самую старшую ветвь династии, и князья Великой Польши, потомки Мешко III, естественно больше интересовались проблемами Запада, где немцы теперь были соседями Польши вдоль всей границы, которую они пытались отодвинуть дальше к востоку от Одера. Казимиру Справедливому и его преемникам, правившим на всей восточной половине страны, пришлось решать другие проблемы: защищать территорию от продолжающихся набегов все еще языческих племен из Пруссии и Литвы и устанавливать отношения с княжествами, на которые распалась Киевская Русь. Одно из них, созданное изначально в польском приграничном регионе, который уже несколько раз менял хозяев и теперь имел своей столицей город Галич, было объектом особого интереса Казимира и снова попало во многом под польское влияние, да и под венгерское тоже.

Правление Казимира было прославлено в первой летописи, написанной поляком Винцентием Кадлубеком, который позднее стал епископом Краковским. Его произведение демонстрирует большой культурный прогресс, который совершила Польша за последний век, и указывает на ее тесную связь с Западной Европой, включая Францию и Италию, где Винцентий получил образование. В своей политической философии он представляет идеи ограничения монархической власти народом и тесного сотрудничества с церковью.

Обе идеи отражены в событиях, которые последовали за смертью Казимира. Именно поддержка аристократии склонила чашу весов в пользу его младшего сына Лешко по прозвищу Белый (1194-1227) в качестве его преемника, который продолжил его политику. И одним из самых важных решений нового правителя была повторная передача Польши в 1207 г. под защиту Святого престола. Даже под властью такого могущественного императора, как Фридрих II, Германия больше и не думала о вмешательстве в дела Польши или господстве в стране, которая хотя и была политически раздроблена, но являлась частью государственной системы, которую напрямую контролировал папа римский Иннокентий III.

Собственная власть Польши действительно сильно уменьшилась из-за раздробленности, которая была исключительно результатом территориальных разделов среди многочисленных ветвей национальной династии. Параллельно с этими разделами росло самосознание общества, и это часто объединяло даже ссорившихся между собой князей для проведения совместных действий. Поэтому перспективы на будущее не были так мрачны, как могло показаться на пороге XIII в. Будучи передовым постом западной латинской цивилизации, Польша, даже раздробленная, была непреодолимым препятствием для дальнейшего продвижения Германии.

Распад Киевского государства

Распад Польского королевства, хотя и был опасным, оказался неокончательным. По различным причинам явно аналогичный процесс в соседнем Киевском государстве имел долговременные последствия. Здесь династический раздел, основанный на неудачном порядке престолонаследия, начался почти веком раньше. Действительно, после полувека неразберихи, которая началась после смерти Ярослава Мудрого и стала особенно кризисной после смерти его старшего сына Изяслава в 1078 г., были предприняты немалые усилия с целью исправить ситуацию, которая вела к бесконечным династическим распрям. Сотрудничество всех потомков Рюрика, включая тех, кто поселился в колонизированных регионах северо-востока, было действительно крайне необходимо, так как после печенегов, которые в конце концов были разгромлены, в степи к северу от Черного моря проникло еще более опасное азиатское племя половцев, или куманов. Киевская Русь снова оказалась отрезанной от моря, а ее различные южные княжества страдали от повторяющихся набегов.

Именно в таких обстоятельствах по предложению Владимира Мономаха, который разбил своих соперников с помощью половцев, в 1097 г. в Любече неподалеку от Киева состоялся съезд всех русских князей. Этот съезд изменил закон о престолонаследии, основанный на правиле старшинства и ротации князей, переходящих из одного княжества в другое. Теперь впредь все княжества считались передаваемыми по наследству, но не было принято четкого решения по чрезвычайно важному вопросу: кто должен занимать пост великого князя, который по-прежнему был связан с Киевом, хотя сам титул почти не появляется в источниках того времени.

Но даже свое торжественное обещание сохранять мир между собой сдержали не все князья, и на их следующем съезде, который состоялся в Уветичах (ныне село Витачев в Киевской области) в 1100 г., им пришлось наказать одного из князей, который захватил в плен и жестоко ослепил своего двоюродного брата. И лишь 13 лет спустя Владимир Мономах, который мог претендовать на титул великого князя по праву первородства, сумел занять Киев с согласия других князей и удерживать его до самой своей смерти в 1 125 г.

В годы яркого правления этого замечательного князя все восточные славяне были в последний раз объединены в одно политическое целое. Это не было абсолютно однородное или сильно централизованное объединение, однако оно было обществом, основанным на той же культуре и схожих политических принципах, которые преобладали при деде Владимира – Ярославе. Свод законов – знаменитая Русская Правда, составленный последним и развитый его преемниками, продолжал управлять отношениями между всеми классами общества от бояр в княжеской дружине и думе, которые теперь стали потомственными землевладельцами, до различных групп крестьян – свободных и крепостных. Церковная организация под властью митрополита Киевского тоже продолжала быть элементом, обеспечивающим это единство. Но именно при Мономахе, чья фамилия указывает на растущее византийское влияние, последствия греческого раскола тоже стали проявляться в русской церкви спустя около 60 лет. Растущее предубеждение против католического Запада появляется уже в первой русской летописи (Повесть временных лет), дописанной киевскими монахами в 1113 г., когда Владимир Мономах пришел к власти. И несмотря на неоднократные брачные союзы между Рюриковичами и различными католическими династиями, включая польскую, это религиозное предубеждение усугубляло политические проблемы в отношениях с западными соседями.

Тем не менее даже тогда разрыв между двумя центрами европейской христианской цивилизации, Римом и Константинополем, еще не считался окончательным. С другой стороны, греческая Восточная Римская империя Комнинов, которая сама была в тесных отношениях с западными державами, находилась в таком шатком положении, что не могла контролировать политику Киевской Руси, как это было во времена Македонской династии. Будучи полностью независимыми от какой-либо имперской власти, русские князья собирались участвовать в делах Греческой империи до конца XII в. Иногда они разделялись в своих политических симпатиях, но это влияло на ситуацию в России только во времена внутренней раздробленности, последовавшей за смертью Владимира.

Интересные биографические подробности, содержащиеся в завещании Владимира, свидетельствуют о его постоянной активности как правителя, который прикладывал максимум усилий к тому, чтобы защитить всю страну от половцев, представлявших тогда единственную внешнюю угрозу, и утихомирить распри между теми князьями, которые оставались под его верховной властью. Внешние признаки единства сохранялись при его сыне Мстиславе, но после его смерти в 1132 г., а еще больше после смерти брата Мстислава Ярополка в 1139 г. началась борьба за Киев не только среди потомков Мономаха, но и между ними и другими ветвями династии, которая полностью уничтожила древнерусскую политическую организацию.

Разграбление Киева в 1 169 г. обычно считают последним ударом не только потому, что столица и ее авторитет так и не восстановились полностью после этого первого разрушения в братоубийственной войне, но и еще больше потому, что князь, который захватил тогда Киев, даже не стал править там, а возвратился в свое княжество. Этим князем был Андрей Боголюбский, отец которого Юрий Долгорукий – сын Владимира Мономаха – временно правил Киевом, но был заинтересован в первую очередь в своих наследных владениях в далеком регионе на Верхней Волге.

В последующие три четверти века Киев менял правителей так много раз (больше тридцати) и настолько явно уже не был реальным политическим центром федерации княжеств, хотя бы слабо связанных между собой, что обычно возвышению трех новых городов в русской истории – Галича, Новгорода и Суздаля придают большое значение. Следует помнить, однако, что до монгольского нашествия, которое в 1240 г. прервало смену князей в Киеве более чем на 100 лет, значимость этого первоначального ядра средневековой Руси не исчезла полностью. Всегда оставалась возможность, что под властью выдающегося правителя, который добавит свои полученные по наследству земли к Киеву, этот город снова сможет стать символом единства всех восточных славян.

С географической точки зрения было бы самым естественным объединить регион в нижнем течении Днепра с регионом в его верхнем течении, который также был значимым центром русской жизни. Если он получает столь мало внимания, то только потому, что белорусские княжества этого региона обычно проявляли очень мало политической инициативы. Самым важным из этих княжеств со столицей в Полоцке в верхнем течении Западной Двины продолжала править боковая ветвь династии, которую никогда серьезно не интересовала судьба Киева, зато интересовали торговые отношения с Балтийским регионом. Самый активный из смоленских князей – правнук Мономаха Мстислав – не сумел удержать Киев и в конечном счете обосновал свой род в далеком юго-западном крае Древней Руси.

Именно там при его сыне Романе, который в конце XII в. объединил Волынь с Галичиной, был основан особенно важный центр в непосредственном соседстве с Польшей и Венгрией. Сначала Роман пользовался поддержкой поляков, но в 1205 г. он был убит в сражении с ними, и борьба за его наследство, которое он оставил двоим малолетним сыновьям, привела к совместному вмешательству этих обеих католических стран. План создания там королевства Галиция под властью польско-венгерской династии и папы римского был обречен на провал, и в конце концов сын Романа Даниил укрепил свою власть настолько, что мог даже претендовать на трон Киева. Но в ходе тяжелого противостояния политическому завоеванию католическим Западом больше, чем когда-либо раньше, развивались культурные и общественные связи с этим Западом. В местной летописи бояре, которые поддерживали семью Романа, кажутся поразительно похожими на польских рыцарей и добиваются такого же положения, ограничивая монархическую власть.

В этом новом государстве – Галицко-Волынском княжестве, которое было тесно связано с европейским сообществом, как и в Киевском регионе, население состояло из «малороссов», или русинов, согласно латинским источникам, или украинцев, согласно современной терминологии. Они отличались от белорусов, а еще больше от предков великороссов – русских в современном смысле этого слова. Из этой большой группы восточнославянских племен, первоначальные названия которых были почти полностью забыты, таким образом формировались три отдельных народа.

Но даже у великороссов на Северо-Востоке в результате распада Киевского государства развились два совершенно различных центра. Один из них возник на изначальной территории Руси в Новгородском регионе, где под предводительством Рюрика впервые закрепились варяги¹². Несмотря на колонизационную деятельность, которая вскоре достигла берегов Северного Ледовитого океана, а позднее – даже Урала, этот центр не передвинулся в далекие финно-угорские регионы, а продолжал отождествляться с известным древним городом на изначальной территории племени словенцев. В равной степени важен был тот факт, что в ходе всех династических распрей Киевской Руси богатому торговому городу Новгороду удалось добиться исключительно независимого положения. Ни одна линия потомков Рюрика никогда не правила в этом городе. Власть великого князя была ограничена уже во времена правления Киева. Постепенно сложилось необычное республиканское устройство, демократическое по форме и олигархическое по сути, с епископом и правителем (посадником) на главных постах и общим собранием (Народное вече), теоретически имевшим верховную власть. По сравнению с белорусами в Полоцке великороссы в Новгороде имели более тесные торговые отношения с Западом. Опасность католического завоевания после закрепления немецких рыцарей на балтийских берегах создала сильное политическое противоборство. Но культурные контакты с католическим Западом стали еще одним последствием такой ситуации, которая втягивала эту часть Древней Руси в европейское сообщество.

Совершенно иной была ситуация в последнем центре русской жизни, который был создан благодаря колониальной экспансии других великорусских племен, которые никогда не играли важной роли на своей изначальной родине к востоку от среднего течения Днепра и перебрались в свои новые, практически неограниченные поселения «за лесами» в бассейне Верхней Волги. Редкое и отсталое финское население было поглощено колонистами-славянами под предводительством князей, которые в новых суровых краях не были ограничены ни боярами, ни Народными собраниями. Напротив, именно при единовластном правлении многочисленных потомков князей Долгорукого и Боголюбского – сын и преемник последнего Всеволод получил прозвище Большое Гнездо из-за большого количества детей в его семье – новая Русь с центром в Суздале, который занял место самого древнего отдаленного колониального поселения – Ростова, выросла в сильную централизованную державу. С точки зрения культуры даже влияние Византии на этих отдаленных землях едва ли ощущалось, и никогда не существовало никаких контактов с западным миром. Присоединится ли когда-нибудь эта колония одного из восточноевропейских народов – восточноевропейская в географическом смысле этого слова – к Центрально-Восточной Европе и вольется ли в общее европейское сообщество – вопрос, который должны были решить политические события XIII в.

Последствия 4-го Крестового похода на Балканский полуостров

Именно в XIII в. движение крестоносцев, типичное для традиции Средних веков вообще, достигло своего апогея. Но этот же век стал свидетелем и самых шокирующих злоупотреблений и искажений идеи крестового похода, которые, помимо всего прочего, сильно повлияли на отношения между Западной и Восточной Европой. Сначала, в 1202 г., 4-й Крестовый поход был направлен против католической Венгрии с целью завоевания Зары (Задара), столицы Далмации, для венецианцев. В конечном итоге в 1203–1204 гг. этот поход повернулся против Восточной христианской империи. И хотя она была греческой и православной, она была готова обсуждать с Римом возможности мирного воссоединения и стать незаменимым союзником в любом настоящем крестовом походе против мусульманской угрозы.

Хорошо известно, что вместо поддержки такого объединения и крестового похода, как надеялся папа Иннокентий III, несмотря на свое изначальное негодование, завоевание Константинополя и основание Латинской империи там привело к борьбе против Греческой империи, которая временно переместилась в Никею в Малой Азии. Эта борьба поглощала силы католического Запада на протяжении более полувека, но закончилась лишь поражением, латиняне и греки отдалились друг от друга еще больше, чем раньше, а имперская идея была сильно дискредитирована.

По этой же причине эти события имели важные последствия для свободных государств Балканского полуострова. Так как Греческая империя, несмотря на отвоевание ее столицы в 1261 г., так полностью и не оправилась от разгрома 1204 г., а Латинская империя со столицей в Константинополе со всеми своими вассальными государствами на протяжении всего своего существования была занята борьбой с греками, то для независимого развития таких стран, как Болгария и Сербия, возникли совершенно новые возможности. К тому же как раз перед 4-м Крестовым походом оба этих славянских государства сделали важные шаги в направлении своего полного освобождения и создания своей политической организации.

При Стефане Немане (1168-1196) сербы наконец объединились и образовали национальное государство вокруг региона Рашка – в латинских источниках его называли Rascia. Династия Неманичей правила в нем на протяжении 200 лет до османского завоевания. Уже при сыне и преемнике Стефана, Стефане II, сербская церковь была передана под власть автокефального епископа. Первым таким церковным главой (архиепископом) был брат короля Савва, который стал святым – покровителем страны. Ему удалось избавиться от былого влияния Болгарии на религиозную жизнь страны, хотя в то же время болгары в 1185 г. подняли восстание против власти Византии, вернули себе независимость и снова создали могущественное царство под властью Асеней из Тырнова – нового болгарского политического и культурного центра¹³. Эта династия была «валахского» происхождения, что важно, потому что в начале XIII в. валахи тоже создали свое первое княжество на территории современной Южной Румынии и усилили Болгарию благодаря сотрудничеству с ней.

Было бы преувеличением говорить о создании 2-го Болгарского царства, потому что ситуация X в. не повторилась. У Болгарии теперь не было никакой возможности занять место Константинопольской империи. Но когда латиняне и греки начали сражаться за Константинополь, соседнее с ними государство, Болгария, стало быстро наращивать свое могущество под властью брата Асеня и Петра Иоанницы, которого греки называли Калоян (1197-1207), и оно могло быть желанным союзником для любой из соперничающих империй.

Влиятельность и Болгарии, и Сербии полностью признал папа Иннокентий III, который в переходе греческого императора и православного патриарха в Никею увидел отличную возможность заново объединить эти два государства с католической церковью. Поэтому, продолжая переговоры с правителями Болгарии и Сербии, которые начались еще до 4-го Крестового похода, он предложил им королевские короны в качестве награды за объединение на религиозной основе и надеялся включить их в государственную систему, управляемую папским престолом. Но, как обычно, результаты этих лишь временных объединений зависели от политической ситуации, и Латинская империя, воцарившаяся в Константинополе, вместо того чтобы согласиться на сотрудничество с Болгарией, совершила ошибку, вернувшись к политике Византии с ее притязаниями на верховную власть в отношении своего северного соседа.

Результатом была ненужная война с Калояном, в которой первый император Латинской империи Балдуин Фландрский потерпел поражение под Адрианополем в 1205 г. и умер в тюрьме. Его брат и преемник Генрих был более удачлив в затянувшейся войне с Болгарией, но он умер в 1216 г. Эти войны сильно умножили трудности, с которыми столкнулись латинские завоеватели Константинополя, так как при Иване Асене II (1218–1241) Болгария заключила против них союз с Греческой империей со столицей в Никее, тем самым замкнув кольцо вокруг уменьшившейся территории, которую контролировали императоры Латинской империи. Болгары также чувствовали себя достаточно сильными, чтобы воевать с отдельным Греческим государством, которое вскоре после падения Константинополя было создано в Эпи-ре, и таким образом они расширили свою территорию за счет Македонии и современной Албании.

Независимость Болгарии была теперь настолько прочной, что, несмотря на тяжелые войны на практически всех фронтах, она пережила угасание династии Асеней в 1257 г. и возвращение греков в Константинополь под властью Палеологов четыре года спустя. Но под властью Тертеридов и Шишманидов, которые продолжили династию ее правителей, Болгария снова стала второстепенной державой, расположенной более или менее в пределах ее нынешних границ.

Вместе с Сербией она также столкнулась с угрозой с севера, потому что Венгрия после участия при короле Андрее (Андраше) II в 5-м Крестовом походе (1217) стала проявлять все больший интерес к Балканскому полуострову и возможности экспансии на бывшую территорию Византии, теперь поделенную между более мелкими государствами. Собственно Сербия продолжала развиваться, испытывая трудности до тех пор, пока Стефан Урош II (1282–1321) не сделал ее ведущей державой на Балканах, расширив ее территорию, в свою очередь, в сторону Македонии. Но сербы в Боснии не могли соединиться с королевством Неманичей, потому что в этом изолированном горном регионе влияние Хорватии и – после хорвато-венгерского объединения – Венгрии продолжало оставаться доминирующим. Одновременно с возвышением Неманичей боснийские племена тоже образовали независимое государство под властью бана Кулина (1180–1204), но им не удалось сохранить его независимость от власти сюзерена – Венгрии.

В случае Боснии особенно очевидно решающее значение религиозного фактора. Расположенная на пересечении путей католицизма, который преобладал как в Хорватии, так и Венгрии, и греческого православия, которое после короткого перерыва в начале века осталось национальным вероисповеданием Сербии и Болгарии, Босния столкнулась с особыми трудностями при принятии решения относительно своей церковной принадлежности. Сторонники учения Богумила, которых в Боснии называли патаренами, видимо, получили свой шанс в таких обстоятельствах, и, действительно, к середине XIII в. они добились такого прогресса, что против них был направлен крестовый поход под предводительством венгров, который, разумеется, привел к усилению верховной власти Венгрии, которая длилась почти 100 лет, прежде чем Босния смогла заново утвердить свою независимость, но этот маленький промежуточный регион так и не смог образовать отдельное государство.

Тот факт, что Сербия и Болгария в конечном счете остались православными, не улучшил их отношения с восстановленной Византийской империей. И эти два славянских государства на Балканах не последовали примеру Михаила Палеолога, который с целью избежать еще одной агрессии «латинян», спланированной Анжу-Сицилийским домом, заключил религиозный союз с Римом в 1274 г. на Лионском соборе. Ограниченная Греческой империей, несмотря на попытки включить в свой состав всю Юго-Восточную Европу, Лионская уния не продержалась в Константинополе больше нескольких лет. Но даже православный христианский мир был разделен на Балканах по политическим причинам, когда в начале века возвышение турок-османов внезапно стало тревожной угрозой.

Чтобы понять их поразительный прогресс в следующем веке, следует помнить, что в добавление к недоверию и чувству обиды между греками и «латинянами» в Юго-Восточной Европе существовала постоянная напряженность между Восточной империей, которая при Палеологах постепенно становилась национальным греческим государством, и национальными государствами болгар и сербов. Несмотря на свое православие, последние претендовали на полную автономию даже в церковной области, что противоречило притязаниям патриархов Константинопольских. С другой стороны, из-за своего православия они не могли рассчитывать на помощь соседей-католиков, живших в Дунайском регионе, которая им была бы очень нужна, чтобы защитить свои балканские страны. В противоположность этому Венгрия, несмотря на то что, имела с ними множество общих интересов, и особенно ввиду растущего давления со стороны Венеции, была готова ухватиться за любую возможность включить Сербию и даже Болгарию вместе с Хорватией и Боснией, а вскоре и Валахию в цепочку вассальных государств короны святого Стефана (Иштвана). В этом случае идея крестового похода тоже часто служила предлогом для агрессии против православных соседей, хотя она должна была бы скорее стать причиной сотрудничества всех христиан против мусульманства, как часто подчеркивала папская власть.

Немецкие крестоносцы и колонисты в Северо-Восточной Европе

Крестовый поход казался более оправданным против последнего языческого населения Европы, которое еще сохранялось в Балтийском регионе и включало собственно балтов и приморских финских племен.

Первыми шагами в этом направлении были завоевание и обращение в христианство Швецией собственно Финляндии, что было сравнительно легким делом, в результате чего в течение XII в. это скандинавское королевство значительно увеличилось и на протяжении последующих 600 лет расширило свои границы до Финского залива. К югу от этого залива до устья реки Мемель (Неман) в районе, который в Средние века получил общее название Ливония, финские племена, которые включали ливов, эстов и, вероятно, кур-шей, были перемешаны с чисто балтийскими латышами. Но никому из них, которыми правили reguli, как называли их вождей в документах того времени, не удалось создать какую-либо политическую организацию.

Даже при этом они были достаточно сильны, чтобы противостоять давлению русских, стремившихся к Балтийскому морю. Однако к концу XII в. немецкие рыцари последовали за немецкими купцами из Любека, которые проникали в этот регион. В сопровождении миссионеров, вскоре создавших первое католическое епископство на берегах Западной Двины, которое в конечном счете обосновалось в Риге – городе, основанном в 1201 г. в устье этой реки, эти западные завоеватели считали себя крестоносцами, воюющими и против язычников – местных жителей, и против православных соседей (русских) на востоке. По инициативе третьего епископа Альберта Бременского в 1202 г. они образовали рыцарский орден, аналогичный тем, которые участвовали в крестовых походах в Святую землю и назывались меченосцами. Было решено, что они получат треть завоеванных земель, а остальные земли будут находиться под непосредственной властью епископов.

Такой порядок стал постоянным источником конфликтов между орденом и церковными иерархами, особенно когда вскоре после смерти Альберта в 1229 г. Рига возвысилась до архиепископства, а новые епископства стали постепенно появляться в городе Дерпте¹⁴, а также в Курляндии и на острове Эзель. Богатый и влиятельный город Рига был третьим партнером в соперничестве, которое не оставалось исключительно локальным. Ведь церковные иерархи пользовались поддержкой папского престола, который хотел видеть в Ливонии чисто церковное государство под исключительной властью папы, в то время как рыцари, считая Ливонию чем-то вроде немецкой колонии, стремились защитить империю. Папским легатам, время от времени приезжавшим в Ригу, особенно Вильгельму, епископу Моденскому (р. ок. 1184 – ум. 1251), который играл заметную роль в Прибалтике около 1230 г., так и не удалось полностью решить все спорные проблемы или защитить местное население от угнетения и эксплуатации своими немецкими хозяевами.

Сопротивление этих местных народов было особенно сильно на севере и юге. Северные эстонские племена были разгромлены только при помощи датчан, которые в 1219 г. захватили крепость Колывань-Линданисе (Ревель), ставшую столицей Эстляндии – провинции, простиравшейся на восток до реки Нарвы и остававшейся под властью датчан больше 100 лет. Племена балтов у южной границы Ливонии, особенно агрессивные земгалы, получали помощь от своих ближайших родичей – литовцев, которые в начале XII в. создали необычайно сильное языческое государство, способное к экспансии за пределы своих границ. После нескольких лет почти непрекращающейся войны рыцари-меченосцы потерпели сокрушительное поражение в 1236 г. в битве при Сауле (Шяуляе) на литовской территории, и их положение в собственно Ливонии стало критическим. Именно поэтому на следующий год они решили присоединиться к другому немецкому рыцарскому ордену, занятому завоеванием Пруссии.

Важность этого объединения, которое сделало ландмейстера Ливонии вассалом Великого магистра Тевтонского ордена, очевидна в свете географической ситуации. Вдоль балтийского побережья в районе Мемеля (Клайпеды) у устья реки Неман прусские племена, принадлежавшие к той же этнической группе, что и литовцы и латыши, почти вплотную примыкали к территории Ливонии. Таким образом, как только завоевание Пруссии Тевтонским орденом заканчивалось, то сплошная подконтрольная немцам территория простиралась бы от Вислы до Финского залива. Однако место соединения возле Мемеля было совсем узким и опасным, так как литовские земли простирались до моря и образовали клин между Пруссией и Ливонией. Завоевание Литвы поэтому стало общей целью обеих немецких колоний, приближавшихся к ней с двух сторон.

Однако, прежде чем загнать Литву в тевтонские тиски, власть крестоносцев нужно было прочно установить во всей Пруссии. Происхождение их поселения в этом регионе – очень скромного – стало результатом важного решения, принятого одним из польских князей Конрадом Мазовецким – младшим братом Лешека Белого. Несмотря на сотрудничество с другими польскими князьями, ему было трудно организовать оборону своего княжества от частых набегов язычников-пруссов и способствовать их обращению в христианство. Вот почему он пригласил рыцарей Тевтонского ордена поселиться в его собственном пограничном районе Хелмно (Кульм) и использовать его в качестве базы для завоевания Пруссии.

Переговоры, которые велись с Великим магистром ордена Германом фон Зальца в 1226–1230 гг., закончились составлением ряда документов, толкование которых чрезвычайно спорно. Не обсуждая вопрос подлинности некоторых этих хартий, следует обратить внимание на то, что подходы каждой стороны были различными. Польский князь действовал, предполагая, что просто делает дар религиозному ордену, который останется под его политической властью и на польской территории, предоставленной в его распоряжение, и на прусских землях, которые будут захвачены в будущем. Программа тевтонских рыцарей была гораздо более амбициозной. Появившись в Палестине в 1 190 г., они вскоре утратили интерес к Святой земле, где они не могли равняться с более старыми орденами – тамплиеров и госпитальеров. После их неудачных переговоров с королем Венгрии Андреем (Андрашем) II, который колебался, принимать ли их условия поселения на границе Трансильвании, они ухватились за возможность создать немецкое государство на польской границе. Оно должно было быть независимым от Польши и находиться под властью не только папы римского ввиду его церковного характера, но и Германской Священной Римской империи.

Герман фон Зальца был близким соратником и советником императора Фридриха II, который даже по вопросу реального крестового похода в Палестину находился в открытом конфликте с папским престолом. Он считал местный поход крестоносцев в Балтийский регион отличной возможностью для распространения влияния империи в совершенно новом направлении. Со всеми своими проблемами в Италии он не мог в изначальной форме продолжать экспансию Германии на восток, которая остановилась у западной границы Польши. А вот поселение немецких рыцарей на северной границе Пруссии окружило часть Поморья, которая все еще оставалась польской; при этом у Польши был единственный выход к морю в Гданьске (Данциге). Местные князья, которые под властью своего сюзерена, Польши, правили этой провинцией (теперь это был «коридор» между территориями, контролируемыми немцами), первыми поняли всю опасность. В то время как большинство Пястов продолжали сотрудничать с орденом, не зная о его настоящих намерениях, князь Святополк Поморский поддержал пруссов в одном из их самых ожесточенных восстаний против захватчиков.

Пруссы были разгромлены в битве у реки Сиргуне в 1233 г., но завоевание одного прусского племени за другим, которое началось сразу же после прибытия первых рыцарей Тевтонского ордена в регион Торуни в 1230 г., продолжалось до 1283 г. Приблизительно в это же время воинственное племя ятвягов, принадлежавшее к одной этнической группе с пруссами и вместе с литовцами уже воевавшее против немцев, поляков и русских, было в конце концов уничтожено, а их территория – так называемое Подлясье стала яблоком раздора между ее соседями-христианами и Литвой.

В Пруссии немецкие рыцари основали гораздо более централизованное государство, чем Ливония, под исключительной властью ордена. Его еще одной важной отличительной чертой была систематическая колонизация всей территории от Вислы до Мемеля, которую осуществляли немецкие иммигранты, селившиеся не только в недавно основанных городах, таких как Кёнигсберг и Мариенбург (который вскоре стал столицей ордена), но и в сельской местности. Немецкие крестьяне растворяли в своей среде или вытесняли пруссов, которых либо истребляли в безжалостной борьбе, изгоняли в Литву, или они полностью онемечивались завоевателями, которые даже брали прусские имена. Последние следы прусского языка исчезли в XVIII в., в то время как юго-восточный край появившегося таким образом немецкого анклава был колонизирован поляками из Мазовии.

Создание новой немецкой Пруссии было самым поразительным успехом немецкой колонизационной политики. Происходившая в XIII в. под предлогом крестового похода колонизация влияла на всю политическую и этническую структуру Центрально-Восточной Европы вплоть до настоящего времени. Но она была лишь частью гораздо более широкого движения, которое без открытых военных действий и исключительно на христианских землях расширило влияние Германии в гораздо большем масштабе, чем медленное отодвигание границы Бранденбургской марки, отбросившее Великую Польшу за Одер. Немецкая колонизация, которая проникла практически во все польские княжества, за исключением отдаленной Мазовии, достигла своей наивысшей точки все в том же XIII в., хотя и не достигла такого размаха, как в Чехии.

Многочисленные упоминания в источниках того времени городских поселений и деревень при ius Teutonicum не обязательно означают, что все эти места были совершенно новыми образованиями, созданными немецким народом. Даже городские центры с местным населением существовали в Польше задолго до того, как они стали развиваться по немецким законам, и во многих случаях чисто польские деревни получали привилегии по тем же законам. В обоих случаях это означало лучшую организацию экономики и важные льготы для населения, и поэтому, как и в Чехии (Богемии), этому процессу содействовала национальная династия. Но он при этом представлял собой иностранное влияние, которое становилось особенно опасным везде, где немецкие иммигранты собирались в больших количествах и вскоре стали составлять сильное большинство в большинстве городов.

Более, чем где бы то ни было, это стало очевидно в приграничном регионе – Силезии, западная часть которой постепенно онемечивалась. Политический распад бывшего королевства еще больше усугубил ситуацию. Видимо, именно в этот период, когда империя перестала напрямую угрожать независимости Польши, народное колонизационное движение добилось успеха там, где не сумела этого сделать военная сила Германии.

Как и в Чехии, в Польше возникла, несмотря на ее династическое разделение, национальная реакция на проникновение Германии. Польские рыцари винили тех князей, которые слишком явно благоволили к вновь прибывшим, и также среди польского духовенства нарастало сопротивление против главенствующего положения немецких священнослужителей во многих монастырях и их влияния на церковную жизнь. Но это осознание серьезной угрозы развитию Польши реально не проявлялось до второй половины XIII в., когда опасность, исходившая с противоположной стороны, создала условия, даже еще более благоприятные для притока немецких поселенцев. Будет преувеличением считать, что колонизация Польши ее западными соседями была вызвана ее опустошением в результате великого монгольского нашествия ближе к середине века и последующих набегов татар. Но безусловно, верно то, что при таких условиях опытные переселенцы из-за границы находили для себя еще больше возможностей, чем раньше. Важно то, что снова не одна только Польша, но и все свободолюбивые народы Центрально-Восточной Европы оказались одновременно под давлением с двух сторон, которые вмешались в их обычное развитие и серьезно сократили их территории.

Монгольское нашествие

Вскоре после германского завоевания Ливонии и лишь за несколько лет до появления рыцарей Тевтонского ордена на территории Пруссии Центрально-Восточная Европа получила первое предупреждение о том, что с востока надвигается еще одна волна завоевателей-азиатов. Огромная евразийская империя, созданная Чингисханом в начале XIII в., которая включала в себя все народы монгольского происхождения¹⁵, напала на половцев, которые больше 100 лет держали под своим контролем степи Восточной Европы. И хотя они были постоянным бедствием для Киевской Руси и русские гордились своей борьбой с ними (которая описана в широко обсуждаемом Слове о полку Игореве), некоторые русские князья, которых половцы попросили о помощи в переломный 1223 г., поддержали их в войне с монголами, но лишь разделили с ними сокрушительное поражение на реке Калке. Азиатские проблемы и смерть Чингисхана четыре года спустя отсрочили месть монголов, которые были полны решимости занять место разбитых половцев в Восточной Европе и обеспечить себе власть над всем этим регионом, заставив подчиниться себе и соседние русские княжества.

Новые колониальные территории России в Волжском бассейне впервые подверглись нашествию и были завоеваны зимой 1237/38 г. Но вместо того чтобы продвигаться в направлении Новгорода, который так и не был взят монголами, главнокомандующий их европейским походом – внук Чингисхана Бату (Батый) – в 1239 г. повернул на Киев и в 1240 г. уничтожил его. Опустошив также и весь юг России, он на следующий год вступил в Польшу и Венгрию. Даже Западная Европа была всерьез встревожена, когда одна монгольская армия нанесла поражение полякам сначала под Краковом, а затем при Легнице в Силезии, в то время как другая – добилась огромной победы над венграми у реки Шайо (Сайо) и дошла до Адриатического моря. Но снова события в Азии, включая смерть Великого хана, заставили монголов отступить. Они больше не вернулись в Венгрию, а после того как их остановили у Легнице¹⁶, где князь Вроцлава Генрих Благочестивый отдал свою жизнь, защищая христианский мир, они ограничились периодическими набегами на Восточную Польшу, при этом иногда вынуждая русских князей участвовать в этих нашествиях, а также в тех, которые были направлены против Литвы.

И наоборот, почти все русские земли, за исключением Новгорода¹⁷ и белорусских княжеств на северо-западе, где влияние Литвы оказалось сильнее, в течение долгого времени оставались под властью монголов. Косвенно они находились под сюзеренитетом Великого хана, ставка которого была в далеком Каракоруме в самой Монголии, а напрямую – под властью Золотой Орды (Улуса Джучи) – как называли европейскую часть Монгольской империи. Это автономное образование, основанное Бату-ханом (Батыем) со столицей в Сарае в нижнем течении Волги, включало и народы азиатского происхождения в степях к северу от Черного моря, обычно позже называемые татарами, и различные русские княжества, находившиеся под властью хана.

Это монгольское владычество действительно было огромным бедствием в истории России. Именно это азиатское влияние отдалило ее от Европы и в гораздо большей степени, чем раньше влияние Византии, сделало ее непохожей на Европу и противопоставило Россию ей. Однако положение разных частей России существенно различалось. В целом ее княжества остались у своих прежних правителей, принадлежавших к различным ветвям династии Рюриковичей, которые просто стали вассалами хана. Только в исключительных случаях, где не было установленного потомственного правителя, как в самом Киеве и в Подолии, во главе местной администрации стояли татарские официальные лица.

В таких случаях только церковь оставалась на страже древних традиций, и именно киевский митрополит вскоре после уничтожения в 1240 г. великолепной столицы Руси в 1245 г. обратился на Лионском соборе с просьбой о помощи к католическому Западу. Папа Иннокентий IV действительно был глубоко озабочен монгольской опасностью на пороге католической Европы. Он также прекрасно знал о возможностях религиозного воссоединения, которые любая реальная помощь, оказанная православному христианскому миру, откроет в России, равно как и на Ближнем Востоке, где он одновременно вел переговоры с никейскими греками. Но, поглощенная конфликтом с Западной Священной Римской империей, папская власть была бессильна против монголов, которые время от времени даже считались возможными союзниками против арабов или турок. Папские миссии, отправленные в Каракорум с призрачной надеждой на обращение в христианство, собирали ценную информацию о разоренных русских землях, через которые им приходилось проезжать, но лишь в случае Галича и Волыни появились какие-то перспективы религиозного и политического сотрудничества.

В этой части древнего Киевского государства, продолжавшей поддерживать тесные связи с католической Польшей и иногда с Венгрией, татарскому господству с самого начала давали отпор всякий раз, когда это было возможно, и татарское влияние оставалось пренебрежимо малым¹⁸. Поэтому государство Даниила (сына Романа) и его преемников следует считать неотъемлемой частью европейского сообщества, как и в прошлом, а его роль в истории Центрально-Восточной Европы заслуживает особого внимания. Но прежние надежды Даниила на объединение Киева со своей вотчиной уже не имели никаких шансов на успех. Наоборот, Киевский регион, который на протяжении следующего столетия под непосредственной властью татар совершенно утратил свое традиционное значение, отделял княжество Даниила от восточных частей Руси, называемых Великой Русью в византийских документах, в противопоставление Малороссии, то есть Галичу и Волыни.

Так как мелкие княжества, на которые был разделен Черниговский регион, имели не такое большое значение, новое Великорусское государство, образование которого является главным событием восточноевропейской истории в XIII в., состояло из княжеств колонизированного Волжского региона, в котором город Владимир-на-Клязьме теперь стал столицей вместо Суздаля.

Среди потомков Всеволода Большое Гнездо, которые правили в этом обширном регионе, Ярослав, чей брат Юрий был убит в бою с монголами в начале 1238 г., занял после него главенствующее положение и начал проводить мудрую политику умиротворения новых хозяев Восточной Европы. Дважды он предпринимал опасное и изнурительное путешествие в азиатскую ставку Великого хана, но лишь умер на обратном пути в 1246 г., как умерли и многие другие русские князья в период монгольского нашествия во время или после таких посещений¹⁹. Теперь стало правилом, что хан решал, кто будет занимать пост великого князя на Руси, и после нескольких непростых лет это решение было принято в 1252 г. в пользу сына Ярослава – знаменитого Александра Невского. Но он уже ни на что не претендовал в отличие от его предшественников, в том числе и на трон Киева. Наоборот, он ограничил свою Россию территориями вокруг Владимира.

Верно то, что, прежде чем править там, он был признан князем жителями Новгорода, а свое прозвище получил после победы над шведами 15 (21) июля 1240 г. на реке Неве, где он защищал Новгородскую республику от скандинавских захватчиков Финляндии. Два года спустя, 5 (1 1) апреля 1242 г., он также разгромил немецких ливонских рыцарей в другом сражении на льду Чудского озера (озера Пейпус). Но так как эти первые контакты с католическим Западом были чрезвычайно враждебными, он решительно обратился к Востоку, не проявлял интереса к папским призывам к церковному объединению, а, наоборот, пытался укрепить свое положение верной службой своим татарским владыкам.

Такое сотрудничество привело к получению привилегии собирать высокие налоги, которые хан требовал со всех русских князей. Татарам было удобно получать всю сумму при посредничестве великого князя, который, в свою очередь, использовал это довольно неприятное задание с целью контроля других князей и объединения новой России под его собственной властью. После смерти Александра Невского в 1263 г. такую политику продолжили его менее выдающиеся преемники; главная проблема состояла лишь в том, какой князь получит верховную власть, связанную с обладанием городом Владимиром в добавление к своей наследственной вотчине. В отсутствие какого-либо признанного порядка престолонаследия их соперничество могло приводить только к бесконечному вмешательству татар, что было особенно очевидно в долгой борьбе за верховную власть между тверским и московским князьями.

Первому из этих двух главных княжеств, имевших, по-видимому, право старшинства, удалось править Владимиром с несколькими перерывами до 1319 г. Но Москва, упоминаемая впервые в 1147 г. и появившаяся как центр отдельного княжества лишь сотней лет позже, однако не представлявшая собой передаваемую по наследству вотчину одной из ветвей династии до начала XIII в., быстро поднялась до ведущей державы под властью чрезвычайно умных и способных правителей, которые расширили свою территорию и постепенно вытеснили своих тверских двоюродных братьев в качестве хозяев всех зависимых территорий Владимирского княжества.

Вся эта сравнительно хорошо известная история больше не имела ничего общего с историей Центрально-Восточной Европы. Принятие владычества монголов, которое длилось более 200 лет, было, вероятно, неизбежным, но в любом случае оно решило, что новая колониальная Русь – Восточная Европа в смысле географического положения – будет развиваться вне европейского сообщества. Связанная с империей, главная часть которой и основное ядро находились в Азии, она была отрезана от европейского влияния и широко открыта азиатскому.

Надо отдать должное восточным славянам – великорусским поселенцам на этой изначально территории финно-угорских племен в том, что они сохранили не только свой язык и обычаи, не только продолжили принимать в свои ряды различные иные народы благодаря своему культурному превосходству, но и остались верными своей традиционной религии, которая, несмотря на противоречивые тенденции, представленные языческими элементами, сохранилась в чрезвычайно сложных условиях. В большой степени это было результатом непрерываемой преемственности церковной организации под далекой, но уважаемой властью Константинополя и особенно решения, принятого около 1300 г. митрополитом Киевским, перевести свою резиденцию во Владимир, откуда она в 1326 г. переместилась в подающий надежды центр – Москву.

Но ни этих церковных связей, ни династических уз с киевским прошлым было недостаточно для того, чтобы сделать Московское государство продолжением Киевского государства, лишь перенеся столицу. Это было новое политическое образование, в котором местная традиция единоначалия была усилена концепциями управления Монгольской империи. Эта империя была гораздо более деспотичной, чем когда-либо была христианская империя со столицей в Константинополе, и в то же время более агрессивной, с программой безграничной экспансии. Как только Московская Русь, выучившаяся под таким влиянием, почувствовала себя достаточно сильной, чтобы освободиться от унизительного ига этой распадающейся империи, она взяла на себя ее роль в Восточной Европе, а позднее включила в свои владения и ее азиатскую часть посредством колонизации.

Но именно по этой причине Москва при своих царях, как позднее назвали себя великие князья, стала, подобно татарским ханам, представлять собой угрозу всем свободным народам Центрально-Восточной Европы, которые вскоре оказались между германским и русским империализмом. Первыми, перед которыми встала эта угроза, были восточные славяне, оставшиеся в своих первоначальных поселениях в старой Киевской Руси – Рутении, как ее называли в латинских источниках – включая новгородских великороссов; вскоре на всех их заявят свои права правители Московии во имя объединения всей Руси. Вопрос, смогут ли эти народы, особенно предки современных белорусов и украинцев, сохранить свою индивидуальность и поддерживать связь со своими западными соседями, имел первостепенную важность для всего устройства Европы и возник уже в XIII в. ввиду последствий монгольского нашествия.

Глава 6
Наследие XIII в

Возвышение и падение католических королевств – Галицкого и Литовского

К середине XIII в. казалось, что вопрос европейских границ получит ответ путем создания двух католических королевств, находящихся между Польшей и немецкими колониями на Балтике, с одной стороны, и новой Русью, подчиненной монголам, – с другой. Оба они были созданы одновременно благодаря далекоидущей политике папы Иннокентия IV на Востоке. Одно из них было совершенно новым. Это была крещеная Литва, с которой были связаны большинство белорусских княжеств. Другим было возрожденное государство – Галицко-Волынское княжество, религиозно объединенное с Римом.

Политическая консолидация литовских племен уже шла в конце XII в., когда их вторжения практически во все соседние страны, включая русские княжества (даже Новгород), стали все более и более частыми. Однако имена их самых первых вождей вымышленны, и нет никаких доказательств существования у них сколько-нибудь объединенного государства. В 1219 г., когда литовцы заключили официальное соглашение с Галицко-Волынским княжеством, были перечислены имена ряда их князей – некоторых из них называли «старшинами» – и различались собственно Литва и Жемайтия (русские называли ее Жмудь).

Среди упомянутых по этому случаю литовских князей впервые появляется имя Миндаугаса, или Миндовга. Приблизительно 20 лет спустя он уже занял место верховного правителя и начал объединять страну под своей властью. Его успехи и последующая интенсификация набегов литовцев во всех направлениях привели к образованию коалиции его соседей-христиан и других литовских князей, которых он сместил, так что к середине века его положение казалось очень ненадежным. Он полностью сознавал, что Литва может сохраниться, только став христианским государством, и поэтому принял предложение Ливонского ордена помочь ему ввести христианскую веру. В 1251 г. сам Миндовг принял крещение при посредничестве Ливонского ордена, а два года спустя получил королевскую корону при содействии святейшего престола.

Primus rex Lettovie (первый король Литвы), как его называли, напрямую управлял собственно Литвой в бассейне верхнего течения Немана. Он претендовал на власть над Жемайтией и ее местными вождями, и ему удалось распространить свою власть на большую часть Белоруссии, где в Полоцке были посажены править родственники Миндовга, а также на регион между Литвой и Припятскими болотами, разделенный на мелкие княжества. Именно там он вступил в непосредственный контакт с Волынью.

В этой провинции, как и в Галиче, возвратившийся после монгольского вторжения князь Даниил был занят решением трудной задачи – восстановлением княжества и установлением своих дальнейших отношений с ханами. Он, как и великорусские князья, сначала пытался задобрить их, приехав лично к хану. Но чтобы избежать унизительного господства татар, он и его брат Василько сначала вступили в контакт с папскими посланниками, которые под руководством Джованни де Плано Карпини проезжали через их княжество по пути в Каракорум в Монголии, а затем – с самим папой римским Иннокентием IV.

Параллельно переговорам Рима с Никеей в 1247 г. начались дискуссии относительно регионального союза с православными народами княжества Даниила. После признания римским папой православных обрядов дискуссии завершились в 1253 г. подписанием соглашения. Почти одновременно с Миндовгом Даниил был коронован папским легатом как католический король и надеялся получить адекватную помощь для освобождения своей страны от власти татар.

И было вполне естественно, что оба короля заключили договор между Галицко-Волынским княжеством и Литвой. В Холмском²⁰ договоре от 1254 г. они урегулировали свои пограничные проблемы, и, по-видимому, был создан фронт против татар, чье наступление в северо-западном направлении было остановлено благодаря непрекращающейся экспансии Литвы на русские земли. Ситуация казалась тем более благоприятной, потому что Даниил имел дружеские отношения со своими польскими соседями, которые одобряли его союз с католической церковью, равно как и обращение Литвы в христианство, где польские миссионеры уже вели активную работу.

Однако различные польские княжества едва ли были готовы оказывать существенную помощь, а сам папа римский мог предложить этому пограничному региону католического мира лишь моральную поддержку и обычные привилегии, даруемые крестоносцам. Это было основной причиной, по которой Даниил несколькими годами позже почувствовал, что должен пойти на компромисс с татарами, и разорвал отношения с Римом при малоизвестных обстоятельствах.

Еще более очевидными были причины отступничества Миндовга. Вместо оказания ему реальной помощи ливонские рыцари стали выдвигать территориальные претензии, начав с передачи им небольших районов и дойдя до желания управлять всей Литвой в случае смерти короля. Весьма сомнительно, чтобы он когда-либо ратифицировал эти обещания, явно направленные против интересов его народа и его собственных сыновей. Самые нелепые его грамоты – это, вероятно, подложные грамоты или просто черновики, подготовленные в канцелярии Ливонского ордена. В любом случае эти притязания Германии способствовали нарастанию несогласия языческой части населения, особенно сильной в Жемайтии, с политической программой Миндовга, и в 1260 г., после сокрушительной победы языческих предводителей над немцами в сражении у озера Дурбе, сам король счел своей обязанностью присоединиться к ним.

Его отношения с Даниилом уже ухудшились. Оба властителя не сумели скоординировать свои действия против татар, которые в 1259 г., вероятно воспользовавшись территориальными спорами между своими противниками, вынудили Даниила принять участие во вторжении в Литву, равно как и во втором походе на Польшу. Подающий надежду, но преждевременный план, принятый в 1253 г., развалился, и преемники Иннокентия IV, глубоко разочарованные отступничеством Даниила и Миндовга, могли теперь рассматривать лишь Польшу в качестве последнего бастиона христианства на Востоке. К тому же Даниил умер в 1264 г., а годом раньше Миндовг был убит по приказу языческих вождей, которые завидовали его власти. Оба католических королевства к востоку от Польши оказались всего лишь недолговечным эпизодом.

Тем не менее этот период имел долгосрочные последствия. Оставалась, во-первых, традиция взаимодействия между этими двумя государствами. Во время внутриполитического кризиса в Литве после смерти Миндовга его идея о возможном наследовании престола одного из потомков Даниила была взята на вооружение Войшелком – одним из сыновей католического короля Литвы, который стал христианином, приняв греческую православную веру. Войшелк тоже был убит вскоре после своего отца, и его план был забыт, а Литвой в течение 12 лет правил языческий князь Трайдянис (Тройден), который оказался вполне успешным правителем, но был против любых совместных действий с соседями-христианами. При этом его государство уже включало так много русских земель с православным населением, освобожденных от татар, что общие интересы с русинами из Волыни и Галича были очевидны, и их прекрасно осознавала правящая династия, которая была основана в Литве ближе к концу XIII в. князем по имени Пукувер (Пунувер) Будивид²¹.

С другой стороны, династия Даниила подчинялась власти татар не так безоговорочно, как великорусские князья Верхнего Поволжья. Волынь и Галич занимали, безусловно, более благоприятное географическое положение: далеко от Сарая и еще дальше от азиатской столицы Монгольской державы. Но следует отдать должное сыну Даниила Льву (1264–1301) и внуку Даниила Юрию (1301–1308), которые снова использовали королевский титул для проведения своей гибкой политики, которая, несмотря на периодическое сотрудничество с татарами, когда оно было неизбежно, сохранила почти полностью независимость их страны. При Юрии даже были попытки создать отдельную епархию в Галиче. Двое его сыновей – последние в роду Романа – погибли в 1323 г. в сражении с татарами²².

Их достоинства в этом отношении были признаны в Польше, и, хотя между этими двумя государствами время от времени возникали конфликты, взаимные вмешательства во внутренние дела и нерешенные территориальные споры с обеих сторон, отношения в целом были довольно дружескими и оставались тесными на протяжении всего периода. В годы правления Льва, чей брат Роман был женат на австрийской принцессе, княжеский дом Галича и Волыни даже участвовал в типичной для Центрально-Восточной Европы борьбе за наследство Бабенбергов. Кроме того, поддерживался традиционный союз с Римом, и в этом вопросе Святой престол тоже привлекал последних потомков династии.

То же самое следует сказать о языческой Литве. Действительно, борьба за выживание, которую приходилось вести с ливонскими рыцарями – а после завоевания Пруссии и с Тевтонским орденом, – видимо, привела к формированию стойкого враждебного отношения к католическому Западу, частые набеги с которого были также направлены и на Польшу. Но и здесь общность интересов с христианским соседом стала очевидна, как только Польше начал угрожать орден, а в Ливонии литовцы воспользовались соперничеством между архиепископами Риги и рыцарями-меченосцами. Периодическое сотрудничество с Польшей было еще одной возможностью вернуться к планам обращения Литвы в христианство, но теперь уже без посредничества ордена и поэтому с бо́льшими шансами на успех. С начала XIV в. великие князья Литовские время от времени возвращались к этим проектам, понимая, что от язычества в конце концов придется отказаться, если страна хочет, чтобы ее приняли в европейское сообщество, а не считали объектом крестовых походов.

В Литве, как и в русских землях, решение этого вопроса во многом зависело от событий в соседней Польше.

Развитие Польши в XIII в

Создание немецких колоний вдоль балтийского побережья, особенно в Пруссии; завоевание монголами Руси, включая постоянную опасность их новых вторжений; и последнее, но не менее важное – провал плана создания католических королевств к востоку от Польши – все эти события сильно повлияли на ситуацию в этой стране. К тому же эти события у польских границ происходили в течение одного века и довели распад Польского королевства до тревожной высшей точки, когда оно распалось на быстро растущее число мелких княжеств. В то же самое время Краков начал терять свое положение как политический центр всей страны, а среди его правителей, равно как и среди многочисленных представителей династии Пястов, так и не появился человек, способный воссоздать королевство XI в.

Единственным человеком, который имел шанс сыграть такую роль в первой половине XIII в., был князь Силезии Генрих Бородатый. Из своей резиденции во Вроцлаве (Бреслау) он оказывал сильное влияние на всю Польшу, особенно Великую Польшу, где ссорились между собой потомки Мешко Старого. А когда в 1227 г. князь Краковский Лешек Белый, небезуспешно правивший Малой Польшей на протяжении около 30 лет, был убит Святополком Поморским, Генрих Бородатый казался самым подходящим наставником для младшего сына Лешека – Болеслава.

Однако, претендуя на эту функцию, которая дала бы ему в руки практическую власть над большей частью Польши, Генрих столкнулся с упорным соперником в лице младшего брата Лешека – Конрада Мазовецкого, того самого, который совершил ошибку, пригласив тевтонских рыцарей. Князь Силезии, где усиливалось немецкое влияние, допустил другую ошибку, не имевшую столь далекоидущих последствий, но которая, тем не менее, осложняла его в остальном действительно конструктивную политику. В связи с его неоднократными конфликтами с местной церковной иерархией он обратился к императору Фридриху II в надежде вернуть королевскую корону Польши с его помощью. Прежде чем эти планы (которые вряд ли имели серьезные шансы на успех) успели осуществиться, Генрих Бородатый в 1238 г. умер. Сын его и святой Ядвиги – Генрих Благочестивый, вероятно, имел такую же конечную цель. Согласно польской традиции, он попытался достичь ее при взаимодействии с папской властью. Но подающая надежды карьера Генриха II была прервана его смертью в битве при Легнице в 1241 г.

Два года спустя законный возмужавший наследник Кракова Болеслав по прозвищу Стыдливый разгромил армию своего дяди Конрада и наконец получил возможность лично править Малой Польшей, что он и делал до самой своей смерти в 1279 г. Угроза, да и то не очень серьезная, его долгому правлению возникла лишь однажды, в 1273 г., когда свои притязания выдвинул его соперник из Верхней Силезии. Однако в целом правление было далеко не блестящим и лишь усилило впечатление, что Польша однозначно раздроблена на несколько независимых княжеств, а некоторые из них были поделены между представителями местных ветвей главных линий династии.

Эти разделы зашли особенно далеко в Силезии как в главной западной ее части, где ветвь, представленная двумя Генрихами, не дала сколько-нибудь выдающегося правителя на протяжении полувека, так и в Верхней Силезии, где процесс немецкой колонизации протекал гораздо медленнее, но местных князей можно было не принимать в расчет. Ситуация в Великой Польше улучшилась при двоих братьях – правнуках Мешко Старого, которые действовали сообща против агрессивной политики маркграфов Бранденбургских, причем не обошлось без незначительных территориальных потерь. Наконец потомки Конрада, умершего в 1247 г. после неспокойного правления, распались на Мазовецкую и Куявскую ветви с множеством местных конфликтов в обеих землях, неэффективной защитой от набегов литовцев и отсутствием дальновидности в отношениях с Тевтонским орденом. Князья Великой Польши проявили больше интереса к судьбе Восточного Поморья – единственной территории у берегов Балтики в этом регионе, которая все еще была неподконтрольна немцам. Они заключили договор с последним местным правителем Гданьска Мествином, который дал им право унаследовать его трон в случае его смерти.

Когда после смерти Болеслава Стыдливого его преемником стал князь Куявской ветви – Лешек Черный, объединивший свое маленькое потомственное княжество с Малой Польшей, это не означало больших перемен в общей картине. И лишь после смерти Лешека, который остался бездетным, в 1288 г. почти неожиданно снова начала постепенно вырисовываться программа нового объединения Польши под властью коронованного короля, что сильно повлияло на всю ситуацию в Центрально-Восточной Европе. Возвращение таких планов и, в конечном счете, их успех после столь долгого периода политического упадка и смуты можно понять лишь с учетом национального развития Польши в сфере культуры.

В этом отношении XIII в. был действительно гораздо более удовлетворительным. Можно с полным основанием говорить о национальном развитии, потому что, несмотря на слабость политической организации, польский народ противостоял вызовам времени благодаря растущему национальному самосознанию. Поляки полностью сознавали, что бесплодная борьба их князей была братоубийственной войной, так как в разных княжествах зачастую правили члены одного и того же рода.

Эта клановая организация польского рыцарства, сменившая феодальную структуру западного общества, была лишь одной из тесных уз, связывавших все части Польши. Но еще важнее было церковное единство под властью гнезненского архиепископа, особенно когда в польской церковной иерархии в XIII в. появились выдающиеся лидеры. Среди них были архиепископ Генрих Кетлич, который провел реформы Иннокентия III в начале века, епископ Краковский Пелка, который способствовал канонизации святого Станислава как символа единства Польши, и еще один архиепископ Гнезно Якуб Свинка в конце этого периода.

На последнего сильное впечатление произвела опасность немецкого проникновения в Польшу, и, вдохновляемые его идеями, синоды польского духовенства приняли резолюции в пользу польского языка и независимого развития церковной жизни страны. Именно в противовес немецкому влиянию подлинное чувство национальной общности стало появляться на сравнительно раннем историческом этапе, в то время как, с другой стороны, борьба с соседями-некатоликами и даже соседями-нехристианами на востоке укрепила осознание культурной общности с латинским Западом. Роли Церкви благоприятствовала общая атмосфера века, который в Польше не меньше, чем в Западной Европе, дал большое количество мужчин и женщин, включая членов правящей династии, которые стали известны благодаря своей праведной жизни; некоторые из них были в конечном счете канонизированы. Бо́льшую, чем когда-либо, роль играли религиозные ордена. Бенедиктинские и цистерцианские монастыри были центрами культурной жизни, а недавно основанные францисканские и доминиканские монастыри стали очень популярны в Польше и вели активную миссионерскую работу в ее пограничных регионах.

Именно архиепископ Свинка поддержал идею возрождения королевского титула и был готов короновать кандидата в Гнезно. Однако существовала опасность того, что если монарх будет коронован в Гнезно – церковной столице Польши, то он будет считаться королем только Великой Польши – региона, носившего название Polonia. Воссоединение Великой Польши и Малой Польши, где в городе Кракове находилась политическая столица, было поэтому особенно необходимо.

Держа в мыслях такие перспективы, преемник Лешека Черного в качестве князя Краковского – силезский Генрих по прозвищу Пробус перед своей смертью после очень недолгого правления в 1290 г. провозгласил в своем завещании, что Малая Польша должна быть унаследована последним представителем династической линии, правящей в Великой Польше, – подающим надежды молодым князем по имени Пшемыслав II. Другие распоряжения замысловатого завещания Генриха должны были способствовать объединению силезских герцогств и этих герцогств с остальной Польшей. Однако, будучи недостаточно проработанным, этот план действий столкнулся с серьезными трудностями, потому что различные другие князья выступили с притязаниями на обладание Краковом. И особенно опасным было то, что одним из них был чужестранец – король Богемии (Чехии) Вацлав II.

Прежде во всех династических соперничествах участвовали только члены польской династии Пястов, и в ходе всех разделов страны ни одна территория ни разу не попадала под власть чужеземца. Теперь такая угроза была более серьезна, потому что королем Чехии был один из князей Священной Римской империи, власть которой могла привести к включению Польши в эту империю, а именно этого старались избежать на протяжении столь многих веков. Ввиду отсутствия единства среди Пястов Пшемыславу II пришлось признать власть Вацлава II в Кракове и удовлетвориться только Великой Польшей. Но в качестве компенсации он объединил свое полученное по наследству княжество с важной провинцией – [Восточным] Поморьем, где он стал преемником князя Мествина в соответствии с заключенной ранее договоренностью. И его авторитет был настолько велик, что годом позже, в 1295 г., он был коронован королем Польши и стал первым королем после Болеслава I Храброго, который правил более чем за 200 лет до него.

К сожалению, в следующем, 1926 г. он был вероломно убит, вероятно по наущению маркграфов Бранденбургских, которые боялись возвышения Польского королевства, имеющего доступ к Балтийскому морю. И снова противоречивые притязания польских князей на право наследования способствовали вмешательству короля Чехии, который, в свою очередь, был коронован королем Польши в 1300 г., объединив Краков и Гнезно.

Эта серьезная угроза независимости Польши как со стороны Чехии, так и империи, естественно, вызвала национальную реакцию, которая только ждала своего вождя. Один из князей, игравший довольно незначительную роль в тревожные времена последнего десятилетия, Владислав Локоток (Локетек) из Куявской линии династии Пястов вскоре оправдал эти ожидания. Но чтобы понять и временное превосходство Чехии (Богемии), и ее падение, следует рассмотреть развитие этой страны в XIII в. в связи со всем Дунайским регионом.

Последние Арпады и Пржемысловичи

Судьба Чехии (Богемии) всегда была неотделима от истории ее соседей по Дунаю – Австрии и Венгрии. Как и Чехия, первая была частью империи, в которой преобладало немецкое большинство, правившее завоеванными словенцами в Каринтии, Штирии и Карниоле (Крайне). Венгрия же, напротив, была так же независима от имперской власти, как и Польша. Во всех трех дунайских государствах национальные династии занимали прочное положение с самого начала. К ним относились Бабенберги в Австрии, Арпады в Венгрии и Пржемысловичи в Богемии (Чехии). Но в 1246 г. смерть последнего Бабенберга Фридриха Воителя в сражении с венграми спровоцировала серьезный кризис, который четко делит историю XIII в. Дунайского региона на две части.

В первой половине этого века Венгрия продолжала занимать ведущее положение. Правление Андрея (Андраша) II (1205–1235), участвовавшего не только в делах Галицкого княжества, но и в одном из крестовых походов в Святую землю, сильно подняло авторитет королевства, которое в 1222 г. – всего лишь через семь лет после английской Великой хартии вольностей – получило в виде Золотой буллы аналогичную хартию вольностей для своей могущественной аристократии, вероятно под влиянием ассизов Иерусалимского королевства²³. Такое же успешное развитие Венгрии при сыне Андрея (Андраша) II Беле IV было внезапно прервано татарским нашествием в 1241 г., которое оставило эту страну такой же сильно разоренной, как и Польша.

За исключением короткого прохода татар через Моравию, Чешское королевство избежало аналогичного опустошения и, укрепившись в годы долгого и успешного правления Вацлава I, находилось в лучшем положении, когда оба соседа заявили свои притязания на наследие Бабенбергов. После нескольких лет смуты австрийцы выбрали своим правителем сына Вацлава в 1251 г. Два года спустя после смерти его отца он также стал королем Чехии, как и Пржемысл Отакар II. Однако ему пришлось столкнуться с противодействием Венгрии, и большинство польских князей тоже были вовлечены в конфликт с обеих сторон. Первый этап борьбы привел к разделу наследия Бабенбергов, по которому Чехии досталась только собственно Австрия. И лишь в 1269 г., когда власть Венгрии ослабла при сыне Белы Стефане, Пржемысл Ота-кар II распространил свою власть на Штирию, Каринтию и Карниолу (Крайну), объединив таким образом славянские территории Австрии со своим Чешским королевством.

Такое объединение могло бы укрепить славянскую часть населения, которое все еще преобладало в этих австрийских провинциях, и заново установить контакт между северными и южными славянами, разделенными из-за продвижения немцев и венгров. Но было бы анахроничным толковать политику Пржемысла Отакара II с точки зрения этнического национализма. Даже в своем славянском королевстве он настолько сильно благоволил немецкой колонизации, как и его предшественники, что утратил поддержку чехов в решающей борьбе с третьим соперником – Рудольфом фон Габсбургом, хотя в критический момент воззвание, адресованное всем польским князьям, подняло вопрос об общей обороне славян от тевтонцев.

Изначально борьба Пржемысла Отакара II с основателем Габсбургской династии не имела ничего общего с какой-либо национальной неприязнью и не была мотивирована проблемой австрийского престолонаследия. Во время долгого междуцарствия после падения Гогенштауфенов честолюбивые замыслы короля Чехии устремлялись гораздо дальше; он надеялся на то, что его выберут королем Германии и он таким образом получит императорскую корону при поддержке папской власти. Такое решение сделало бы узы, связывающие Чехию и ее новые австрийские владения со Священной Римской империей немецкого народа, еще крепче, чем раньше, хотя под властью династии славянского происхождения характер империи мог бы претерпеть весьма существенные изменения. Только тогда, когда этот план провалился и выборщики предпочли выбрать менее могущественного правителя в лице графа Габсбургского, Пржемыслу Отакару II пришлось защищать по крайней мере свои австрийские приобретения от притязаний Рудольфа, намеревавшийся создать там наследные владения, в которых столь остро нуждалась его семья.

Даже ограниченная «австрийским вопросом», эта борьба имела долгосрочное значение для Центральной Европы. Победа Пржемысла Отакара II включила бы Австрию с ее славянскими провинциями в восточную – ненемецкую часть Центральной Европы, и власть Пржемысловичей осталась бы настолько большой, что сюзеренитет империи стал бы совершенно фиктивным. Но когда в 1278 г. после ничего не решающего договора, заключенного двумя годами ранее, король Чехии был разгромлен и убит в битве у реки Моравы к северу от Вены (битве у Сухих Крут), Австрия, которой завладела новая имперская династия, имеющая немецкие корни, стала базисом не только для влияния Габсбургов на империю, но и для династической политики немецких Габсбургов в Центрально-Восточной Европе даже за пределами империи и Дунайского региона.

Разумеется, были перспективы на будущее. Сразу же пришел конец власти чехов, особенно в период несовершеннолетия сына Пржемысла Отакара II Вацлава II, и, соответственно, начало расти немецкое и имперское влияние в этой славянской стране, которое через Чехию и Моравию проникло даже в Польскую Силезию больше, чем когда-либо раньше. Под давлением Альбрехта I, второго Габсбурга на имперском троне, его младший брат Рудольф был даже на какое-то время выбран королем Чехии, в 1296 г., и только его преждевременная смерть предотвратила серьезные проблемы для законного наследника короны.

Положение Вацлава II укрепили, разумеется, его успехи в Польше, которые в свете критической ситуации в Чехии кажутся особенно значимыми для династии Пржемысловичей, но в то же время и очень сомнительными. Еще более сомнительным успехом короля Чехии и Польши было то, что в год (1301), последовавший за его коронацией в Гнезно, его сын стал королем Венгрии.

Королевство, которое встало на сторону Рудольфа фон Габсбурга против чешского соперника из дома Арпадов и которое теперь после 1278 г. снова стало ближайшим соседом немецкой державы, вступило в еще более серьезный период упадка под властью незначительных правителей. Когда в 1301 г. Андрей (Андраш) III умер как последний представитель династии, проблема наследования привела к затяжному кризису. Объединение с Чехией, а через ее короля – и с Польшей могло бы быть решением основных вопросов истории Центрально-Восточной Европы с большими шансами на успех, чем неудачное австро-чешское объединение под властью Пржемысла Отакара II. Но это был чисто династический союз, недостаточно поддерживаемый личными амбициями Вацлава. Когда он умер в 1305 г., союз был обречен на развал даже еще до того, как его сын и преемник Вацлав III, не пользовавшийся поддержкой ни в Венгрии, ни в Польше, был на следующий год вероломно убит.

Теперь в 1306 г. кризис по поводу права наследования начался и в Чехии, и нет ничего удивительного в том, что Альбрехт I немедленно ухватился за эту возможность, чтобы провозгласить, что Чешское королевство является не чем иным, как феодальным владением империи и поэтому находится в его распоряжении. Это было неправильное толкование буллы от 1212 г., но ему во многом способствовало угасание национальной чешской династии. Менее опасной была ситуация с Венгрией, где империя не могла выдвигать аналогичные притязания. Но ни в этой стране, ни в Чехии никогда больше не было национальной династии, в то время как для Польши внезапное исчезновение двух последних Пржемысловичей стало наилучшей возможностью освободиться от правления чужеземцев и любого возможного имперского вмешательства под властью одного представителя все еще многочисленной национальной династии Пястов.

Но для Польши, как и для всей Центрально-Восточной Европы, первостепенное значение имело то, чем закончится борьба за вакантные короны святого Вацлава и святого Стефана (Иштвана). Воцарение немецкой династии в одной или обеих соседних странах стало бы явно угрожать тем дружеским отношениям, которые существовали раньше. Поэтому тревожно было то, что не только австрийские Габсбурги, но и баварские Виттельсбахи оказались среди различных претендентов, которые несколько лет пытались завладеть Венгрией и Чехией. И очень благоприятным для интересов Польши и свободного развития Дунайского региона стал тот факт, что в Венгрии, где решение проблемы было найдено в 1308 г., успешным кандидатом на трон стал один из представителей французской Анжуйской Неаполитанской династии Карл Роберт. При поддержке Святого престола, который в равной степени был в дружеских отношениях и с польскими князьями, он стал там родоначальником династии, которая, хоть и была иностранного происхождения, продолжила традиционное стремление Венгрии к независимости и остановила возможное развитие влияния Германии.

Совершенно иным было решение, которое двумя годами позже положило конец аналогичному кризису в Чехии. Здесь именно один из кандидатов немецкого происхождения – других практически и не было – пришел на смену Пржемысловичам. Да, Иоганн Люксембургский прибыл из самого дальнего западного региона Германии, где существовало значительное французское влияние. Но в лице своего отца Генриха VII эта довольно скромная династия достигла имперского достоинства несколькими годами раньше и поэтому, завладев Чехией, должна была очень тесно связать ее с империей. К тому же преемник Пржемысловичей был абсолютно убежден, что он также унаследовал и их притязания на корону Польши, и решил продолжать политику в отношении Силезии, которая уже сделала некоторых местных герцогов этой приграничной провинции вассалами чешской короны.

Ближайшее будущее должно было показать, что, несмотря на свои симпатии к Франции на протяжении всей своей жизни, этот немецкий король Чехии – один из самых опасных врагов Польши. В тесном сотрудничестве с Тевтонским орденом он олицетворял курс Германии на экспансию на восток. К тому же отношениям его преемников с Венгрией к концу XIV в. суждено было привести к установлению власти Люксембургов и в этой стране. Одновременное развитие событий в обоих королевствах в начале этого века поэтому было чем-то гораздо большим, нежели сменой династии. Совпав по времени с возвышением Москвы и внезапным возникновением опасности со стороны Османской империи, эти события привнесли в средневековую традицию Центрально-Восточной Европы новые элементы и сделали этот момент важным поворотным пунктом в истории всего этого региона.

Глава 7
Новые силы в XIV в

Первые Люксембурги в Чехии (Богемии)

Династия Люксембургов правила в Чехии (Богемии) до своего угасания в 1437 г. Но этот долгий период четко разделяется на две части. Смерть второго Люксембурга, Карла, в 1378 г. была поворотным пунктом в общей европейской истории наряду с Великим западным расколом, произошедшим в том же году, и имела особое значение для развития Чехии. Долгий внутренний кризис наступил вскоре после ее так называемого золотого века.

Эта великолепная эпоха наступила не сразу после 1310 г. Напротив, вскоре последовало восстание чешской знати против своего первого короля-чужеземца, который пренебрегал их интересами и оказался очень слабым управленцем. Оппозиция потерпела поражение, но Иоганн Люксембург почти не воспользовался своим успехом. Он предпочитал играть роль странствующего рыцаря, переложив дела королевства на плечи знати, до тех пор пока в 1333 г. его сын Карл не занялся управлением, и задолго до смерти Иоганна в битве при Креси в 1346 г. его влияние было решающим.

Участие старого короля в Столетней войне, разумеется, не имело ничего общего с проблемами самой Чехии, и, когда прежде он присоединялся к набегам тевтонских рыцарей на Литву, его роль в этих сомнительных крестовых походах в далекие страны затрагивала интересы его королевства лишь косвенно, поскольку любые совместные действия с так называемыми крестоносцами являлись давлением на Польшу. На практике было мало пользы от того, что один из князей далекой Мазовии временно становился вассалом чешской короны. Но когда Иоганн Люксембург принимал аналогичную вассальную присягу от большинства силезских князей в 1327 и 1329 гг., признание его сюзеренитета этими Пястами неизбежно привело к окончательному отделению этой важной провинции от средневековой Польши. Она была включена в королевские земли святого Вацлава вместе с Чехией, Моравией и частями Лужицы, которые также были присоединены в годы правления Иоганна. Признание этого свершившегося факта королем Польши в 1335–1339 гг. было получено королем Иоганном благодаря отказу от бесполезной поддержки тевтонских рыцарей и своих собственных притязаний на польскую корону, которые в любом случае не имели шансов на практическую реализацию.

Отношения с Польшей, которые сильно ухудшились при последнем представителе рода Пржемысловичей и первом Люксембурге, постепенно улучшались при втором представителе этой династии, хотя Карл тоже участвовал в последнем нападении своего отца на Краков в 1344 г. И не только в восстановлении добрососедских отношений с другим славянским государством политика Карла оказалась более конструктивной, чем политика его отца. Однако до какой степени это была действительно политика Чехии, всегда останется спорным вопросом, так как за несколько недель до того, как Карл стал преемником Иоганна в Праге, он был избран императором Священной Римской империи.

Это избрание положило конец внутреннему кризису в империи, возникшему при Людовике Баварском, и возродило, по крайней мере на какое-то время, сотрудничество между империей и папской властью, когда папы в Авиньоне неуклонно поддерживали Люксембургов. Это также был безусловный успех для Чехии, король которой достиг цели, к которой тщетно стремился Пржемысл Отакар II. Ее положение в империи теперь стало воистину ведущим, Прага была неоспоримым центром, но в то же время ее связь с Германией стала неразрывной. Так как это произошло в годы правления немецкой династии, это вряд ли было благоприятным для национального развития чехов.

Тем не менее Чехия достигла столь многого в политическом влиянии и культурном и экономическом развитии, что императора Карла IV, как его теперь стали величать, скорее можно обвинить в пренебрежении интересами Германии. Насколько трудно интерпретировать характер его политики, особенно очевидно в случае основания Пражского университета в 1348 г. Важность создания первого университета к северу от Альп, за пределами римского и англосаксонского мира, несомненно, очевидна. Но в то время как невозможно считать Пражский университет первым немецким университетом, также вызывает сомнения то, что он был основан как чешский образовательный институт. Подобно всем другим средневековым университетам, это был универсальный центр западной культуры, открытый всем народам. Средневековый универсализм хотя и переживал уже упадок в XIV в., является единственным возможным ключом к истинному пониманию того, чего как император хотел достичь король Чехии немецких кровей, находившийся под сильным влиянием французской и итальянской культур.

Действительно, не может быть сомнений в том, что эти достижения во всех сферах жизни пошли на пользу народам Чехии независимо от происхождения и особенно городу Праге, ставшему теперь резиденцией императора. Вот важный факт: в 1344 г. Карл получил от папы Климента VI, своего бывшего наставника, для Праги статус архиепископства, что является самым лучшим доказательством его озабоченности независимым положением Чехии. Теперь, наконец, ее церковная жизнь уже не была подконтрольна немецкому архиепископу Майнца.

Вся имперская политика Карла, заставившая его дважды ездить в Рим – в первый раз в 1353 г. на свою коронацию, – конечно же не относится к истории Центрально-Восточной Европы. То же самое можно сказать о его реформах управления империей, хотя здесь следует упомянуть знаменитую Золотую буллу 1356 г., устанавливающую постоянные правила для выборов будущих императоров, потому что она подтвердила привилегии короля Чехии как первого среди светских избирателей. Однако и в его отношениях с другими государствами и в его внутренней деятельности есть важные черты, напрямую затрагивающие Чехию как одно из славянских государств Дунайского региона и Центрально-Восточную Европу в целом.

Случилось так, что среди правителей этого региона было несколько современников Карла Люксембургского, которые в своих странах играли видную роль, аналогичную его собственной. Одним из них был Рудольф Основатель – первый эрцгерцог Австрии, земли которого все больше играли промежуточную роль между собственно Германией и ненемецкой частью Центральной Европы. Он также был первым Габсбургом, который систематически прикладывал усилия к подготовке восхождения в будущем на престолы Чехии и Венгрии представителей своей династии путем заключения договоров с представителями династий Люксембургов и Анжу. Даже Польша оказалась вовлеченной в запутанную дипломатическую игру, которая в 1360 г. привела к конфликту между Карлом IV и королем Венгрии Людовиком Великим. Людовика задело непочтительное утверждение в адрес его матери, которое было приписано императору.

Однако, избегая каких-либо серьезных военных действий, два противника урегулировали свои разногласия при посредничестве Польши. Карл Люксембургский, который, несмотря на чешско-польское соперничество в Силезии, заключил в 1348 и 1356 гг. союзы с Польшей, явно направленные против Тевтонского ордена, теперь дважды съездил в Краков. После смерти своей первой жены в 1363 г. он женился на принцессе из Западной Померании, которая была внучкой короля Казимира Великого. Помирившись на следующий год с королем Венгрии Людовиком, он принял вместе с ним и королями Дании и Кипра участие в Краковском съезде, на котором обсуждался вопрос о новом крестовом походе и детально рассматривалась вся ситуация в Центрально-Восточной Европе.

Император вернулся к этим проблемам в более поздний период своего правления в связи с двумя вопросами, которые имели жизненно важное значение для королевства Чехия. Один из них касался Бранденбургской пограничной зоны, которая после присоединения практически всей Лужицы стала соседней страной. На этой бывшей славянской земле, где, как и в Лужице, местное славянское население еще полностью не исчезло, Карл IV получил наследственное право для своего сына Сигизмунда после ветви Баварских Виттельсбахов – старых соперников Люксембургов, которые, как и их предшественники Аскании, сделали эту территорию самым важным немецким аванпостом на Востоке, особенно угрожающим Польше. Для династии, которая теперь управляла Чехией, этот порядок наследования был явным успехом. А вот положит ли он конец немецким влиянию и экспансии, зависело от личности Сигизмунда Люксембурга.

Однако император хотел добиться для него гораздо более высокого положения, равного положению его старшего брата, который получил типично чешское имя Вацлав и должен был унаследовать Чехию и, возможно, также императорскую корону. Поэтому вместе с Габсбургами Карл Люксембург вступил в переговоры с последним королем Анжуйской династии – королем Венгрии, своим бывшим соперником Людовиком Великим, у которого были только дочери – будущие наследницы как Венгрии, так и Польши. Почти одновременно одна из них, Мария, была помолвлена с Сигизмундом Люксембургом, а ее младшая сестра Ядвига – с Вильгельмом Габсбургом. Для старого императора это казалось гарантией того, что Сигизмунд станет преемником Людовика либо в Польше, либо в Венгрии, и в любом случае это было выгодно не только династии Люксембургов, но и Чехии, которая должна была остаться фундаментом их власти.

При Карле IV, который не прожил достаточно долго, чтобы увидеть исход этих тщательно спланированных событий, Чехия также добилась большого прогресса в области управления благодаря тому, что он свел законы страны в кодекс. Он пользовался полной поддержкой церковной иерархии, и его главным советником был первый архиепископ Праги Арношт из Пардубице. Оба они не только поддерживали тесную связь с папой римским (в 1368 г. император нанес визит Урбану V, когда тот временно вернулся в Рим из Авиньона), но и проявляли неподдельный интерес к миссионерским проблемам, таким как обращение в христианство Литвы, чьи князья приезжали с визитом к Карлу в 1358 г.

Еще важнее было то, что они оба понимали необходимость церковных реформ, которых требовали красноречивые проповедники среди чехов и за рубежом. Они были потрясены богатством и мирской жизнью части духовенства, включая богато одариваемые монастыри. Во время правления Карла это реформаторское движение еще не обрело какого-либо еретического или антигерманского характера. Оно было серьезным предупреждением, которое стало более значительным, когда в 1378 г. вслед за окончательным возвращением Святого престола в Рим разразился Великий Западный раскол.

Жаль, что император умер в самом начале этого кризиса. Но его смерть была особой потерей для Чехии, где общие проблемы христианства имели особенно серьезные последствия. Эта страна вскоре утратила положение, уникальное в ее истории, которое она занимала при Карле, в то время как тесная связь славянского народа и немецкой власти, явно успешная при его жизни, вскоре привела к самым опасным последствиям. И ни один из его сыновей, последних представителей династии Люксембургов, не оказался способен выполнить свою задачу.

Венгрия под властью Анжуйской династии

Эта задача была более ответственной, потому что через четыре года после смерти Карла IV венгерская ветвь Анжуйской династии угасла, а параллельное развитие Чехии и Венгрии под властью иностранных династий, установленной в этих странах в начале XIV в., подошло к концу. Правление Анжуйской династии в Венгрии было гораздо короче, чем правление Люксембургов в Чехии, и ограничивалось всего двумя поколениями по мужской линии; и хотя эта династия и имела чужеземные корни, но была не немецкой, а французской.

Поэтому не было никакой опасности того, что иностранные правители (второй из них, кстати, был рожден и воспитывался в Венгрии) станут содействовать иностранному влиянию, опасному для независимости и национального характера страны. Их французская родина была далеко и не имела никаких амбиций или возможностей контролировать или присоединить к себе страну в Центрально-Восточной Европе, которую даже соседняя немецкая империя не смогла к себе присоединить. На самом деле представители Анжуйской династии, которые заняли место Арпадов, прибыли не напрямую из Франции, а из Италии. Пока их предки правили Сицилией, они проявили обычное честолюбие, характерное для всех владык Сицилии и направленное на Восток. Но даже эти агрессивные устремления были направлены на Византийскую империю и ее владения на юге Балканского полуострова, и, так как с 1282 г. Сицилия оказалась потерянной для королей Анжу²⁴, практически ограниченного Неаполем, эта династия вряд ли могла мечтать о создании империи по обе стороны Адриатического моря.

В Венгрии они, разумеется, распространяли из своего великолепного двора в Буде или близлежащем Вышеграде римскую культуру, частично французскую, а частично итальянскую, уже затронутую ранней эпохой Возрождения. Но это оказалось реальным вкладом в культурную жизнь Венгрии, которая, несмотря на совершенно другую национальную основу, была латинской по своему характеру со дня ее обращения в христианство. При династии Анжу просто не могло появиться немецкое влияние, которое при таком же великолепном дворе Люксембургов в Праге в связи с немецкой колонизацией, гораздо более существенной в Чехии, чем в Венгрии, постепенно вытеснило местные славянские и оманские элементы, появившиеся благодаря французским связям Люксембургов и отношениям Карла IV с такими великими итальянцами, как Кола ди Риенци и Петрарка.

Все это не означает, что венгров не возмущало, по крайней мере вначале, воцарение иностранцев на троне их национальных королей. Подобно чешской знати в первые годы правления короля Иоганна такие же влиятельные круги венгерской знати, которая была более однородной с точки зрения национальности и гордилась своей Золотой буллой, образовали сильные кланы, как в Польше, и создали оппозицию Карлу Роберту, когда тот прибыл в страну в 1308 г. Но его мудрая политика, которая дала ему возможность найти большую группу сторонников своего эффективного управления, вскоре сделала его гораздо более популярным, чем когда-либо был Иоганн в Чехии. Постоянно живя в своем новом королевстве, он полностью разделял его национальные интересы, оставив интересы Неаполя своему брату.

Даже лучше, чем многие Арпады, Карл Роберт понимал важность тесного сотрудничества с соседней Польшей, возрожденной как королевство и всегда популярной среди венгерской знати, особенно в северных районах страны, где с самого начала было самое большое нежелание принимать власть Анжу. Брак короля с Елизаветой Польской, чрезвычайно умной и честолюбивой дочерью Владислава Локетека (Локотка), заключенный в 1320 г. – году коронации последнего, сопровождался тесным альянсом двух стран, который продлился в течение всего периода правления Анжуйской династии.

Этот альянс естественным образом сделал Карла Роберта посредником в конфликте между Польшей с одной стороны и Чехией и Тевтонским орденом – с другой. Поэтому именно в Вышеграде (Вышегроде), резиденции Анжуйской династии на съезде трех королей Центрально-Восточной Европы, состоявшемся в 1335 г., третейский суд, предложенный Карлом Робертом, попытался уладить этот конфликт. И если он не положил конец глубокому антагонизму между поляками и тевтонскими рыцарями, то подготовил установление дружественных отношений между Польшей и Чехией. Такое дружеское сотрудничество с обоими славянскими королевствами, непосредственными соседями Венгрии было само по себе выгодно для этой страны. А что касается отношений с Польшей, то они открыли для короля Венгрии две дополнительные возможности, которые были обсуждены на второй встрече в Вышеграде (Вышегроде) в 1339 г. с его польским зятем – королем Казимиром III Великим.

Во-первых, венгры давно уже претендовали на Галицию и даже Волынь, что выражалось в добавлении к королевскому титулу слов rex Galiciae et Lodomeriae. После смерти последних потомков Романа и Даниила в 1323 г. один из их польских родственников – Болеслав Мазовецкий, получивший имя Юрий, когда стал правителем православного государства, стал их преемником. Столкнувшись с внутренними проблемами, которые привели к его убийству в 1340 г., Юрий, в свою очередь, назначил своего двоюродного брата, короля Казимира, своим наследником как раз по случаю созыва II Вышеградского съезда. Вероятно, сразу же возникло предположение, что Венгрия поддержит Польшу в этом вопросе, как она всегда это делала в последующие годы, но не без серьезных шансов на соединение так или иначе regnum Russiae, как называли наследство Даниила, с Венгерским королевством.

Этот вопрос был неотделим от еще более важного вопроса. Хотя король Польши был еще совсем юн, немедленно началось обсуждение кандидатуры его преемника. Было решено, что если у него будут рождаться только дочери, то венгерские представители Анжуйской династии унаследуют корону Польши и объединят обе страны в могущественную конфедерацию. Однако, если такие перспективы, столь привлекательные для новой венгерской династии, не осуществятся, то regnum Russiae будет возвращено королю Венгрии.

Эти договоренности стали окончательными при Людовике, сыне Карла Роберта. Он стал преемником своего отца в 1342 г. через два года после начала борьбы за Галицию и Волынь между Польшей и Литвой. Новый король Венгрии по разным случаям принимал участие в этой борьбе и однажды лично присоединился к походу в далекие земли. Но проблема польского престолонаследия в сочетании с запутанной ситуацией с русинами (русскими) и литовцами была лишь одним аспектом многосторонней внешней политики короля, которого венгры, гордые своими успехами, называли Великим. И он оказался таким же замечательным администратором при решении внутренних задач.

Подобно своим соседям, он тоже основал университет в венгерском городе Пече в 1367 г., но тот не просуществовал долго. И хотя король способствовал культурному и экономическому прогрессу страны, оказывая покровительство городам и развивая их торговые отношения, его интересовала главным образом более совершенная организация вооруженных сил, необходимых для территориальной экспансии Венгрии. К географической единице, уже сформированной землями короны святого Стефана (Иштвана), он хотел добавить окружающий их пояс вассальных провинций. На востоке в добавление к своему русинскому (южнорусскому) проекту он попытался взять под венгерский сюзеренитет княжества, созданные румынами, – не только Валахию, которая уже существовала более 100 лет, но и Молдавию, созданную во время его правления, где венгерские и польские интересы сталкивались с самого начала.

Еще более амбициозной в этом отношении была программа Людовика, предусматривавшая расширение на юг, вглубь территории Балканского полуострова. Здесь его авторитет достиг наивысшей точки, когда в 1366 г. византийский император Иоанн V Палеолог нанес ему визит в Буде с целью получить военную помощь в борьбе против турок. Несмотря на папские призывы и поддержку, планы Людовика по проведению крестового похода против османов так и не осуществились. Но он расширил влияние Венгрии, по крайней мере на Болгарию, остановил экспансию Сербии в период ее наибольшего могущества и попытался удержать под своим контролем Боснию, женившись на Елизавете – дочери Степана Котроманича – соперника короля Сербии и Боснии Степана Твртко. Во всех этих регионах продвижение Венгрии было также продвижением католического влияния.

Однако, подобно своим предшественникам, Людовик Анжуйский имел своего главного соперника в лице другой католической державы – Венецианской республики. Он явно служил интересам своей страны, когда в 1358 г. во время своей первой войны с Венецией захватил для Венгрии приморскую провинцию Далмацию. Но когда он присоединился к коалиции против республики, которая к концу его правления почти разрушила могущество Венеции, это было связано с его политикой в отношении Италии, в которой он был сильно заинтересован по династическим причинам. Брат Людовика Андрей, получивший Неаполитанское королевство после женитьбы на его наследнице – своей кузине Иоанне, был убит в 1345 г. не без пособничества своей жены. Посредством нескольких, оказавшихся безуспешными, военных походов в Южную Италию Людовик хотел не только отомстить за это преступление, но и завоевать Неаполь для себя или своих наследников.

Это было дополнительной причиной, по которой он сожалел, что у него нет сына, и по которой после рождения трех дочерей, когда ему было уже за шестьдесят, одной из его главных целей стало добыть третье королевство, чтобы оставить королевскую корону каждой из них. Начиная с 1370 г. он уже владел вторым королевством в Польше, где, согласно часто подтверждаемым более ранним договоренностям, он стал наследником последнего представителя династии Пястов. Однако даже здесь наследственные права одной из его дочерей были признаны не без сложностей, потому что поляки обвиняли его в пренебрежении их интересами и передаче провинции Галиция под управление Венгрии. Также оказалось трудно определить, какая из дочерей – а все они были с детства помолвлены с представителями ведущих европейских династий – унаследует какое королевство. Ввиду того что Неаполь так и не был отнят у итальянской ветви Анжуйской династии, а старшая дочь Екатерина – невеста Людовика Французского, будущего герцога Орлеанского, умерла раньше своего отца, проблема свелась к Венгрии и Польше.

Согласно окончательному решению Людовика, Венгрия должна была отойти его младшей дочери Ядвиге, а так как она была помолвлена с Вильгельмом Габсбургом, это должно было привести к созданию первого австро-венгерского союза. Мария, которая должна была править в Польше, связала бы эту страну с Бранденбургской маркой своего жениха Сигизмунда и тем самым с владениями Люксембургов. Последствия этой сложной династической политики Людовика Великого и его матримониальные планы стали бы мощным наступлением немецкого влияния на Центрально-Восточную Европу, которому этот венгерский король франко-итальянского происхождения противостоял на протяжении всей своей жизни.

Искусственные комбинации последних лет его жизни были аннулированы мощными национальными силами, которые он сам же и взрастил в Венгрии и никогда полностью не контролировал в Польше. Но когда в 1382 г. Людовик умер, он оставил память о периоде истинного величия, которым наслаждалась Венгрия при последнем представителе Анжуйской династии, приложившим все усилия к тому, чтобы сделать ее ведущей державой Центрально-Восточной Европы, тесно связанной с латинским Западом и еще полностью независимой в своем национальном развитии. Однако вскоре стало очевидно, что такая роль не по плечу Венгрии; она даже не имела возможности поддерживать союз с Польшей и оказалась в глубоком внутреннем кризисе. Смерть Людовика Анжуйского, наступившая всего через четыре года после смерти Карла Люксембурга, является поэтому такой же вехой в истории Центрально-Восточной Европы.

Взлет и падение Сербии и наступление османов

Кризис в Венгрии, который последовал за периодом правления Анжуйской династии, был тем более прискорбным, потому что в этот самый момент стремительное наступление турок, уже завоевавших большую часть Балканского полуострова, приближалось к Дунайскому региону, в то время как остальная часть Византийской Восточной Римской империи находилась в полной изоляции. Однако на Венгрии лежала доля ответственности за главную причину, по которой стало возможным это стремительное наступление новой мусульманской державы: отсутствие единства и сотрудничества между христианскими странами. Разумеется, серьезным препятствием был продолжавшийся раскол между католиками и православными, но даже среди православных христиан, которых было большинство на Балканском полуострове, отсутствовала согласованность действий при обороне от азиатского вторжения. Напротив, продолжались, во-первых, вековая вражда между греческой (Восточной Римской) империей и славянскими государствами, расположенными к северу от ее сократившейся территории, и, во-вторых, почти такое же долгое соперничество между болгарами и сербами.

В XIV в. именно Сербия занимала явно лидирующее положение на Балканах. При выдающемся воинственном преемнике Стефана II, Стефане Уроше III, королевство Нема-ничей столкнулось с совместным противодействием Византии и Болгарии, вступивших во временный союз. Но в 1330 г. сербы разгромили их обеих: Михаил Шишман со своей армией болгар был разбит и убит в битве при Вельбужде, а император Андроник III был вынужден заключить мир после потери большей части Македонии. На следующий год Стефана III заменил его сын и бывший соправитель Стефан Душан, который стоит в ряду величайших монархов своего времени и который поставил себе цель создать Сербскую империю вместо переживающей упадок империи Палеологов.

Его шансы казались вполне реальными, потому что Византия, потеряв почти все свои владения в Малой Азии, отошедшие туркам-османам во время правления Андроника II и Андроника III, после смерти последнего в 1341 г. вступила в период гражданской войны между его сыном Иоанном V и чрезвычайно одаренным узурпатором из семьи Кантакузинов, который стал соперником императора под именем Иоанна VI. Оба они продолжали вести переговоры с папой римским, которые начал их предшественник с целью положить конец восточному расколу и присоединиться к союзу против турок, который поддерживали папы в Авиньоне. Но пока эта акция мало продвигалась вперед, оба императора время от времени использовали в гражданской войне турецких наемников. Мало помогло то, что в 1344 г. католики-крестоносцы захватили Смирну у менее опасного турецкого правителя, и с этого времени османы под предводительством особенно агрессивного преемника по имени Орхан²⁵ начали свое вторжение на европейскую территорию²⁶ как союзники то одного, то другого греческого императора.

Тем временем Душан, не зная сначала об огромной опасности всему христианскому миру, исходившей от османов, оккупировал все больше и больше территорий империи, отодвинув границы Сербии далеко в Албанию и Фессалию. Будучи сначала коронованным в 1333 г. только как король Сербии, в 1346 г. он отпраздновал еще одну коронацию в столице Македонии Скопье, получив претенциозный титул императора сербов и греков, или, как его стали называть чуть позже, Imperator Rasciae et Romaniae. На протяжении всех этих лет он также укреплял Сербию изнутри: объединил страну под властью хорошо организованной администрации, составил кодекс обычного права и способствовал развитию культурных отношений с Западом.

Помимо ведения переговоров с императором Иоанном V, который в 1354 г. наконец разгромил своего соперника, папа Иннокентий VI также пытался склонить Душана к религиозному союзу с Римом и активному участию в крестовом походе против турок. Теперь сербский правитель осознал острую необходимость остановить мусульман-агрессоров, которые нанесли сербам первое поражение под Адрианополем в 1352 г., а в решающем 1354 г. захватили первый постоянный плацдарм на европейской земле, заняв Галлиполи. К сожалению, возможное участие Душана в крестовом походе, который он сам хотел возглавить, было осложнено враждебностью другого перспективного лидера христианских сил – Людовика I (Лайоша) Венгерского, соперника сербов в Боснии. В таких условиях не помогли даже хорошие отношения Душана с Венецией, и план религиозного союза Сербии с католическим миром, который был бы так важен для культурного единства всех югославов, провалился.

Другим препятствием к любой совместной обороне Балкан были, разумеется, имперские амбиции Душана, которые сделали невозможным никакое настоящее сотрудничество с Византией. Когда он внезапно умер в 1355 г., это случилось в тот самый момент, когда вместо того, чтобы выступить против турок, он, вероятно, готовился к завоеванию Константинополя. Тем не менее его преждевременная смерть была серьезным ударом не только для Сербии, но и для христианских народов Балканского полуострова вообще. Королевство Неманичей было разделено между последними представителями династии, которые оказались далеко не такими выдающимися, и местными вождями, среди которых Бал-шичи (основатель – Балша I) в области Зета – будущей Черногории – были самым влиятельным кланом, наиболее заинтересованным в отношениях с католическим Западом. Болгария, которая тоже была поделена между последними представителями Шишмановичей, не могла быть реальным союзником Византийской империи. Когда император Иоанн V, несмотря на свое обращение в католическую веру по западному обряду и симпатии пап Урбана V и Григория XI, не получил от католического мира никакой помощи для борьбы с мощью турок, быстро растущей после завоевания Мурадом I Адрианополя, православная фракция в Константинополе, возглавляемая патриархом, продолжала надеяться на эффективное сотрудничество с православными славянами на Балканах. Но всем этим перспективам пришел конец после битвы на реке Марице неподалеку от Адриано-поля, тогдашней столицы турок, в 1371 г.

Даже в этот критический момент не был образован никакой союз христианских держав – ни католических, ни православных, и только вооруженные силы сербов под предводительством последних преемников Душана были разбиты в этом первом крупном победоносном сражении турок в Европе. И именно Сербию Мурад I теперь хотел полностью уничтожить, прежде чем пытаться завоевать окруженный Константинополь, где его влияние было уже решающим. Окончательный удар был нанесен в знаменитом сражении на Косовом поле («поле черных дроздов»), в котором турки разбили оставшиеся силы свободных сербов в 1389 г. Помощь других балканских народов снова оказалась совершенно недостаточной, и даже один из сербских военачальников Марко Кралевич, воспетый впоследствии в легендах, возможно, сражался на турецкой стороне. В ходе Косовской битвы вместе с вождем христиан Лазарем Мурад I тоже расстался с жизнью²⁷, но его сын и преемник Баязид I продолжил его политику безжалостных завоеваний.

Следующими жертвами стали теперь изолированные болгары. В то время как некоторые группы сербов продолжали оказывать сопротивление на северо-западе Балканского полуострова в горах Зеты и Боснии, где только после смерти Стефана Твртко в 1391 г. его королевство распалось на части, Болгария, расположенная вблизи европейского центра Османской державы, была полностью порабощена в 1393 г. после падения ее столицы Тырново. Деятели культуры, которые вели активную общественную жизнь в этом городе, отправились в изгнание, и национальная жизнь болгар была просто уничтожена почти на 500 лет. Однако навсегда остались предания о средневековой мощи Болгарии, равно как и о славе Душана и трагедии в Косове, которые продолжали вдохновлять сербов не только во время их последних местных боев в следующем веке, но и до их освобождения в XIX в.

Так как сразу же после завоевания соседней Болгарии угроза нависла над Валахией (которая неоднократно подвергалась набегам), для всех свободных балканских народов началась мрачная эпоха турецкого ига и внедрения совершенно чужеродной мусульманской цивилизации и политической организации. Для христианской Европы это была серьезная, хотя и недостаточно осознаваемая потеря. Гораздо сильнее было ощущение неизбежности завоевания Константинополя, который на тот момент был полностью окружен и проводил политику уступок как при старом императоре Иоанне V, так и после его смерти в 1391 г. при его сыне Мануиле II. И только в связи с попытками спасти Восточную христианскую империю попутно рассматривалось освобождение балканских славян.

Однако даже эти попытки было труднее делать, чем раньше, так как теперь до Константинополя было невозможно добраться, разве что по морю. И вместо того чтобы покончить с восточным расколом, начался Великий Западный раскол, добавив еще один разделяющий элемент к отсутствию единства среди христианских стран. И хотя католические государства Центрально-Восточной Европы сначала оставались верны законному папе в Риме, участие Бургундии – западноевропейской страны, самым серьезным образом озабоченной восточной проблемой, но вставшей, как и вся Франция, на сторону папы Авиньонского, – исключало любую папскую инициативу в Крестовом походе 1396 г., который, казалось, имел хорошие шансы на успех. Однако этот военный поход закончился поражением у Никополя, где крестоносцы задолго до вступления на имперскую территорию встретились с армиями турок у Дунайской границы между Валахией и Болгарией. Поэтому это решающее событие просто укрепило во всем регионе положение османских завоевателей, которые даже принудили сербские войска воевать на своей стороне.

Довольно необычно, что именно отряд сербов-наемников отличился шесть лет спустя в Анкарской (Ангорской) битве 20 июля 1402 г., в которой Баязид I потерпел, в свою очередь, поражение от другого азиата-завоевателя – Тимура Железного Хромца, или Тамерлана, который за короткий период возродил империю Чингисхана. Хорошо известно, что эта неожиданная катастрофа усиливающейся Османской державы позволила Византийской империи просуществовать еще полвека. Под впечатлением от его вмешательства в дела турок христианский Запад даже рассматривал кровожадного монгольского правителя в качестве возможного союзника. Только Венеция никогда не разделяла этого заблуждения, потеряв в 1393 г. свою восточноевропейскую колонию Тану в устье Дона после вторжения Тамерлана в Северо-Восточную Европу.

Это вторжение создало угрозу не только Московской Руси, где только началось сопротивление власти монголов, но и новой державе в Центрально-Восточной Европе, которую венецианцы и другие эксперты по восточному вопросу справедливо считали важным фактором в любых действиях против мусульманского нашествия даже на Балканах. Это была польско-литовская федерация, включавшая также русские земли старого Киевского государства, которая образовалась благодаря восстановлению мощи Польского королевства, поразительной экспансии и окончательной христианизации Великого княжества Литовского. Поэтому эти два события являются важной частью глубоких изменений всей структуры Центрально-Восточной Европы, которая развивалась в ходе XIV в.

Последние польские короли из династии Пястов

Растущая роль Польши на международной арене в XIV в., столь отличная от ее шаткого политического положения в XIII в., была естественным результатом ее возрождения как объединенного королевства. Это возрождение на национальной основе как постоянный фактор в европейской государственной системе было достижением двух замечательных правителей – отца и сына, и оно произошло сразу же после временного и территориально ограниченного возрождения королевства при Пшемыславе II и воцарения в нем чужеземного правителя – Вацлава II Чешского, вслед за которым всего лишь один год правил его сын Вацлав III.

После смерти последнего в 1306 г. принц из рода Пястов Владислав Локетек (Локоток), который возглавил национальную оппозицию чешскому господству, немедленно оккупировал Малую Польшу, но ему потребовались шесть лет, чтобы получить всеобщее признание в Великой Польше, где соперником ему был силезский кузен, и еще восемь лет, чтобы в 1320 г. получить королевскую корону. Благодаря своим неутомимым усилиям в течение этих трудных переходных лет он стал первым королем, восстановившим свое королевство, которое после его смерти в 1333 г. мог без труда унаследовать его единственный сын Казимир, ставший королем Казимиром III.

Однако это было государство, которое включало лишь две основных земли – Малую и Великую Польшу со столицами Краковом и Гнезно в добавление к изначальной вотчине Локетека, представлявшей собой лишь небольшую часть Куявии. В этом же регионе оставались местные князья – близкие родственники короля, признавшие его власть, но при этом пользовавшиеся большой самостоятельностью, в то время как князья Мазовецкие, принадлежавшие к младшей ветви династии, были практически независимы. И даже еще до утраты Силезии, которую многочисленные потомки старшей линии Пястов сделали вассалом Чехии, Локетек пережил такую же болезненную потерю Польского Поморья.

В первые трудные годы своего правления, когда эта провинция вместе с портом Гданьск находилась под угрозой маркграфов Бранденбургских, Локетек попросил рыцарей Тевтонского ордена, считавшихся дружественными соседями и возможными союзниками, прийти на помощь и спасти город. Они откликнулись на просьбу, но лишь для того, чтобы захватить его для себя, предательски перебив большую часть польского населения. К 1309 г. завоевание всей провинции и ее включение в состав Пруссии завершились, и Польша оказалась совершенно отрезана от Балтийского моря.

Король был настолько полон решимости отвоевать Поморье, что в год своей коронации передал этот спорный вопрос на суд Святого римского престола. Папа Иоанн XXII, с согласия которого Владислав I (таков был его королевский титул) был коронован, назначил видных представителей польского духовенства третейскими судьями. После дотошного церковного суда они признали притязания короля. Тевтонский орден отнесся к их решению пренебрежительно, и, как только король 1325 г. добавил к своему союзу с Венгрией аналогичный союз с Литвой, самому существованию которой угрожал этот орден, он попытался вернуть потерянную провинцию силой оружия.

В течение трех лет тяжелых боев Владислав I даже вторгся в Бранденбург, который тогда был союзником тевтонских рыцарей, но сотрудничество с литовцами, все еще остававшимися язычниками, не принесло своих плодов, тогда как орден получил поддержку от Иоанна Люксембургского. В 1331 и 1332 гг. сама Польша пострадала от вторжений и опустошений, совершенных рыцарями-крестоносцами, которые не могли компенсировать такие победы поляков местного значения, как победа под Пловцами, и, когда король умер, немцы оккупировали даже его родную Куявию по условиям перемирия, которые он был вынужден принять.

Так что на следующий год его сын Казимир III получил власть в чрезвычайно трудных условиях. Но его 37-летнее правление оказалось настолько успешным, что его одного из всех польских королей позднее назвали Великим, и еще при жизни он обладал чрезвычайно высоким авторитетом и на родине, и за ее пределами.

Его величие особенно очевидно в области управления страной, которой пренебрегал его отец. Вместе с опытными юристами в годы своего правления он работал над созданием кодекса законов Польши, который помог ему навести порядок во всей стране и установить стабильный баланс всех классов общества. При нем польское рыцарство уже становится привилегированным дворянским классом, но при поддержке верных сторонников он пресек возможные посягательства мятежных предводителей аристократии, особенно в Великой Польше, где сформировалась первая «конфедерация», или лига аристократов, не желавших мириться с его властью. Казимир III также поощрял развитие городов, которые продолжали пользоваться привилегиями по немецкому городскому праву, но под надзором местного апелляционного суда, находящегося в Кракове. Наконец, он стал известен как защитник крестьян, а также евреев, которые, уже получив хартии вольностей в предыдущем веке, теперь селились в Польше в быстро растущих количествах, спасаясь от преследований в западных странах.

Сомнительно, чтобы Казимиру III удалось составить унифицированный свод законов, принятый во всей Польше, который объединил бы отдельные проекты для Великой и Малой Польши, которые были провозглашены приблизительно в 1346 г. Но большой прогресс был достигнут в унификации управления путем создания центральных учреждений, а почти все местные княжества стали землями, находящимися под властью короля, у которого умерли двоюродные братья в Куявии, лишь за одним исключением. Что же касается князей Мазовии, то они постепенно признали своим сюзереном короля, и здесь тоже угасание различных боковых линий династии дало возможность Казимиру III установить свою прямую власть по крайней мере над частью этой земли и устранить всякое иностранное вмешательство в ее дела.

В своей внешней политике Казимир понимал, что более сильным соседям необходимо делать уступки. После неизбежного признания сюзеренитета Чехии почти над всеми силезскими княжествами он надеялся сосредоточить все силы против Тевтонского ордена и попытался возвратить себе Поморье мирным путем с помощью решения другого папского арбитражного суда, который на этот раз собрался на заседание в Варшаве в 1339 г. и состоял из французских прелатов. И снова решение, принятое в пользу Польши, было отвергнуто орденом, и в 1343 г. Казимир III счел своим долгом заключить мирный договор в Калише, который возвращал Польше только Куявию, а Поморье оставалось у тевтонских рыцарей как «постоянное владение».

Король не переставал искать случая снова заявить на нее свои права, но он уже был занят в политической акции, которая была его главной целью с 1340 г. и которая доставляла ему много хлопот на восточных рубежах Польши. Это была проблема его преемничества в Галиции и Волыни после смерти его двоюродного брата, тесно связанная с проблемой наследственного права Венгрии в Польше.

Казимира III хорошо приняло население этого спорного пограничного региона, хотя оно и было в основном русским; он гарантировал ему полную автономию и уважение местных обычаев. Однако против него выступили не только татары, но и литовские князья, которые тоже претендовали на наследство бывших князей Галиции и Волыни. Заняв полностью в 1349 г. бывшее Галицко-Волынское княжество, король Польши вынужден был ограничиться Галицией в 1352 г. Ее новой столицей стал недавно основанный, но быстро развивающийся город Львов. Наконец в 1366 г. Казимир III прибавил к своим владениям западную часть Волыни, и его владычество было признано литовскими правителями Подолии.

Время от времени он пытался прийти к взаимопониманию не только с представителями этой Подольской династии, но и всей литовской правящей династии и сотрудничать с ними в борьбе против рыцарей-крестоносцев. Он поддерживал все проекты обращения Литвы в католическую веру. Также есть некоторые указания на то, что Казимир III уже рассматривал возможность польско-литовского союза опять-таки в связи с выбором его собственного преемника. Этот выбор был его постоянной заботой в последние годы правления, когда он понял, что, несмотря на свои три брака, он не оставит после себя наследника мужского пола.

Казимир III не видел ни одного подходящего кандидата на польский престол среди представителей существующих ветвей Пястов, и, хотя он, по-видимому, рассматривал разные альтернативы, включая внука – Казимира Штеттинского, которого он усыновил и одарил большими владениями в Польше, изначальный план – оставить Польшу королю Венгрии Людовику – возобладал. Отношения с этим его племянником, столь важные для политики Казимира в общеевропейских делах, были особенно близкими во время проведения съезда в Кракове в 1364 г., когда Казимир проявил необычную гибкость в рассмотрении даже скандинавских и балканских проблем. В тот же год, когда проходило это памятное собрание, которое лучше всего продемонстрировало рост могущества Польши, король также сделал свой самый большой вклад в развитие польской культуры, основав Краковский университет по образцу знаменитых итальянских юридических школ.

Когда Казимир безвременно умер в 1370 г., началось 12-летнее правление в Польше Людовика Венгерского совместно с его матерью – сестрой Казимира. При сильной поддержке аристократии Малой Польши, которой противостояла большая часть знати Великой Польши, в которой гораздо популярнее были национальные кандидаты, он практически ограничил свой интерес в польских делах желанием добиться того, чтобы наследное право одной из его дочерей было признано и в Польше. Он достиг этой цели ценой хартии вольностей, дарованной польской знати в 1374 г. на второй из трех последовательно проведенных встреч с ее представителями в Кашше (Кошице) на севере Венгрии.

Именно тогда было законом установлено привилегированное положение slachta (шляхты), развивавшейся на протяжении предыдущих веков. Самой важной уступкой, которая ограничила обычные налоги до небольшой, просто символической платы, было начало парламентского правления в Польше, так как с того времени введение никаких других налогов было невозможно без голосования представителей нации. В равной степени было важным участие аристократов в решении важных политических вопросов. Хорошо подготовленные в этом отношении при иностранном правителе, который часто отсутствовал, они сами были готовы позаботиться о жизненно важных интересах страны, когда он умер в 1382 г., тщетно надеясь, что выбранная им дочь будет править в Польше вместе с ее будущим мужем-немцем, которого ей также выбрал отец.

Его план передать Польшу в управление Марии, обрученной с Сигизмундом Люксембургом, провалился, как только венгры избрали ее своей королевой. Никто не хотел, чтобы союз с Венгрией продолжался на личностном уровне. В неразберихе междуцарствия, которая, казалось, приведет к избранию Мазовецкого Пяста, поляки оставались верными своим обязательствам по отношению к Анжуйской династии, но пригласили младшую дочь Людовика Ядвигу, которая, несмотря на свой юный возраст – ей едва исполнилось 10 лет, в 1384 г. была отправлена в Краков и коронована как «королева» Польши.

Выбор ее мужа имел огромную важность для всей Центрально-Восточной Европы. У нее тоже был немецкий жених Вильгельм Габсбург, но поляки были настроены против него не меньше, чем против Сигизмунда Люксембурга. Они решили выбрать другого кандидата, который сам желал получить польскую корону в интересах Литвы – страны своего происхождения.