Kitobni o'qish: «Багровый – цвет мостовых»

Nous aurons le sublime orgueil

De les venger ou de les suivre!

«La Marseillaise»¹

Часть

1

Скитания

Маленький

бродяга

Слезы душили, словно веревка на шее повешенного. Хотя он еще был слишком мал, чтобы понять такое сравнение.

С трудом вдыхая морозный и колкий воздух, он стоял под окном незнакомого дома и перепачканными руками натирал опухшие глаза. Однако это не помогало: слезы текли с новой силой. Мальчишка оставил попытки успокоиться и опустился на землю, уткнувшись лбом в колени.

Его изношенная одежда была слишком тонка для ранней сырой весны. Холод давно уже окутал тело ребенка и беспощадно жалил порозовевшую кожу.

Влажная земля ничем не отталкивала малыша, он был слишком истощен и юн, чтоб думать об удобстве или здоровье. Сидел он практически неподвижно. Если бы не судорожно вздымающиеся бока, можно было подумать, что мальчик уснул. Он даже не издавал звуков. Не рыдал, не всхлипывал, не стонал. Ведь у этого плача не было адресата, не было цели привлечь внимание. Ему не к кому было обратиться. Маленькие дети редко думают наперед, поэтому ужаснейший факт еще ждал его, потирая руки. Факт того, что в столь раннем возрасте мальчик остался один.

С его головы соскользнула шляпа и, печально примятая, поникла у ног хозяина.

Туман становился все гуще и мрачнее, и силуэты в нем растворялись и разбухали, как сухари в бульоне. Люди разбредались по домам, мечтая поскорее оказаться у теплого камина и отогнать мерзкую сырость. Крошечная чернеющая фигура под окном не заботила ни единого из них, но в этом не было их вины. Невозможно помочь каждому, чье-то горе всегда остается упущенным.

Когда совсем стемнело, в окне замерцал свет свечи, и его отблески покрыли близлежащую землю. Над головой мальчишки раздался скрипучий женский голос.

– Ты жив вообще? Чего ты тут высиживаешь?

Ребенок резко поднял голову. Видимо, он впал в забытье. Осоловевшими глазами он уставился на старую служанку, выглянувшую из окна.

– Да ты говорить-то умеешь? – продолжала она с неким укором. – Подбери свою шапку и иди домой. Иди, а не смотри на меня.

Не произнося ни слова, мальчик поднял с земли шляпу и пошел прочь, слыша за спиной замечания старухи по поводу его босых ног.

Он брел между домами, в которых уже мирно спали люди. Страх не трогал мальчишку, когда он шел по темным узким улочкам, попросту не зная об убийцах и прочих разбойниках; до этого ему была знакома только любовь. В его формирующийся мир еще не протиснулись черные краски.

Его щуплый силуэт замер у фонаря. Глаза следили за незнакомцем в отрепьях. Отчего-то тот взрослый скиталец обогнул стоящего у следующего фонаря человека, чья большая каска вызвала у ребенка восхищение и неосознанное напряжение. Сильное недоверие внушала дубинка, вырисовывавшаяся из-под пальто строгой и статной фигуры.

Быть может, не зря бродяга не пожелал столкнуться с этим типом. Подобая ему, мальчишка ринулся во тьму и скрылся за углом.

Спустя какое-то время он, смертельно уставший, увидел человека, лежавшего на отсыревших досках. Подумав, что в этом месте точно можно спать, ребенок тихо прошел мимо дремлющего бродяги и присел на край доски. Чуткий сон незнакомца был прерван, он недоуменно прищурился.

– Что за… – потрусив одурманенной хмелем головой буркнул он. – Черт возьми, парень, я ведь не услыхал ничего… Тихий ты какой. Ишь…

Ребенок еле заметно отсел подальше; от незнакомца дурно пахло.

– Извините, я думал, тут можно спать, – пролепетал малыш.

Мужчина усмехнулся, обдав маленького путника запахом тухлого рта и алкоголя.

– Спи сколько влезет. Не заболей только, – окинув мутным взглядом одеяние мальчика, он фыркнул. – А одежка у тебя хоть куда. На вот.

Желтые руки накинули на худые плечи ребенка дырявый жилет.

– Лет-то тебе сколько? – кряхтел бродяга, освободив большую часть доски. – На вид, года три. Где же твоя мамка, а? Видно, рожают уже на улице, как кошки, а там… Обрастает страна юными попрошайками, ничего не скажешь, – отвернувшись от собеседника, незнакомец положил голову на сложенный плащ. – Ладно, тебя винить не в чем. Спи уже.

Вскоре послышалось сопение уснувшего. Ребенок еще долгое время бодрствовал, однако к утру его одолел тревожный сон. Ему виделись разные картины недавнего прошлого, они заставили его снова волноваться.

Обеспокоенный голос старого бродяги прокрался в его сновидения, когда солнце только начало возвышаться над горизонтом.

– Не лихорадка ли у тебя? Ох, уж если лихорадка, – плохи твои дела. Ну и свалился же этот черт на мою голову, – сетовал нищий, прикасаясь костлявой рукой к красным и горячим щекам мальчишки.

Окутанный крепким сном, тот не думал пробуждаться. Опасения старика были верны: маленького скитальца била дрожь.

– И что мне делать с тобой? От тебя жаром так и веет. Переохладился, видать.

Собираясь с мыслями, бродяга свел брови и вздохнул.

– Оставаться тут тебе нельзя, слышь, приятель? – бормотал себе под нос он, поднимая с земли легкое тело мальчика.

Шатающейся походкой шел старый босяк, неся на дряхлых руках крохотного сироту. Он неуклюже двигался вдоль серых, поглощенных туманным маревом домов.

– Точно дьявол тебя ко мне привел. Пошел бы ты на соседнюю улицу, помер бы там спокойно. Но нет, тебе нужно было будить меня, заболевать при мне, заставлять меня спасать твою жизнь. Да кто ты такой, малыш? – часто поглядывая на мальчика взволнованными глазами, говорил незнакомец; он бы ни за что не признался даже себе, что в этот момент ему было искренне жаль ребенка.

Следя за вздымающимися и опадающими боками больного, старик приближался к несуразному трактиру.

– Теперь поздно отправляться на тот свет, дружище. Будешь доживать в этом.

Бродяга ударил ногой по двери небольшого ветхого здания, и через несколько минут настойчивого стука ему отворил хозяин трактира.

– Что за шутки? – негодовал разбуженный человек. Протерев глаза и увидев ребенка, он оторопел.

Пользуясь заминкой, незваный гость вторгся в трактир, положил свою ношу на единственный пуф, чей вид оставлял желать лучшего, и снова вышел на свежий воздух.

– Зачем мне это счастье? – нахмурился хозяин, удерживая бродягу за плечо. – Забери его обратно, змей!

– Я не могу! Посмотри, он же не выживет!

– Да вижу, что помрет! – совсем рассвирепел трактирщик. – Поэтому убирайся вместе с ним живо!

Хмель давно покинул разум изрядно уставшего старика, так что его взгляд был исполнен стойкости.

– Послушай, – серьезно проговорил он, вручая исступленному собеседнику шиллинг. – Ему всего-то нужно тепло и немного еды. Глядишь, поправится.

Подумав, трактирщик спрятал шиллинг в карман, но рука его еще сжимала бродяжьи отрепья.

– А что мне делать с ним, когда придут гости? – холодно спросил хозяин, на что щетинистое желтое лицо старика исказилось в беззубой улыбке.

– Ты и сам знаешь: про твою лачугу помню только я и еще парочка таких же горемык. Думаю, если они заглянут, то вряд ли обратят внимание на что-либо.

Выкрутившись из крепкой хватки, нищий поспешил удалиться и оставить бедного трактирщика наедине с мыслями. В свою очередь тот некоторое время постоял на улице, все еще удивляясь произошедшему, но вскоре вернулся в помещение и запер дверь.

Стоя у порога, он издали окинул взглядом скорчившегося на пуфе малыша, но подходить не стал. Кратко вздохнув, мужчина прошел к себе в комнату и снова лег спать, забывшись безмятежным сном.

Тем временем мальчик почти перестал дрожать. Его мышцы лишь изредка сокращались в незначительных судорогах, но, вероятно, это происходило из-за кошмаров.

Проснулся он ближе к вечеру. Боль запульсировала в голове, едва он открыл глаза. Малыш попробовал сменить положение и перевернуться на бок, но спина тоже недобро дала о себе знать. Тогда он совершенно случайно издал еле слышный стон, возвестив господина хозяина о своем пробуждении.

– Боже, он еще живой, – донесся до мальчишки суровый низкий бас.

Собрав остатки сил, ребенок привстал на локтях и опасливо огляделся, после чего не сводил взора с незнакомого господина – единственного, кто находился с ним в помещении. Теперь воспоминания о минувшей ночи и о старом бродяге стали зыбкими для него.

– Ходить можешь? – резкий голос господина снова прорезал тишину.

Мальчик поспешно кивнул, не желая злить сердитого незнакомца. Однако, когда он сполз с пуфа на пол, его ослабшие ноги подкосились, и он едва не упал. Удостоив презрительным взглядом столь жалкую картину, трактирщик приказал юному гостю сесть за стол.

Не успев полностью прийти в себя, ребенок неуклюже добрался до стола. Голова его болела и вдобавок кружилась; в глазах периодически темнело. Забравшись на стул, как альпинисты вскарабкиваются на горы, малыш выдохнул с усталостью.

– Чего бы ты хотел? – равнодушно спросил господин.

Щеки мальчика вспыхнули, но не от жара.

– У меня нет денег, – признался он стыдливо.

– Тебе не нужно платить, за тебя уже внесли плату, – пояснил мужчина. – Так что ты будешь есть?

Смущенный вниманием, ребенок опустил блуждающий взгляд. Внутри его съедала тревога, ведь он не понимал, как оказался в этом месте, что ему можно делать, а что нельзя.

– Я просто голоден, – пробормотал он.

– Ясное дело, что голоден, – хозяин закатил глаза. – Скажи мне, чего бы ты хотел поесть? Не знаю ж я, что ты любишь.

– Я люблю все.

Господин вздернул бровь и направился в соседнюю комнату. У порога он остановился и обернулся.

– Пить будешь?

Малыш кивнул:

– Пожалуйста, принесите воды.

В скором времени еда была готова. Трактирщик застал гостя опустившим голову на стол и дремлющим.

– Поспишь потом, а сейчас ешь, пока еда не остыла.

Маленький путник вздрогнул и очнулся. Вид и запах еды возвратили его к жизни. Перед ним стояла миска с супом, тарелка с картофелем и яйцом и стакан воды. Оголодавший поглощал пищу быстро, едва пережевывая; какая-то часть ума подозревала, что все это может быть отнято в любую секунду, поэтому в нем проснулась жадность.

– Умерь свой пыл, – проговорил хозяин, изредка наблюдая за посетителем.

В какой-то момент любопытность в трактирщике взяла верх, и он решил задать интересующие его вопросы, когда ребенок уже завершал трапезу.

– Как давно ты ел?

Малыш озадаченно склонил голову и едва заметно пожал плечами.

– Давно, – после недолгой паузы он прибавил поникшим голосом. – Еще с мамой.

– Так у тебя есть мать. И где же она?

Пытливый и грубый тон господина отпугивал мальчишку. Его взгляд снова заблуждал по помещению, появился ком в горле.

– Нет, – пролепетал юный гость, страшась дать волю слезам и тем самым разгневать хозяина таверны. – У меня ее нет.

Долгие пару минут господин молчал, скрестив руки на груди и облокотившись на стену. Приняв какое-то решение, он прошествовал к выходу, снял с крючка поношенный сюртук и отпер дверь.

– Куда вы, сэр? – переполненный волнением, встрепенулся ребенок.

– В полицейский участок.

– Зачем? – не понимая незнакомых слов, еще больше перепугался он.

– Затем, что мне не нужны проблемы с законом. Да и держать тебя у себя мне не выгодно, – хозяин повернул голову и оценил взором пустые тарелки. – Отпустить не могу, следовательно, тебя нужно передать в надежные руки.

– Зачем? – снова прошептал малыш.

– Чтоб ты не бродяжил, а жил, допустим, в работном доме². Там тебя будут кормить.

После этих слов трактирщик вышел и запер дверь.

Почувствовав неумолимый ужас, мальчик побежал следом. Страх придал ему сил. Он толкнул дверь, но она не поддавалась. Недоверие к незнакомцу, несмотря на сытное угощение, разрасталось в душе ребенка с каждым мгновением.

Он еще раз огляделся и заметил окна. Приблизившись к ним, он обнаружил, что они тоже плотно закрыты. Вспомнив про отдельную комнату, в которую заходил господин, мальчик поспешил туда, и сразу его взору предстало окно. Вероятно, хозяин его открыл, чтоб проветрить помещение после готовки. Воспользовавшись этим, малыш приставил к стене стул, залез на него и выбрался наружу.

Не теряя времени, он, одурманенный страхом, припустил бегом насколько ему позволяли силы.

Редкие и мелкие камушки царапали порозовевшую кожу его босых ног. Ветер нахально перебирал волосы, что ухудшало видимость пути. Коснувшись затылка, юный беглец понял, что неизвестно где потерял шляпу, однако не слишком огорчился.

Устав от бега, он перешел на шаг, а после и вовсе решил остановиться и передохнуть.

Широкая улица, на которой очутился мальчик, была засажена деревьями; они уже начали цвести. Дома здесь были редки, но и те немногие являлись по праву украшением сего чудного места.

Люди тут тоже были другими: разодетые джентльмены в строгих фраках, сюртуках, цилиндрах, отутюженных брюках; дамы в пышных кринолиновых платьях и элегантных шляпках. Все они были не похожи на угрюмых громил с дубинками в руках и в железных касках, на бродяг в обносках. Народ с этой улицы являл собой население из другого государства.

Устыдившись своего внешнего вида, ребенок продолжил движение поодаль от прохожих, чтоб не мешать им и не попадаться на глаза.

Когда он перешел через дорогу, его взору открылось поле невероятных размеров, огороженное невысоким забором. Посередине прекрасного поля росли несколько стройных молодых деревьев, под ними стояли прилично одетые молодые люди и заинтересованно вели беседу. Недалеко от них располагалось масштабное и грандиозное здание в несколько этажей, приковавшее внимание юного скитальца. Он видел, как большие двери этого дома распахнулись, и в рассыпную, будто муравьи, наружу вывалились и дети, и довольно взрослые люди. Некоторые стремительно покидали территорию, выходили за ограду и шли восвояси, другие задерживались, собираясь группами и разговаривая с товарищами.

Восхищенно взирая на каждого из них, малыш простоял на одном месте, не заметив сгущения сумерек. Рассеялась последняя группка друзей, но ребенок все еще с восторгом осматривал огромное поле и величественное здание.

Его слух неожиданно потревожили шаги. За крошечным наблюдателем тоже наблюдали. Малыш обернулся на звук и насторожился, точно кот, застигнутый врасплох.

К нему приблизился юноша в темно-малиновом плаще и приветливо кивнул.

– Юный сэр, вы желаете здесь учиться? – учтивым голосом проговорил молодой человек, обращаясь к ребенку.

Тот, оторопев, что с ним разговаривает, вероятно, очень знатный господин, был в полной растерянности.

– Извините… Что? – пробормотал мальчишка, опуская глаза; однако, зря он считал, что взгляд, которым смотрит на него юноша, был высокомерным или гордым. Если бы он поднял голову, то наткнулся только на ласку и некоторое сочувствие.

– Вы желаете здесь учиться? – более внятно, но так же дружелюбно, сказал собеседник.

Быть может, юноша принял долгие раздумья над ответом за полное непонимание его вопроса, и это породило улыбку на его открытом и светлом лице.

– Такие моменты, как сейчас, заставляют меня усомниться в моем английском, – жалобно засмеялся молодой человек. – Извини, уж если кажусь тебе странным. Это здание – колледж, и ты столь долго изучал его взглядом, что я начал думать, ты хотел бы здесь учиться.

Малыш покачал головой:

– Нет, сэр. Тут просто очень красивые люди.

Подняв брови от такого приятного заявления, молодой человек снова улыбнулся.

– Неужели? Весьма необычный комментарий! Юный сэр, вы очень забавны, в самом хорошем смысле данного слова!

Заметив приятное выражение лица незнакомца, мальчишка тоже улыбнулся.

– Вот! А мне говорили, что британцы – сущая мрачность, – оповестил юноша. – Благодаря вам, я разобрался, что это миф! – помолчав и слегка посерьезнев, он спросил. – Почему же вы гуляете так поздно, сэр? И совсем один.

– А мне и не с кем больше гулять…

– Допустим, – протянул джентльмен. – Но для чего ваши поздние прогулки?

Не торопясь с ответом, малыш робко пробормотал, сам того не желая:

– Это не прогулка. У меня нет дома.

– Нет дома… – задумчиво повторил юноша, не шутя более.

Даже в вечернем свете можно было заметить перемену во взгляде молодого человека: от веселости и легкости не осталось и следа, их заменило беспокойство.

– Знаете, юный сэр, – обдумывая каждое слово, начал джентльмен. – Вы можете считать меня кем угодно, но, скорее всего, в душе я филантроп. Я предлагаю вам свое жилье, раз у вас нет собственного, я рекомендую свою персону вам в компаньоны, раз у вас такового не имеется.

Настороженность вновь овладела ребенком, когда он понял намерения юноши; опасение сорвалось с его уст:

– Вы захотите отправить меня в работный дом, – страшное слово плотно засело в его детском уме.

– Простите, я не знаю, что вы имеете в виду, – сконфуженно признался собеседник. – Но догадываюсь, что это место вам не по нраву. Даю слово чести, что ваша нога никогда не ступит туда, – с этими словами он приложил правую руку к груди.

Неожиданно для себя малыш открыл, что вид молодого незнакомца, его миролюбивое и смешливое поведение, – абсолютно все симпатизировало ему! Он не просто поверил в эту разыгранную клятву, он желал в нее верить. Душа откликается, чувствуя ласку, и продолжает слепо верить, даже если эта доброта фальшивая. К счастью, милосердие юноши являло в себе лишь искренность.

Джентльмен снял перчатку и протянул мальчику руку, боясь, что тот испугается. Но малыш вцепился в его ладонь сразу двумя руками. Он почувствовал защиту впервые за долгие часы одиночества.

– Мое имя Гаэль, – улыбнувшись, сказал растроганный молодой человек. – А тебя как зовут?

– Том, – зеркально отображая мимику нового знакомого, ответил малыш.

– Прекрасно, ты не против, если я буду называть тебя Тома́? Мне кажется, это имя лучше звучит на французский манер.

Ведя разговор на разные темы, Гаэль не спеша пошел прочь от здания колледжа, крепко держа в своей руке перепачканную рученку маленького скитальца.

Братья

Гаэль снимал флигель маленького дома в деревушке, находившейся неподалеку от школы. Сам флигель был вполовину меньше основного здания; при первом же взгляде на пристройку становилось ясно, что внутри не больше одной комнаты.

Однако обстановка обители студента создавала некую иллюзию, будто сие скромное жилище отражение души хозяина.

Отворив дверь флигеля, вошедший погружался в крошечный холл, откуда можно было направиться только в комнату, совмещавшую и спальню, и кабинет Гаэля.

Комнату наполнял свет, струившийся из единственного, но большого окна над письменным столом. На том столе в безукоризненном порядке лежали стопки книг. На узком подоконнике расположилась карта, свернутая трубой внушительного размера. Слева от окна находился диван, по вечерам становившийся кроватью; на его подлокотник облокотился строгий футляр альта. Также у противоположного подлокотника стояла широкая тумба с множеством ящиков, где жилец хранил несметное количество своих записей, рисунков, чертежей, поэтических дерзаний, нот и много чего другого. Справа от окна стена была занята только платяным шкафом.

Такая уютная комнатка сразу же завоевала симпатию маленького Тома. Мальчик обожал проводить время, изучая огромную и слегка пожелтевшую от старости карту мира. Вечерами Гаэль, по возвращении из колледжа, зажигал керасиновую лампу, ставил ее на стул, а на полу разворачивал карту, края ее придавливались книгами. Вместе с нетерпеливым Тома он садился на пол в турецкую позу и не только отвечал на все вопросы юного друга, но и рассказывал об исторических событиях, показывая на карте самое необходимое и интересное.

– Это Англия, – сказал он в один из таких размеренных вечеров, показывая карандашом границы государства на карте. – Сейчас мы находимся здесь, а именно… Приблизительно в этой точке, – Гаэль ткнул в Юго-Восточную часть страны. Хитро улыбнувшись, он покосился на заинтересованного мальчишку. – Проверка на память: помнишь столицу Англии?

Тома оторвал взгляд больших глаз от карты и выпалил:

– Лондон!

– А Италии?

– Рим.

– Франция?

– Париж, – хвастливо и победоносно заявил малыш.

– На французском? – в свою очередь еще шире заулыбался студент.

Выдержав паузу и поразмыслив, мальчик с особой старательностью проговорил «Paris», чем вызвал искренний восторг Гаэля.

– Браво, Тома, браво! Как же ты быстро все запоминаешь! Глядишь, обгонишь в знаниях своего учителя, – смеясь проговорил он, ласково гладя ученика по голове.

Гаэль любил улыбаться. Видя его улыбку, Тома не мог сдержать свою. Слыша его смех, мальчик тоже начинал смеяться. Два чужих по крови человека, найдя друг друга, уже не могли расстаться, даже разлука в пол дня была мукой для них. Оба они достаточно быстро привязались друг к другу, и эта уникальная связь проявлялась во многом, например, в копировании настроения. Если один погружался в задумчивость, другой следовал его примеру.

– Следующее, следующее! – однажды весело потребовал Тома, опять склоняясь над картой.

– Хорошо, – попытался успокоить его Гаэль, но не смог скрыть озорства в своих глазах. – Франция. Ты уже должно быть запомнил эти границы наизусть.

Без лишних слов ребенок пальцем провел по карте, выделяя контур страны.

– Превосходно! – последовала похвала. – Про что бы тебе рассказать? Хочешь послушать про Июльскую революцию? Она была в тысяче восемьсот тридцатом году, малыш. Прошло уже ровно пятнадцать лет, можешь представить? Итак, усаживайся поудобнее.

Передавая исторические и географические знания, которыми он владел, Гаэль также затрагивал философские темы, лингвистику, и некоторые науки. Все это было безумно интересно его юному другу, ребенок слушал его с исключительным вниманием, ловя каждое его слово.

Вскоре воображение мальчика увлекли книги, только он их пока не читал, а поражался интересу, горевшему в глазах студента, когда тот брал в руки очередной учебник, а лучше – роман.

Однажды вечером, когда по привычке Гаэль раскрутил карту и поставил свечу на стул, Тома переставил свечу на письменный стол, где уже лежала выбранная им книга.

– Я хочу читать, – заявил ребенок. – Научишь меня, пожалуйста?

Карта сама свернулась в трубку и осталась лежать на полу. Студент пододвинул второй стул поближе, и они оба склонились над книгой.

– Этот роман на французском языке, – пояснил старший, но Тома не отрекся от желаемого.

– Значит, я буду читать на французском, как ты, – просиял мальчик.

– Твое стремление к знаниям похвально, мой дорогой друг, – с братской нежностью изрек молодой человек. – Однако на гору взбираются постепенно, шаг за шагом. В данную минуту, к сожалению, ты не сможешь прочесть эту книгу, но чтобы это было тебе по силам в ближайшем будущем, я могу помочь тебе выучить алфавит. Затем мы перейдем к всевозможным правилам чтения, и только после этого к книгам.

План действий не напугал малыша; он отодвинул роман и согласился начать учить буквы. Через час Тома уже знал алфавит наизусть.

– Это было слишком легко, Гаэль, – сказал он, зевая. – Давай сразу и правила выучим?

Юноша, улыбаясь, покачал головой.

– Ну уж нет! Мне надо какими-нибудь силами приковывать твой интерес, – рассмеялся он. – Иначе ты уйдешь от меня, когда мне ничего не останется рассказать.

– Я никогда так не поступлю! – возмутился мальчишка, уставившись на собеседника взглядом, в котором безграничная преданность смешивалась с укором.

Поспешив загладить свою вину за сказанное, Гаэль уверил:

– Я знаю, знаю. Мне вздумалось пошутить. На самом деле, уже поздно. Я жажду забыться сном, да и ты, право, тоже изрядно устал.

Условившись перейти к правилам завтра, они погасили свечу и легли спать.

На следующий вечер, возвратясь из колледжа, студент не забыл о данном обещании.

Когда за окном уже совсем стемнело, Тома отложил лист, где прописывал и читал различные сочетания букв и маленькие слова, и тяжело вздохнул.

– Странно, – буркнул мальчик. – больше это не кажется мне веселым.

– Почему же? Здесь нет ничего странного! – отозвался Гаэль с другого конца комнаты; он сидел на полу и перебирал ноты. – Теория всегда сложна и смертельно скучна. Но это не повод сдаваться в плен своей лени! – он подошел к ученику, держа в руках разлинованную бумажку. – Смотри, это ноты. Кажется, всего лишь какие-то хаотичные точки, верно? И их положение, как ты понимаешь, должно быть просчитано точно. Для этого нужно учить теорию, а затем следуют долгие и мучительные дни практики. И что ты получаешь в конце? Вот что!

Гаэль взял альт, лежавший на столе, и в комнату нахлынули мелодичные звуки, лившиеся из-под смычка.

– Сыграй еще что-нибудь, – попросил Тома, когда последние отголоски песни утихли. – Я допишу и дочитаю все завтра.

– Как прикажете, – учтиво кивнул старший и начал другую пьесу.

Спустя месяц тренировок, малыш мог гордиться тем, что освоил правила чтения и приступил к тому самому роману. Однако, чтобы понять смысл текста, ему потребовалось пополнить словарный запас и выучить грамматику. В трудные часы ребенок в отчаянии думал бросить все, но после, замечая знакомое слово в какой-либо книге, или понимая случайно брошенные Гаэлем фразы на французском, Тома ободрялся и с укрепленными надеждами приступал к учебе. Для своего возраста он был чрезвычайно серьезен; одолев роман и добившись своей цели, он не остановился.

Спустя пару недель после прочтения первой книги, мальчик принялся искать новое чтиво среди того, что имел его старший друг. Выбрав небольшую пьесу, Тома раскрыл ее на середине и ужаснулся: он не понимал ни слова.

Тут же в дверях появился Гаэль; он выглядел измотанным и опечаленным. Задумав приободрить его, ребенок не без волнения решился вести с ним диалог на французском.

– Почему ты грустишь? – робко спросил Тома, боясь допустить ошибки.

Гаэль лег на диван, поэтому малыш не мог заметить его на миг появившейся улыбки.

– Я не грущу, – отвечал ему старший на своем родном наречии. – Это всего лишь усталость.

Тома бросил сочувственный взгляд на друга, а затем снова посмотрел на книгу, которую держал в руках.

– Гаэль? Что это за… – малыш задумался, припоминая иностранное слово, однако сдался и произнес его на английском: – …язык?

Он передал ему пьесу, и студент, едва увидев обложку, с готовностью сообщил:

– Итальянский.

– Ты и его знаешь? – удивился мальчик.

– Да, – без хвастовства сказал юноша. – Мой отец – корсиканец, переехавший в Реймс. Мать – француженка. Мы, конечно, чаще использовали французский, но и итальянский тоже не редко звучал в нашей семье. Он как второй родной язык для меня.

Новый факт еще больше поразил Тома.

– Сколько языков ты знаешь? – расспрашивал он на английском, однако Гаэль, видимо, бросил ему вызов, продолжая говорить на французском.

– Французский, итальянский, английский. Также учу латынь и планирую в скором времени приняться за греческий.

Мальчик присел на край дивана и сочувственно вздохнул:

– У тебя, верно, голова трещит от таких знаний.

Студент засмеялся, привстал на локтях, и затем сел рядом с юным другом.

– Нет, – покачал светлой головой он. – Мне это приносит радость. Ты и сам понимаешь.

Несколько минут они оба молчали. Слышен был лишь марш часовых стрелок. Лицо молодого человека снова омрачила тоска.

– Ты был прав, Тома, – тихо признался Гаэль. – Я и впрямь опечален.

Мальчик с тревогой посмотрел на друга, ничего не говоря и дожидаясь, когда тот продолжит.

– Сейчас, как ты знаешь, июнь. Я окончил колледж несколько недель назад и тянул время, хоть у меня заканчивались деньги. Что я имею в виду?..

Снова молчание. Война меж мыслями является причиной запинок и долгих пауз.

– Мне нужно уезжать, – сокрушенно доложил Гаэль, не в силах смотреть на собеседника; однако если бы он перевел взгляд, то наткнулся бы на преданную, исполненную решительности улыбку.

Когда-нибудь люди научатся смотреть в глаза.

– Все еще не понимаю из-за чего ты грустишь, – просто заявил Тома. – Я ведь поеду с тобой.

Студент живо обернулся, не веря своим ушам; на его лице застыла неловкая милая улыбка. Крепко обняв ставшего столь дорогим мальчика, он пробормотал:

– А я опасался, что ты захочешь остаться…

– Ни за что! Ни за что! – выпалил Тома, округляя глаза. – Я никогда с тобой не расстанусь! Никогда. Если кто-то нас разлучит, я сбегу от него и найду тебя все равно!

Тронутый такой бескорыстной верностью, Гаэль поднялся с дивана и стал напротив мальчика, с наигранной торжественностью произнося слова:

– Властью, данной мне мною, – эта фраза вызвала хохот у ребенка; юноша же, сохраняя артистизм, был якобы серьезен. – Объявляю Тома, пяти лет от роду, моим братом, и обещаю верой и правдой служить ему, помогая в трудную минуту.

Стоя на диване, Тома был практически на одном уровне с Гаэлем.

– Я принимаю эту честь с благодарностью, – ребенок подражал тону старшего; во взоре его не прослеживалось и намека на фальшь. Он у обоих излучал искренность. – Я буду предан тебе вечно!

Если бы кто-нибудь посторонний наблюдал эту сцену, он бы назвал ее слишком театральной. Однако, так как в комнате не нашлось ни единого, кто мог судить, души двух людей верили и четко знали, что произнесенная речь не пуста.

Этим же прекрасным вечером Гаэль и Тома вместе пошли в город и купили два билета на поезд до Плимута и на пароход, отчаливавший вечером следующего дня. Придя домой, они собрали вещи, и молодой человек отплатил хозяину дома за аренду.

Часа в четыре утра жильцы оставили комнату, а в шесть – завтракали, слушая стук колес поезда. Прибыв в Плимут, путники отобедали и разместились на пароходе.

Ночью не появлялось желание спать. Тома, выйдя на палубу, завороженно смотрел на удаляющуюся землю, а когда и ее очертания поглотил мрак, мальчик поднял голову и долго смотрел на небо.

Путь

домой

На утро пароход прибыл в Кале.

Помогая Гаэлю нести его вещи, Тома был слегка рассеян; его расширенные глаза пробегали по каждому пассажиру, любому прохожему; здания и природа в виде одиноких деревьев также не оставались обделенными его вниманием.

– Тома, будь внимательнее! – остерег малыша Гаэль, когда они вместе сошли с судна.

Мальчик обернулся, но от неожиданности не сразу разобрал по-французски. Новый для него язык теперь звучал везде. Он не являлся напечатанным текстом на пожелтевших страницах, он был свеж, дышал, жил, доносился из уст окружавших мальчишку горожан, звучал в разных тембрах и с множеством интонаций. Чувствуя разгорающееся волнение, Тома не отходил от своего названого брата дальше, чем на метр. Голова его кружилась от потока голосов. Задрав голову, он посмотрел на Гаэля; взгляд того был ясен и полон нежности.

– Куда мы идем? – по привычке малыш говорил с ним на английском, собеседник это заметил, однако он такой привычки не имел.

– Сейчас позавтракаем, а затем будем искать карету, чтобы поехать в Реймс, – отвечал Гаэль. – Мне нужно навестить отца. Он не знает о нашем приезде, так что для него это обернется сюрпризом.

Улица л'Этап, по которой ступали путники, вливалась в многоголосую Оружейную площадь, где развернулась ярмарка; веселая толпа наполняла окрестности гулом и рокотом. Поверх их голов высилась Сторожевая башня с гигантской разверзшейся пастью, словно кричащий зверь, тонущий в потоке людских тел.

Карету удалось найти лишь после обеда, ближе к вечеру; мало кто соглашался мучить лошадей долгой дорогой. Все же уговорив извозчика, путники загрузили свои вещи, уселись поудобнее и отдали приказ ехать.

– Уверен, тебе понравится старый добрый Реймс, – негромко проговорил Гаэль, когда мальчик устало положил голову на один из чемоданов. – Мой отец примет тебя, будто родного сына, ты можешь не беспокоится, он справедлив и добр.

– Прямо как ты, – заметил Тома, взирая на брата из-под полуопущенных век.

Карета была наглухо закрыта со всех сторон, а полумрак внутри нагонял сон на ребенка.

– Возможно, но он все еще мой недосягаемый идеал, – серьезно изрек юноша; в какой-то момент он просиял улыбнувшись. – У нас прекрасный дом! Я помню, окно моей комнаты выходило на восток, и я любил просыпаться рано и следить за тем, как светлеет небо. Подвигал стул, залезал на подоконник и сидел, наслаждаясь сладковатым ночным воздухом. Рядом с окном рос аккуратный клен, чья крона была естественна и кругла; он успокаивающе шептал мне колыбельные при малейшем порыве ветра. У нас есть дивный сад, я обожал там гулять, особенно, если нужно побыть наедине с мыслями. Со всех сторон тебя окружают подстриженные кусты, миловидные деревца… Как только мы приедем, я познакомлю тебя с нашими дорогими слугами, у нас их не много, но они не просто рабочие, они – члены семьи. Их совсем не много. Самый близкий наш друг – садовник, синьор Моретти, знавший меня с рождения. Право, эти люди дороги нам с отцом. Еще у нас есть небольшая конюшня, нашей лошади уже двадцать шесть лет. Представляешь, Тома, она старше меня на четыре года! Ее зовут Тереза, она кочевала с моим отцом, когда тот покидал Корсику, и до сих пор она с ним. Какое же кроткое существо наша Тереза! Если захочешь, ты можешь прокатиться верхом, Тома, это совершенно безопасно. В этих черных глазах теплится столько ума и любви, что заглянув в них, ты не сможешь не отразить эту любовь и признательность в своих глазах и на своем лице…

Тома, борясь с усталостью и сном, старался внимательно слушать. Хоть во взоре можно было по ошибке прочесть безучастие, его сердце трепетало от теплоты, звучавшей в голосе Гаэля.

– Извини, что утомляю тебя разговорами, – сконфуженно сказал он, очнувшись от воспоминаний. – Поспи, дорога длинная.

Малыша не стоило уговаривать. Глаза его сомкнулись, и спустя каких-то несколько секунд пришел крепкий сон.

Тома пробудился, когда карета остановилась.

– Мы приехали? – зевнул мальчик, потягиваясь и разминая затекшую спину.

– Нет, – в недоумении нахмурился Гаэль и поспешил выйти. – Жди тут, – скомандовал он и закрыл дверцу.

До слуха мальчишки донесся разговор, из которого он понял, что возница дальше не поедет даже за дополнительную плату: лошадь вымотана. Словно в подтверждение, дверца кареты снова отворилась, и Гаэль с озадаченным видом попросил Тома выйти, а сам начал доставать чемоданы наружу. Дождавшись полной разгрузки транспорта, возница сел на козлы; лошадь двинулась тихим шагом.

Вечер обретал густую окраску. Путники, нагруженные вещами, направились искать другой экипаж.

По правую сторону от Тома расположилось огромное здание с двумя рядами окон с голубыми деревянными ставнями; над полукруглыми воротами, выкрашенными в такой же цвет, значилась надпись «Hôpital Général», обрамленная искусными завитками. Слева, на фоне просыпающихся звезд, высился грозный шпиль белесой церкви.

– В каком мы городе? – поинтересовался ребенок.

– Это Сент-Омер, замечательнейшее место! – сообщил юноша. – Я тут был несколько дней до отъезда в Англию.

И здесь отыскать карету представлялось практически невозможным, особенно на ночь глядя. Извозчики разводили руками и качали головами, слыша предложение о поездке до Реймса или хотя бы до Лана. «Переждите ночь, на утро легче будет найти желающих,» – советовали они, однако молодой человек дорожил временем и наотрез отказывался ночевать. Огромного труда стоило выловить в сети улочек фиакр и упросить кучера за повышенную плату доехать до Арраса. Гаэль погрузил багаж, помог Тома забраться и устроился сам. Их снова ждал долгий путь, единственное утешение – он был легче, благодаря лунной и тихой ночи, навевавшей дремоту и позволявшей забыться.

Одной рукой обнимая спящего маленького брата, Гаэль тоже уснул незаметно для себя.

За

плеском

волн

не

слышно

шума

перемен

Через день путники добрались до Реймса. Дорога их, отнюдь не легкая, пролегла через Аррас, Сен-Кантен и Лан, где они едва ли делали передышки, стараясь сразу поймать следующий транспорт; последние два извозчика, по настоянию юноши, подгоняли лошадей, и те переходили на размашистую рысь.

Распрощавшись с кучером, они решили позавтракать в таверне, а после продолжили дорогу пешком: некоторые улочки не годились даже для двуколок.

– Я вижу, мой дорогой Тома, путь тебя измотал, – заметил Гаэль. – Наше путешествие скоро подойдет к концу, и ты сможешь отдохнуть.

Путники свернули с улицы Ларж на де ля Кутюр; после этого от юноши так и веяло нетерпением: он вглядывался в знакомые дома, видно было, как дыхание его часто сбивается.

– Много чего изменилось! – воскликнул он, оглядываясь с восторгом.

Забыв про усталость, Гаэль быстрым шагом направился к воротам прекрасного двухэтажного дома. Тома еле поспевал, отдавая все свои последние силы, чтобы его скорость соответствовала скорости провожатого.

Небрежно сбросив с себя чемоданы, молодой человек несколько раз постучал в ворота, заглядывая во двор через резные щели в заборе. Не прошло и пяти секунд, как его стук снова разнесся над окрестностями.

– И дом поменялся… Все поменялось… – взволнованно прошептал юноша. – Видно, дела отца идут в гору. Прежде это был скромный уголок!

Едва его слова утихли, роскошная калитка отворилась и показался привратник.

– Добрый день, месье! – кивнул ему Гаэль.

– Добрый день, – ответила бесстрастная фигура.

– Мы с вами не знакомы, но я сын синьора Равелло, живущего в этом поместье, – подавляя приступы счастья, сообщил путник. – Пожалуйста, не говорите ему ничего о моем прибытии! Я хочу сам прийти, неожиданно! Пропустите меня, месье.

– Я не могу вас пропустить, – бросил привратник, оценив ледяным взглядом пыльную одежду юноши, никак не сочетавшуюся с превосходным видом дома, которого он называл своим.

– Почему же? – возмутился Гаэль.

– Я не имею понятия про какого синьора вы мне только что рассказали.

– Как же! Вы не знаете, кому вы служите?! – студент недоверчиво свел брови; лицо слуги оставалось непроницаемым, точно камень.

– Я служу графу де Кюри, – каждое слово привратника омрачало лицо его молодого собеседника и повергало его разум в недоумение. – Это поместье принадлежит только графу де Кюри. Он отбыл в Париж и вернется не скоро, так что я не имею права вас впустить.

Гаэль отшатнулся, ему казалось, что под ногами разверзлась пропасть; голова загудела от неожиданного известия. Маленький Тома не сводил с него глаз, полных смятения.

– Подождите… – шептал юноша, силясь прийти в себя. – Подождите. Но здесь живет мой отец…

– Это поместье – сад, дом, все пространство, огороженное забором, – всецело принадлежит графу де Кюри, – безжалостно повторил слуга.

– Но как же! Вы не знаете при каких обстоятельствах было продано поместье? – впиваясь взором в человека и теряя контроль, допытывался Гаэль.

– Я не располагаю сей информацией.

– Что сталось с прошлым владельцем? Он жив? Где он живет? Или же он…

– Я не знаю, месье, – качнул головой привратник; терзания незнакомца растопили на его лице некое сочувствие.

Юноша долго неподвижно стоял, вперив ошеломленные и опустошенные мысли вглубь сада. Затем, шатаясь, он подошел к Тома и поднял свой багаж с земли.

Голос слуги долетел до него, будто отзвук далекого эха:

– Мне передать графу де Кюри о вас?

Ничего не ответив, Гаэль пошел прочь от поместья, ведя малыша за собой.

Впервые поселившиеся между ними молчание являлось столь угнетающим. Мальчик не до конца осознавал, что происходит и почему их не впустили, а ужасающий вид всегда радостного друга только усиливал его треволнения.

– Гаэль, – робко пискнул он. – Что случилось?

Брат ответил не сразу, малыш боялся повторять вопрос.

– Я не понимаю… Не понимаю… – пробормотал студент не своим голосом.

Больше мальчишка не решался с ним заговорить.

Ломая голову над тем, идут ли они бесцельно, или нет, ребенок заметил, как шаг Гаэля замедлился. Вскоре путешественники остановились у небольшого дома.

Стук призвал дворецкого.

– Здравствуйте, месье, – поприветствовал он.

– Добрый день, – проговорил гость бесцветным голосом. – Здесь еще живет мадам Бертлен?

– Да, это ее владения.

«Владениями» служака называл аккуратный маленький домик с пристройкой и крошечный цветущий садик с прудом, полным золотых рыб.

– Мадам сейчас дома? – получив положительный ответ, молодой человек продолжил. – Доложите, пожалуйста, мадам Бертлен, что к ней пришел Гаэль Вюйермоз, ее старинный друг.

Приняв от гостя визитную карточку, дворецкий не успел удалиться, как на пороге домика появилась дама. Она всплеснула руками и заторопилась навстречу путникам; дворецкий посторонился, уступая ей дорогу.

– Я не в силах поверить! – восторгалась она, обнимая юношу по-приятельски, с деревенской сердечностью. – Месье Вюйермоз нас не забыл! Ах, как славно, что вы приехали! Давно ли вы во Франции?

– Нет, – незваный гость качнул головой.

– Это что же, ваш маленький слуга? – умильно улыбнулась женщина. – Хорошенький.

– Вовсе нет! – Гаэль мигом вернулся к действительности, густо краснея и надеясь, что малыш ничего не разобрал. – Это мой названый брат, его зовут Тома. Он плохо говорит по-французски, но очень старается.

– И впрямь чудный ребенок! – воскликнула мадам Бертлен и опомнилась. – Зачем мы стоим на улице? Пройдемте же скорее в дом, выпьем кофе, вы мне расскажете о своих приключениях за пределами родины, месье Вюйермоз. Право, я очень соскучилась по вашему обществу! Пройдемте.

Однако Гаэль не сдвинулся с места.

– Погодите.

Дама обратила внимание на его подавленное состояние.

– Что с вами… – мигом осознание озарило ее, и она издала сочувственный вздох.

– Что с моим отцом? – негромко произнес юноша, приготовившись ко всему.

Мадам Бертлен внимательно посмотрела на старого друга и изрекла:

– И данный вопрос – первый… Это многое говорит, месье, вы могли бы сетовать насчет поместья, но…

– Прошу, ответьте мне! – в негодовании воскликнул Гаэль, что заставило женщину вздрогнуть.

– Ваш отец переехал в Провен…

– Так он жив! – выдохнул молодой человек, щеки его снова обрели живой цвет. – Какое же это счастье! Говорите, говорите! Где он? Вы знаете его точный адрес? – расспрашивал обезумевший сын, доставая маленькую записную книжку из внутреннего кармана жилета.

– Да, конечно! Насколько я помню, он живет на улице Марго. Запишите! – она продиктовала гостю все, что знала. – Странно, разве синьор Равелло сам не должен был вам рассказать? – тихо проронила хозяйка.

Спрятав блокнот обратно в карман, Гаэль виновато поморщился.

– Я не пользовался почтой все четыре года пребывания в Англии, – сокрушенно признался он. – Представляю, отец сильно переживал…

– Признаюсь, мне не ловко, месье Вюйермоз, заставлять гостей стоять у порога, – мягко сказала мадам Бертлен. – Еще раз умоляю вас пройти в дом. Ваш спутник выглядит изнеможенным.

Гаэль обернулся и рассеянно посмотрел на маленького Тома; тот, если и был уставшим, не подавал вида, перенося трудности с гордостью и терпением. Старший брат слабо дернул уголками губ, но неискренняя улыбка лишь разогрела сочувствие во взгляде малыша.

– Прошу меня простить, мадам Бертлен, – вздохнул молодой человек, склоняя светловолосую голову. – Но я хочу увидеть отца как можно скорее. Мне нужно ехать в Провен. Еще раз извините.

– Но постойте! Я хочу быть вам полезной, месье Вюйермоз. Отправляйтесь в путь в моем экипаже, наши кони молоды и резвы, – удерживая гостей, она окликнула кучера и велела подготовить экипаж для поездки.

Гаэль сердечно пожал руку мадам, не веря такой удаче.

– Спасибо вам, мой дорогой друг! Как мне вас отблагодарить? Мне не жалко для вас никаких наград.

– Моя награда в том, что вы называете меня другом, месье, – с улыбкой молвила женщина, следя за выполнением ее приказа.

Экипаж был полностью готов. На козлах сидел кучер, державший тонкую плеть над двумя бурыми жеребцами.

Осыпая великодушную женщину благодарностями, Гаэль усадил в транспорт маленького брата. Когда после всех прощальных лобызаний можно было ехать, кучер подстегнул плетью коней, и карета заторопилась оставить хозяйский дом позади.

Сирень

,

позабытая

из

-

за

чая

Над высокими обросшими зеленью холмами восходило бледноликое солнце. Его любознательные лучи пробирались во все укромные места, протискивались в любые темные углы и непременно озаряли утренним светом. Купаясь в этом теплом свечении, певчие птицы взмывали в небеса, будто проталкивая солнце и помогая ему подняться, чувствуя его преклонный возраст.

В восемь часов утра карета минула церковь Сен-Круа, и через минуту у скромного двора кучер остановил лошадей, несшихся во весь опор. Из экипажа чуть ли не на ходу выпрыгнул молодой человек, он помог слезть со ступенек ребенку и взвалил на себя чемоданы. Но даже ноша не умерила его пыла. Позабыв распрощаться с возницей, юноша ринулся к невысоким воротам и принялся настойчиво стучать.

Дверь приоткрылась, за ней виднелась смуглая и морщинистая физиономия слуги.

– Месье Гаэль Вюйермоз? – издал сдавленное восклицание тот, полностью отворяя дверь.

– Синьор Моретти! – не помня себя от радости юноша бросился в объятия к старому невысокому человечку.

Слуга что-то невнятно пробормотал, и, к сожалению, Тома остался совсем за гранью понимания диалога, так как тот велся на итальянском.

– Ну что же вы, что же! – между тем отстранился от слуги Гаэль, однако держа ладони на его тощих плечах и с невыразимой нежностью заглядывая во влажные глаза старого друга. – Мой любезный Моретти, не стоит проливать слез! Я вернулся, и даже не один! – он указал движением руки на крошечного спутника. – Бедный сирота стал моим любимым братом!

Заметив обращенные на него взгляды, Тома слегка поклонился.

– Право, вы неизменно добры! Какое же счастье, что время не переменило ваши нравы, месье Вюйермоз! – с улыбкой сказал Моретти.

– Послушайте, но где же отец? – взволнованно спросил юноша. – Он здоров?

– Еще бы! Вы заявились в тот момент, когда синьор Равелло и я пересаживали сирень. Он все еще ждет меня и, вероятно, бранит за долгую отлучку, – слуга лукаво усмехнулся.

– Я сам к нему приду! – выпалил молодой человек. – Не предупреждайте его, милый Моретти, прошу!

Слуга лишь сделал жест рукой, пропуская вперед господина и маленького гостя, а сам взял весь багаж и пошел следом.

Гаэль, забыв обо всех, побежал по единственной тропинке, ведущей, очевидно, в сад.

Он замер, увидев среди зелени и цветов старика. Тот был одет в простую одежду, в ней юноша узнал старый жилет, которому уже было более двадцати лет, и широкие штаны из толстого сукна, также не отличавшиеся новизной. Старик стоял спиной к гостю и окапывал куст, не прерывая недовольное бормотание.

– Ну и где он? – доносилось до ушей пришедшего молодого человека. – Вот же лентяй, только и придумывает поводы, чтоб от работы отлынивать…

– Не стоит наговаривать на доброго Моретти, отец, – бесшумно подойдя ближе, бросил Гаэль. – Он поистине предан вам.

Старик вздрогнул и обернулся, лопата выпала из его рук, которые он словно сложил в молитве.

– Гаэль! – прошептал он, глядя на сына широкими и ясными глазами, полными шока и бесконечной любви. – Гаэль!

Юноша бросился к нему в объятья.

– Простите меня, отец, – видя слезы на смуглых щеках старца, виновато произнес сын. – Я знаю, вы мне посылали письма, но я не пользовался почтой, у меня едва хватало денег… Мне ужасно стыдно!

– Ах, понимаю, понимаю, – горько отвечал ему седовласый синьор Равелло. – Тебе не за что себя корить. Однако, что и говорить, я провел сотни ночей не смыкая глаз, думая о тебе…

Гаэль ни на миг не сомневался в этом заявлении, он стал винить себя еще больше, только уже молча. Отпрянув, старик посмотрел на юношу с восхищением, смешанным с долей досады.

– А я, балда, ожидал увидеть все того же парнишку восемнадцати лет, – смеясь и стараясь не лить слезы, выдавил синьор Равелло.

– Что же вы…

– Четыре года прошло ведь…

– Ну, отец! Право, перестаньте! – мягко возмутился Гаэль. – Вы живы и здоровы, я жив и здоров! К тому же, я нашел вас, мы вместе. Все замечательно, а вы тем временем печалитесь и гневите судьбу. Так нельзя, прекращайте!

– Прав ты, прав, – бормотал старик, быстро кивая; он был чрезвычайно суеверен. – Но как же ты меня нашел? Я думал, что это невозможно…

– Нисколько! Это оказалось очень даже просто.

– Просто?! Как же, Гаэль?

– Я вам все объясню, – обещал сын. – Но не здесь. Мы очень устали в пути и хотели бы отдохнуть.

Старик Равелло непонимающе воззрился на молодого человека и насторожился.

– Мы? Ты сказал "мы".

Гаэль улыбнулся и уверенно кивнул:

– Я не ошибся, а ты не ослышался. Да, я сказал "мы", потому что в Англии я не мог расстаться с моим вернейшим другом – мальчиком-сиротой. Его зовут Тома, и я попрошу считать его моим братом.

Сохраняя непонимающий вид и обдумывая каждое слово, отец выглядел слегка напряженным.

– Сколько же ему лет? – спросил он.

– С недавних пор – пять, – ответил Гаэль, и нетерпеливо повернулся в сторону дома. – Пойдемте же! Я вас познакомлю!.. Вы только поглядите… вон, в окне! Синьор Моретти уже разливает чай по кружкам и любезно переговаривается с Тома! Присоединимся к ним, отец!

Семья

Гаэль не ошибся, его маленький брат удобно устроился за круглым столом, накрытом белой скатертью в честь столь радостного события. Миловидные простые тарелки красовались рядом с керамическими кружками, над которыми клубился пар от горячего душистого чая.

Моретти поставил дивный чайник в центр стола и посмотрел на часы.

– Превосходно! – воскликнул он, и Тома, отвлекшись от своих дум, посмотрел на него. – Месье, вы голодны? – учтиво спросил слуга.

Мальчик решительно кивнул, наконец хоть что-то поняв.

– Мясной пирог уже готов, – сказал Моретти, в то время как дверь распахнулась, и на пороге появились счастливые отец и сын.

– Мясной пирог! – подхватил вошедший Гаэль. – Неужели нам предоставится такая честь испробовать ваш пирог, Моретти? Я ведь до сих пор помню, как восхитительно вы готовите!

Польщенный слуга поклонился. Он подошел к печи и вынул дымящееся чудо, мгновенно распространившее аппетитный аромат по всей комнате.

Пирог поставили напротив чайника и разрезали на равные доли. Как ранее сказал Гаэль, синьор Моретти был не просто слугой, но преданным старым другом, пережившим вместе с хозяевами и удачи и несчастья; поэтому ему разрешалось есть за хозяйским столом рядом со своим господином. Так же он поступил и сейчас, заняв место по левую руку от синьора Равелло.

Тома все это время либо изучающе озирался, либо бросал робкие взгляды, короткие, как вспышки молний, на людей, неожиданно ставших для него семьей. Пока Гаэль, зайдя в дом, отдавал дань великолепию пирога, малыш изучал незнакомого человека, приветливо ему улыбнувшегося и протянувшего смуглую руку.

– Добро пожаловать, сын мой, – произнес хозяин по-английски. – Меня зовут Фабио. Надеюсь, тебе полюбится наша скромная обитель.

– А меня зовут Тома, – смущенный и благодарный за теплый прием, он едва мог воплощать мысли в речь.

Услышав сей краткий диалог, Гаэль отвлекся от созерцания пирога.

– Ну отец! Не ведитесь на удивленный взор этого юнца, он понимает и на французском, однако стесняется в этом признаться.

После еды господин и хозяин совершенно позабыли о недавнем занятии – пересадке сирени. Старый Моретти отправился в свою коморку, чтоб насладится полуденным сном и отдохнуть, ведь солнце в зените, по его словам, плохо влияло на его организм.

Маленький Тома, все еще сидя за столом, наблюдал за переменившимися настроениями отца и сына; он косился на старшего брата и чувствовал исходящее от него смятение, хоть тот и старался держать себя в руках. Отец, стараясь не смотреть в глаза сыну, тоже выглядел растерянным.

– Прошу, покажите мне ваш новый дом, – прервал тишину Гаэль, поднимаясь; Тома тоже поспешил встать из-за стола.

Еле заметная дрожь пронзила старика. Он несколько раз кивнул и что-то пробормотал.

Ныне синьор Равелло располагал миловидным крошечным двухэтажным домиком. Как узнали прибывшие путники, на первом этаже находились прихожая, кухня и комната Моретти. Поднявшись на второй этаж, они очутились в небольшом зале, практически необставленном мебелью; оттуда левая дверь вела в комнату синьора Равелло, а правая – в его библиотеку.

– Можно мы пойдем туда? – спросил Тома, указывая на правую дверь.

– Ну конечно! – ответил старик, обрадованный вызванным интересом, и отпер. – Единственное, о чем попрошу: простите мне сей ужасный беспорядок.

Малыш и не заметил бы ничего, а вот Гаэль все глубже погружался в думы, делавшие его пасмурнее осеннего дня.

Оставив сопровождавших, Тома размеренным шагом прошествовал вдоль старого книжного шкафа, единственного в помещении. Поднявшись на носки, он узрел дивную книгу в алом переплете и с разрешения вынул ее из общей массы. Надпись на обложке оказалась на английском и гласила: «Мифы древней Греции».

Припоминая рассказы старшего брата о Греции, ее истории и мифах, мальчик в предвкушении перевернул первые страницы и погрузился в чтение, не замечая бормотания взрослых. Когда он перелистывал десятую страницу, ему на плечо опустилась рука старика; Тома, не заметив, что к нему приблизились, вздрогнул и резко поднял голову.

– Извини, что напугал, – проговорил синьор Равелло; уголки его губ слегка подрагивали. – Я вижу, тебе интересно, да?

Только сейчас ребенок заметил, что Гаэля нет в комнате. Потому-то и не следовало замечаний по поводу языка.

– Весьма, – ответил Тома и провел пальцами по шершавой обложке, в глубине души чувствуя трепет. – Я уже слышал много таких историй от Гаэля, но здесь, видимо, их намного больше.

– Ты прав, в этой книге собраны практически все известные мифы, – кивнул старик.

На этом разговор испустил предсмертный вздох, грозя умереть и выплеснуть в свет неловкость.

– Гаэль тебя многому научил, – продолжал он, с напускным вниманием разглядывая корешки книг.

Всмотревшись в лицо собеседника, Тома не заметил лукавства и с облегчением перевел дух.

– Я люблю его слушать, – просто признался малыш. – Он рассказывает интересно и вовсе не сложно. Ведь он и школу окончил, и книг столько разных прочел…

– Не строг ли он с тобой? – серьезно спросил седой отец. – Он иногда может переборщить, такой уж он человек.

Ребенок непонимающе склонил голову. Строг? Про одного и того же человека они говорили?

– Он никогда не был строг ко мне, месье! – поспешил заверить Тома. – Наоборот, он ласков и мил. Гаэль любит меня, и я тоже его люблю.

После этой фразы в комнате воцарилось молчание; мальчик углубился в чтение, в то время как старик подошел к круглому окну.

На лестнице послышались шаги, вскоре в библиотеку вернулся Гаэль.

– Тома, – улыбнулся он. – Хочешь, я могу найти такую же книгу, только на французском? Как я помню, тут их два издания, – задумчиво сказал юноша, изучая содержимое каждой полки. – Правда, отец?

Последовал утвердительный ответ.

– Ах, вот же! – его взгляд задержался на одной из книг, идентичной первой.

– Спасибо, но мне удобнее на английском… – запротестовал малыш, но Гаэль, все же, вручил ему свою находку.

– Так что же? – издал он лукавый смешок и обернулся к отцу, предоставив маленького брата редкому и не горькому одиночеству.

Капля

смуты

в

юную

душу

После ужина, когда Моретти удалился к себе, а Тома встречал сны в погруженной во мрак спальне, на кухне зажглась керосиновая лампа, и на стене отразились два силуэта.

Гаэль придвинул кресло поближе к креслу отца. Во тьме их лица были печально-серые; оба собеседника предчувствовали разговор лишенный радостных переживаний.

– Я знаю о чем ты спросишь, – нарушил тишину старик, склоняя голову. – Это естественно. Спасибо, что ни о чем не говорил ранее; будет лучше, если этот разговор коснется только наших ушей.

Словно не услышав данную фразу, юноша пробормотал:

– Не понимаю с чего начать… Вы продали дом, переехали… Что произошло после моего отъезда, отец?

Послышался ожидаемый тяжелый вздох, после чего некоторое время ни единый шорох не тревожил покоя темной комнаты; изредка лишь блестели синие слабовидящие глаза старика, в которых отражался тусклый огонек лампы.

– Много чего произошло, – пробормотал отец.

– Я буду слушать, даже если разговор затянется до восхода.

– Да, да… Произошел кризис, неурожай, голод. Сорок четвертый год казался ужасным; настал сорок пятый, он был убийственным. Неужели это только начало? – прошептал Равелло, проводя дрожащими пальцами по лбу. – Когда ты уезжал, я и подумать не мог, у меня не было даже предположений о таком безжалостном будущем. Спустя три месяца после твоего отъезда мой доход становился скуднее и скуднее. Может быть, это не являлось следствием кризиса. Право, не знаю. Я выдал зарплату слугам и распустил их; пожелал остаться только Моретти, он верен мне. Пожалуй, благодаря ему я не кончил существование, раскачиваясь на веревке или сжимая револьвер в руках, сведенных судорогой. Судьба повернулась ко мне лицом, искаженным в приступе истерического смеха. Ни на что не хватало денег, работа уже не кормила, а отбирала остатки сил. Тогда я решил продавать; продавать, как мне казалось, самое ненужное. Затем я начал постепенно расставаться с семейными ценностями, с памятью. Ушли драгоценности твоей матери, картины, которые хоть чего-то стоили, затем мебель… Дом буквально опустел. Пол года – и я уже сдаю половину дома и сада в аренду, продаю Терезу, – подругу, сломленную возрастом. Год – мой работодатель разорился, я потерял работу, но искал, искал новую! Руки, готовые трудиться за любую плату… нас таких было много. Ночами я, хоть и чувствовал изнеможение, вперив глаза в потолок мечтал о том, чтобы ты не испытывал нужды так, как ее познал я, чтобы ты никогда не возвращался и не видел правящих в нашем доме гостей – голода и нищеты. Ты бы не вынес этого, – отец бросил взгляд на соседнее кресло, где сидел Гаэль, и заметил лишь бледные напряженные пальцы, впившиеся в подлокотники и четко выделяющиеся в темноте. – Мне предлагали уехать, я отказывался. Нет, не из-за патриотизма, никогда меня не поражала эта болячка. Я боялся, что ты, мой добрый сын, до сих пор помнишь своего старика, что ты вернешься… Да, боялся. Ведь тогда нам пришлось бы страдать вместе; пока ты был вдали от моих неудач, во мне тлела надежда, что счастье нашло тебя.

– О отец… – белыми губами произнес юноша, качая головой; он не мог больше молвить ни слова, но в его пламенном взгляде роились мириады мыслей.

– Я не покидал дом до тех пор, пока пребывание там не стало невозможным. У меня совсем не осталось денег, а арендаторам и самим требовалась помощь. Меня не покидали мысли об унизительном попрошайничестве, однако и они отступили перед жаждой покоя, – старик смутился, перебирая воспоминания. – Меня спас Моретти. Ему досталось скромное наследство, изрядную часть которого он потратил на меня. Он принял здравое решение – переехать, и отложил деньги на дорогу, но я был слишком слаб для этого, слово «передвигаться» уже олицетворяло мучения. Но мой великодушный друг не бросил меня на попечение голодной смерти, он заботился обо мне, а когда мои силы частично вернулись, я продал оставшуюся часть дома. Мы с Моретти снова были двумя кочевниками, только не тридцатилетними и полными надежд, а одряхлевшими и гонимыми бедствиями. Потом я купил это убежище от горя за деньги, что получил, продав родной уголок. И, как видишь, я не сильно отдалился от милого мне края. Как не жертвенна человеческая душа, эгоизм все равно имеет большой вес; в последние годы я так хотел увидеть мое последнее утешение – тебя.

В завершении фразы зазвенела бесконечная боль, заставившая сжаться сердце Гаэля. Однако он оставался недвижим. Словно не замечая окончание речи, он сидел, склонив голову и со страшной силой сжав кулаки. Белокурые волосы падали на его лоб и бросали густую тень на глаза. Обратив внимание на бледное, точно известь, лицо сына, старик вздрогнул и приоткрыл рот, силясь позвать его по имени; страх заставил его молчать. Этот страх обратился в ужас, когда юноша пробудился от дум, и из-под его челки мелькнула пара искр.

Когда в душе сгущается буря, взгляд отражает молнии; неистовый всепожирающий шторм, ощущаемый Гаэлем, был несомненно опасен. В шуме мыслей, как сквозь вой ветра, до него донеслось бормотание, мольба. Этой мольбой являлось лишь его имя.

Юноша перевел взор на отца и заметил блеск его слез. Горе на время укротило бурю, она рухнула, а на ее месте расцвела жалость.

Гаэль поднялся с места и тут же рухнул на колени перед стариком.

– Я не молю о прощении и не собираюсь оправдываться, так как не имею таких привилегий. Обязанный вернуться, всеми средствами помочь умирающему отцу, я оставался в чужой стране, довольствовался, радовался, смеялся. Тем временем вы плакали, мучились, голодали. Я экономил деньги, не пользуясь почтой. Получается, я экономил деньги, став безучастным к страданиям отца!

– Нет, Гаэль!

– Несчастные фартинги я получал за неведение о горе! По доброй воле, моей воле, я получал деньги за то, чтобы не знать вас? – в гневе, смешанным с рыданиями, заявлял безутешный. – Вы называете меня добрым сыном, но скажите мне, где моя доброта? Я низок, ничтожен, что же я творил! Моим единственным долгом было помочь вам, и я оказался предателем!.. О нет, в мою голову лезут неверные мысли – плохой знак. Да, я не знал о несчастье отца, но я сам отказался от права быть в курсе.

– Гаэль, послушай! – взывал старик, кладя руки на плечи юноши.

– Не желаю слушать то, что меня переубедит! Я виноват, отец, не спорьте. Я ставлю вас перед фактом, не требующим дополнений: ваш сын вам не помог в нужде, не спас от бедности, не страдал с вами, не молился за вас. Примите это, даже если вам больно.

– Послушай!

– Нет, это вы послушайте! Моя вина мне ясна, но виноват не я один. Да, я обязан был вас спасти. А кто вынудил вас погрязнуть в нужде? Кто причина голода? Кто повинен в потерях, которые вы понесли, отец?.. Мой необдуманный поступок омрачил вашу жизнь, быть может, загубил. Поэтому моя жизнь – единственное, чем я могу и хочу расплатиться.

Сильный толчок заставил Гаэля вздернуть голову.

– Безумец! – воскликнул седовласый отец. – Не нужно ни чем платить! Ты не виноват, не говори столь ужасных вещей, слышишь? Никто не виновен в беде, обрушившейся на страну, не одному мне было худо.

– Вы – обобщение людских мук.

– Замолчи, одумайся!

– Повторюсь: не желаю! Память о пережитом вами я буду хранить и лелеять до часа мести.

Старик вздрогнул.

– Мести! Какой мести?

– Всех причастных к вашему страданию… Страданиям других бедных и честных людей.

– Люди сами к этому причастны, сын мой. Глобальные ошибки порой совершаются руками всего народа в целом, а не из-за нескольких людей. Уверен, и им было не лучше. Да и в начале моих несчастий был виноват лишь рок.

Гаэль поднялся и выпрямился. Он уж не слушал, укоренившись во мнении, что виноватый рок носил маску конкретного слоя населения. Его тень на стене слегка подрагивала из-за движения огонька лампы.

– Ваша исповедь услышана. Поднимайтесь наверх, добрых снов. Прошу, оставьте меня одного.

Синьор Равелло нехотя повиновался просьбе сына и покинул комнату.

В эту ночь сон не смутил умы отца и сына. Последний упер в окно строгий, полный мыслей взгляд и, не заметив погасшую лампу, начавшее светлеть небо и тускнеющие звезды, просидел в кресле до самого утра.

Старое

обещание

Рассчитывая провести с отцом больше месяца, Гаэль распланировал каждую неделю лета еще зимой, находясь в Англии. Сейчас же он понял, что отстает от графика из-за позднего отъезда и потраченного в пути времени. Приближался август, а юноша еще не прибыл в Париж, как намеревался, не нашел работу, и мысль о заработке все больше тревожила его.

Одним из жарких вечеров он все же решился сообщить о том, что ему пора двигаться дальше, и начал собирать вещи.

– И когда же нужно ехать? – с тоской спросил старик, глядя на полные чемоданы.

– Завтра утром, – складывая альт в футляр, ответил Гаэль.

Покончив с вещами, молодой человек вышел во двор. Кучерявые деревца нежились в теплых лучах и отбрасывали длинные тени на зеленый сад. Студент некоторое время недвижимо стоял, очарованный призрачной шалью ласкового вечера; в его глазах отражались грозовые тучи, в то время как небо, на которое он смотрел, было чище и прозрачнее кожи океаниды. Когда поэтическое оцепенение пропало, Гаэль, задумчиво понурив голову, зашагал по каменистой дорожке. Она заворачивала за дом и резко обрывалась. В сомнении юноша потоптался на месте; будто бы решившись, он круто развернулся на пятках и направился обратно ко входной двери.

Скоро покой старого слуги потревожил настойчивый стук. Не успел Моретти подойти и открыть гостю, как тот сам отворил дверь.

– Добрый вечер, мой друг, – поклонился Гаэль. Мне нужно поговорить с вами.

– Здравствуйте, месье Вюйермоз, – слегка удивленно сказал слуга, хлопая сонными черными глазами. – Проходите, проходите!

– Мне нужно поговорить… – едва внятно пробормотал гость, неосознанно повторяясь.

Синьор Моретти терпеливо ждал, предлагая ему стул и холодную воду.

– Да, спасибо, – признательно выдохнул молодой человек, взяв графин.

– К чему спешить с разговорами, если они не ладятся ежесекундно? – вкрадчиво произнес Моретти, тепло улыбаясь. – Не спешите, месье, если вам угодно.

Вода прояснила взор и мысли Гаэля; он опустился на предложенный стул и тут же стремительно поднялся, глядя прямо в глаза верного слуги.

– Как же я вам благодарен, – молвил юноша и заключил в объятия старого друга. – Как же я вас люблю!

Растроганный старик что-то забормотал и смутился. Оправившись от порыва чувств, Гаэль переменил встревоженность на серьезность.

– Я знаю обо всем. О тех трудных годах, о том, что вы были единственным помощником моего отца. Прошу… – он запнулся, пытаясь найти слова. – Расскажите мне больше. Мне необходимо это знать.

В тишине прозвучали мерные удары секундной стрелки; еще пару таких биений слуга и молодой господин смотрели друг на друга.

– Вспоминать не легко, – отводя взгляд, сказал Моретти.

– Мой добрый друг!.. – взмолился гость.

Переменившись в настроении, слуга поплелся к небольшой тумбе и молча извлек из нее желтоватый конверт с нетронутой сургучной печатью.

– Вы нарушали обещания? – спросил он перед тем, как вручить письмо.

Гаэль недоуменно качнул головой, вперив глаза в неизвестную вещь.

– А я делаю это сейчас, – протянув конверт молодому господину, изрек Моретти. – Можете ли вы не говорить синьору Равелло, что это письмо у вас? Я был бы вам благодарен.

С удивлением и трепетом рассматривая отданный клочок памяти, Гаэль едва услышал просьбу старого друга, однако кивнул.

– Про что здесь написано? – понизив голос, спросил он.

– Это письмо вам, – прозвучал ответ.

– Мне? От кого?

– От синьора Равелло.

В полном изумлении юноша нахмурился и некоторое время молчал. Затем, перешагнув через потрясение, он спрятал конверт во внутренний карман пиджака.

– Спасибо огромное, дорогой Моретти! – поблагодарил незваный гость.

Старый слуга, не поднимая головы, кротко кивнул; сжатый и подавленный, – таким его запомнил Гаэль, уходя.

Отъезд

Утром Тома разбудили голоса, звучавшие под окном. Один из них принадлежал Гаэлю, только то, что он говорил, мальчик разобрать не мог. Потянувшись, он бросил мутный взгляд на саквояжи и вспомнил про отъезд. Гаэль вчера вечером предупредил маленького брата, и теперь малыш ждал этого не меньше.

Тома протяжно зевнул.

Покинув теплую постель, он выглянул в окно. Его старший брат, облаченный в дорожную одежду, разговаривал с синьором Равелло. Неожиданно прервав беседу, Гаэль поспешил к дому и скоро показался в дверном проеме, за спиной Тома.

– О, ты уже проснулся! – сказал он, входя. – Я не хотел тебя будить, ты спал так крепко.

Мальчишка обернулся и нетерпеливо воскликнул:

– Но я уже готов ехать!

– Прекрасно, однако стоит поесть перед дорогой, – остудил его пыл Гаэль.

Он распахнул дверцы платяного шкафа и снял с вешалки одежду своего спутника. Придирчиво глядя на поношенную рубашку и стертые на коленях брюки, студент заявил, что в Париже он обязательно подберет для Тома новый костюм.

Юноша удалился, и малыш, спешно переодевшись, вслед за ним спустился на первый этаж.

Позавтракав тостами с медом и молоком, путники сердечно распрощались с синьором Равелло и Моретти и покинули милый двор. Ближе к центру города они нашли карету и на ней направились в Париж.

В полдень карета завернула на улицу Гренель.

Тома не мог усидеть на месте, постоянно вертя головой в разные стороны, всматриваясь в лица прохожих, в окна зданий и витрины магазинов. С его губ неустанно срывались краткие восторженные восклицания. Иногда обращая внимание на Гаэля, мальчик подмечал его угрюмость, ему не свойственную, и тоже погружался в трясину серьезности; но неизведанные звуки и новые голоса, слышимые всюду, завладевали им и восполняли озорство.

Путники сошли на улице Бельшас.

Затекшие за время поездки, ноги Тома слегка подрагивали. Он списывал все на волнение, и это было правдой; мальчик крепко сжимал клочок рукава старшего брата. К слову, Гаэль тоже переживал, что малыш замешкается и потеряется, но руки его были заняты саквояжами.

– Мы уже пришли, – сообщил юноша, останавливаясь у трехэтажного здания.

Квартира Гаэля располагалась на втором этаже. Прихожая, единственная просторная комната, совмещала в себе функции гостиной и зала. Огромное преимущество вносило расположение жилища; солнце било в окно, потопляя все пространство приятным светом. Под этим же окном распластался дешевый коврик, потрепанные углы которого уходили под клетчатые кресла. Слева от входной двери находились крючки предназначенные для одежды, обычно одиноко пустые.

– Это место красивое, – выразил искренние мысли Тома, обойдя всю комнату и выглянув в окно.

Гаэль разгрузил один саквояж и подошел к футляру с альтом.

– Хорошо, что ты так считаешь, – хмыкнул он, а затем серьезно прибавил: – Конечно, тут уютно. Я снимал эту квартиру раньше, до отъезда в Лондон, и до сих пор она мне нравится.

Небрежно отыграв короткую польку, юноша положил инструмент на подоконник и обернулся к маленькому брату.

– Как я обещал, мы пойдем за новой одеждой! – бодро сказал Гаэль; перемена в его настроении зеркально отразилась на лице Тома.

Вдвоем они покинули квартиру и, держась за руки, пошли вниз по Бельшас, к Гренель, а затем к улице Бак.

День близился к вечеру, когда на улице Университета, в сторону Латинского квартала, весело переговариваясь, шагали фигуры ребенка и взрослого. Конечно, ими были Тома, наряженный в новые брюки и белую сорочку, отливающую голубизной, и Гаэль в легком темно-синем костюме с воротником и белоснежным шейным платком. Не обращая внимания на прохожих, они неторопливо шли, занятные только своей беседой.

На углу улицы Пуатвен они затронули в своем разговоре тему истории, заговорили о крестовых походах и странах востока. Совершенно не вникая в слова, как подобает всем вежливым незнакомцам, люди огибали их и шли восвояси; однако, когда речь зашла о Византии, из массовки выделилась фигура и остановилась, преградив дорогу путникам. Заметив сие препятствие ранее, они планировали его обойти, но фигура, по-видимому, не желала такого поворота событий и настойчиво заслоняла путь. Не отдавая должного внимания персоне, двое не прекращали оживленную беседу. Все же суждено было им приблизиться к незнакомцу; тогда Гаэль, не глядя, буркнул:

– Позвольте пройти.

– Не позволю, – нагло ответил незнакомый господин, и Гаэль вздернул голову, чтоб посмотреть в глаза этому нахалу.

И обомлел, отступив на шаг. Тома с опаской прижался к старшему, тоже всматриваясь в человека. Нежданный радостный смех Гаэля поверг ребенка в удивление.

– Жозеф! Бог ты мой! – воскликнул юноша в восторге простирая руки к незнакомцу.

– Благодарю, что узнал, – слегка обижено, но все же с улыбкой проговорил тот. – И как давно ты в Париже? Почему мы встретились сейчас, в конце июля, а не в начале июня?.. Черт, столько вопросов!

– И на все я отвечу! – пообещал Гаэль. – А пока пойдем с нами в «Зонт», как раньше!

– Только что оттуда, – признался Жозеф, однако отказывать не думал.

Втроем они продолжили путь. Тома, совершенно ничего не понимая и не требуя объяснений, внимательно слушал переполненные эмоциями голоса двух своих провожатых и неустанно, но тайком, вглядывался в объявившегося друга Гаэля.

Жозеф – высокий и широкоплечий, двадцати двух лет, с розовыми, точно на морозе, щеками, по-детски открытым и по-разбойничьи хитрым взглядом. Одет он был просто, не по моде, но не без вкуса. Тома поражался его раскатистому баритону и первое время испытывал огромное недоверие, что, к чести сего молодого человека, не имело никаких оснований.

– Как долго ты здесь? – расспрашивал Жозеф, порой бросая недоуменные взгляды на ребенка.

– Только сегодня приехали. В обед.

– Так почему ты не навестил меня? Живем на соседних улицах, практически соседи!

– У меня были необходимые дела, – пояснил Гаэль. – Я бы навестил тебя позже.

– Врешь, – заявил собеседник. – Тебя надо ловить, как рыбу.

– Оставим это, – фыркнул со смеху юноша, качая головой. – Ты, вероятно, задаешься вопросом, кто же это милейшее создание.

– Невероятная чуткость, месье!

– Это Тома, – представил Гаэль. – Мой названый маленький брат. Мой дорогой Тома, вы имеете честь видеть пред собой великого философа современности, Жозефа Бранша.

Жозеф послал ребенку веселый взгляд и добавил:

– Не верь этому шалопаю, если он будет худо говорить обо мне. Все, что звучит плохо – бред, клевета и бесстыдная ложь!

Приняв слова серьезно, малыш непонимающе захлопал глазами.

Тем временем они дошли до поворота; на углу улицы Пуатвен располагалось здание, первый этаж которого служил кафе. К слову, в одной из квартир на втором этаже жил сам хозяин сего заведения. Оно не пестрило яркими красками. И снаружи, и внутри, как позволяла видеть скромная витрина из шести квадратиков стекол, все было либо из дерева, либо имело бурый оттенок. Единственный остро выделяющийся предмет – красная локтевая маркиза, отбрасывающая тень на мастерски выструганную доску над дверью и витриной. На этой доске значилась со старанием выжженная надпись «Кафе “Рваный зонт”», постояльцы обзывают его «Зонт», ведь так быстрее.

Пожаловав в кафе, трое молодых людей нашли его положительно пустым. Лишь хозяин и пара скучающих официантов за одним из круглых столиков. Они поднялись со своих мест при виде вошедших и безмолвно уставились на мастера.

– Гаэль! – искренне обрадовался тот, выходя из-за стойки. – Как давно мы не виделись…

– Привет, Мар! – с такой же теплотой улыбнулся гость и пожал ему руку. – И впрямь, четыре года прошло!

– А вот его я видел десять минут назад, – смешливо сказал Мар, указывая на Жозефа.

– Я тоже скучал, – вставил он.

– Заметно, знаешь ли! – лукаво шепнул Гаэль хозяину кафе. – Ты его раскормил.

– Да и по тебе не скажешь, что ты в Англии ремни от голода варил, – беззлобно пробурчал Жозеф, садясь за столик.

– Аккуратнее, – продолжал Мар, обращаясь к Гаэлю и в душе не до конца веря, что это именно он перед ним. – Не задень его за живое.

Вымотанный долгой прогулкой, Тома опустился в кресло рядом с Жозефом, не сводя глаз со старшего брата.

– Не представляешь, как я рад тебе, Гаэль! – выплеснул свое счастье Мар. – Присаживайся. Как в старые времена! Что ты будешь?

Следуя совету, юноша сел за столик с друзьями.

– Но только ты будешь есть с нами! – попросил он, чем вызвал умильную улыбку на круглом лице мастера.

– Для начала я буду вашим верным слугой, а после превращусь в старого друга, – согласился Мар. – Чего изволите? Считаю, что тридцатилетнее вино вправе показаться на вашем столе, оно ждало своего часа, как я – своего друга.

– Нет, – сконфуженно качнул головой Гаэль, когда с губ Жозефа уже готово было сорваться «да». – Прости, с нами ребенок. Познакомься, это мой брат, Тома.

Мальчик пожал протянутую руку, пробормотав «здравствуйте».

Гаэль заказал себе и маленькому брату сытный ужин, Жозеф долго не мог определиться между кофе и лимонадом, но, все же, выбрал лимонад.

Глядя в след удаляющемуся хозяину, Тома с содроганием вспоминал об ужасном трактирщике в Англии. Однако Мар ничем не был похож на него; даже внешне они оставались противоположностями, – низенький и совершенно чуть-чуть полноватый Мар с копной белокурых волос и удивительно мягкими руками, нет, от него веяло исключительно добром и ароматными соусами.

Хозяин вернулся довольно быстро. За ним следовали официанты и несли подносы с едой и напитками.

Подождав, пока Тома и Гаэль покончат с ужином, Мар поведал историю о том, как год назад кто-то разбил ему витрину и украл все свежеиспеченные гужеры. Тем не менее человеколюбивый хозяин не стал обращаться в полицию.

– Что же двигало человеком, если он пошел на такое? Ужасный голод, ведь была украдена только еда… Всего-то десяток гужеров, – заключил мастер.

– Сложные года, – согласился Гаэль, отстраняя тарелку.

– И они миновали не все.

Ненадолго тишина взяла верх. Ее решил перерубить Тома; он, подобно старшему, отставил пустую тарелку.

– Спасибо большое, – робко обратился он к хозяину кафе. – Было очень вкусно.

– Всегда пожалуйста, малыш! – польщенно ответил Мар и дал знак официантам убрать лишнюю посуду. – Ты желаешь еще чего-нибудь? Я принес чай, наверно, он уже остыл. И эклеры. Ты любишь эклеры?

Мальчик пожал плечами.

– Думаю, да, – протянул он, глядя на аппетитные пирожные.

– Я слышу сомнение! – наигранно возмутился мастер и всучил одно из них в руки Тома. – Этот с ванилью.

Удовлетворено улыбнувшись, Мар обратился к Гаэлю:

– Сколько дней ты в Париже?

– Приехал только сегодня. Поэтому именно сегодня я у тебя.

– Неправда, – вмешался Жозеф, поглощающий эклер за эклером наперегонки с Тома. – Это я его поймал. Он бы пешком в Сен-Дэни ушел, если бы не я.

Рассмеявшись, Гаэль опроверг такое заявление, а затем проговорил:

– Еда великолепна, Мар. Но как твои дела? Почему у тебя совсем нет клиентов?

– Вы просто рано пришли, – пожал плечами тот. – Рабочий день не закончился еще. Вот ближе к ночи здесь будет кишеть, как в муравейнике. А днем мы работаем то ли для приличия, то ли для Жозефа.

– Погоди, – насторожился Гаэль, сведя брови. – А Франц? Разве он не заходит? Где он?

На секунду Мар задумался.

– По правде, я его уже не видел неделю. Но он не столь часто навещает меня с тех пор как ты уехал.

– Франц учится на юриста, – с некой гордостью доложил Жозеф. – Признаться, его выловить из пучины работы-учебы еще сложнее, чем тебя.

– С ним все хорошо? – Гаэль спросил слегка обеспокоенно.

– Да, я же говорю: учится, – повторил старый друг, запивая пирожное лимонадом. – Но в душе тот еще ребенок!

– Я рад, несказанно рад это слышать! – признался юноша. – Обещаю, Мар, скоро мы соберемся у тебя старой компанией, словно я и не уезжал.

С этими словами Гаэль взял кружку чая и сделал глоток.

– Старой компанией не получится, – изрек Жозеф. – Франц завел дружбу с таким же юристом, как и он сам. Бравый парень, должен сказать! Завтра я вас познакомлю.

– Я не против. Как его зовут?

– Леон Меттивье. Приезжий, из деревушки. Однако, беседуя с ним, это я чувствую себя деревенским.

– Да, – с готовностью согласился Мар. – На первый взгляд безмерно суров, но на самом деле не так уж и безмерно.

Интересный образ сложился в головах путешественников. Тома в нем что-то отторгало, а Гаэля, наоборот, притягивало.

– С радостью с ним познакомлюсь! – сказал он. – Франц живет в своей старой квартире?

– Нет, переехал, насколько мне известно, – произнес хозяин, допив чай.

– На Сен-Жак, – подтвердил Жозеф. – Он снимает квартиру вместе с Леоном.

Малыш Тома отвлекся от разговора и повернулся в сторону окна. Вечер крался, незаметно подменяя золотистый закат на сумерки.

– Что еще изменилось, пока меня не было? – донеслось до его слуха. – Кстати! Как же Рене? Она была так дружна с Францем!

Не поняв, о ком идет речь, Мар пожал плечами, а Жозеф выдал невеселый смешок и поджал губы.

– Как она? – повторил Гаэль

В это время входная дверь отворилась, и пожаловал первый посетитель; он, угрюмо глядя в пол, интуитивно прошествовал к барной стойке. Мар извинился перед друзьями и поспешил к гостю. Следом за одним, у входа показались и другие люди.

Решив освободить места для них, трое молодых людей поднялись.

– Спасибо за все, Мар! – поблагодарил Гаэль. – До свидания!

При виде уходящих друзей хозяин слегка раздосадовался и, махнув рукой, отозвался:

– До скорого!

Дверь за ними затворилась.

Под навесом кафе горел маленький желтый фонарь, оставлявший круг света, в котором роились и воевали силуэты мошек. Путники повернули и, переговариваясь, неспешно зашагали вдоль улицы Пуатвен.

Страждущее

сердце

Сумерки поглотили крыши домов на улице Ла Файет. В просторах одного из них пара канделябров слабо освещала залу. Посередине стоял круглый лакированный стол в окружении обшитых тканью мягких стульев. Рядом с окном, на половину занавешенным плотными рубиновыми шторами, на диване сидела женщина и под дрожащим светом перелистывала журнал «La Mode». Поодаль от нее, в кресле вырисовывался силуэт мужчины, вперившего строгий и неподвижный взор в окно. Он оставался недосягаем для света канделябра; сгустившийся вокруг него мрак оттачивал черты его лица, делая их еще острее и суровее. Тень напускала серости на и без того бескровное лицо, испещренное морщинами, и хладные глаза из под нависших век искрами прорезали воздух.

Слышалось лишь шуршание журнала и редкий вой ветра на улице. Безмолвие прочно обосновалось в доме.

Неожиданно мужчина поднялся с кресла и медленно прошагал до середины зала, сцепив руки за спиной и хмуря седые брови, а затем снова вернулся на место. Женщина бросила на него едва уличимый взгляд, исполненный безразличия, и перелистнула страницу.

Шаги и суета в прихожей заставили их встрепенуться. Первым отреагировав, мужчина вскочил и метровыми шагами пересек комнату. За ним последовала дама, сбросив маску равнодушия.

У входа они едва не столкнулись с девушкой.

– Рене! – рявкнул мужчина, взирая на вошедшую.

Столь неожиданная встреча навеяла некий испуг на юное очаровательное лицо, однако девушка сумела скрыть волнение, заменив его ледяной надменностью.

– Такое поведение непозволительно! – в гневе возмущался седовласый человек. – Ты уходишь чуть свет, а возвращаешься ночью! Бестолочь, думаешь ли ты о своей безопасности? Вот как ты сейчас добралась до дома? Пешком. Одна? Очевидно. А откуда, позвольте уточнить? С Латинского квартала! Уверен, множество раз твоя жизнь была на волоске, но удача любит дураков. Понимаешь ли ты, что это опасно? Как и ночью, так и днем тоже! – мужчина срывал голос, испепеляя яростными глазами свою жертву; та стояла, не проявляя эмоций. – Ты уходишь туда на целый день, даже если знаешь, что нас навестят важные гости!

Девушка дернула черной бровью и ровно произнесла:

– Нестор важный гость только для вас. Не для меня.

Заявление только распалило гнев старика, и он собрал все силы, не желая поднимать руку на девушку. В разговор вступила женщина, сохранившая внешнее спокойствие; хладнокровие делало мать и дочь необычайно схожими.

– Для тебя он так же важен, – сказала она. – Можешь это отрицать сколько угодно твоей душе, Рене, но это так.

– Спасибо, что у меня еще есть право отрицать, – ответила ей Рене и вздернула подбородок. – Япродолжу.

– Что ты продолжишь? – процедил сквозь зубы мужчина. – Прогулки по сомнительным закоулкам с не менее сомнительными людьми?

– Сомнительным мне кажетесь вы, месье.

– Она смеет дерзить!

– Как и вы смеете оскорблять моих друзей.

– Замолчи! – прорычал он и с трудом подавил желание побольнее оскорбить ее. – Предупреждаю, мадемуазель, завтра на обед к нам пожалует барон Нестор д'Арно, который был очень опечален вашим отсутствием сегодня и три прошлых дня подряд. Извольте явиться во всем своем великолепии.

– Мое решение мне, да и вам, уже ясно, – бросила девушка, гордо проходя мимо собеседников и направляясь к лестнице.

Старик стиснул зубы. Повелительный голос дамы снова зазвучал в зале, словно приговор сурового судьи:

– Ты будешь завтра дома.

Рене обернулась на первых ступенях и встретилась с ней взглядом. Одна молния пыталась поразить другую.

– Нет.

– Обязана. Я лично проверю твой гардероб и то, как ты готова, перед обедом.

Девушка, все еще не двигаясь, сжимала перила бледными руками.

– Ступай, – продолжала женщина. – Хороший сон будет тебе на пользу.

Повинуясь ее приказу, Рене резко отвернулась и, быстро поднявшись на второй этаж, скрылась в своей комнате.

Заперев дверь на замок, она долго не могла выпустить ручку из подрагивающих пальцев. Лицо ее было уже не так сурово, как прежде; губы слегка приоткрыты, а в глазах – замешательство.

Единственным источником света в комнате являлась с жалостью смотревшая в окно луна. В сумраке Рене подошла к кровати и обессиленно упала.

Спустя некоторое время тучи плотно окутали небо. Звуки дождя донеслись до слуха девушки, вкрадываясь в ее мысли. Она уткнулась головой в подушку, желая скорее уснуть.

Скрипнула вторая дверь, ведущая в комнату служанки. Пожилая дама, вглядываясь во тьму, с трудом различила силуэт юной госпожи и с тревогой вздохнула. Чувствуя ее присутствие, Рене вздернула голову и приподнялась на локтях.

– О Полетт! – воскликнула она, и нежданные слезы потекли по ее розовым щекам; девушка снова поникла.

Служанка приблизилась и присела на стул у изголовья кровати. Она ласково коснулась рукой волос госпожи, и та затряслась от рыданий.

– Дорогая Рене, – тоскливо шепнула старушка. – Мое сердце разрывается каждый раз, когда я вижу вас в печали.

– Завтра!.. – она обратила заплаканное лицо к милому другу. – Завтра я должна… Я хочу быть там, с ним! Боже, разве это слишком много? Я не прошу ни мира, ни жизни! Лишь его! Лишь его…

Взрыв глухих рыданий снова пробился из ее груди. Рене протянула ослабевшую руку служанке.

– Не нужны мне бароны! – всхлипывала юная госпожа. – И свадьба, и деньги тоже, ничего не хочу! Пусть лучше буду одинока в своей любви, но буду иметь возможность навещать его… О боже мой, я должна быть там завтра! Но они запретили мне, Полетт! Утром не смогу уйти, подготовка к обеду слишком долгая. И все это затянется до вечера! Целый день!

Крепко сжимая ее ладонь, старушка сочувственно смотрела и внимательно слушала.

– Всего лишь день, – успокаивающе проговорила она. – А после вы снова будете видеться с ним.

Рене грустно качнула головой.

– Они не остановятся, пока не выдадут меня замуж, – огромными глазами, вместившими в себе всю черноту мира, девушка посмотрела на служанку и горько пробормотала: – Если бы он меня мог любить. Хоть немного. Он бы мог меня спасти. Мы бы убежали. Куда угодно! Далеко…

Понурив голову, Рене зажмурилась от душевной боли. Слезы часто-часто закапали на белоснежное одеяло.

– О, мой милый Франц!

Обитель

молодых

умов

Медовое солнце скользнуло между штор в маленькую меблированную квартиру.

В прихожей, приблизительно в трех метрах от входной двери, располагался хромоногий газетный столик. Стершийся малиновый коврик растянулся от порога до медно-коричневого дивана с одинокой декоративной подушкой; вторая, видимо, была утеряна или украдена. За парой кресел, не похожих на диван узором и обивкой, находилась дверь; в другой части комнаты, прямо напротив, была точно такая же. Ручка ее издала щелчок, и на пороге показался молодой человек.

Сонливость уже покинула его; по виду человека становилось ясно, что он проснулся давно. Причесанные бледно-золотистые волосы слегка завивались на концах, противясь аккуратности и порядку. Он подошел к зеркалу и внимательно всмотрелся в свое лицо; румяные щеки и отнюдь не бледная кожа, однако синие глаза блестели от усталости и точно молили о лишнем часе сна. Юноша поправил кофейный жилет, надетый поверх блузы, и внимательно осмотрел светло-серые брюки. Убедившись, что все в полном порядке, молодой человек подошел к запертой двери и постучал.

– Леон? – негромко позвал он. – Ты спишь?

Из недр комнаты послышались шаги; дверь отворилась.

– Доброе утро, – сказал призванный обитатель. – Как видишь, нет.

– Думаю, можно позволить себе позавтракать, – предложил юноша, вопросительно глядя на друга. – Мар был бы рад нас видеть.

Леон сомнительно покачал головой.

– Иди без меня, если хочешь, – посоветовал он. – Я перебираю учебники, вспоминаю забытое. Это займет много времени.

– Но можно же все это сделать после завтрака!

– Я хочу скорее покончить с этим и пойти в библиотеку,– не желая расстраивать товарища, он добавил: – Мы можем пойти в «Зонт» вместе после обеда. Все равно людей будет не много.

Юноша виновато поджал губы и почесал золотистый затылок.

– Прости, не получится после обеда, – вздохнул он.

– Ладно, ничего страшного! – ободряюще заключил Леон. – Иди без меня. До вечера?

Погрустневший собеседник кивнул и направился к выходу.

– Да, до вечера.

Когда он добрел до порога, его вновь окликнул друг:

– Франц! Ты еще здесь?

– Да, – последовал ответ.

– Ты случаем не помнишь автора «Шести книг о государстве»?

На секунду Франц задумался, сведя светлые брови.

– Жан Боден, по-моему, – сказал он и покинул квартиру.

Кафе

на

Пуатвен

«Зонт» доступен для всех и каждого. Сие крохотное кафе начинало работу рано утром, а заканчивало за полночь, служа местом забытья различного рода рабочих и студентов, также для гуляк и нищих. Добрая половина посетителей не отличалась высоким положением в обществе; большинство из них навещали «Зонт» в поисках дешевого алкоголя и находили его. Все же маленькое кафе не имело сходств с непристойными заведениями исключительно для попоек, оно сохранило в себе уют и атмосферу дома, где можно выбрать разнообразную еду на любой вкус. Множество вариаций завтраков, обедов и ужинов – плод стараний Мара, влюбленного в свою работу. Он отдавал последние силы, чтоб удержать достоинство и комфорт «Зонта». Он стремился угодить гостям, тем самым беднякам, которых он называл задушевными людьми. Кафе находилось не в лучшей точке города, и только репутация Мара, как великодушного хозяина, отводила плутов от ограблений; они знали: стоит им зайти, они станут желанными гостями. К чему рушить стены, в которых вам рады?

Однако в светлое время суток посетителей можно было пересчитать по пальцам одной руки. Сейчас за одним из круглых столиков сидели Жозеф, Гаэль и Тома, в ожидании хозяина с завтраком. Уже скоро Мар в сопровождении официанта прошествовал к друзьям. На подносе красовались бретонские галеты с жареной колбасой, сидр, несколько ломтиков свежего хлеба, масло, персиковый джем, вареные яйца, картошка в соусе и пара кружек дымящегося кофе и чая.

– Bon appétit! – улыбнулся мастер, расставив еду на стол, и присел на предложенное место.

Жозеф взял бутылку с сидром и принялся за гречневые галеты.

– Какие ты любишь яйца? – обратился Мар к Тома, передав ему стакан чая. – В крутую или всмятку?

– А какие вкуснее? – в свою очередь уточнил малыш.

– Здесь все вкусно, – с набитым ртом ответил Жозеф.

– Что всмятку – те самые свежие, их сегодня привезли, – хозяин протянул руку и взял одно из еще горячих яиц. – Ты обращаешь внимание на цвет желтка, Тома? А я обращаю. Отчего-то оранжевый цвет видеть приятнее. Держи!

Мар вручил почищенное яйцо мальчику, а сам потянулся за картошкой.

Гаэль не ронял ни единого слова, умиротворенно наслаждаясь хлебом с маслом и джемом, запивая его крепким кофе.

Зал буквально сиял золотым светом. Слышалась отдаленная перекличка птиц, приветствующих утро. В витринных стеклах изредка мелькали силуэты людей, идущих, вернее всего, на работу.

Из-за угла появился очередной прохожий и слился с бредущими фигурами. Медленный шаг отражал его душевную задумчивость; он остановился прямо напротив кафе, однако совершенно не изъявляя желания туда пойти, склонил голову.

Допивая сидр, Жозеф устремил скучающие глаза в окно и едва не поперхнулся.

– Что случилось? – всполошился Гаэль, похлопывая друга по спине.

– Франц! – воскликнул он, указывая рукой. – Пойду приведу его.

– Странно, что он не желает сам зайти, – сказал Мар с сожалением. – Выглядит он неважно.

Жозеф хотел выйти из-за стола, как его опередил Гаэль, сорвавшийся с места, точно легавая на охоте. Он выбежал из кафе и ринулся через дорогу, наперерез спокойно едущей двуколке.

– Бестия! – злобно прикрикнул на него кучер.

– Франц! – заглушая его, радостно позвал Гаэль.

Молодой человек удивленно вскинул голову и ахнул, когда на него налетел старый друг и заключил в объятия.

– Не может быть! – вырвалось у него. – Как же… Я боялся, ты совсем не приедешь!.. Гаэль, я так счастлив видеть тебя!

– А я-то как счастлив!

– Почему ты не приходил раньше, раз ты был в городе?

– Я думал прийти сегодня, после завтрака.

– Ты завтракал в «Зонте»? – понял Франц, поворачиваясь к втрине и видя машущего рукой Жозефа. – Я тоже туда шел.

– Но передумал?

– Да, – сознался юноша. – Решил, что лучше навещу маму.

Гаэль улыбнулся и хлопнул друга по плечу.

– Если хочешь, мы все вместе навестим ее, – предложил он. – Позже!

– Позже уже не получится. Раз так, пойду к ней завтра вечером.

– Ладно, – не в силах нарадоваться встрече, Гаэль смотрел на собеседника и сиял. – А сейчас пойдем к Мару. Прям как раньше!

Вдвоем они переступили порог кафе и прошли столику, за которым их ожидали товарищи.

– Привет, Франц! – протянул ему руку хозяин, с отцовской тревогой глядя на молодого человека. – Ты как? Выглядишь очень уставшим.

– Это так, – охотно согласился он, присаживаясь рядом. – Учеба отнимает время, а работа – силы. Сейчас я только работаю, но за две недели это мой первый выходной.

– Ужас! Тебе нужен отдых! – вставил Жозеф и протянул ему галеты. – Угощайся.

Франц не отказался и с аппетитом приступил к еде. Мар приказал официанту принести еще сидра и снова посмотрел на нового гостя.

– Если говорить серьезно, дружище, откажись от работы пока. Хотя бы на неделю. Ты слишком вымотан.

Тот решительно качнул головой и, прожевав, сказал:

– К осени у меня должно быть достаточно денег для учебы. Выхода нет, – заключил он и попытался улыбнуться. – Но хватит обо мне! Гаэль, кто этот мальчик?

Все взоры устремились на малыша, и его щеки вспыхнули.

– Меня зовут Тома, – пролепетал он, с робостью протягивая руку; Франц с учтивостью ее пожал и представился в свою очередь.

После этого Гаэль вкратце поведал всем историю о своем знакомстве с ребенком.

Официант принес сидр, и Франц его сердечно поблагодарил.

– А где Леон? – поинтересовался Жозеф, доедая картошку и макая в соус хлебом.

– Мне бы хотелось увидеться с ним! – заверил Гаэль. – Познакомишь нас?

Франц кивнул, спустя секунды раздумья.

– Правда, он немного занят сейчас. Я очень надеюсь, что мы застанем его дома.

– Он занят? Тоже без выходных? – поднял брови Мар.

– Нет-нет, – сказал юноша, ставя на стол уже наполовину пустую бутылку сидра. – Он хотел пойти в библиотеку, и я не знаю, ушел ли он уже.

– Пойдем и проверим?

– Дай ему поесть, Жозеф! – нахмурился хозяин, подав бедному студенту хлеб и джем, однако тот отказался. – Но почему же?

– Благодарю, Мар, я наелся. Великолепные галеты весьма сытны!

Хозяин с недоверием сощурился, но не стал насильно удерживать гостей. Друзья поднялись с мест. Посыпались хвалы завтрака; они порождали огненную гордость в сердце Мара, которая окрашивала его щеки в пунцовый. Первые посетители покинули кафе, дверь за ними печально захлопнулась.

Разбросанные

книги

,

породившие

неких

барашков

Франц отпер дверь квартиры на Сен-Жак, и четверо товарищей погрузились в скромный зал, тот самый, с диваном медного оттенка с одной подушкой и двумя разными креслами.

Дверь в комнату Леона была открыта; благодаря этому из прихожей виднелись разбросанные на полу книги и листы бумаги. Посреди беспорядка, этаким королем, восседал молодой человек и быстро писал карандашом на блокнотном листе. Он поднял непонимающий взор, когда скрипнула дверь и на пороге показались гости.

– Если ты устал, малыш, диван в твоем распоряжении! – сказал Франц ребенку и обратился к подошедшему Леону. – Познакомься, это Гаэль, я о нем тебе много рассказывал. Гаэль, вот Леон – мой верный друг.

Новые знакомые пожали руки.

– Могу ли я поинтересоваться, что за книги вы разложили на полу? – спросил Гаэль, осторожно выглядывая из-за его плеча.

– Вам интересно? – удивился тот и сделал пригласительный жест рукой. – Проходите, конечно. Извините за хаос.

Двое молодых людей оставили друзей и прошли в комнату. Книг валялось так много, что они могли бы служить ковром. Гаэль поднял одну из них.

– «Кандид, или Оптимизм»! – улыбнулся он. – Помню, я очень любил Вольтера! Вам нравится?

Леон взял с письменного стола разлинованный листик и черкнул карандашом.

– Вольтер? Может быть, – молвил он после. – А «Кандид» забавная пародия на авантюрный роман.

– Вольтеру он не нравился, однако.

Студент оперся руками на стол и нахмурил брови, сверля тяжелым взглядом список. Его угольные волосы взлохматились на затылке. Он пробормотал, не поднимая головы:

– Если вы найдете мне «Новую Элоизу», я буду вам благодарен.

Гаэль посмотрел под ноги, думая, что недавно видел что-то подобное, и подобрал книгу. Леон одобрительно кивнул и вычеркнул строку из списка.

– И выкиньте ее в окно, – добавил молодой человек серьезным голосом.

– Вам она настолько противна? – поразился собеседник, разглядывая обложку.

– Терпеть не могу.

– Вот как? Я не читал, но слышал только положительные комментарии к сей работе Руссо.

– Язык его аффектированный, мертвый, герои постоянно в обморочном состоянии и городят нелепую чушь, – проворчал Леон. – Что здесь может притягивать? Он впихнул туда все! Философия, критика, политика – это мне еще понятно, но Руссо сводит их к любви! Это уж притянуто за уши, в этом и есть недостаток художественной литературы, за это я ее и недолюбливаю.

– Неужели? – горячо подхватил Гаэль. – Я не знаток литературы, но, мне кажется, она просветляет. Никакой трактат не научит вас милосердию, даже если вы выучите его наизусть; возьмите в руки роман – и вы станете другим человеком. Именно в художественной литературе мы видим модели поведения, образы, и с помощью воображения они становятся осязаемыми. Так читатель быстрее запоминает, как можно поступать…

– А как нельзя? – перебил его новый знакомый. – Интересно, какое общество вы хотите видеть? Баранов, следующих указателям? Разные ситуации жизни порождают либо множество выходов, либо один, вероятно, опаснейший. Что же будут делать бедные барашки, видя пред собой не «можно-нельзя», а мозголомку, к которой им придется подбирать решение?

Не сдержавшись, Гаэль улыбнулся, чем вызвал недоумение у собеседника.

– Как же рьяно вы философствуете, – изрек гость примирительно. – Напи́шите что-нибудь про барашков? – не удостоив его ответа, Леон лишь хмыкнул и черкнул карандашом. – Я возьму почитать «Новую Элоизу»?

– Можете не возвращать. Вам нравится Лейбниц?

– Не помню, читал ли я такого автора, – протянул Гаэль. – Вы хотели спросить о каком-то произведении?

– Нет, в целом об авторе, – он наклонился и взял с пола том в темно-синем переплете. – Если захотите прочесть кое-что глубокомысленное, выбросьте то, что у вас в руках, – с этими словами студент легким движением руки вышвырнул «Новую Элоизу» в прихожую. – И возьмите это. Политические и юридические сочинения Лейбница.

Вернувшись к списку, Леон долго вчитывался в каждую строчку, а после победоносно сложил его в четверо.

– Готово. Осталось прибраться, но вы можете идти, я не держу вас.

Гаэль отказался уходить, решив помочь с уборкой. Книги складывались в коробки и отправлялись под кровать, все из-за тесноты комнаты. Пока пол освобождался от гнета бумаги, новые знакомые заинтересовано переговаривались на темы политики и философии, порой с жаром перебивая друг друга, порой опровергая мнения, порой – в нетерпении выразить тотальное согласие.

Тем временем в зале, сидя на диване, Франц и Жозеф склонились над газетой «Вор». Восклицания иногда срывались с их уст, и друзья переглядывались, бросая пару слов о прочитанном. Маленький Тома оставался единственным, кто не роняя ни слова, увлекся чтением «Новой Элоизы», ранее прилетевшей прямо к его ногам.

Неожиданно Франц встрепенулся, оторвавшись от газеты.

– Сколько времени? – вырвалось у него.

– Уже одиннадцать, – ответил Жозеф, ему были виднее часы у входа.

– Мне пора идти, – юноша подошел к зеркалу и поправил одежду.

В непонимании сведя брови, Жозеф поинтересовался:

– Куда?

– Я обещал Рене, что проведу день с ней. Право, мы столь мало общаемся! – взяв гребешок, Франц причесал волосы. – Хотя, несмотря на все трудности… Как я ценю ее внимание и заботу! Она мой вернейший друг!

Газета незаметно опустилась, и глаза Жозефа внимательно изучили друга; тот говорил абсолютно искренне, без тайных смыслов и треволнений. Франц распрощался с друзьями и поспешил на встречу.

– Сколько времени, Полетт? – сдавленно спросила Рене.

– Одиннадцать часов, мадемуазель, – завязывая шелковый бант на талии госпожи, ответила служанка. – Прошу, повернитесь.

Молодая барышня исполнила просьбу и обернулась к ней. Девушка выглядела очаровательно в длинном платье с мягкими складками; узкие у плеча рукава, невесомые словно пух, опускались до самых кистей. Персиковый плиссированный воротник был наглухо закрыт по просьбе госпожи.

– Вы неотобразимо прекрасны! – воскликнула Полетт и сцепила руки словно в мольбе, не в силах налюбоваться юной красавицей.

Дернув уголком губ, Рене подняла голову к потолку, чтоб не проронить слезы. Когда глаза снова стали сухими, девушка вздохнула и мило улыбнулась преданному другу.

– Я обожаю тебя, дорогая Полетт, – тепло произнесла она.

Служанка накинула ей на плечи бежевую шаль.

– Вам очень идут оттенки оранжевого, мадемуазель, – сказала она. – Быть может, нужно подрумянить щеки?

– Нет, не нужно, – отстранилась Рене. – Ничего не нужно.

Барон

Нестор д'Арно провел практически всю свою жизнь за пределами Франции. Юность его прошла в Италии, Греции и Англии, в клубке мимолетных знакомств, зыбкой влюбленности, путешествиях и безрассудствах. К тридцати семи годам барон взял себя в руки и словно стал иным человеком. Ребяческое сумасбродство осело на дно его существа. Он вернулся в Париж и занял почетную должность, приносящую стабильный доход. Преобразовался из шалопая в размеренного остепенившегося человека. Через месяц пребывания в Париже он познакомился с месье Эрвье, дедом Рене, тот позвал его на ужин, на котором барон без памяти влюбился в юную девушку. Однако Рене никогда не смягчала своего колкого нрава, с гостем она была исключительно холодна. Неожиданно ее семья заговорила о свадьбе, и барон был идеальной парой: из знатного рода, с титулом, с достатком и, о удача, любящий! Официальных бумаг пока не было, все ждали действий со стороны барона и надеялись на свадьбу. Все, кроме Рене.

В полдень у ворот дома на улице Ла Файет остановилась карета, запряженная тройкой белых резвых жеребцов. Лакей отворил дверцу, и из кареты вышел мужчина в темно-синем фраке с золотыми пуговицами, с цилиндром, пышным шейным платком, в узких черных брюках по британской моде. Слуги в доме заторопились сообщить господам о прибытии гостя; вскоре он был принят со всеми почестями, встречаемый не только дворецким, но и самим хозяином дома.

На обед подали супы, запеченное сладкое мясо, испанский паштет и десерты. Увлекшись разговорами об экономике с бароном, месье Эрвье уговорил его остаться до ужина.

За трапезой последовала беседа, поначалу непринужденная. Рене не принимала в ней никакого участия, находясь поодаль от всех и лишь изредка отвечая на вопросы краткими «да» или «нет». Она сидела в кресле и делала вид, что полностью заинтересована чтением романа, принесенного ей ранее служанкой. Однако мысли ее уносились далеко, не принадлежа ни родным, ни дому, ни книге, да и не ей самой; они взволнованно вились рядом со златокудрым юношей с Латинского квартала. Глаза девушки впивались в буквы, растворяющиеся, словно в тумане, разговор давно не тревожил ее ушей. Совершенно неожиданно она услышала по правую сторону от себя голос.

– Мадемуазель Эрвье, – терпеливо и негромко позвали ее еще раз. – Что вы читаете?

Узнав барона, она даже не подняла взгляда, но осознала, что дедушка покинул зал, и они остались одни.

– Какое вам дело? – Рене перевернула страницу.

– Литература поистине мне интересна! – заверил Нестор д'Арно. – В Греции я пробовал себя в писательстве. Как вы относитесь к комедии?

– Равнодушна.

– Идентично, – тут же выпалил барон. – Предпочитаю трагедию.

– Ненавижу трагедию.

Сконфузившийся гость умолк, недоумевая, чем он мог вызвать злобу девушки.

– Я уважаю ваш вкус, мадемуазель, – робея, проговорил он с осторожностью. – Видимо, вы не желаете говорить о литературе. Могу ли я узнать ваши музыкальные предпочтения?

– Я не увлекаюсь музыкой, – хладно изрекла Рене.

– Как же? – всерьез изумился барон. – Совсем? Мне думалось, что этот рояль принадлежит вам, – он бросил взгляд на огромный черный инструмент, украшающий торжественную комнату. – Тешил себя надеждами услышать вашу прекрасную игру.

– Прошу прощения за растоптанные надежды, – без капли сожаления сказала барышня. – Вы можете послушать игру моей матери. Я не умею играть.

Она врала не краснея. Музыка появилась в ее жизни в четыре года; Рене превосходно играла на рояле и обожала практиковаться в лютне и гитаре, столь непопулярными в светском обществе.

– Если уж вы не умеете, я мог бы вас научить, мадемуазель!

Барон д'Арно протянул ей руку, однако Рене качнула головой.

– Спасибо, не стоит себя утруждать.

– Право, мне не сложно!

– Я ужасно глупа, меня невозможно чему-либо научить.

– Я терпелив.

Девушка лишь опустила взор на желтые книжные страницы.

– Как изволите, – вздохнул раздосадованный Нестор.

Он отошел от кресла и посмотрел в окно. Темнело. Рене посмотрела на него исподлобья; жалость украдкой кольнула ее, но безразличие сию секунду залечило укол.

Люстра хорошо освещала страницы книги, наскучившие девушке. Ее тоскливый взгляд приковался к веткам деревца за стеклом, а воображение уводило прочь, на другой берег Сены.

«Несносно!» – пронеслось у нее в голове.

Гонимая ветром, с ветки сорвалась стайка воробьев. Свобода распахнула объятия для своих маленьких любимцев.

Тихий вздох вырвался у Рене. Но тут же блеклая надежда обратила к ней свое лицо и вселила идею. Чего же она ждет, когда следует бежать!

Девушка захлопнула книгу и стремительно поднялась. Заслышав шорох, барон обернулся.

– Прошу меня простить, – обратилась к нему юная барышня. – Уже поздно. Я предпочитаю ложиться спать рано.

– Но как же ужин? – удивился гость.

– Я не ужинаю.

– Мы не увидимся более сегодня? – едва слышимо проговорил Нестор д'Арно.

– Вы правы, – присев в реверансе подтвердила она. – Прощайте.

Барон унылыми глазами дога проводил Рене, с уверенностью прошедшую к двери около лестницы. Секунда – ее поглотил мрак узкого коридора.

– До свидания, – проронил Нестор, и его слова врезались в закрывшуюся дверцу.

Девушка, очевидно, не намеревалась идти спать. Коридор, в котором она очутилась, вел в семь крошечных комнат, и все они принадлежали слугам. Рене тенью скользнула к одной из дверей и осторожно постучала. Ей отворил дворецкий, недавно простудившийся и на время отставленный от обязанностей.

– Мадемуазель Эрвье? – сорвалось с его уст.

Рене предупредительно шикнула и вошла в комнату.

– Любезный Валентин, – умоляюще начала госпожа, вцепившись в сухие ладони старика. – Позвольте мне пробраться в сад через ваше окно.

Вконец обескураженный слуга не успел вымолвить и слова, как гибкая фигура девушки взобралась на подоконник и через мгновение очутилась на улице.

– Никому не говорите! – попросила она и бегом устремилась к выходу.

В легком платье и домашних туфлях Рене остановила двуколку и покинула Ла Файет.

Genius³

Лошадь остановилась на площади Пантеон, и, чуть не забыв расплатится с кучером, девушка выпорхнула и осмотрелась. Глупая надежда, что Франц еще ждет ее, вела ее вглубь погруженной в предночную темноту улице. В голове, занятой одним лишь обожанием, нет места страху. В ту минуту ей могли бы позавидовать немногие, ведь поздние прогулки в одиночестве не сулят добра.

Поиски друга не оправдали себя. Сокрушаясь, Рене поспешила догнать его или наведаться в гости и извиниться. Ее мысли перебивали одна другую, девушка пыталась придумать, что же ей сказать Францу, как оправдаться? И, понимая неважность всех слов, она с теплотой мечтала о скорой встрече.

Однако спустя десять минут блужданий, Рене пришлось сознаться себе. Она потерялась. Как дойти до квартиры друга от Пантеона она не имела понятия. Постоянно прислушиваясь и вглядываясь в черноту, девушка не могла найти ни единого транспорта, ни единой души, способной ей помочь.

Завернув за очередной угол, беглянка все же почувствовала тревогу. Держась ближе к стенам зданий и практически сливаясь с мраком, Рене продолжала путь. Оглядывалась она часто. Но даже тогда в ее глазах не потухали искры решимости. В них мелькнул страх только единожды: когда до ее ушей долетели шаги. Шаркающие, неверные.

Путница зашагала быстрее. Звуки стихли. Подумав, что ей послышалось, она позволила себе вздохнуть с облегчением.

Узкая дорога направляла девушку вперед, в гущу липких сетей бедных улиц.

Рене остановилась и осмотрелась. Вдали, как ей показалось, мерцал желтый свет. Юная барышня устремилась к нему, точно заплутавший мотылек. Осознание, что это место ей знакомо, грело ее душу и возвращало спокойствие. Она была права, угол улицы освещался висящим под окном второго этажа фонарем.

Шорохи шагов возобновились, однако столь поздно бедная Рене заметила их! Грубая рука холодом пронзила ее предплечье. Подпрыгнув, словно на пружинах, девушка вскрикнула и обернулась.

Все это время ее сопровождал оборванец, совсем еще мальчишка. С лицом, усеянным ссадинами и синяками, выступающими скулами и цепкими неподвижными зрачками, глядящими строго на жертву. Парень хоть и был на пол головы ниже дамы, но широта плеч и сухость натруженных работой рук говорили об исключительной силе и внушали ужас.

– Кто вы такой? – угрожающе рявкнула Рене, пятясь назад и с трудом подавляя страх.

Фраза незнакомки развеселила мальчика, и он хмыкнул, неумолимо приближаясь.

– А разве нужно кем-то быть?

Разбойник попытался схватить девушку за руку, но та с прытью белки выскользнула, желая добраться до ореола света. Вцепившись ей в плечо железной хваткой, босяк одним рывком остановил ее от такого невыгодного ему поступка.

– Герцог Орлеанский, если уж угодно, – шепнул он в ухо обомлевшей Рене, обдав ее противным запахом.

Она что есть силы закричала. Шершавая рука отвесила девушке тяжелую пощечину и зажала рот. В прилившем гневе Рене укусила эту руку и ногтями впилась в лицо бандита. Тот заверепел, точно облитый водою кот; девушка почувствовала кровь и вырванные волосы на кончиках своих пальцев. Однако и ее саму тоже пронзила боль в шее. Жертва снова постаралась сбежать, и еще жестче ей досталось за такие попытки. Запястья ныли от жуткой боли, напряженные ноги грозили предательски подогнуться.

Когда Рене показалось, что она теряет сознание, возле нее раздался суровый голос.

– А ну прочь!

Чувствуя возможность сделать вдох, девушка мутными глазами покосилась в сторону. Рядом с ней, будто спустившийся ангел в простолюдинской одежде, стоял мужчина и держал револьвер у лба застывшего оборванца. Когти выпустили Рене. К ней вернулись силы, и она с яростью ударила обидчика; теперь в близком свете фонаря она видела его исцарапанные щеки и надорванную бровь.

– Прочь, – ровно повторил мужчина, не отводя оружия.

Мальчишка поспешил скрыться. Страх смерти заставлял его ежесекундно озираться. После того как бродяга исчез за поворотом, спаситель перевел взгляд на девушку.

– Разве ты не знаешь, что это место не самое лучшее для прогулок? – пряча револьвер, как можно вежливее спросил он. – Ладно. Тебе нужна помощь, а не нравоучения. У тебя кровь на шее.

Рене дотронулась до ранее болевшего места и опять ощутила боль.

– Мне нужно было… – она пролепетала сквозь дрожащие губы. – Я хотела найти одного человека.

– Надеюсь, это был не он? – иронично произнес незнакомец, однако девушка не оценила шутки и всхлипнула. – Ну ладно, пойдем. К счастью, я услышал твой крик, и все хорошо. Вот, рядом мое кафе, я найду бинты и лед, идем, – он с жалостью посмотрел на путницу и добавил: – И ты расскажешь мне, кого же ты искала.

Безропотно доверяя ему, Рене последовала за своим спасителем. Он добродушно и ненавязчиво предложил ей руку.

Вдвоем они вошли в переполненное посетителями кафе. Рене устремила уставшие и потухшие глаза в пол, осознавая прошедшие минуты, когда сама смерть в лице хулигана дышала ей в лицо. Проходя между столиков за своим провожатым, она услышала дорогой голос.

– Мар!.. Рене!

Барышня мгновенно нашла взглядом говорившего и застыла. Франц проталкивался к ним; со всех сторон к нему летели возгласы недовольства потревоженных гостей.

– Бог мой… – приблизившись, он нежно обхватил ладонями голову подруги и тревожно забормотал: – Рене! Что произошло? У тебя кровь! Где ты была?..

Не успел он закончить фразу, как с бесслезными рыданиями девушка его обняла.

– Друг мой, свет мой, – прошептал юноша. – Скажи хоть слово.

Не менее ошарашенный Мар рассудил объяснить все сам и шепотом пересказал Францу, что видел и слышал. Брови молодого человека поползли вверх, и он еще крепче прижал к себе дорогого друга.

– Рене, слышишь? Прости, прости меня, умоляю! Я ушел два часа назад, а должен был ждать до последнего, до восхода… Рене, извини!..

– Ей нужно приложить лед, – отнимая руки Франца, сказал Мар.

– Я пойду с ней! – он выпалил. – Идем, Рене.

Три фигуры, держась близко друг к другу, пересекли зал и нырнули в тусклую каморку, в углу которой взвивалась крутая лестница. Мар плотно затворил дверь, в то время как молодые люди осторожно взошли на второй этаж.

– Интересное строение, – проронил Франц, придерживая локоть подруги.

– К тому же удобное, – подтвердил хозяин, приноровившись к их медленной поступи. – Одно мгновение ты дома, а второе – уже на работе.

– Ступени, однако, старые.

– Конечно старые! Они поживучей некоторых монархов будут.

Поднявшись, они очутились в комнате с выцветшими, что было заметно даже во тьме, обоями в худую полоску. Угрюмым одиночкой в углу выделялось кресло; заметив его, молодой человек повел Рене в ту сторону, рассеянно перебирая успокаивающие слова.

Девушка покорно следовала за провожатым. Обстановка квартиры ее не смущала, не трогала. Мысли покинули голову; пусть временно, но даже так, опустошенность – одно из ужаснейших чувств. Изредка, словно из другого, неведомого ей мира, она слышала голос друга и повиновалась ему слепо, ведь глаза с трудом привыкали к мраку.

– Присаживайся, – мягко велел ей шепот, и Рене опустилась в кресло, подобно марионетке с внезапно оборвавшимися нитями.

Замерцал огонек керосиновой лампы, играя с густыми тенями. Хозяин быстрым шагом вышел и скрылся в коридоре.

Франц присел на корточки возле подлокотника, не выпуская из рук ладонь бедной путницы. Онемев, он всматривался в ссадины и слегка запекшуюся кровь на коже Рене, на чуть надорванный воротник нежного оттенка с багровыми вкраплениями. Уста отказывались шевелиться, а разум – находить верные слова среди тех, что ласточками роились в уме. Как же молодой человек корил себя за безмолвие! Столь сильно он желал высказать свое негодование и сожаление, столь мил, утешителен был бы для него звук ее голоса.

И Рене не роняла ни звука. Она лишь сидела сгорбившись, вперив взгляд в незримую точку и чувствуя тепло кончиков пальцев Франца на своем запястье.

Вместе с ветром, вздыбившим штору, в комнату вошел Мар. Из тканевой сумки, принесенной им, он извлек вату. Рене заметила также принесенную рюмку, и в ее взоре мелькнул вопрос.

– Ничего не поделаешь, – перехватив ее взгляд, изрек Мар. – Уверен, польская водка не хуже врачебных штучек справляется с инфекцией.

Девушка не издала ни звука; происходящее едва задевало ее сознание.

– Всего несколько царапин, – говорил хозяин, окуная кусочек ваты в рюмку. – Глубоких, правда, – Одной рукой подставив лампу поближе, дабы свет падал на гостью, мужчина продолжал: – Ты устроила ему знатную выволочку, увечья с ним надолго! – он склонился над путницей и приложил мокрую вату к ее шее. – Смел…

Рене вздернула голову и сквозь стиснутые зубы зашипела. Наморщенный лоб покрылся испариной. Вырвав ладонь из рук Франца, бедняжка впилась ногтями в обивку кресла.

Сильные боли не сопровождали ее долго. С мастерской аккуратностью Мар перебинтовал раны девушки за считанные минуты, время от времени пытаясь ее приободрить. Франц же в конец растерял все необходимые слова и безмолвно, но не безмучительно, наблюдал за ней.

– У тебя прекрасные духи! – искренне заявил хозяин, завязывая последний бинт на предплечье Рене. – Не будь в обиде, я лишь разнообразил палитру запаха. Что? Я читаю в твоих глазах недовольство. Неужели тебе не нравится? Брось, это восхитительно.

Мар выпрямился, взяв опустошенную рюмку; его теплая улыбка ясно виднелась во мраке.

– Готово.

Он вышел в коридор и очень скоро вернулся, не дав злобным мыслям пробраться в думы гостей. Мар принес две новые рюмки и протянул молодым людям.

– Прочь тревога, прочь тоска! Посмотрите на них. Вы заставляете приведений завидовать, но напрасно, у меня из бледных только вы. Вернитесь к жизни, напуганные воробьи.

Голова девушки приподнялась; Рене без раздумий приняла напиток хозяина кафе и поморщилась. Юноша последовал ее примеру.

– Коньяк? – кашлянул Франц.

Часы в коридоре пробили двенадцать ударов. Первые из них застали гостей покидающими скромную квартиру, а последние вознеслись над пустотой. Мар убедился, что в кафе без него ничего не произошло и решил проводить молодых людей до угла улицы Пуатвен. Они отблагодарили его за помощь и попрощались, однако зоркие глаза смотрели вслед уходящим, пока их фигуры не смешались с ночью.

– Не переживай, я провожу тебя до дома, – мягко сказал Франц.

Сие заявление оживило девушку.

– Нет-нет! – запротестовала она. – Только не это. Неужели мои поиски были напрасны? И этот побег… Ради возвращения?

– Хорошо, что ты предлагаешь? – недоумевающе спросил друг, заботливо придерживая ее плечо.

Рене помедлила с ответом. Она ясно осознавала неверность в направлении на Ла Файет. Заявить прямо о своих намерениях ей стоило огромного труда.

– Можно я пойду к тебе?

– Ко мне? – брови Франца подпрыгнули от удивления; осмыслив ее слова, он хмыкнул: – Точно желаешь посетить уголок бедности? Уверен, наши дома разные, тебе будет некомфортно.

Девушка убежденно мотнула головой.

– Не веришь мне, – продолжал студент. – А я тебе скажу: там жутко тесно!

– Я могу спать на полу, – легко отозвалась Рене.

– Такие жертвы? Однако нет, я бы не допустил такого, – молодой человек некоторое время помолчал, а затем вздохнул: – Прости, мне ведь завтра на работу. Как я тебя провожу до дома завтра, если уж ты хочешь ночевать у меня?

– Не иди на работу!

Смешок вырвался у Франца, и он с беззлобной иронией покосился на подругу.

– Я не могу так, извини.

– Можешь, – упорно протестовала девушка. – Я принесу тебе сколько хочешь денег.

– Не стоит, Рене, я справлюсь!

Безмолвие окутало их уста, как чернота – крыши зданий. Звезды не сияли. Их перекрыли густые тучи, прогоняемые упрямым ветром.

Две фигуры замерли на перекрестке. В этот миг они были похожи на затерявшихся птенцов, однако их наполненные мыслями взгляды являлись слишком тяжелыми для свободных птиц.

Девушка с тоской повернулась к юноше.

– Останься со мной, – лишь молвила она, и руки ее сами собой опустились.

Легкий холодный порыв, словно морской бриз, пробудил дрожь.

– Хорошо, – сдаваясь, расплылся в улыбке Франц.

Силуэты продолжили путь в умиротворенной тишине, столь приятной тишине согласия и счастья.

Быстротечность

радости

Свет встретил обитель студентов весьма хмуро. Ночь незаметно для сновидений перетекла в пасмурное утро, закутавшееся в облака, словно замерзшая дама в заячий тулуп. Размытая точка блеклого солнца восходила над горизонтом.

Лежа на диване ржавого цвета с одинокой подушкой, Франц глядел в потолок туманно-голубыми глазами. Он давно не спал, вернее, совсем не спал. Бессонница сжимала его в безжалостных тисках до восхода. Юноша устало воззрился на часы.

«Семь. Пора бы на работу».

Осознав полноту тоскливости и драмы его мыслей, сон снизошел до молодого человека. Повернувшись спиной к окну, Франц задремал.

Остальных жильцов квартиры не трогали волнения. Леон, полусидя, покоился на прижатой к стене подушке; голова его была забавно откинута, и мерное сопение едва тревожило покой комнаты. На коленях студента лежала случайно закрывшаяся книга. Серые лучи падали на обложку и проясняли надпись «Жан-Поль Марат», более крупные, почти стершиеся буквы составляли название «О человеке».

В другой комнате крепко спала Рене, руками обхватив подушку, как самое ценное в ее жизни. Девушка лежала в том же легком домашнем платье. Из-под небрежно накинутого одеяла виднелись плечи, покрытые мелкими ссадинами.

Раскат нежданного грома вторгся в ее сновидения, и она приподняла черноволосую голову. Едва уловимые грезы баюкали ее; сонливость брала свое, заставляя девушку то пробуждаться, то засыпать. Тихий стук вконец рассеял дрему.

– Ты спишь, Рене? – шепнул знакомый голос.

Гостья мгновенно отозвалась, наскоро поправив платье.

– Уже почти девять, – сообщил Франц тем же тоном; он не входил в комнату, разговаривая сквозь приоткрытую дверь. – Полагаю, твои родители волнуются.

– Не беспокойся о времени! – уверила Рене и, убедившись, что все в порядке с внешним видом, вышла из комнаты навстречу другу.

Юноша озадаченно свел брови, не из-за нежелания верить ей, но из-за понимания, что беглянке грозит суровое наказание. Он со вздохом покачал головой.

– Ты знаешь, я всегда поддерживаю твои сумасбродства, – ласково сказал молодой человек, в попытках быть услышанным. – Но сейчас, пойми, я не могу не беспокоиться.

Лицо путницы озарила чудесная улыбка.

– Твой дед тиран, уж мне известно, – продолжал Франц. – Я объясню ему все сам, что-нибудь придумаю. Правду я не скажу, не бойся.

Окинув подругу взором и заметив признаки счастья, студент тоже изменился в лице.

– Ты голодна?

– Давай навестим того доброго человека из кафе? – с жаром предложила Рене. – Я очень хочу выразить ему благодарность!.. Но сперва, – она изучила гостиную беглым взглядом. – Есть ли у тебя расческа?

Юноша предложил ей не только расческу, но и помощь в плетении прически, объясняя свои умения детскими воспоминаниями и двумя сестрами, которым он заплетал косы.

Вскоре молодые люди показались на улице – сырой, предупреждающей о дожде. Они вели спокойный диалог и неторопливо шагали под небесной пепельностью, держа курс на кафе «Рваный зонт».

Генуэзская фокачча с чаем была необычным завтраком, однако Рене желала попробовать первые итальянские замашки Мара, чему он несказанно радовался. После завтрака друзья все так же без спешки направились на Ла Файет.

Сговорщики закончили обсуждение деталей ложной истории, приближаясь к дому Эрвье. Дверь им отворил знакомый Францу Валентин. Глубокое замешательство читалось на лице старика. В коридоре, за его спиной словно из воздуха сформировался грозный силуэт матери Рене. Шансы на мирный исход, как понимал юноша, стремились к нулю.

Женщина приказала дворецкому отойти, а сама приблизилась лишь на шаг.

– Войди, Рене, – молвила она ровным тоном.

– Прошу прощения, мадам, – овладев собою, заговорил Франц. – мадемуазель Эрвье была вынуждена…

– Помолчи, – переведя на бедного студента хладные глаза, бросила дама. – Ступай, я не нуждаюсь в объяснениях.

Хоть неформальное обращение с презрительной манерой оскорбляло молодого человека, он не двинулся с места.

– Долго ли мне ждать? – бритвенно-остро произнесла женщина, обращаясь к дочери.

Франц с удивлением почувствовал, как спутница быстро сжала его ладонь, а после отделилась и шагнула в дом. Дверь перед самым его носом захлопнулась. Уныние овладело его сердцем, и студент пошел прочь, в сопровождении ворчащего грома.

Нагруженный мыслями, молодой человек добрел до Люксембургской улицы. Вид на дивный парк прогнал печальные лейтмотивы из его златокудрой головы. Сцепив руки за спиной, Франц наблюдал за редкими фигурками, мелькающими среди зелени.

– Месье!

Юноша обернулся на звук. Из кареты высунулся господин в иностранной одежде, отчаянно пытавшийся привлечь внимание единственного прохожего.

– Прошу меня извинить, месье, – поклонился Франц. – Вы обращались ко мне?

– Да, – совершенно спокойно сказал иностранец. – Вы, как я понимаю, местный.

Студент подтвердил его догадки, тогда незнакомец поинтересовался верной дорогой до моста Согласия. Отблагодарив доброго путника пятью франками, господин отдал приказ кучеру; тройка лошадей тронулась.

Заинтересованный Франц смотрел вслед роскошной карете, пока та не свернула. И снова его взор встретил миловидную растительность Люксембургского парка, насыщенную и пышную, в предвкушении дождя.

Зарычало небо и извергло первые ледяные капли.

Часть

2

Неумолимый марш

Глазами

ночи

Острый месяц белым призраком отражался в стакане с водой. На другом краю стола господствовало ручное солнце – лампа, желтизной орошавшая страницы книги. От них веяло старой сухостью. Тома с наслаждением вдыхал этот запах, смешанный со свежестью ночи, и в глубине его души бурлило теплое чувство. Оно трепетало с настойчивостью, и мальчику казалось, что вот-вот он замурлыкает в такт своему извечному компаньону. Пушистая кошка, лежа перед книгой, иногда задевала хвостом страницы, однако Тома не замечал этого, полностью погруженный в чтение.

За три года, проведенных во Франции, ребенок неплохо овладел языком, так что литература поглощала его интерес и вселяла полное понимание описанных действий.

У окна шумно пролетела ворона. Дремавшая ранее кошка вздернула бурую голову и начала гипнотизировать звезды, в надежде, что они выдадут разбудившую ее птицу. Ночь безмолвствовала, будучи надежной для тех, кто жаждет укрытия. Рука коснулась мягкой шерсти, и животное вновь издало мурчание, отрываясь от созерцания неба.

Оставив книгу, Тома скучающе прошелся по маленькой комнате, еле слышно напевая «Мальбрук в поход собрался».

Мой паж, о паж мой добрый,

Миронтон, миронтон, миронтене…

Приблизившись к единственному слушателю – кошке, он, словно обращаясь к ней, запел четче:

Мой паж, о паж мой добрый,

Какую весть несешь?

Утихнув, мальчик снова присел за стол. На секунду его одолела скука, но лишь на эту жалкую секунду! Тома аккуратно выдвинул ящичек стола и с немеренной бережностью достал содержимое на поверхность. Множество бумажек различных форм и размеров предстали перед светом лампы. Все они были испещрены почерком Гаэля; здесь хранились написанные им стихи, песни, мелодии, огромное количество рисунков, записи об истории, политике и медицине, не столь давно увлекшей молодой ум.

Маленький Тома обожал читать мысли старшего брата, погружаться в его творчество. Однако все это проделывалось тайно, ведь совесть из раза в раз вторила ему о чести и возможной секретности записок, и мальчик из раза в раз заглушал ее голос прекрасными строчками стихотворений Гаэля. Многие из них он знал наизусть.

Любуясь, ребенок разложил листы исписанной бумаги на столе и среди них сразу нашел новые. Стихи, стихи, все – стихи. Один из способов борьбы с усталостью для юноши. Весь день он учился или работал недине с мыслями, которые выливались на бумагу глубокой ночью. И сейчас студент пропадал на работе, чтоб возыметь хоть несколько франков в такие непростые времена.

Бесконечно скучая по брату, Тома вынужден был довольствоваться лишь выведенными буквами.

Внимание мальчишки на сей раз привлек пожелтевший конверт с поломанной сургучной печатью. «Гаэлю Вюйермозу» – гласила крупная надпись.

Крадущаяся полночь застала крохотную квартиру на Гренель пустой. Шторы с оборванными уголками вздымались, точно легкие гигантского зверя.

Беззвучие перерезал скрип двери. Раздались шаги, шорох одежды. Хлопок и щелчок – дверь затворилась.

На пороге единственной комнаты показался силуэт; в измятой одежде, понурив плечи, он добрел до дивана и рухнул, как срубленное дерево. Казалось, человек даже не видел, куда он шел, и, если бы дивана не оказалось рядом, он бы, несомненно, упал на пол. Глаза его устало сомкнулись.

Призрачное свечение из окна позволяло разглядеть жильца, его изнеможенное лицо с щетинистыми щеками, широкие плечи, мозолистые грязные пальцы. Хоть его лоб пересекала морщина, ведающая об изнурительной работе как тела, так и мозга, сей человек вовсе не был стар! Несмотря на молодость, силы покидали его все чаще, и такое состояние полнейшей опустошенности уже не являлось редкостью для него.

Жозеф Бранш, ранее учащийся на факультете философии, забросил обучение, заполнив свое время тяжелой работой водоноса. Мечтания о жизни без нужды не покидали его разума, завладев им и глубоко пустив корни; он желал путешествовать, однако труд приковал его, точно собаку к цепи. Из меньшего, ему бы хотелось поспать в обед, но и в этом не заключалась его воля. Краткая ночь – лишь передразнивание, а не утешение.

Дыхание стало ровнее. Его настиг не сон, нет, но грубое забытье. Черное и хладное.

Те же звезды с укором заглядывали в витрины «Рваного Зонта», вероятно, их наполняло едкое желание поведать ночи о неспящих. Неизменный желтый фонарь освещал тесный клочок улицы. Внутри кафе также мерцал свет.

За круглым столом сидели Мар и его единственный поздний гость – человек лет сорока, с желтоватым лицом и, точно от болезни, бледными щеками. Тремя пальцами он придерживал ручку керамической кружки, расписанной столь мило, что можно было простить едва заметный скол у ее основания.

– К тому же, – продолжал посетитель свои рассуждения. – Весьма трудно работать, осознавая свою ненужность. Народу подавай комедию, они желают видеть карикатуру на свою жизнь, хоть где-то их упомянут! Высшему свету, до сих пор волнуемому Шекспиром или Графенбергом, нужна трагедия.

– Ни комедии, ни трагедии тебе не по душе? – подал голос Мар.

– Слышать о них не могу! Я вижу проблемы и пишу о них. Конечно, можно поднять и грубую шуточную форму, но я предпочитаю серьезность.

Хозяин обвел смуглый потолок задумчивым взглядом и проронил:

– Не вешай нос. Предпочтения различны и индивидуальны. Ты обобщаешь, друг мой, не каждый простолюдин пламенно жаждет посмеяться и не всем господам милы слезы.

– И многим из них не мило ровным счетом ничего из литературы!

– Ты прав, – улыбка явила лукавый блеск в глазах Мара. – Они изнурены или озабочены, не стоит им докучать.

– Наоборот. Докучливость, как ты выразился, привьет им вкус! – воскликнул собеседник.

– Неужели ты насильно вобьешь в головы бедным людям свои предпочтения? – усмехнулся хозяин кафе, почесав белокурый затылок. – Экая диктатура!

Сие замечание осадило гостя, и его пыл утих. Он сделал пару глотков кофе и нахмурился, обхватив кружку двумя ладонями.

– Я знавал барышню, – продолжал Мар, откинувшись на спинку стула. – Положительно сильно любившую элегии. К слову, ничего, кроме этого, она не признавала. Однажды под руку ей попалась черновая работа ее дворецкого, уж получилось так; дама с трепетом ее прочла и нарекла своим любимейшим произведением.

– Что же в этом удивительного?

– То была великолепная сатира, дорогой Тьерриак!

– Видимо, слог причудлив.

– Отнюдь, хороший слог! – возразил хозяин. – Вот только барышня и не осознала какой-либо перемены между излюбленными элегиями и забавной сатирой, – на этих словах его собеседник закатил глаза, подумав, очевидно, о людской неграмотности. Он попытался вставить слово, но речь хозяина невозмутимо текла дальше. – К чему это? Не ради ли наслаждений живет человек? Зачем осуждать вкусы, если можно молча любить и молча ненавидеть?

Тьерриак фыркнул и качнул головой.

– Ты говоришь так, потому что, видимо, не любил и не ненавидел. Люди никак не могут молчать. Они кричат. Если не горлом, так мыслями. Народ, принужденный к молчанию, равнозначен барсу с пастью, перемотанной тряпкой.

Приняв суждение друга скептически, Мар повел плечом. Он от скуки застучал пальцами по столу, устремив взор в густые краски ночи. Осунувшееся лицо перестало выражать интерес.

– Пылкость, не покидающая тебя, не что иное, как следствие молодости, – изрек Мар, устало зевая.

Безобразный рот ночного гостя исказился в улыбку; белый узкий лоб разгладился.

– Молодости! – в пол голоса обронил он, не отнимая сверлящего взора от хозяина. – Мы ровесники, Марсель, хоть и кажется мне порой, что я на пару тысяч лет старше.

– Это не разница в возрасте, а разные точки зрения.

– Ты сам себя опроверг.

– Я не в обиде на себя, – краешек губ Мара на миг дернулся, в глазах же, однако, не заплясало былое лукавство. – И, очень надеюсь, ты тоже не обидишься, если я отправлю тебя домой.

– Гонения, сплошные гонения, – беззлобно буркнул гость и поднялся; роста он был низкого.

Хозяин протянул ему руку на прощанье, и тот пожал ее с сухостью, свойственной не только его телу, но и характеру.

В полночную тьму вступил не менее мрачный силуэт, покинувший «Зонт». Погас свет в витрине кафе; умер маяк в жизни одинокого мотылька.

Гамен

Можно заметить, что предвидя удар, существо, кем бы оно ни было, сжимается, напрягается, непроизвольно желая превратиться в прочнейший камень. Нападающий встречает сопротивление и мышц, и духа; если это не подлый удар в спину.

Как громадный организм, общество имеет все качества существа живого, трепещущего, целостного. Облекаясь в плоть единого, народ, порой сам того не замечая, действует синхронно. Настроение, как самая заразительная из инфекций, прокатывается по головам, оставляя в умах – и доверчивых, и сомневающихся – разного рода мысли. Они бурлят кипящей лихорадочной кровью, свертываются, отмирают, порождают новые идеи. В суматохе мнений вспыхивают и протекают химические реакции осознания себя; их качество зависит от широты души и тонкости ума.

Ожидание порождает напряжение.

Туча нависла над головой каждого человека, однако кто-то смел радоваться последующему за ней солнцу. Не глупая надежда, а упрямое убеждение руководило мыслью последних. Назвать их неправыми было бы ошибкой; ведь они планировали призрачное, зыбкое будущее, никому не известное. Единственной их проблемой было настоящее, оно угнетало, заставляло лбы покрываться морщинами. Такие личности стремились головой вверх, оставаясь твердо стоять на земле.

У кого голова не дотягивалась до облаков, тот слушал, рыскал, вынюхивал на земле, поглядывая на небо; копил злобу, смешиваясь с людским негодованием, умножал ненависть; наблюдал и запоминал.

Столь радикальная натура буйствовала в хилой груди многих детей, как никто другой подверженных волнению из-за перемен. Дети порой обладают сильнейшим темпераментом, способным затмить рассудительность взрослого. Рост, быть может, мал, но непоколебимое убеждение дает им могущество, а опрометчивая непредсказуемость – способность устрашать. Среди них, оборванцев с наглым взором, необразованным умом, но великим сердцем, затерялась еще одна пылающая душа – Мармонтель.

Род Мармонтелей потерпел огромные изменения, потерял былое положение в обществе еще лет тридцать назад. Графы восемнадцатого века медленно опустились до простолюдинов, а затем – до нищих. Последним самодостаточным человеком среди них был Себастьян де Мармонтель, шевалье, ярый якобинец. Остатки их прежнего величия угасали, как и сам род; к тысяче восемьсот сорок седьмому году от десятка богатых дворя остались единицы бедняков.

Среди таких людей и рос маленький Мармонтель. В раннем детстве он жил то ли у кузины его деда, то ли у троюродной тетки. Впрочем, это не важно. В возрасте шести лет мальчишку забрал в Париж дальний родственник, с которым он и остался.

За три года босая нога Мармонтеля побывала во всех закоулках столицы. В нем кипела жажда ведать обо всем. Энергия пульсировала в столь юном тщедушном теле. Часто он не ночевал дома; слишком долгий путь от Монмартра до бульвара Опиталь, где затерялось место, называемое «домом». Мармонтель хотел знать всех, никто не хотел знать Мармонтеля; возможно, ему это шло на пользу. Тем не менее его нехотя узнавали. Булочники, мелкие торговцы, бакалейщики начинали пересчитывать свой товар, завидев у прилавка черный берет, нахлобученный на сальный затылок. «Поди прочь, сволочь!» – скалились они, а им в ответ – улыбка, незаслуженно слетевшая с бледных губ. Жандармы подозрительно косились на щуплую фигурку мальчишки, исполненные желания скрутить ему руки при малейшем его проступке. Надменные, они цедили бранные слова и испепеляли босяка острым взором. Мармонтель лишь снимал пред ними берет и иронично кланялся; при этом он ловко придерживал украденную булку под короткой телогрейкой.

Часто дети имеют сильные привязанности к кому-либо. Мармонтель же, воспитываемый и в то же время заброшенный всеми, не испытывал привязанности ни к кому. Родственники перемешались в его памяти и не вызывали волнений. Того, с кем он порой жил, мальчик называл дядюшкой Жаном, хотя настоящим именем не интересовался. Казалось, симпатия была пределом его спектра чувств для любого человека. Единственное, что он любил – свободу.

Однако чрезмерное чувство свободы неоднократно порождало в его душе самонадеянность, что толкало его на различного рода безрассудства. Именно Мармонтель года три тому назад разбил витрину кафе на Пуатвен. То был его первый год в Париже – год изучений окрестностей и жителей, и откуда же ему было знать о доброй славе хозяина? Его никак не волновал нравственный вопрос, его тревожил голод, что много весомее. Второй раз ухватить еду из-под носа хозяина не удалось; пойманный воришка немало оторопел.

– Неужто думаешь, что у меня есть желание вторично чинить витрину? – обратился тогда к нему хозяин кафе, сжимая воротник мальчишки; его вовсе не грубый голос поразил бродяжку. – Брось камень и назови мне причину твоего варварства.

Мармонтель опомнился; упрямство взыграло в нем, и он только напряг пальцы сильнее. Горделивый вызов звучал в его ответе:

– Я голоден.

Хозяин улыбнулся, качая головой. Затем он присел на корточки и указал пальцем на другую сторону дороги.

– Тот человек, видимо, студент, видишь его? В куцем пиджачке и грязных туфлях. Уверен, он еще как голоден. А вон, женщина в черном капоре и заплаканным лицом, вряд ли она сыта. За ней бредет паренек трубочист, сколько дней он не ужинал – пальцев не хватит, чтоб посчитать. И что же? Они грабят, бросаются камнями?

– Они бросаются с моста, – невозмутимо сказал Мармонтель и добавил: – Я видел много раз.

Мальчик заметил: его собеседник не сразу нашел верные слова на такое заявление.

– Мы никогда не узнаем причину их решения, – вымолвил наконец хозяин кафе. – Возможно, жизнь обесценилась для них из-за личных проблем. Но я возвращусь к отправной точке: стоит ли быть варваром, пусть даже и в обществе варваров?

Оборванец молчал, отчасти не понимая вопроса. Тем временем лицо его теряло выражение спесивой наглости, глаза с большим интересом впивались в незнакомца.

– Ты молчишь, – заметил мужчина. – Мой же ответ: нет. Тебе еще предстоит познать сей мир, общество, так что будет у тебя и время на раздумья.

Крепкая рука отпустила его воротник, и Мармонтелю стало легче дышать. Незнакомец вытянулся во весь рост и зашагал прочь. Мальчик же не сдвинулся с места.

– Что толку в разговорах? – буркнул он; камень все же выпал из разжатых пальцев на тротуар. – Я все так же хочу есть.

Смешливый и несколько жалостливый взор хозяина вновь окинул щуплую фигуру бродяжки. Обдумав одну мысль, он сказал вполне серьезно:

– Ты можешь помогать моим официантам и получать за это обеды или ужины.

Мармонтель поднял брови. Думы о работе еще никогда не занимали его головы. Он принял предложение и несколько недель исправно работал в кафе «Рваный зонт», бодрствуя ночью и дремля в обеденное время на одном из кресел. Не удивительно, что такая жизнь ему быстро надоела, и он ушел восвояси, сохранив симпатию к хозяину кафе; все-таки он оставил след в строящемся мировоззрении мальчика.

Именно в знак уважения, Мармонтель уже несколько лет не направляет свои стопы на Пуатвен.

Воришка

для

честного

юриста

В приходящем мраке, средь разбредающихся по домам людей, жужжащих в своих тесных компаниях о прошедшем дне, в нетерпении поделиться скудными новостями и сплетнями, промелькнула непримечательная фигура; в сшитом по старой моде сюртуке из дешевой ткани, грубых угольных брюках, старательно залатаных неумелой рукой, в до блеска натертых изношенных туфлях. Воротник, иссеченный паутинкой складок, скрывал сухую шею и упирался в смуглый подбородок молодого человека, торопливо огибавшего прохожих. Его ищущие глаза поблуждали по стенам улицы Шез и наконец вперились в окно на втором этаже. Шмыгнув к двери, он так же незаметно исчез, как и прежде появился.

В желтом свете лампы черты его приобретали резкость; на крашеной стене некоторое время неподвижно чернел остроносый профиль.

Комната, куда так стремился молодой человек, была жутко тесна и сплошь заставлена книжными шкафами, лишь в углу, рядом с раскрытым настежь окошком, пристроился столик с керосинкой. За ним посетитель застал старца с серо-бумажной кожей и удивительно большими руками. Хозяин зыркнул на вошедшего из-под нависших белесых бровей и, узнав его, сложил губы в ниточку улыбки.

– Леон, – вместо приветствия констатировал для себя старик, кивнул и внимательно оглядел гостя. – Хотелось бы расспросить о жизни, да и сам вижу, что кожа под глазами у вас скоро темнее самих ваших глаз будет.

Мускул не дрогнул на строгом лице молодого человека. Ничуть не смутившись, он учтиво поклонился.

– Добрый вечер, месье, – прозвучал его сдержанный баритон в ответ. – Не отнимая вашего и своего времени, хочу попросить у вас сочинения Шеллинга. Я видел у вас «Vom Ich als Prinzip der Philosophie»⁴, оригинал, он все еще тут?

Седые дуги над слеповатыми глазами хозяина дернулись. С необъяснимой усмешкой он двинулся к книжным полкам, держа перед своим носом керосинку. Тень, словно часовая стрелка, прокрутилась у ног Леона.

– Третья полка, – проронил гость, вперив нахмуренный взор в книжные корешки. – И, если я не ошибаюсь, она где-то посередине, между Кантом и Фихте.

Старец хмыкнул и достал том сочинений, действительно находившийся там, где описал Леон. Вернувшись на прежнее место, хозяин сдул пыль с шершавой обложки и протер ее серозным рукавом. Посетитель порылся в кармане сюртука и передал торговцу деньги.

Снова смешок. Раздражение вскипело в груди молодого человека, однако уста оставались немы, лишь взгляд сурово вопрошал и требовал объяснений.

– Месье Меттивье, неужто вы шутите? – беззубо осклабился хозяин. – Три франка?

Не выпуская книгу из рук, Леон выругался про себя. В слух он лишь буркнул:

– Она стоила три франка год назад.

– Целый год назад!

– Сколько же сейчас?

– Вы и сами понимаете, дорогой друг, что времена наши тяжелые.

– Сколько стоит книга? – настойчиво повторил гость, сводя брови.

– Так и быть, для вас – всего десять.

Леон оторопел. Чернота глаз отображала бурлящий внутри него гнев.

– Вы спятили? Десять франков за книгу?! Это же как восемь обедов в хорошем ресторане! – пальцы его решительно сжались и забелели на обложке. – Не глупите и не завышайте цены, месье Парсеваль. Помните, что ваша торговля незаконна.

Хитро сощурившись, старик качнул головой.

– Забавно будет посмотреть на идущего под суд юриста. Ведь вы потребитель этой незаконности, не правда ли, дорогой месье Меттивье?

Щеки Леона вспыхнули от такой дерзости, и он возрадовался скрывавшему его лицо полумраку. Оскорбившись и неприятно осознав свою неправоту, он выпустил книгу из рук. Старик бережно положил ее на подоконник и вернул три франка посетителю.

Молодой человек круто развернулся к выходу и в душе решил больше никогда не заглядывать в эту проклятую конуру.

Весь путь домой его сопровождал лунный серп, восходящий на потемневшем небе. Студент не задирал головы и не оглядывался, чтоб в лишний раз убедиться в своем одиночестве. Он по привычке шагал размашисто и шустро, уставившись в землю, а мысли отправив к облакам.

Переступив порог квартиры, он снял шляпу, закинул ее в свою комнату и принялся разуваться, как в дверь постучали. Недоумевающе нахмурившись, Леон приоткрыл дверь и поначалу никого не заприметил, но, опустив взор, увидел мальчишку. Тот приветливо улыбался; круглые щеки со старыми корочками от оспы покрывал легкий румянец. Хоть черный берет неудобно сполз ему на лоб, задорные глаза виднелись из-под копны сальных волос и блестели огнем лукавства.

– Что тебе нужно? – строго спросил Леон.

– Посмотрите-ка! – негромко воскликнул маленький незнакомец и приподнял берет.

На его черняво-смоляной макушке лежал том сочинений Шеллинга.

Воздух замер в груди студента на мгновение. В удивлении приоткрыв рот, он не ясно понимал, в чем дело и кто его гость. Сбитый с толку, он заговорил лишь тогда, когда мальчик протянул ему книгу.

– Подожди, как ты… Зачем… Кто ты вообще?

– Тебе так интересно? – в свою очередь удивился ребенок и протянул вместо книги красноватую ладонь. – Мармонтель.

Но Леон даже не собирался пожимать руку. Мысли его никак не могли распутаться.

– Зачем ты пришел? Откуда ты знаешь меня?

Мальчишка прыснул со смеху от забавного вида старшего.

– Ба, да я уже и не помню откуда, это давно было! А пришел я, очевидно, за тем, чтоб отдать вам книгу.

Такое объяснение не разгладило напряженного лба Леона, но он все еще пытался ухватиться за хвост уходящего понимания.

– Ты ее купил?.. Для меня? – неуверенно выдохнул он.

– Для вас, месье! – любезно улыбнулся во весь ряд зубов Мармонтель и отвесил поклон. – Только не купил, а стырил из-под носа старого дуралея.

– Ты украл ее! – брови студента поползли вверх. – Как?

– Так она же на подоконнике лежала, – запальчиво рассказывал босяк. – А по водосточным трубам карабкаться я мастак!

Он горделиво вздернул подбородок и протянул молодому человеку книгу, как священный дар. Но к этому времени Леон успел овладеть собой. Глаза его сверкнули презрением и раздражением; бедный Мармонтель забыл, что он говорит с будущим представителем закона.

– Верни книгу месье Парсевалю, а дорогу в мою квартиру прошу забыть, – отсек Леон, словно топором, и захлопнул дверь.

Жозеф

Судьба не улыбалась Жозефу еще до его рождения. Род его отца кишел баронами и маркизами; они, как гордые флаги, реяли в верхушках общества. Совсем не многие из них в революцию пролили свою кровь за Республику; остальные предпочли быть верными королю, знати и своему благополучию. Редким явлением пред статными образами маркизов вспыхнул самый младший из рода; высшие замыслы, пылкие лозунги и новые идеи захватили его юную голову – он отказался от титулов и, приняв весь жар якобинской идеологии, направился нести свет в массы. Обычным солдатом его забросили в болото консерватизма – Вандею. Верным псом служа честной Республике, он честно убивал, честно грабил и лишь из высших побуждений, в трактирах и кабаках, честно топил себя алкоголем, уставив смутно-неверные глаза то ли в светлое будущее, то ли в хорошеньких куртизанок. После революции и при Империи он занимал уже видное положение, его грудь была усыпана орденами, в походке затесалась генеральская важность. Из чувства долга он женился, но отвернуться от чужой красоты у него не хватало духа – у каждого собственный предел возможностей. Даже когда волосы офицера покрылись сединами, слухи о его похождениях не замедляли ход.

Полная противоположность своей единственной любви, мать Жозефа воспитывалась дедом бакалейщиком и жила простенькими надеждами на день грядущий. Наивна, неизменно мила, услужлива и набожна – выращенная удобной, безропотной слугой. Дед избивал ее за проступки, а она по ночам плакала и молилась о его здоровье, бесконечно любя и оправдывая тирана.

В ее нищенскую однообразную жизнь кавалерийским шагом вторгся седовласый офицер. Друг от друга их отделяло чуть меньше полувека, однако это не помешало вспыхнувшей между ними интриге. Краткотечный роман завершился, офицер покинул и Париж, и обитель девушки, оставив ее один на один с грехом и вскоре родившимся ребенком. Бакалейщик прожил не долго, о связи с офицером все позабыли; остался только младенец, в ком девушка нашла смысл жизни. Оградив сына от хладного мира, она вложила в него весь свет своего сердца; с обожанием наблюдала поразительную схожесть во внешности с отцом: те же синие глаза с горящей хитростью, по случаю становились виновато-телячьими, та же манера улыбаться, поджимая губы, тот же стройный стан. Но, чувствуя мир душой матери, Жозеф, взрослея и оставляя шалости, косился на нее и клялся себе сколотить ей счастье, одарить ее богатствами, заставить ее забыть унизительное и бедное прошлое.

С трудом открыв слипшиеся от сна глаза, он лежал на поеденном молью диване и прикрывал тыльной стороной ладони взмокший лоб; осознание, что мечты и клятвы остались в мире иллюзий, вновь посетило Жозефа. Вместе с липнущей к горлу горечью он резко ощутил холод и задрожал.

«Закрыть окно,» – протекло в его голове.

Розово-коричневые стопы свесились с кровати и коснулись ледяного пола. Голова еще покоилась на подушке, а отсутствующий взгляд приковала недвижимая паутинка на потолке. Призрак мысли, тягучей и вязкой, точно смола, настойчиво давил на виски.

«Я уже собрала вещи, милый,» – эхом звучал голос матери, и Жозеф болезненно сводил брови и жмурился, пытаясь вернуться в сон и снова ее увидеть.

Под теплой шалью, с белыми висками, но с таким молодым лицом и до безумия ласковыми глазами; отчего-то незадолго до смерти она все чаще стала ронять украдкой слезы, смотря на сына.

«Я же никуда не уезжаю,» – каждый раз он отвечал ей во снах и брал невесомую, как и в жизни, бледную ее руку. Он настойчиво старался поймать ее мысли, заземлить их, попросту, чтобы она больше не была столь далекой; и он повторялся вновь и вновь: «Я не уезжаю». Она отстранялась, всегда отворачивала маленькую голову и неразборчиво приговаривала что-то, порой либо плаксиво, либо посмеиваясь. «Он уехал в Бордо, ты еще можешь его найти,» – опомнившись, шептала она и с надеждой искала в сыне ответа. Но Жозефом овладевала тревога, он въедался глазами в призрачную фигуру. «Почему ты плачешь?» – вопрошал он, и сон рассеивался.

«Почему ты плачешь?» – вторил он в муках, но его мысли достигали только бездвижной паутины.

Влажные волосы липли ко лбу; с висков на подушку стекали ручейки пота. Веки алели при мертвенной бледности лица.

«Окно,» – холод разрубил его грезы.

Собрав все силы, Жозеф приподнялся на локтях, качнулся и покинул кровать. Он встретил угрюмость утра с ровно такой же угрюмостью и безразличием. Пол дрогнул. В глазах неожиданно заплясали искры, и чернота оттеснила свет; ноги предательски занемели. Как пьяный, Жозеф шатнулся и рухнул.

Очнувшись, он бессильно дернул головой. Под затылком ощущалась подушка. Ступни слегка озябли, но лежали на чем-то теплом и высоком. От влажной тряпки на лбу к волосам и глазам стекала влага. Силясь избавиться от сего дискомфорта, Жозеф напряг отяжелевшую руку, однако она непослушно дрогнула и безвольно свесилась с дивана.

Голос, неожиданно перерезавший одинокую тишину, сгладил нарастающее в груди Жозефа волнение; резкий страх жалил колотящееся сердце, пока остальные чувства и осознание происходящего были смутны.

– Доброе утро, – донеслись до него слова, явно произнесенные не без улыбки. – И часто ты так валяешься? Надо к тебе почаще заходить.

– Гаэль! – в радостном отчаянии вырвался у больного хрип.

Заскрипел пол. Теплая ладонь сменила прохладную тряпку на лбу.

– Спокойно, – тихо и кратко приказал голос друга.

Слушаясь, Жозеф прерывисто выдохнул; мысль о том, что он не один, грела его и усмиряла тревогу.

– Я не вижу… – проронил он и окончательно обессилел.

– Не переживай, – заботливо твердил Гаэль, и, скованный тьмой, Жозеф хватался за звук его голоса, духом проникавшим в его слепоту. – Ты меня слышишь?

Сухие губы беззвучно шевельнулись.

– Тогда просто слушай меня и говори со мной, – так же мягко лил свою речь Гаэль. – Зрение скоро вернется. Ты, дружище, когда ел в последний раз? Погляди, как измотал организм! Ах да, потом поглядишь.

Холод отступил от ног и тяжкая усталость потянула Жозефа в забытье. Слова друга звучали все неразборчивее, точно он удалялся, и ветер, нахальный и предательский, схватывал его фразы. Только тишина окутала сознание больного, как тошнотворный запах буквально вытолкнул его обратно в действительность.

– Нет-нет, не покидай меня! – снова ясно заговорил друг, и источник едкого запаха исчез. – Столь красивые монологи, а, спрашивается, для кого? Ты мне ответь: когда и чем ты питался в последний раз?

Блеснув белыми щелками глаз, Жозеф зажмурился от проступившего сквозь черноту света; он падал из приоткрытого напротив окна. Сил что-либо вымолвить не осталось.

– Не уходи от ответа, – настаивал Гаэль. – Видишь меня теперь?

Хоть искры, как снежинки в метель, неустанно плыли перед взором, Жозеф кивнул с видимым облегчением. Он различил очертания друга, сидевшего на стуле рядом с диваном; вокруг его льняных волос парили точечки пыли, освещаемые серостью осеннего солнца, а с лица не сходила теплая улыбка чуть потрескавшихся губ.

– И щеки впали, – все с таким же укором, полным спокойствия, изрекал Гаэль. – И под глазами круги.

– У тебя то же самое, – надтреснуто буркнул больной, в изнеможении прикрывая веки.

Первобытный страх ушел, оставив за собой только усталость. Жозеф не сразу почувствовал опустившийся на ноги и плечи пушистый плед и прикосновение сухой ладони ко лбу. Сквозь завесу сна он некоторое время еще слышал шаги и тихую, монотонную суету, однако вскоре все это растворилось.

Проснулся он, когда за окном низко белел месяц. Еле различимая во мраке стрелка часов, свешиваясь, указывала на шестерку. Приподнявшись, Жозеф различил силуэт стула рядом с кроватью; на нем стояла кружка. Слегка дрожащей, непослушной рукой он потянулся за ней и залил мучившую его жажду. Некое подобие облегчения волной окатило разум. Взгляд Жозефа упал на небольшой письменный стол: там чернели угловатые предметы.

Недоумевающе сведя брови, он скинул плед с плеча и, приблизившись к столу, зажег свечу. Посередине сгруппировались баночки с супом, рядом с ними – тарелка, сверху накрытая другой тарелкой; подняв ее, Жозеф обнаружил еще теплую картошку с кусочками мяса и огромным ломтем свежего хлеба. Впереди возвышался незнакомый чайник, до отказа полный и пахнущий сладким зеленым чаем. Под ним покоилась примятая записка.

Развернув ее, Жозеф при неверном свете распознал почерк:

«Ни о чем не беспокойся. Ешь вдоволь и поправляйся. Работать пока не смей. Поспи, сон пойдет на пользу.

Завтра зайду.

P.s. Мар пожелал тебе скорейшего выздоровления и подарил этот чайник.

Довольно, ешь и иди спать!

С угрозами и заботой

Гаэль.»

Нескончаемый

дождь

без

надежды

на

солнце

Сумерки стучались в окна. Их не смущала теснота комнат, где ютились семьи и звучали десятки голосов голодных детей; они не скорбели в одиночестве заброшенных стен. Вторгаясь, они становились незримыми соучастниками событий, импонируя горю потерявшей любимого невесте, смешиваясь с грезами творца, вливаясь в споры друзей. Тьма верным товарищем разделяет чувства, кипящие в человеческой душе, дает кров мечтам и надежду беглецам. Тихий гость просачивается в дом, желая обнять черными лапами ревущую скорбь, идеи, переживания или радость, сам не в состоянии проронить ни звука, он был бы рад закричать: «Вот он я, мрак, ваша отдушина, ваше одиночество! Плачьте, смейтесь, умирайте, пойте – я здесь для вас!». И безмолвствует, лаская приходящую ночь.

Угасшие краски дня больше не проникали в маленькую комнату. На дубовом столе и тумбе, в углу напротив, уютно горели вытянутые керосинки с закопченным стеклом. Рядом с утопающим в сумраке диваном, на неудобно расположенной полке, оставив книги позади, выделялась бутылка вина; желтые отсветы скользили по ее граням. К ней стремительно потянулась рука, и мозолистые пальцы обхватили ее горлышко.

– Пьем, пока есть возможность, – угрюмо бросил сидевший на диване Леон и сделал пару глотков.

Слова эти сопроводил едко-горький смешок. Гаэль, устроившись на подоконнике и свесив одну ногу, стер улыбку с лица и помрачнел.

– Мы здесь не для тоски, – упрекнул Франц, внимательно глядя на друзей. Он остро чувствовал напряжение, отныне присутствующее с ними всегда, словно новый знакомец, отнюдь не милый. – Ведь говорили же мы о музыке, так славно обсуждали литературу и смеялись с комедий! Зачем сгущать краски? Будут у нас возможности, тут не о чем спорить…

– Какие же? – перебивая, метнул в его сторону ироничный взор Гаэль. – Не мнится ли тебе, что мы особенные? Вся страна уже захлебывается в кризисе, куда ни посмотри – у нас долги везде! А мы в сторонке постоим, думаешь?

Огорченный, его оппонент отвернулся, утаив тяжкий вздох. Такие темы он терпеть не мог, они слишком серы, губительно тревожны! Но, как Франц уже осознал, плотина подорвана – слова и аргументы будут извергаться неумолимым потоком.

– Ты побеседуй о возможностях с голодными рабочими Бюзансе, – подхватил Леон. – Которые напалина хлебные амбары и за это были гильотинированы. Они, скорее всего, питают столь много надежд на будущее!

– Разделяя их с рабочими Нанта, с июля по сентябрь бастовавших за заработную плату, за долю уважения к труду. Что им выдали? Плату? Ха, арест!

Гаэль склонил голову, произнося это, и из-под челки металлически-сердито блеснули глаза. Не унимаясь, Леон хмуро и саркастично продолжал:

– Или о музыке! О, как же великолепно исполнили Марсельезу в Лилле! Сопровождая пение некими возгласами: «Работы!» и «Хлеба!».

Франц рывком поднялся и, скрестив руки, прошелся до стены и снова повернулся к друзьям.

– Вы так говорите, словно это я обрекаю их на голод! – ноты обиды вырвались у него.

– Не ты, – тут же ответила темнеющая фигура на диване, попивая вино. – Но твои слова о возможностях настолько наивные, что умаляют реальность.

– Уж извините! Я не способен ежесекундно сетовать и жаловаться!

– Мы не жалуемся, а констатируем факты, – донеслось от подоконника.

Горечь подступала к горлу, жгло в груди. Франц метал полные отчаянья взгляды, однако в полумраке никто не различил их. Не желая больше спорить, он понуро опустил руки.

– Я устал от такой реальности, – пробормотал он, наблюдая за колышущейся тенью. – Ведь хочется хоть иногда отдохнуть от всего. Когда вы под дождем промокаете до нитки, у вас же нет стремления стоять на улице дальше? Все хотят домой, к камину, высохнуть. То есть отдохнуть от дождя в сухости, – Франц сделал пару мерных шагов, вконец погружаясь в задумчивость. – А мне все кажется, что я стою и стою под ливнем, совсем бездомный.

Ветки дерева, будто играючи, застучали по стеклу. Послышался приглушенный свист ветра. Присоединяясь к хозяину, на подоконник запрыгнула пушистая кошка и вопросительно изогнула хвост.

– Мы понимаем, Франц… – в свою очередь изменившимся тоном произнес Леон, но мысль его прервал Жозеф, до сих пор бездействовавший.

Встав неожиданно с кресла, он в пару-тройку шагов пересек комнату и, отобрав у друга бутылку, заглотнул остатки вина. Затем, явно стараясь перевести тему разговора, склонился над письменным столом, где лежали листы бумаги, и спросил:

– Что это? – взяв первую попавшуюся бумажку, испещренную чернилами и карандашными заметками, Жозеф уже искренне удивился: – Стих?

Про себя благодаря его, Франц чувствовал: когтистая досада ослабляла хватку, и дышать становилось легче. Он приблизился к другу и тоже заглянул в листок. Вверху посередине значилось «Мечтатель», от него неровными колонками стекали строфы.

– Ты это сам написал, Гаэль? – вздернул брови Жозеф, отрываясь от стихотворения.

– Очень красиво! – до глубины души тронутый, воскликнул Франц.

Поглаживая кошку, тот не сводил с них смешливого взора. Босая нога его, не касаясь дощатого пола, безмятежно покачивалась.

– А что там?

– Читайте вслух, – скомандовал Леон.

Оба друга, вместе держа бумажку, набрали воздуха и принялись оглашать поэзию синхронно. Однако запнулись на первом же слове.

– Читай, – смеясь, уступил Жозеф.

Франц перенял листок и подступил ближе к свету.

Только взгляните насколько счастлив он!

И взор, и все в нем – пламя.

Уверен, он в ночи покинул Пантеон,

А с нами говорит чужими голосами.

Глазами Музы видит мир сейчас,

Тиски Диониса сжимают душу;

Она пьяна, не рушьте сей экстаз,

Не выпускайте злого гения наружу!

Не верю вам! Когда вы в толк возьмете,

Что он мечтатель, а не одержимый!

Все норовите удушить в нем жизнь под гнетом

Своею хладности несокрушимой.

Наивный друг, забудь сюда дорогу!

В счастливые края держи свой путь,

Не отдавай свой разум серому потоку,

У них одна мечта – его замкнуть.

Рукою грубой сдернув пелену,

Что называлась дивным вдохновеньем,

Вы видите: он раненый и клонится ко сну,

Однако смерть встречает с сожаленьем.

Щеки читающего вновь вспыхнули, и он обратил восторженные глаза к Гаэлю.

– Браво!

Тот польщенно приложил руку к груди и кивнул. Леон несколько раз хлопнул в ладоши, сохраняя серьезность, и вдумчиво изрек:

– Звучит впечатляюще. Ты часто пишешь?

– Да, бывает, после работы хочется выплеснуть мысли на бумагу, – ответил Гаэль и спрыгнул с подоконника.

Лампа, что стояла на столе, неожиданно начала тускнеть. Ее желтый свет будто смешался с серостью вечера.

– После работы у меня только одно желание, – вставил свою реплику Жозеф. – Отчалить в мир иной. Подскажи, где ты берешь силы?

Поэт почесал льняной затылок, чуть накренив голову.

– Я бы назвал это потребностью, а не силами.

– Так у тебя есть еще стихотворения? – заинтересованно шевельнулся силуэт на диване.

– Конечно есть, – убежденно заявил Франц, хотя вопрос предназначался не ему. – Он много сочинил еще до отъезда в Англию.

Гаэля, по-видимому, не смущало внимание, он принимал его спокойно, бесстрастно.

– Но здесь ничего из моих сочинений нет, – отозвался он, лаская мурлычущую кошку. – Множество старых я сжег, а новые сейчас в другой комнате. Там спит Тома, я не хочу его будить.

– Сжег?! – в унисон возмутились гости.

Поэт пожал плечами:

– Ну да. Детский лепет – вот что поглотило пламя.

На секунду Франц ему поверил, но зыбкие отзвуки давних рифм вытолкнули из него досадливое возражение:

– Писать о красоте, людях и стране – не детский лепет.

– А для меня это так, – просто и без сожаления пояснил Гаэль. – Я перерос столь наивные темы.

– В любом случае, – проронил Жозеф, облокачиваясь на холодную стену. – Огонь слишком радикален. Нам нравились твои стихи, мог бы отдать их нам, уж если они тебе мешали.

– Огонь не радикален, а надежен, – непреклонно рассудил Леон.

– Возможно.

– Сегодня тебя легко переубедить, – заметил Гаэль, изучающе посмотрев на друга, чей жилет сливался с клетчатыми обоями. – Что-то случилось?

Франц тоже обернулся; и впрямь, обычно с широкого лица Жозефа не сходила лукавая улыбка, а в компании друзей он вел себя по-ребячески. Сейчас же, склонив лохматую голову, он редко бросал какие-либо фразы.

– Что вы уставились на меня? – фыркнул он, возвращая себе привычный живой взгляд. – Я в полном порядке. Может быть, чуть приуныл из-за того, что кончилось вино.

– Я тоже. Едва слезы сдерживаю, – Леон усмехнулся и покачал головой.

– Идем к Мару! – тут же предложил Гаэль.

Гости переглянулись.

– Подождем, пока дождь пройдет?

– Да поздно уже, – не согласился Франц.

– Наоборот, самое время!

Но он оставался непреклонен. Странное мутное чувство копошилось в его груди, заставляло его хмуриться.

– Наверно, я пойду домой. Завтра рано на работу.

Не веря своим ушам, Гаэль переспросил:

– Уже? Останься, Франц. Мы долго у Мара не задержимся.

В ответ последовал отказ.

– Ты обиделся? – повернулся Леон к стоящему на пороге другу.

Тот отрицательно качнул головой и отворил дверь.

– Нет-нет, все хорошо! Передавайте привет Мару.

Присутствующие в комнате проводили его тень озадаченно, и, когда дверь закрылась, до Франца долетел голос Леона:

– Что ж, он на что-то обижен.

Юноша спустился на пару этажей и вышел, встречаемый вечерней хладностью.

Небо густело, подпуская к чистым звездам тучи. На их фоне угрожающе темнели крыши расположенных близко домов. Впереди не мерцал ни один фонарь – улица слишком узка. Когда нет места свету, найдется место для мрака, покрывающего преступность.

Франц повернул на улицу Университета. Рядом с ним проехала двуколка; стук ее колес смешивался с мерным цоканьем копыт лошади и долго еще не стихал за спиной путника.

Стали срываться крупные капли. Густые волосы Франца липли к вискам и ко лбу, сосульками острились на затылке и отдельными отчаянно-барашковыми кудрями вились на макушке. Впереди него разным шагом брели прохожие. Сутулый рабочий, пряча под плащом газету, юркнул в глухую сеть улочек; старый господин в помятом пиджаке, придерживаемый юной девушкой в платье с грязным подолом; хромающий молодой человек в насквозь промокшей шляпе и отсыревших туфлях. Нежданная жалость ужалила сердце Франца. Он и позабыл, что выглядит ровно так же, как и эти незнакомцы.

Мысли его путались, будто их ворошила чья-то рука. Ноги, не меняя темпа, сами несли сомневающееся тело домой. Он резко ощущал перемены, произошедшие со всеми, в том числе и с ним. Горькая ностальгия душила его и безжалостно напоминала о настоящем.

Разум его прояснил шум воды. К своему же удивлению, он оказался на набережной Конти. Извозчики, стараясь не задеть друг друга в тесноте, иногда притормаживали лошадей; распаляя уставших кучеров, перед повозками порой выскакивали зазевавшиеся люди, тогда в спину им летело множество недобрых пожеланий.

Западнее, на другом берегу Сены, светились размытые легким туманом огни уличных фонарей. Они ненароком путались в голых ветках, словно заблудившиеся светлячки. Между низкими деревьями примостились временные лавки торговцев, их вереница уходила вдаль, изредка редея.

Франц не спеша приблизился к противоположному тротуару.

– Глаза раскрой! Живей! – прорычали ему вслед.

Однако он пропустил суету мимо ушей. Глядя на Сену и правый ее берег, юноша вспомнил о Рене. В нем вспыхнула безумная мысль о том, чтоб взять двуколку, доехать до Ла Файет, позвать подругу – она точно откликнется – и пойти гулять всю ночь, как раньше! Она бы выслушала его и поняла, не твердила бы про кризис, не тыкала носом в чужое горе, а просто поддержала. Ее уверенность придала бы ему сил.

Как раньше…

Он вглядывался в сумрачную даль, словно вот-вот различит ее фигуру. В его погруженное в думы сознание нечаянно проник детский голос, напевавший «Малыша Русселя», то замедляясь, то слегка ускоряясь.

Каде-Русселю не скончаться:

Стал грамотой он заниматься.

«Уже месяц от нее нет вестей,» – тревожно осознавал Франц.

Чтоб прежде, чем в могилу лечь.

Надгробный стих себе испечь.

«Может, с ней что-то случилось? А я и не знаю… Нужно завтра же с ней встретиться. А работа? Да пропади оно пропадом, все равно!»

Ах! Ах! Ах! Но, пожалуй,

Каде-Руссель отличный малый!⁵

Хрипловатый голосок утих, но в голове Франца все еще барахтались отрывочные звучания песенки, тогда как глаза буравили смоляную воду. Она уходила, как настоящее уходит в прошлое, протекая под сводами моста.

– Вы хотите утопиться, месье Ларошель?

Франц едва не подпрыгнул, но вздрогнул и резко обернулся на звук. Рядом с ним стоял ребенок лет девяти, в черном берете; даже в темноте различимы были пятна на его растянутой кофте, а шерстяная телогрейка уже не подходила по размеру. Все же в холоде любая вещь ценна. Мальчик тоже перевел взор на реку.

– Откуда ты знаешь мое имя? – удивился молодой человек. – Мы знакомы?

– Вы, наверное, не знаете меня, – повел плечом маленький незнакомец. – А я вас знаю. Ведь это мошки замечают слонов, не наоборот.

Уголок рта Франца дернулся в секундной улыбке.

– Тут мы оба – мошки.

Мальчик принялся насвистывать все того же «Малыша Русселя». Путник некоторое время вдумчиво слушал, а затем заинтересованно спросил:

– Как тебя зовут?

– Мармонтель.

– Кто пел тебе эту песню?

Мальчик, припоминая, сощурился.

– Никто, мне песен не пели. Были у меня то ли какие-то кузины, то ли тетки. Но я вот сам для себя пою, – заявил он горделиво.

Покосившись на парнишку слегка непонимающе, Франц зачем-то озвучил свои мысли; он сочувствовал чумазому босяку.

– Ты скучаешь по ним?

Мармонтель искренне засмеялся, оборвав свой свист.

– Ба, как можно скучать по тем, кого никогда не любил? – помолчав, он добавил, заглядывая снизу вверх на собеседника: – Вы не будете прыгать с моста? Я хотел предупредить, что вода-то в ноябре холодная.

– Я и не собирался!.. – выпалил Франц и нехотя отвернулся от реки.

Люди понемногу рассеялись; на набережной стало свободнее. Лишь полупустые повозки не сдвигались с мест, и торговцы, заприметив человека, рьяно бросались зазывать и манить его, точно жизнь бедного прохожего пойдет под откос, если он не приобретет сей чудный товар.

– Месье! – сипло воззвал седой продавец; он один из последних остался караулить прибыль, другие же прикрыли деятельность в силу позднего часа.

Снова Франц обернулся; в этот вечер его внимание было слишком востребовано.

– Гоните этого прохвоста в три шеи! – исказив рот, воскликнул торговец. – Не давайте ему милостыню, он лишь паршивец.

Юноша бросил простодушный взор на ребенка. Торгаша из-под надменно полуопущенных век проедали зрачки малыша, налитые лукавством; смеющиеся губы выплюнули: «Индюк облезлый». Затем мальчик с вызывающим выжиданием скосился на бывшего собеседника.

Франц лишь бросил возражение:

– Ведь он просто ребенок, – и про себя иронично добавил: – Мне бы и самому можно милостыню просить.

– Лучше возьмите масло! – не слушая его, вставил продавец. – Хорошее масло, замечательное! Вы же, наверное, умы ученые, писанины у вас – пруд пруди, так берите же маслице для лампы.

Незаинтересованный студент отклонил предложение, с жалостью заметив, как угасла надежда в этом человеке.

– У меня керосинка, – словно извиняясь, пробормотал он.

Осознав, что чувство вины незаслуженно, Франц постарался очерствить свое восприятие чужого несчастья, ведь и сам он тоже не завтракал во дворце, не водил дружбу с герцогами и не разъезжал на собственных каретах; нет, он в своем единственном пиджаке-ровеснике, испещренном шрамами, швами, точно закаленный солдат, встречал крученые тучи так же, как и многие другие. Вина даже права не имеет подступать к его мыслям.

Однако, сведя брови, молодой человек все же слышал голос отчего-то пробудившейся совести. Измятая и протертая на локтях рубашка, осунувшийся вид и болезненная хрипота седого торговца взяли верх; сострадание скулящим псом заныло в груди юноши. Пусть он небогат, но скалиться товарищам бессмысленно и низко.

– У вас есть еда? – спросил Франц, опустив руку в карман; к счастью, он отыскал несколько монет.

Продавец оживился и тут же поник, явно что-то обдумывая.

– Есть, – буркнул он и пододвинул юноше сверток, чуть отогнув краешек, чтоб виднелось содержимое. – Рогалик.

– Сколько стоит?

– Шесть франков, – поколебавшись, дал ответ старик.

Недовольство забурлило в глубине души молодого человека. Уж слишком высоко для сухаря в газете.

– У меня только четыре.

Не высказав возмущения, торговец согласился и на такие условия.

Укрыв под пиджаком сверток, Франц огляделся. Набережная сильно опустела и успокоилась.

«Домой,» – потребовали мысли и уставшее тело.

Вернувшись к решению навестить Рене завтра, он продолжил путь.

– Доброй дороги, месье Ларошель, – попрощался Мармонтель и махнул рукой.

Юноша замедлил ход, храня молчание. Под боком у него тихо шуршал газетный сверток. Отыскав во тьме ребенка, Франц достал из-за пазухи рогалик и всучил его мальчишке. Тот радостно хмыкнул и, отломив кусок, тут же поделился им.

– Спасибо, месье! – промурчал Мармонтель. – Приятного аппетита.

Франц улыбнулся и направился прямо по мостовой.

На рассвете, как бы долго он ни старался проспать, его разбудил настойчивый стук.

– Что случилось? – щурясь от света, хрипло крикнул он и протер слипающиеся глаза.

По ту сторону двери разразился гром ругани.

– Сколько столетий ты собираешься спать? – возмущенно прикрикнул Леон.

– Я не пойду на работу, – утопая лицом в мягкой подушке, пролепетал Франц и добавил, не обращая внимания на напряженное молчание друга. – Думал навестить Рене.

Сквозь занавески только пробивались тусклые краски, не способные помешать хорошему сну. Окончательно Франца пробудил вовсе не свет, а безмолвие друга.

Юноша поднялся с кровати, небрежно облачился в рубашку и панталоны и выглянул из комнаты. В эту же секунду Леон покинул квартиру; входная дверь оглушительно захлопнулась. Францу показалось, что вместе с ним вздрогнул весь дом.

Повергнутый в уныние, он отставил планы о встрече с подругой на другой день и, накинув сюртук, последовал примеру Леона.

О

важности

говорить

тише

Часом позже в маленькой квартире на Бельшас отдернулись шторы, точно приглашая в комнату само солнце. Через грязное окно на улицу взирали любопытные детские глаза, недавно наслаждавшиеся красивыми снами, а теперь – размытыми дождем мостовыми и небом, снова облаченным в траур; дул западный ветер и нагонял дым с фабрик на восточные районы города.

Тома наблюдал за тем, как белые облачка исчезают в серой массе, распространявшейся от угольных столбиков; казалось, что на них держалось все небо.

Кошка, мурлыча, запрыгнула на подоконник и потерлась пушистым лбом о щеку ребенка.

– Смотри, Колетт, – обратился он к подруге своего одиночества. – Видимо, даже Бог сегодня задохнется от копоти.

Урчание в животе прервало мысли. Тома вышел из спальни в зал и сразу же заметил тарелку и кружку на письменном столе. Неизменная записка лежала рядом. Еда и напиток периодически менялись – порой Гаэль приносил чай и омлет, молоко и вафли, сухари, лепешки или кашу; сейчас же он оставил какао с галетами. Но постоянным, незыблемым пунктом была записка. Любящий брат всегда клал ее на видное место, а Тома читал каждый раз, несмотря на то, что выучил ее наизусть.

«Доброе утро! Надеюсь, тебе понравится сей небольшой перекус. Приятного аппетита! Деньги на обед найдешь в кармане сюртука, будь осторожен на улице, не заговаривайся с незнакомцами.

Я очень постараюсь прийти пораньше!

Уже скучаю.

Гаэль».

Ребенок принялся за еду, время от времени подкармливая кошку; та благодарно терлась о его босые ноги. Допив какао, Тома стремительно подбежал к окну. Он переворошил взором улицу и, обрадовавшись, проскакал к шкафу с одеждой, набросил сюртук старшего брата, служивший полноценным пальто для маленького Тома. Подвернув рукава, он отворил дверь и напоследок осмотрел комнату с порога; кошка, запрыгнув на стол, доедала остатки галет. Мальчишка запер ее в квартире, а сам слетел вниз по ступенькам и покинул дом.

Прохладный ветер встретил его со всей сердечностью, жаля порозовевшие щеки и нос. Не удостаивая вниманием такого рода неудобства, Тома перешел на другую сторону улицы, оставив пыл позади и сменив его на некую собранность. Ему было свойственно проявлять веселость лишь в одиночестве, либо с Гаэлем. В обществе поведение ребенка приобретало все оттенки серьезности, губы редко складывались в улыбку, а лицо носило невозмутимую маску флегматичности. Гаэль достаточно быстро подметил эту особенность в малыше и списал ее на воспитание, полученное, видимо, в хорошей семье; однако он никогда не спрашивал прямо: его удерживал страх пробудить в Тома неприятные воспоминания, а ревностное рвение быть единственным любимым братом и заменять всех только усиливало его опасения.

Черная двуколка тянулась, поскрипывая колесами; тощая лошадь склоняла морду чуть ли не до самой земли и, чавкая копытами с налипшей грязью, волоклась, даже не подгоняемая хозяином. Ей на встречу неожиданно выехала карета, запряженная тройкой бодрых испанских жеребцов. Те заржали, недовольные видом встреченного сородича, как показалось бы поэту, но животные не способны к презрению, в отличие от людей; их возмущение вызвал резкий рывок кучера, наряженного в расшитую золотыми нитками алую ливрею с галунами.

– Освободи дорогу, бестолочь! – вскричал он, разбудив возницу двуколки; улица была слишком узка.

Тот от неожиданности дернул поводья и захлопал глазами. В ужасе различив герб на галунах кучера и дверцах кареты, бедный извозчик загнал свою лошаденку на тротуар и спрыгнул с козлов, стянув с головы картуз. Карета понеслась дальше во весь опор, вздымая брызги грязи и при этом чудом сохраняя собственную чистоту и великолепие. Хозяин двуколки раскланялся с удаляющейся тройкой, украдкой восхитившись безупречной статностью лакея, сидевшего на запятках.

Карета добралась до улицы Лилль и скрылась за поворотом.

Тома, остановившийся на тротуаре рядом с взгроможденной туда лошадью, с интересом глядел на нее сверху вниз. Ее серые ноги даже с налипшей грязью казались костлявыми.

– Убирай свою клячу! – требовали прохожие, вынужденные выходить на мостовую, огибая двуколку.

– Чего стал? Езжай!

Не возражая, в наипокорнейшем безмолвии, возница в спешке ухватился за поводья и вывел животное с тротуара.

Неожиданно вспомнив цель своей прогулки, Тома осмотрелся. Юркая тень завернула на улицу Варен, и мальчик пустился вслед за ней. На углу он настиг парнишку в короткой телогрейке и с черным беретом, нахлобученным на затылок.

– Мармонтель! – позвал Тома и поравнялся с ним. – Куда идешь?

Тот удивленно вздернул брови и, не убавляя шага, ответил с забавной ухмылкой:

– А ты не испугаешься?

– Зачем я должен пугаться? – пытаясь приноровиться к быстрой ходьбе, недоумевал ребенок.

– Я иду на кладбище Монпарнас.

Его спутник лишь вопросительно наклонил голову.

– Просто так, – с улыбкой заявил Мармонтель. – Мне хочется найти известных людей… Может быть, и моих предков. Как мне помнится, кто-то из них был санкюлотом, – обернувшись на собеседника, он спросил: – Ты же знаешь, кто такие санкюлоты?

Тома утвердительно кивнул.

– Откуда?

– Мой старший брат много о них рассказывал, – пояснил мальчик. – А ты откуда знаешь?

– Я читал о них.

В глубине души Тома был удивлен сей фразой, ведь и подумать не мог, что такой оборванец умеет читать; он надеялся, что ни единая его эмоция не выползла из-под маски серьезности, дабы не обидеть друга.

– Так вот, – пожав тощими плечами, фыркнул Мармонтель, замечая паузу изумления. – Грамоте я тоже обучен.

Щеки Тома вспыхнули.

– Кто тебя научил? – робко задал вопрос он.

– Один из кузенов, еще давно. Даже не помню в каком городе… – пара загоревшихся глаз впилась в ребенка. – Малек, ты знаешь Сен-Жюста?

«Малек» задумался, стараясь вспомнить, но парнишка ждать не стал.

– Преданнейший друг Республики и народа!

– Друг народа? Я думал, это Марат.

– Да, да… – закивал Мармонтель, скептически сощурившись. – Его так называют. Но мне чувствуется, будто люди ему были отвратительны.

– А что же с Сен-Жюстом? – напомнил еле поспевающий собеседник.

– Ах да! Он родом из Блеранкура, как и я, – с гордостью добавил мальчишка. – Люди же всегда хотят найти хотя бы одну схожесть меж собой и своим кумиром.

Резко притормозив, Мармонтель схватил за воротник летящего со всех ног Тома, который чуть не оказался на дороге перед едущей телегой.

– Ба! Несешься как ужаленый, – пожурил его старший и, перейдя дорогу, набрал прежний темп.

Двое детей проворно проскальзывали между прохожими, не переставая вести беседу. Справа от них раздавалось цоканье копыт.

– Знаешь, на Мартиньяк заселился один незнакомец, – неожиданно перевел тему Мармонтель. – От рассвета до темноты бродит, только его и встречаю. Мне стало интересно, кто он такой и откуда, но акцент его не выдает. Говорит, мне кажется, как парижанин. Хотя я уверен: я его раньше не видел, он не местный.

Равнодушный к рассказам о незнакомцах, Тома заинтересовался другой вещью:

– Ты умеешь различать акценты?

– Конечно! Проще простого! Это сильно различимо, разве ты не замечал сам? – удивился парень. – Вот у тебя, например, совсем не парижский говор, но ты стараешься. И все же! Клянусь, тот человек не из Парижа.

– Почему? – подал голос друг. – Он мог жить здесь ранее, еще до тебя, а теперь возвратиться.

Непреклонный Мармонтель покачал головой.

– Нет, из него парижанин, как из тебя – англичанин.

Тома, улыбнувшись столь неподходящему сравнению, взглянул на своего провожатого. Тот погрузился в мысли, не осознавая сказанного. Тома решил внести ясности в диалог:

– А я и вправду из Англии.

Ошеломленный взгляд тут же впился в него. Спутник даже замедлился, предавшись мыслям.

– Ба, по тебе не скажешь… – бросил Мармонтель спустя минуту молчания.

– Мы лишь появились в одном городе примерно в одно время, – просто истолковал Тома, пожав плечами.

Словно не слушая его, парнишка поправил съехавший на лоб берет и тихо засвистел.

Здания высились над путниками, казалось, давили на них всем грузом стен, повидавших разноликую жизнь; точно старые вояки, они свысока наблюдали за резвыми детьми, вприпрыжку спешащих к столь интересному месту.

– Правду говорят про туман? – снова заговорил Мармонтель, завершив мелодию. – Что ничего дальше двух шагов не видно?

Напрягая память, Тома медленно, с сомнением кивнул.

– Наверно, – в конце концов буркнул он. – Я не помню точно.

– А что помнишь?

Клочки воспоминаний омрачили лоб ребенка. Ему представились тонкие и нежные руки матери, ее голос вновь зазвенел в его ушах, оттесняя шум улицы. Он не забыл ее округлого, милого лица, излучающих свет голубых глаз, сладкого запаха ее любимых духов. Она так любила ирисы и прохладный вечерний воздух, ей нравилось уезжать за город и улыбаться позолоченным облакам.

Тома не забыл ничего, что связано с ней. Все осталось с ним, зарытым глубоко в сердце. Столько мыслей он похоронил в себе, тысячи, мириады! Однако он не мог сказать ни единого слова; звук застревал в горле, губы беспомощно сжимались. О ней ребенок скорбел молча, в одиночестве.

Предательские слезы размыли улицу перед ним. Отвернув лицо от друга, Тома утайкой протер глаза и сдержанным, поразительно ровным голосом вымолвил:

– У нас собаки были… Две борзые, два бигля и черный сеттер, – он скрыл подробности, что это был именно пес его матери, и добавил лишь кличку: – Норд.

– Скучаешь по прошлому? – живо, но без теплоты, поинтересовался Мармонтель.

– Нет, – честно признался мальчик. – Не из-за прошлого больно, а из-за людей. Но ничего ведь не изменить, к тому же мне и не хотелось бы что-либо менять. Я очень люблю Гаэля и чувствую себя счастливым с ним, – улыбка тронула его губы. – Даже счастливее, чем прежде.

Друзья повернули на улицу Бак; тень от маленькой тучи скользнула у них под ногами.

– Как думаешь, малек, сегодня будет дождь? Или это просто копоть? – перевел тему разговора старший.

Пожав плечами, Тома услышал приближающиеся шаги за спиной и обернулся, прежде чем его успели окликнуть. Мармонтель тоже остановился и сначала лишь бросил взгляд через плечо, а затем, ахнув, полностью повернулся.

К ним приблизился незнакомец лет тридцати на вид; русые, отливающие рыжиной волосы приминало серое кепи, из-под козырька которого блестели острые льдинки глаз. Одежда на нем отличалась кроем. Полы плаща развивались при ходьбе, а накидка ниспадала до локтей.

Отчего-то человек выглядел встревоженным. Подойдя к мальчикам, он точно позабыл слова и растерянно заморгал.

– Do any of you speak English?⁶ – в мольбе вопросил незнакомец.

Проникнувшись жалостью к нему, Тома учтиво поклонился и с готовностью произнес:

– At your service, sir.⁷

Надежда озарила человека, и с его лица, пронзенным мгновенным счастьем и признательностью, сошла дымка тревоги. Мальчик участливо выжидал, когда к иностранцу вернется дар речи.

– Please, help me. Do you know how to get… – человек запнулся и неуверенно выговорил: – Rue de la Chaise?⁸

Мармонтель незаметно приблизился к спутнику и сжал его локоть. Однако Тома успел заверить незнакомца:

– Sure, sir! You should turn right onto rue de Varenne, then turn right again and you will come to rue de la Chaise.⁹

– Thank you! – в порыве благодарности молодой человек сердечно пожал руку ребенку. – You saved me!¹⁰

Ощущая уколы в бок и очевидную взволнованность друга, «спаситель» продолжал держаться спокойно.

– You are welcome, sir,¹¹ – вежливо сказал он.

Будто не собираясь уходить, медля, незнакомец окинул мальчика цепким взглядом, от чего того бросило в озноб; Тома отпрянул и высвободил руку из мертвенно хладных ладоней человека.

– May I know your name?¹² – заискивающе ласково улыбнулся человек.

Мармонтель шарахнулся теснее к другу и с силой дернул его за рукав.

– Имя? Он спрашивает имя? Молчи, молчи! – зашипел он, буравя зрачками бледный лоб спутника, словно силясь пробраться в его мысли.

Тома отрешенно закачал головой, отступая на шаг от иностранца. Тот, заметив перемену в ребенке, собрался, отвесил поклон и, извинившись, удалился в указанном направлении.

Мальчики проводили его внимательным взглядом, застыв на тротуаре и преградив путь прохожим. Когда незнакомец скрылся, Мармонтель рванул друга за локоть и потащил его прочь бегом. Без пререканий, Тома побежал со всех ног рядом с ним.

Добравшись до Вавилонской улицы, они остановились на углу, чтоб отдышаться, и, завернув, снова ринулись сломя голову. Спустя минуту силы их окончательно иссякли.

– О чем ты с ним говорил? – припадая плечом к стене здания и жадно глотая воздух, слабо начал расспросы Мармонтель. – Что он хотел?

Мальчик рухнул рядом – ноги больше не держали.

– Он не знал как пройти к де ла Шез.

– Вот лжец! – выпалил старший и снял берет со взмокших черных волос. – Он туда десять раз на дню ходит!.. Почему он на английском говорил?

– Ну, видимо… – сомневаясь, протянул Тома. – Не знает французского.

Парнишка испустил смешок, осклабившись:

– Конечно! Как же он жил без тебя все эти дни? Да знает он французский, я же объяснял, что слышал, как он говорил, и причем как коренной парижанин!

Тома, поднявшись с земли, нахмурился.

– Это тот, кто на Мартиньяк поселился?

– Он самый!

Мутные опасения засели в голове ребенка. Незнакомое тревожное чувство стиснуло грудь и очернило мысли. Он с непониманием уставился на собеседника, желая чтоб тот вывел его из тумана неведения; однако для них обоих выходка прохожего оставалась загадкой.

Первым оправившись от потрясения, Мармонтель отлип от стены и натянул берет.

– К черту его! – отсек мальчишка. – Пошли дальше, а то впотьмах бродить будем.

И снова они зашагали рядом, продолжив путь; на этот раз, не развлекая себя разговорами, путники предались каждый своим думам и периодически оборачивались, всматриваясь в бредущих прохожих.

Узница

собственного

дома

Ровно и медленно ступая, Рене затворилась в себе. Ни единый звук улицы, завязшей в людях, не трогал ее слуха. Она не колебалась, не меняла траекторию и мерность шага, даже если ей следовало обогнуть мельтешащего путника. Ветер подталкивал ее, бредущую по земле, он уже унес в вихре ее мысли, а теперь силился увлечь за собой и саму девушку. Ее локтя порой касались кончики пальцев рядом идущей служанки; то был балласт для невесомого призрака.

Все же ни ветра, ни прикосновений не чувствовала Рене. Взгляд, то ли сонный, то ли пустой, устремлялся вперед без цели что-либо увидеть. Ее ноги помнили эту дорогу, и она бы смело могла идти вслепую; хотя уже на протяжении многих дней она, кажется, так и поступала.

Ровно месяц. Ровно месяц одного и того же пути, в один и тот же час, от вечера к вечеру. Ровно месяц с тех пор, как ей запретили выходить из дома одной.

О причинах девушка догадывалась. Сперва они ее будоражили, вызывали ярость и прилив неистового бунтарства. Но, бойко раскалившись, пыл так же быстро погасился страхом, а после – отчаянием. Как и все несчастные, овладеваемые этим недугом, Рене впала в меланхолию. Более ничем не интересуясь, она убивала время сном. Однако в ее сознании оставалась одна непотухающая искра – Франц. Ее сил хватало только на прогулки по Ла Файет и на тусклые надежды на встречу с ним здесь. На перекрестке – конечной точке ее пути – она замирала; внутри поселялась гнетущая горечь.

Вновь дойдя до пересечения нескольких улиц, Рене остановилась. С ней поравнялась служанка – молчаливая, бледная, с плотно сжатыми ниточками губ, абсолютная противоположность Полетт, которой не дозволено было прогуливаться со своей госпожой по причине большой к ней привязанности и мягкосердечности.

Рене, уже готовая направиться в обратную сторону, вдруг очнулась и всмотрелась вдаль. Фигура, идущая по Шоссе д'Антен, показалась ей столь знакомой, что ее сердце пропустило удар, не веря удаче. Придерживая подол платья, она заторопилась догнать знакомца, совсем позабыв о своей надзирательнице.

– Жозеф!.. Месье Бранш! – будто в мольбе воскликнула Рене.

Молодой человек нес воду; услышав свое имя, он обернулся, удивленный неожиданной встречей. На его лице, всегда каким-то образом излучающем доброту, сложилась улыбка. Он слегка замешкался, явно не зная, как обратиться к давней подруге, хоть друзьями-то они никогда и не были.

– Добрый вечер, мадемуазель Эрвье.

– Добрый вечер, – бесцветным эхом повторила она.

Собеседник насторожился и, серьезно вглядевшись в мрачные глаза девушки, отбросил беспечность.

– Что-то случилось?

Губы Рене дрогнули, но слова ее покинули. Обернувшись, она бросила служанке гневное «отойдите»; только когда та исполнила ее приказ, девушка заговорила:

– Да, случилось. Моей жизнью сейчас руковожу не я, и пока еще есть шанс все исправить! – ее срывающийся голос опустился до шепота; она еле сдерживала накипевшие эмоции.

Сильно старающийся понять хоть что-то, Жозеф не сводил с нее тревожных глаз.

– Боже, как бледна… – едва слышно прошептал он и добавил громче, с искренностью: – Я не вправе требовать объяснений, мадемуазель, но вы можете располагать мной. Могу ли я вам помочь?

– Да, – Рене усиленно закивала головой и, приблизившись, забормотала тише: – Все ли хорошо с Францем?

Словно ожидая этого вопроса, молодой человек быстро и утвердительно ответил.

– Тогда передайте ему, – слезы затуманили ее покрасневшие глаза. – Что мне очень нужно его видеть. Как можно скорее, срочно, сейчас…

– Не волнуйтесь, я все ему передам в точности! – в порыве сострадания Жозеф сердечно пожал влажную руку собеседницы. – Вы замерзли? – тут же спросил он.

– Скажите ему, что я в беде, – не слыша, просила она.

– Когда и куда он должен прийти?

Рене без раздумий изрекла:

– Завтра, точно на это место, в это же время.

– Он будет здесь, ручаюсь, – твердо заявил Жозеф. – Будьте спокойны, отдохните и наберитесь сил, мадемуазель Эрвье.

Позволив себе облегченно вздохнуть, она, исполненная благодарности, улыбнулась спасителю, как в последний раз улыбается светлому небу стоящий на эшафоте.

– Спасибо, – обронила она и наклонила голову. – Прощайте.

Но, прежде чем уйти, девушка обернулась и снова встретилась взглядом с замершим Жозефом. Для него словно прозвучал сигнал: он сорвался с места и быстрым шагом направился в сторону Сены, забыв про воду.

Мать

и

сын

Дым погасил прощальные лучи ушедшего солнца. В подступающей темноте он смешивался с облаками – угрюмыми глыбами, что недавно нежились в персиковом закате, точно холеные коты; краски покинули их, и облака превратились в скорбящих стражей ночи, ожидающих лишь рассвета.

Поток холодного ветра заставил Франца засунуть замерзшие ладони под борты сюртука. Юноша на мгновение зажмурился: ужасная головная боль усиливалась, непрерывно стучало в висках и в затылке.

«Скорее бы попасть домой,» – звенела единственная мысль, тревожившая его.

Понурившись, он шел так же уныло, как и брошенные тучи – его безмолвная компания.

Неожиданно Франц остановился. Подрагивая, он нахмурился, пронзенный иной болью. На ум ему пришел утренний инцидент с Леоном, до сих пор остро его волновавший. Не до конца понимал юноша свою вину перед другом. В целом, причина была ясна: Франц столь легко возложил бремя работы на сожителя, в своих детских грезах позабыв о настоящих проблемах; романтизм всегда раздражал Леона.

«Вряд ли он будет мне рад,» – молодой человек опустил отяжелевший взор.

Он сдвинулся с места, устало переставляя ноги. Теплый прием – все, что он хотел.

В полусне усталости Франц добрел до знакомого неприметного дома, и от вида шершавой стены тягуче заныло его сердце. Не успела его рука коснуться двери, как ему отворили. Из дома потянуло теплым воздухом и, отчего-то, ароматом хлеба.

– Здравствуй, мама, – жар растопил улыбку на лице пришедшего.

С трепетом встретившая его старушка посторонилась, пропуская сына в дом, и заперла дверь. Ее щеки подрагивали – она улыбалась в ответ; в кротких взорах светилось по-детски наивное счастье. Франц обнял ее худые плечи, чувствуя такой знакомый запах волос.

– Давно не заходил… – без упрека прошептала мать. – Занят был, да? Как же ты?

Высвобождаясь из объятий, молодой человек виновато понурился.

– Правда, давно, – вырвалось у него. – Прости.

Франц прошел к единственному креслицу и осторожно опустился, медленно оглядываясь по сторонам, изучая глазами родную обстановку, дорогие сердцу вещи. Пальцы перебирали нитки на вязаном пледе, узор которого навеки отпечатался в его памяти. В окне наливалось синевой небо; оно тоже обернулось старым знакомцем, ведь все тот же вид рисовался за стеклом. Годы и шли, может быть, но будто позабыли о крохотном местечке, и, ощущая себя совсем маленьким, Франц не мог наглядеться на все, что его окружало.

Он и не заметил, что старушка удалилась. Как только приготовился он ее окликнуть, она сразу же появилась, неся в руках глиняный горшочек.

– Вот, поешь, – произнесла она, поставив горшок на стол. – Каша из бобов. Еще не разлюбил?

Качая головой, Франц не мог насмотреться на мать. Она казалась столь хрупкой в окутавшем ее мраке, будто лишь видение, лишенное всего материального. Золотой свет лампы красил ее руки и вьющиеся волосы. Выдвинув ящичек стола – письменного стола, что раньше служил по назначению и принадлежал отцу Франца, положительно образованному господину, а теперь использовался в качестве кухонного, – старушка достала оттуда десяток крупных каштанов.

– Вчера вечером их принес один мальчик, право, не знаю, где он их отыскал, но сказал, что это тебе.

Франц с удивлением поглядел на неожиданный подарок и усомнился:

– Он так и сказал? Принес мне?

– Да, – закивала мать. – Сказал: «Передайте “большое спасибо” месье Ларошелю».

Он хмыкнул и принялся за кашу.

– Они свежие? – с полным ртом пробормотал он, с интересом изучая каштаны. – Удивительно. Нужно их поскорее приготовить.

Старушка оживилась:

– Завтра приготовлю, ты придешь тогда?

Пережевывая слегка горьковатые бобы, Франц помедлил с ответом, задумавшись. Стыдливый взор пригвоздился к холодному полу. Он оттер со лба пот – отчего-то стало жарко – и отодвинул горшочек.

– Очень вкусная каша, – проронил он и повел плечом. – Не знаю, честно… Но ты ешь сама, зачем же меня ждать?

Ничего не ответив, мать собрала каштаны и положила их обратно в ящик. Кинув случайный взгляд на сына, она ахнула.

– Щеки какие багровые! – она прикоснулась рукой к его лбу, и ее глаза расширились еще сильнее.

– Жарко немного, – успокаивая мать, заговорил Франц. – Сейчас выйду на улицу, охлажусь. Все будет в порядке.

Она непреклонно покачала головой.

– Ложись-ка спать.

Вера в ее правоту тут же оттеснила все остальные мысли. Молодой человек прошел в крохотную спальню, даже меньше, чем в его квартире, ведь одна кровать – все, что было в комнате. Он не лег, а рухнул, срубленный усталостью. Первое время Франц еще мог чувствовать прохладу мокрого полотенца, словно чудом оказавшегося на лбу, а затем провалился в вязкий сон.

Гром

,

состоящий

из

людей

Возня и разноголосый гул поглотили Гаэля, когда он вошел в кафе «Рваный зонт». Дверь за его спиной скрипнула и затворилась, преграждая путь ночной тиши. Люди скапливались у круглых столиков, медленно перетекали, толкаясь, по-змеиному изворачиваясь, от одного места к другому. Даже воздуху, спертому и пропитанному алкоголем, кажется, было тесно в переполненном помещении. Он душил, жег легкие.

Путник протиснулся сквозь группу рабочих, стоявших рядом со входом и пытавшихся вести разговор; они с каждой секундой повышали голос, непонимающе сводили брови, переспрашивали, наклонялись ближе к собеседникам. Кое-как добравшись до середины комнаты и приподнявшись на носки, Гаэль постарался бросить ищущий взгляд поверх лохматых голов, однако мало что рассмотрел, ведь не отличался большим ростом. Некто неожиданно толкнул его в бок, и он пошатнулся, в свою очередь налетев на другого человека.

– Осторожнее! – вскрикнул потревоженный гость.

– Прошу прощения, – проговорил Гаэль, но его голос утоп в общем шуме.

До его слуха, однако, долетела ругань, и он суровым взором смерил незнакомца; то был юноша в сером твидовом сюртуке нараспашку, с взлохмаченными черными волосами и румяным от алкоголя лицом. С ним рядом стояли два его товарища и, не обращая внимания ни на что, продолжали вести беседу друг с другом.

– В следующий раз бутылкой по мозгам получишь, все равно она уже пуста, – сквозь зубы гневно процедил юноша, отворачиваясь.

Оторопев от такого заявления, Гаэль – видимо, хмельной запах подпитывал вспыхнувший гнев – схватил остряка за плечо и резко повернул к себе лицом. Брови того поползли вверх, но глаза все сохраняли нагловатый блеск.

– Ты, гуляка, берегись, чтобы и тебе чего-нибудь в голову не прилетело, а то здесь таких, как ты, много, глядишь, и вовсе раздавят как лягушонка.

Два товарища прекратили разговор, переключив внимание на завязавшийся конфликт. Юноша взбешенно сбросил держащую его руку с плеча и норовил боднуть оппонента в грудь. Его вовремя удержали друзья, один из них отвесил задире оплеуху.

– Угомонись! – приказал ему он же и как следует встряхнул. – Веди себя по-человечески.

– Извините нашего приятеля, – протягивая руку Гаэлю, молвил второй; на фоне рабочих, студентов и прочих гостей он казался подростком, ведь был чересчур щуплым и невысоким, и лишь серьезные синие глаза, подобные предрассветному небу, выдавали его возраст.

Гаэль, успокоившись в свою очередь, принял извинения и отдалился от компании.

Люди сновали и толпились на проходе, кто-то распевал «Карманьолу», обнимая спинку стула; несмотря на ужасное состояние певца, сильный голос его раздавался звучно и привлекал внимание многих посетителей.

…Навек запомнит наш народ,

Каков в предместьях санкюлот.

Чтоб наших молодцов почтить,

За их здоровье будем пить!¹³

Песня неожиданно оборвалась – поющий зашелся сухим кашлем. Несколько голосов из разных точек помещения продолжили:

Отпляшем карманьолу!

Славьте гром! Славьте гром!

Отпляшем карманьолу!

Славьте пушек гром!

С интересом наблюдая за происходящим, Гаэль чуть не позабыл цель своего прихода. Он покрутил головой и наконец увидел мелькнувшую перед его носом белокурую макушку.

– Мар! – окликнул он поспешно.

Хозяин кафе обернулся. Вопреки обыкновению он выглядел вяло; ранее пухлые щеки исчезли, четче вырисовывались скулы, некогда холеное круглое лицо потускнело. При виде старого друга он преобразился – улыбнулся, отчего показался тем же самым, не изменившимся, всегда солнечным и живым человеком.

– Я все понял! – кивнул он и знаком велел гостю идти за ним. – Что будешь брать?

– Булку или батон, – пожал плечами Гаэль. – Без разницы.

Из бурного многоголосного зала они проследовали на кухню. Мар оценил взглядом несколько булок, лежащих на полке, и выбрал самую большую.

– Вот только… Ты не против, если я заверну ее в газету?

– Заворачивай. А что за газета? – поинтересовался путник.

Булка была уже упакована, так что Мару пришлось выискивать название, отгибая уголки.

– Страница из «Реформы»¹⁴, – ответил он и выругался. – Как же я раньше не заметил! Такую газету изорвал…

– У тебя есть еще страницы? – оживился Гаэль, всматриваясь в перевернутые и помятые буквы.

Хозяин кафе кивнул и принес тонкую стопку остальных листов; они были относительно целы.

– Можно я их заберу?

Получив утвердительный ответ, Гаэль порылся в кармане и протянул другу деньги. Мар дернул бровью.

– Хлеб – бесплатный, забыл?

– Мар, не пытайся меня надурить, – фыркнул молодой человек. – Это же полная бессмыслица работать, чтоб не получать ничего! Хватит жалеть всех и каждого – бери деньги.

Не слушая Гаэля, хозяин кафе вручил ему завернутую булку и покинул кухню. Удивляясь безмерному филантропству приятеля, гость оставил на полке пять франков, а затем вышел.

В зале его встретил хор из надтреснутых теноров, хрипящих баритонов и рычащих басов, премило исполняющих «Марсельезу».

…Под гнетом страшной солдатни,

В ваш дом врываются они,

И дочь и матерь убивая!

Проскальзывая между опьяненными и разгоряченными телами, Гаэль направлялся к выходу. Возможно, он бы захотел остаться и пополнить ряды столь горластых соловьев, если бы не усталость и желание поскорее добраться до дома.

Грянул припев. Кто-то вскочил на стол, пошатнулся и едва не упал, но устоял. Из толпы послышалась мелодия флейты, встреченная одобряющим свистом.

К оружью, гражданин!

Сомкнем наши ряды,

Вперед!..

Второе «Вперед» растворилось в уличной тишине, так как Гаэль выбрался наружу. Холодный воздух приятно охлаждал лицо. Наслаждаясь тишиной, он зашагал по темной дороге, держа за пазухой еще хранящий тепло хлеб.

Дома его радостно встретил Тома, осыпая вопросами о прошедшем дне и не сводя со старшего брата глаз, полных обожания. Такие моменты всегда трогали сердце Гаэля.

– Я принес сладкую булку, – сообщил он, разворачивая газету. – Хочешь?

Мальчишка замотал головой.

– Я уже ел.

– И где же?

– У Мара, где же еще? – удивился ребенок.

Они сели за стол; Гаэль – чтобы поесть, Тома – чтобы побыть вместе с Гаэлем.

– Там же сейчас сплошное месиво, как ты мог там есть? – непонимающе вздернул брови молодой человек.

– А я не ем в зале, – пожал плечами Тома и пояснил, видя, как старший перестал жевать от замешательства: – Мар отводит меня на второй этаж и приносит еду туда.

Пару секунд Гаэль молчал, полностью пораженный добротой друга, однако ему это казалось неправильным.

«Помогать людям, конечно, нужно,» – думал он. – «Но, если забыться в благодеяниях, люди будут пользоваться великодушием, как черви пользуются мертвечиной, пока не обгладают своего добродетеля полностью».

Еще одно подозрение вспыхнуло в его голове.

– Он принимает от тебя деньги?

Вопрос ввел мальчика в ступор. Он нахмурился.

– Мар говорит, что ты платишь за меня заранее…

– Ничего подобного, я тебе даю деньги с собой.

Уголки губ Тома медленно опустились; он положил голову на стол.

– Получается, что я поступал плохо? – забормотал ребенок. – Но ведь он меня обманывал. И все же он хотел сделать как лучше. Значит, обман это не всегда плохо… Я чувствую, что что-то не так, будто я виноват.

Гаэль смел крошки со стола и поднялся, зевая.

– Нет, ты не виноват, – попытался успокоить он. – Мар попросту добрый, и даже если он делает что-то не так, то от чистого сердца.

Тома с теплотой наблюдал за братом исподлобья, и, перехватив столь грустный взгляд сенбернара, молодой человек не сдержал улыбки. Младший сию же секунду скопировал выражение его лица и приободрился.

– Подойди, – сказал Тома и, как только брат приблизился, обнял его.

От неожиданности, Гаэль смешался. Он с любовью погладил малыша по густым каштановым волосам. Глядя на Тома, он не верил, что мог когда-то его не знать, ему казалось, они были вместе уже на протяжении веков; особенно ему не верилось в отсутствие родства, ведь Тома являлся семьей для него; так же, как и Гаэль был всем для ребенка. В груди его заныло, словно после глотка горячего чая, и он поднял взор к потолку, категорически не желая плакать и в душе смеясь над своей сентиментальностью.

Подозрительный

чай

В разгаре золотого утра Гаэль и Тома показались на улице Пуатвен. Старший увлеченно вел повествование, а младший с большим интересом внимал ему.

– Казнь короля стала переломным моментом в революции; некоторые, даже поистине революционно настроенные мужи, сочли случившееся за погружение в хаос; другие, большинство, лишь пуще воодушевились и в порыве вдохновения казнили королеву, – хмыкнув, Гаэль покосился на брата, но тот не изменился в лице и только ждал продолжения. – Однако Людовика XVI казнили неспроста. Он шел против безопасности Франции, против своего народа. Жареным запахло – он вздумал бежать, переоделся, но его узнали на границе и возвратили в Париж. А дальше судили по праву.

Отворив дверь кафе, Гаэль пропустил Тома вперед. Все пространство заливало яркое солнце; сложно было поверить, что еще часов шесть назад здесь кишел народ, дыша горячим воздухом и горланя песни. В кафе господствовал порядок, какой мог поддерживать утомленный человек.

Тома проследовал к столику, а старший поискал глазами хозяина. Они были в зале одни.

– А где Мар? – спросил ребенок, болтая недостающими до пола ногами.

Гаэль пожал плечами. Тут же скрипнула дверь, и с кухни вышел официант, пикардиец, давно знакомый двум гостям; единственный, кто, кроме Мара, работал в «Зонте».

– Доброе утро, – кивнул он посетителям, приближаясь.

– Привет, Филипп, – отозвался Гаэль и, склонив голову на бок, повторил вопрос брата: – Где же Мар? Он в порядке?

Филипп поспешил обуздать их переживания:

– С ним все хорошо! Он лишь устал и решил отдохнуть.

– Понимаю, – протянул гость. – Ему следует чаще отдыхать.

Запросив кофе, чай и галеты, Гаэль присел рядом с Тома. Официант удалился. Зал поглотила звенящая тишина, отнюдь не угнетающая, к ней примешивалось сонливое спокойствие.

Отворилась входная дверь, скрипнула. Вошла фигура в твидовом сюртуке и тщательно отглаженных кофейных брюках, чуть длинных для носящего, так что из-под штанин выглядывали только носы туфель. Ранний посетитель огляделся и прошел к самому близкому к кухне столику.

Гаэль не сводил с него взгляда; он узнал в нем вчерашнего задиру и наблюдал за ним от скуки.

Неожиданно тихо заговорил Тома:

– Зачем революционеры отдали Людовика XVII в семью сапожника?

– Что? – задумавшись, старший не был готов к вопросу. – Ну… Затем, чтоб воспитать в нем дух патриота.

Брови мальчика дрогнули.

– Причем же здесь сапожник?

– Это человек от народа, притом народа бедного и мятежного. Якобинцы хотели перевоспитать мальчика и вырастить из него мужа, достойного Республики.

Ребенок пытливо и недоверчиво всмотрелся в собеседника, затем нахмурился.

– Ты вносишь краски, – недовольно буркнул Тома. – Ведь якобинцы даже не занимались его воспитанием. Поручили дофина какому-то незнакомцу – и забыли о его существовании. А сапожник над ним издевался.

Ответа не последовало. Гаэль устремил скучающий взор на дверь кухни.

– Если ты оправдываешь такой жестокий поступок якобинцев, значит ты и меня бы сапожнику отдал, будь я «неправильно» воспитан? – обиженно продолжал Тома.

В глазах старшего блеснули лукавые искры.

– Конечно, – кивнул он. – Сейчас позавтракаем, потом окажется, что в твоем чае было снотворное, ты уснешь, а очнешься в чужой семье. Я со всеми детьми так делаю.

Покосившись на ребенка, Гаэль затрясся от смеха.

Завтрак принесла совсем юная девушка; волосы, пылалавшие рыжиной, казались единственной выразительной деталью ее облика.

Гости принялись за еду. Некоторое время Тома нарочно не притрагивался к чаю. Заметив это, старший не сводил с него смеющегося взора. Все же ненавязчивая суета рядом со входом на кухню захватила его внимание, и он неосознанно стал ловить отрывки фраз, а затем и вовсе повернул голову.

Ранний посетитель и вчерашний задира по совместительству стоял рядом со столиком, чуть поодаль остановилась девушка. Даже видя его только со спины, Гаэль мог с уверенностью сказать, что задиру охватывало волнение: настолько изменился его голос.

– Мадемуазель, неужели не найдется и нескольких минут, когда вы отлучены от работы? – на грани раболепия бормотал юноша.

– Нет, месье, – ровно звучал ответ.

– И ни единой свободной секунды? Я умею ждать. Сколько вам угодно.

Девушка сделала пару легких шагов прочь. Прежде чем скрыться на кухне, она обернулась к гостю.

– После полуночи.

Губы Гаэля дернулись, едва он услышал сие заявление. Решив не вслушиваться далее, он съел последнюю галету и допил кофе. Тома отодвинул стакан с оставшимися на дне чернеющими листьями и откинулся на спинку стула.

– Пойду отнесу на кухню, – поднимаясь с места, Гаэль взял поднос и едва его не уронил: что-то с силой ударилось о его плечо.

– Прошу прощения, месье! – воскликнул опешивший юноша, видимо, из-за задумчивости налетев на человека.

Вчерашний остряк поднял затуманенные глаза и вздрогнул, как от пробуждения. Незнакомец оказался знакомцем. Однако юноша не мог смутиться более: уши его и без того горели, а щеки заливал густой румянец, что очень напоминало его недавний образ опытного пьяницы; все же причиной столь ярких красок являлся не алкоголь, а сентиментальный трепет сердца.

– Все в порядке, – сухо бросил Гаэль и направился к кухне.

Вернувшись, он с удивлением обнаружил юношу стоящим на том же месте. Лицо его успело отпустить багрянец и принять сдержанное выражение.

– Думаю, вы меня вспомнили, – заговорил молодой человек. – Я сожалею о недавнем конфликте и приношу искренние извинения.

Он протянул бледную ладонь, усеянную коричневыми мозолями.

– Ничего страшного, – тактично уверил его Гаэль, и они пожали руки. – Откуда вы приехали?

Соскочив со стула, Тома приблизился к старшему брату, и все трое неспешно зашагали к выходу.

– Из Тулузы, – ответил юноша. – А вы?

– Из Реймса.

На улице их встретила монотонная возня пробуждающегося народа.

– Эжен Кавелье, – представился молодой человек.

– Гаэль Вюйермоз. Приятно познакомиться.

– Вам направо?

– Нет, налево.

– Тогда до свидания.

– До встречи.

Вестник

Случается, что мысли заполняют собой все пространство, поглощают при этом время, погружая мечтателя в состояние отрешенности. Они ворошатся под его кудрями, отягощают взор и наливают свинцом брови, заставляя хмуриться.

Такой же угрюмый лик воззрился на восходящее светило неморгающими углями глаз, стоя у окна и медленно пережевывая черствую вафлю. Этим утром Леон выглядел по-особенному серо и раздраженно. В голове его теснились думы, кипящие в возмущении. Прошлым вечером он ожидал разговора с Францем, намеревался объяснить ему причину той внезапной вспышки и убедить его в важности работать из последних сил, ведь другого способа остаться на плаву, когда все вокруг теряют работу, он не видел; вчера еще он охотно бы понял и простил выходку Франца. Но тот не ночевал дома, и за ночь негодование Леона умножилось в несколько раз.

– Хорошо, быть может, хранить в себе глупые осадки детства, верить в сомнительное лучшее. Также хорошо, вытаращив непонимающие глаза, казаться отдаленным от действительности, мечтать неясно о чем, витать в облаках… Это все легко! Несложно скорчить опечаленную гримасу и выставить себя облупленным скулящим щенком, крайне просто вдруг принять слабое обличье! Сложить весь груз ярма на шею равного! Что ж, он действительно устал, измотался, выдохся. Ему само собой нужно отдохнуть, побыть наедине с девушкой… Да, Рене не упустит повода, чтоб повторить ему, какой он измученный бедолага. А он только и ждет, как бы его погладили по макушке и сочувственно выслушали его чувствительную душу.

Леон прошел к шкафу с одеждой и извлек оттуда белую рубашку и черные брюки, что выглядели новыми.

– Нет, он слишком нежен для острых разговоров, слишком слаб для работы. Что за страдалец! Ему бы побольше выходных!

Облачившись в костюм и отыскав среди поношенной одежды жилет, студент покинул комнату и остановился у зеркала в гостиной.

– Долой такого работника. Как его еще не уволили? Есть же чудо в мире. Гнать бы его, чтоб знал, как отлынивать. Зато будет время отлежаться, душу кому-нибудь излить, подлизаться где-нибудь. Молодец, Франц, идешь в гору! Мое почтение, месье Лодырь. Уволят вас? Я рассмеюсь вам в лицо. Что же, это не то, что вы ожидали? Признаться, я тоже не ждал, что мой друг взгромоздит всю тяжесть на мои плечи. То будет ваша вина!

Его прервал резкий стук.

– Кто же это? – иронически скривился Леон и надменно приблизился к двери.

Отворив, он, к своему скрытому разочарованию, увидел не друга. Гость, стоявший на пороге, являлся знакомым Франца и, насколько было известно Леону, товарищем по труду: работали они вместе.

– Вам что-то нужно? – апатично спросил студент.

– Да. Франц Ларошель живет здесь, верно?

– Верно, но его нет дома, – отрубил Леон.

Гость потерянно закивал, словно не замечая грубости.

– Передайте ему, когда он вернется, – тонкие руки протянули несколько чуть смятых бумажек.

– Хорошо, – буркнул молодой человек, отбирая листы бумаги, и захлопнул дверь.

Морщины недовольства, казалось, давно пропечатались на лбу Леона. Он снова зашел в свою комнату и бросил переданные листы на письменный стол. Подумав, он взял стоявший на краю стола стакан с водой и склонился над бумажками. Но не успел он сделать и одного глотка, как лицо его разгладилось, а губы беззвучно зашептали отрывочные фразы, едва поспевая за бегающими по строчкам глазами.

Лихорадочно сжимая листок и буравя зрачками каждое слово, Леон то сводил брови, то недоуменно моргал. Чтение его становилось более громким, из бормотания слышались рубленные от нехватки воздуха предложения: «…в связи с избытком рабочих и недостатком средств…», «…Месье Ларошель, желаю удачи в поисках новой работы…», «…ничего личного не примешивая…», «…вы уволены».

Стакан выпал, треснул и покатился к ножке кровати. Еще раз перечитав каждую букву, Леон, весь бледный, опустился на кровать, не отпуская письма.

«И где он?» – проносилось в его мыслях. – «Пошел на работу? Уже знает? Или нет пока?»

Студент снова поднялся на ноги, сосредоточенно сложил бумаги стопкой и спрятал под обложкой «Критики чистого разума» Канта.

«Если не знает… Потом скажу, потом…»

В растерянности оглядевшись, он в смутной неуверенности дошел до порога квартиры и сжал ручку двери.

«Когда он придет? Подождать?»

Стрелки часов подбирались к восьми.

«Поздно».

Со сжавшимся сердцем Леон покинул квартиру и спустился по лестнице. Оказавшись на улице, он ощутил порыв холодного ветра и понял, что забыл надеть пальто, но возвращаться в голову ему и не приходило.

Точно перехватив натуру ветра, он шел порывами: иногда ускорялся, едва ли не переходя на бег, временами в смятении замирал. В груди нещадно ныло сердце при малейшей мысли о том, чтобы рассказать печальную новость другу. Слова терялись, и их место поглощало опустошение, сродни той обезображенной земле, из которой вырвали огромный пласт; пустота, обитающая в яме, бывшей ранее ровной поверхностью, пропитана не отчужденностью, а скорее глубоким замешательством, которое теперь читалось в каждом движении Леона.

С ним неожиданно поравнялась фигура, приноровившись к его темпу. Только некоторое время спустя студент очнулся и обернулся, расслышав свое имя. Ему приветливо улыбался Жозеф.

– Покорнейше прошу прощения, – вклинился в мысли его оживленный голос товарища. – Ты очень спешишь?

Леон мотнул головой и снова замедлил шаг.

– Выглядишь убито, – тут же заметил собеседник. – Что-то случилось?

– Нет, – покосившись на Жозефа, буркнул он. – Ты что-то думал спросить? Или просто поговорить хотел?

– Можно и поговорить, – пожал плечами спутник. – Вот только ты, вижу, не в настроении.

Вместе они перешли на другую сторону улицы, освещаемую золотым солнцем, столь редким для угасающей осени.

– Я хотел знать, где сейчас Франц? – прервал молчание Жозеф.

– Разве он был не с вами? – прозвучал несколько смущенный ответ.

– С нами?

– Ну, с тобой и Гаэлем. Нет?

– Вовсе нет, – заявил Жозеф с примесью удивления.

Остановившись, Леон в недоумении уставился на друга:

– И где он тогда?

– Именно это я и спрашивал.

Лицо студента помрачнело, и он пожал плечами.

– Долгие гуляния ему не присущи, – проронил спутник, поразмыслив. – Плохо, если он не вернется до вечера. Как только встретишь его, скажи, чтоб он шел на Ла Файет к пяти часам, – поколебавшись, он добавил: – Рене просила передать. Обязательно.

– Разве они не виделись вчера?

Жозеф сконфуженно заморгал:

– Я же не слежу за ними… Думаю, навряд ли: она бы не выглядела такой озабоченной.

Рассеянно кивая, Леон чувствовал прибывающее, словно волны на берег моря, волнение.

– Запомнил? – уточнил Жозеф. – На Ла Файет, к пяти часам. Хорошо, сочту твое глубокомысленное мычание за положительный ответ, – он, отстранившись, кивнул и попрощался.

Оставшись один, Леон дал волю мыслям. Теперь они разрывали его на части, как множество щенков, вцепившихся в единственную игрушку.

Прохожие обходили его, ведь он замер посреди улицы. Некоторые даже бросались руганью, но молодой человек вдруг сделался глух.

Купидон

без

стрел

и

факела

,

но

с

намерением

помочь

С трепетом встречала Рене темноту; на этот вечер тьма облачилась в ее дорогую подругу или милую сестру. Она ждала, и под ее ресницами вспыхивали искры, столь старательно приглушаемые сдержанностью. Искры эти поднимались от ее пылавшего сердца, она никак не могла его усмирить и только терпела порой секундный жар, за которым непременно шел озноб. Блеклость на ее лице сменялась румянцем, давно не трогавшим ее щеки. Оставаясь наедине с собой, девушка тайком улыбалась, иногда даже смеялась, подходила к зеркалу и, оглядывая себя со всех сторон, точно не узнавая, шептала: «Я, кажется, счастлива».

– Вы случаем не заболели, мадемуазель? – скупо осведомился месье Эрвье, подметивший блеск в ее глазах и пунцовые щеки.

– Мне душно, – хладнокровно соврала Рене.

Она невозмутимо сошла с нижних ступенек и направилась к парадной двери.

– Уж не забыли ли вы, что прогуливаетесь только в сопровождении служанки? – прозвучал насмешливый голос.

– Не забыла, – ответила ему девушка. – Она уже ждет меня в саду, поэтому я спускалась, месье.

Месье Эрвье сипло засмеялся в усы. Сощурившись недоверчиво, он взял стоящий на кофейном столике колокольчик и позвонил. На звон пришел Валентин и учтиво поклонился.

– Проверь комнату мадемуазель Бланкар, – приказал господин и перевел испытующий взор на девушку; она сохраняла абсолютное спокойствие.

Старый дворецкий удалился и почти сразу вернулся.

– Заперто, месье, – сказал он.

– Посмотри, есть ли кто-нибудь на улице, – Эрвье скрестил руки на груди и поднял одну бровь; обращаясь к Рене, он задорно фыркнул: – Не удастся вам, милочка, обмануть меня.

Однако слуга доложил с порога:

– В саду женщина.

– Мадемуазель Бланкар?

– Видимо, да.

– Ты не уверен? Почему же не подошел к ней?

– Она молится.

– Молится? – в недоумении переспросил господин. – Что ж, это, конечно, не воспрещается делать в саду.

Веселость исчезла с его лица. Он еще раз окинул взором девушку и протянул:

– Идите уж.

Рене, не сказав ему и слова на прощание, оставила зал и, накинув дорожный плащ, вышла на улицу. Моросил дождь.

Степенно шагая по садовой дорожке, она заметила силуэт, присоединившийся к ней; в безмолвии они вышли за ворота и первое время двигались по темной улице отстраненно. Но когда очертания дома растворились в сумерках, госпожа сделала знак рукой спутнице, и та поравнялась с ней.

– Полетт, ты умница! – восхищенно произнесла Рене и засмеялась. – Я уже подумала: все пропало! Как же умно ты поступила! Но молиться в саду под дождем… Что теперь будут думать о Бланкар? Впрочем, меня это не волнует.

– Рада слышать ваш смех, милая, – искренне призналась старая служанка, улыбаясь. – Позвольте узнать, что же вы сделали с мадемуазель Бланкар?

Легко и быстро ступая, Рене дернула тонкими плечами.

– Ничего особенного. Подсыпала ей снотворного и заперла ее дверь.

Девушка шла намного скорее обычного, едва ли не бежала, надежды и мысли будто даровали ей крылья.

– Зайди в какое-нибудь кафе, – торопливо распорядилась юная госпожа.

– Но как же я узнаю, дома вы или нет? Как долго мне нужно там находиться? Нам ведь нужно вернуться вместе.

– Верно… – задумчиво пробормотала Рене. – Дай мне час. Если я не вернусь на это же место через час – иди домой. Увидишь у ворот платок, – с этими словами она достала из кармана плаща голубой платочек. – Это будет значить, что я вернулась, и ты можешь заходить. Не увидишь его – я еще не вернулась, тогда ты возвратишься в кафе. Ясно?

Два силуэта продолжили путь в разных направлениях.

Мысль о встрече полностью захватила Рене, она сорвалась с места с прытью борзой на охоте. Не замечая луж и грязных брызг, она неслась вдоль домов, хладно глядевших на нее мрачными окнами. На углу улицы Рене различила фигуру; детский восторг окатил ее с ног до головы, что по щекам покатились слезы. Крик готов был сорваться с ее уст.

Чем дольше она всматривалась, тем больше ее темп замедлялся.

В груди сперва заклокотало отчаяние, разочарование, а затем опасение. Девушка остановилась, пристально сверля глазами силуэт. Он отделился от дома и начал приближаться. Подавив страх, Рене мужественно не сходила с места.

Ветер играл холодным дождем. Руки ее задрожали, и она сжала их в кулаки, чтоб хоть немного согреть.

– Не бойтесь, мадемуазель Эрвье, – осторожно подала голос фигура; тревога путницы рассеялась, однако померкла и радость.

Она уверенно пересекла разделяющее их расстояние, человек сделал шаг назад и почтительно склонил голову; с черных прядей его волос струйками стекала вода, жилет – единственный намек на верхнюю одежду – насквозь промок и стал похож на тряпку.

– Здравствуйте, месье Меттивье, – тихо и в замешательстве произнесла Рене, в ступоре оглядывая его снизу доверху.

– Я отведу вас к Францу.

Уголки ее губ дрогнули.

– Что с ним случилось? Почему он не пришел сам? Ему плохо?

Молодой человек помедлил с ответом, подбирая слова.

– Обычная простуда, – в конце концов выдавил он. – Со всеми случается.

Слова несколько успокоили девушку; она хотела пожать руку своему провожатому, но тот отстранился.

– Компания с бродягой порочит честь юной баронессы, – бросил Леон. – Вы будете идти за мной, а я – чуть поодаль от вас.

– Вздор! – фыркнула Рене и, живо всматриваясь в сумрак, заметила удаляющуюся двуколку. – За мной!

Она ринулась догонять кучера, едва приподняв подол платья и не потрудившись уберечь его от грязи.

– Месье! – крикнула девушка, и извозчик обернулся на зов, натянув поводья.

Подоспел Леон, невольно подрагивая от хлестающих потоков ветра. Он помог Рене усесться, а затем устроился сам.

– Латинский квартал, улица Отфëй, – сообщил он кучеру.

Тот с сомнением смерил его взором и пропыхтел что-то невнятное.

– Вы не услышали, месье? – натянуто спросила Рене. – Мы опаздываем!

Ее вид не вызвал у него недовольства; легко взметнулась плеть, и лошадь пустилась во весь опор.

– Где же ваше пальто? – девушка отцепила накидку с капюшоном от своего плаща и надела на голову спутника. – Вы можете заболеть, у вас уже губы синие.

Леон запротестовал, хоть и сидел, вобрав голову в плечи.

– Не стоит.

– Перестаньте, – возразила Рене. – Наденьте капюшон сейчас же.

Поколебавшись, молодой человек сдался:

– Спасибо.

Двуколка мчалась с большой скоростью; дома сливались в одно серое пятно, мелькали их пустые сонные глазницы. Лохматая собачонка, заливаясь тявканьем, пристала к лошади, но та быстро оставила ее позади.

– Почему Франц не дома? – прервала молчание девушка. – Вы назвали другой адрес.

Она внимательно смотрела на своего проводника сквозь пелену дождя и темноты, и, хоть Леону не свойственно было веселое расположение духа, сейчас он казался ей угрюмее, чем когда-либо прежде: две сведенные линии бровей дрожали то ли от холода, то ли от напряжения, а под ними, в густой тени, грозно блестели глаза.

– Задайте этот вопрос ему, – устало отозвался молодой человек.

– Вы поссорились?

– Нет.

Рене задумчиво отвернулась на дорогу, а после снова спросила:

– Надеюсь, он не ходил сегодня на работу больным?

– Я тоже надеюсь.

– Так вы не знаете?

Покосившись на попутчицу, Леон ответил как можно мягче:

– Я ему не нянька, мадемуазель Эрвье, и за каждым его шагом не слежу.

– Я полагала, что вы знаете.

– Нет, – обрубая разговор, молвил он. – Вы сами все у него спросите.

Лошадь замедлила ход и вскоре остановилась посреди узкой улицы. Путники сошли.

Слышалось тихое пение, точно слившееся с шепотом дождя.

в бремя

Ей ткать одной у тихих вод!

Проходит время,

А друг нейдет.

Девушка, отставая от провожатого, поискала взглядом певца, но его голос неожиданно погас. Леон же равнодушно прошел к одному из домов и постучал.

– Мадемуазель Эрвье, – негромко позвал он, обернувшись.

Отворила старушка, крайне удивленная гостям.

– Кто вы? – испуганно вскрикнула она и поспешно прикрыла дверь, за которой лился тусклый свет лампы.

– Мы – друзья Франца, – уверил ее Леон. – Пришли его навестить.

С недоверием хмурясь, хозяйка не торопилась впускать в дом поздних посетителей.

– Пожалуйста, – смущенно проронила Рене, подходя ближе. – Мне нужно его видеть.

Внешне хладнокровно перенося пытливый взор старушки, девушка ждала ее ответа со сжимающимся сердцем. С ее губ уже готово было сорваться второе «пожалуйста», как дверь снова отворилась.

Глядя на хозяйку с великой признательностью, но не в силах что-либо передать словами, путница вошла в тесную гостиную. Так же безмолвно старческая рука указала ей на комнату, из которой подмигивал дрожащий огонек свечи. Рене благодарно поклонилась и, придерживая подол платья, как можно тише вошла в комнатку.

Напротив узкой кровати было распахнуто окно; глухой рокот дождя и шелест ветвей низенькой умирающей рябины лились и заполняли собой все пространство. На взбитых подушках лежал Франц, и его уставшие глаза впивались в синеву вечера, уместившегося в его окне. Оранжевый отсвет его едва трогал; лицо, хоть и погруженное в тень, оставалось светлым. На расслабленный лоб падали золотые кудри.

Рене, замерев на пороге, трепетно проронила:

– Франц…

Юноша не без удивления обернулся на зов и засиял, приветливо улыбаясь.

– Бог мой, Рене!

Она ответила ему такой же счастливой улыбкой, едва сдерживая слезы.

– Проходи, – попросил молодой человек, приподнимаясь и освобождая место для гостьи. – Я так рад тебя видеть!

Все поплыло перед ее глазами, и образ друга стал мутен, однако она сделала пару шагов и присела рядом с ним на край кровати.

– Ты плачешь? – в тихом недоумении спросил Франц и взял ее холодные ладони в свои, обожженные горячкой. – Почему? Что случилось?

Она могла лишь качнуть головой. Слова оставались заточены в ее мыслях. Синие внимательные глаза сейчас смотрели только на нее, в них, как и раньше, теплились бесконечная верность и, ей казалось, любовь.

– Поговори же со мной, раз пришла, – он вытер ее слезы и дернул уголками губ. – Хочешь, я поговорю с тобой? – он подумал недолго и забормотал: – Вот, чуть заболел… Верно, на работе от кого-то заразился. Каждый ведь старается работать без продыху, и спят они, и живут, и болеют там же, сообща. А сейчас погода еще изменчивая: с утра солнце, а теперь, видишь, дождь…

Взор его затуманился, но скоро прояснился тоскливой радостью.

– Ты же, очевидно, не о работе моей слушать пришла. Мне и неудобно об этом говорить с тобой: чувствую себя черство, ведь столько высоких тем… Ты все плачешь, а отчего – не говоришь, – Франц выжидающе ласково посмотрел на подругу. – Сюда песни доносятся. Один мальчик приходит порой, усаживается неподалеку от моего окна и поет. Сейчас, быть может, снова запоет…

Юноша прислушался, но напрасно. Шумел лишь ветер.

– У тебя руки такие горячие, – жалостливо произнесла Рене, приходя в себя.

– Лихорадка, – пояснил Франц и вдруг резко отпрянул. – Прости, я же могу тебя заразить!

С возобновившимися рыданиями девушка крепко обняла его и прохлюпала что-то бессвязное. Жар струился от больного, как от печки, волосы на его затылке взмокли, что привело гостью в ужас.

– Не умирай только, прошу! – проревела она и почувствовала, как вздрагивает его грудь.

Девушка в тревоге отстранилась, все еще сжимая плечи друга.

Франц бесшумно смеялся.

– Умирать?! Зачем же мне умирать? Это лишь простуда. Не переживай, мой заботливый друг, я не умру.

Приложив руку к его лбу, она с детской наивностью спросила:

– Правда?

– Торжественно обещаю, – искренне улыбнулся юноша.

В горле Рене застрял ком. Она не могла ответить ему той же веселостью, и только исступленно гладила его ладонь. Переборов себя, девушка собралась с мыслями и вздохнула:

– Мне нужно с тобой поговорить.

Молодой человек кивнул, приготовившись слушать.

– Я пришла, потому что мне очень больно, потому что у меня нет более сил… Мне запретили выходить на улицу без служанки, которая вечно следит за мной. Мы стали так редко видеться с тобой, это меня убивает! Но все это скоро может закончиться, захлопнуться, как крышка гроба… Навсегда.

Она подняла на него налитые тяжкой грустью глаза.

– Франц, милый… Меня хотят выдать замуж!

Склонившись, Рене продолжала сжимать его руку, будто в страхе. Собеседник хранил молчание.

– Я не хочу допустить этого, – продолжала гостья. – Все, видимо, уже почти свершилось против моей воли. Бумаги, наверно, готовы… Но этот «особый человек» уехал неожиданно в Италию – вот моя отсрочка.

Пальцы ее судорожно впились в предплечье друга; он оторопел, но лицо его смягчило сочувствие или смута лихорадки.

– Франц, Франц! – взмолилась девушка, слезы снова потекли по ее щекам. – Давай убежим! Далеко… Где никто не знает нас, где мы никого не знаем. Мы будем так счастливы, как не бывают счастливы смертные на этом свете!.. Пожалуйста, давай уйдем отсюда, прошу! Я не выношу эти места, здесь я не могу тебя видеть!

Свободной рукой с жалостью погладив ее по спине, Франц успокаивающе заговорил, точно родитель, баюкающий малыша.

– Я не равнодушен к твоим страданиям, Рене. Мне больно смотреть на твои муки, на твои слезы. Каждый проходящий год добавляет тебе серых красок, и ты меняешься… Я не виню тебя, ни в коем случае! Лишь хочу сказать, что давно вижу, как ты увядаешь. Не хочу я допускать твоей окончательной гибели, ты ведь всегда была солнцем.

Озаренная надеждой, она воспряла духом.

– Ты согласен бежать?

Однако юноша не ответил сразу. Рене ясно чувствовала его напряжение.

– Я не могу уйти из города, – сокрушенно изрек Франц, запинаясь на каждом слове. – Это слишком опрометчиво. Будет не легко найти себя в незнакомом месте, в окружении незнакомцев. Что насчет друзей, мамы?.. Я не в силах все потерять разом.

Успокоившись, как море обретает покой после бури, девушка отпустила его руки.

– Что тогда? – прозвучал ее разбитый голос.

Франц робко обнял гостью, и она положила голову на его плечо. Заглянув в глаза молодого человека, она увидела лишь отражение своей потерянности.

Послышалось приглушенное ливнем хрипловатое пение.

Молодые люди обратили взоры к распахнутому окну.

Не заставляй петь любящее сердце,

Если оно без отклика живет.

– Послушай, – шепнул Франц.

Пусть поют те, кого любовь счастливит,

Мне же она тоску одну несет.

Плачьте, глаза, над моей злой судьбою.

Друг мой пропал, пропала жизнь моя.

Жестокий рок, все забери с собою,

Только верни, что отнял у меня.

– Он знает так много народных песен, – удивленно проговорил юноша, но собеседница молчала.

Когда меня в ответ любить ты станешь, –

Поздно уж: мертвым буду я давно.

Хладной могиле ты цветы оставишь,

Верного друга помня своего.¹⁵

Жар словно сломил больного, и он прильнул к холодной стене.

Догорела свеча.

Приют

отчаявшихся

Сопровождаемый темнотой полуночи, Жозеф отворил дверь «Рваного Зонта». Его точно пламенем лизнули духота и алкогольный смрад. Внутри было тесно, что даже звук не мог бы протолкнуться в общий гомон – клубок из разнородных голосов. Большинство пели, и, оглянувшись на них, Жозеф с удивлением подметил их видимую трезвость.

Государству будем мы охраной,

Наше право силой отстоим!

И в ответ на заговор тиранов

Заговор народов создадим!¹⁶

Брови его невольно поползли вверх. Люди пели, словно одичалые псы, рыча, с гневом извергая каждое слово. Слова их страшно полыхали. Среди них, озверелых, неподвижной статуей, заложив руки за спину, стоял, на первый взгляд, подросток в сером пиджаке и такого же цвета брюках. Юное лицо, являющее собой сухую сдержанность, можно было подумать, обращалось не к праздным гулякам, а к верной армии, готовой дать бой. На секунду его синие глаза штыками пронзили Жозефа, а затем он снова обернулся к товарищам.

Поздний гость, неспешно продвигаясь вглубь зала, вслушивался в речи, не веря, как сильно изменились настроения в «Зонте»: раньше ночи здесь проходили в заурядном гулянии, люди приходили сюда, чтоб отдохнуть от накала работы. Теперь же народ валил в неприметное кафе, чтоб увидеть приятелей по несчастью, сплотиться в общем гневе, выразить то, о чем нельзя заикаться днем с неверными людьми. Тут же все люди верные. И по мышлению, и друг другу. Незаметно для себя «Рваный зонт» стал домом для революционно настроенных умов.

Внимание Жозефа привлекла кучка людей, столпившаяся вокруг самого дальнего стола. Приблизившись, он различил фигуру человека, сидящего за этим столом: широкоплечий мужчина в клетчатом сюртуке, с белыми бакенбардами и очень редкими волосами. Могучая спина его вздрагивала в удушающих рыданиях. Он с безысходной нежностью, как ребенка, обнимал бутылку рома, только что принесенного ему. По его хрипам было ясно: плачет он уже не один час.

Кто-то сочувственно положил ладонь ему на плечо, но ни реакции, ни перемен в поведении не последовало. Тогда столпившиеся зашептались, пытаясь узнать друг у друга, кто же этот страдалец. Никто не видел его прежде. Они осмелились спросить у него самого:

– Братец, – утешающе позвал его один из них. – Кто же ты? И почем так горюешь?

Незнакомец ответил не сразу; сперва показалось, что он их и вовсе не слышал. Но он все же поднял опухшее красное лицо со стеклянными от боли глазами. В толпе послышалось сочувственное «Боже».

– Принесите еще рома, – жалостливо просипел господин остатками голоса.

– Но ты еще к этому не притронулся, – ответил ему кто-то. – Да и не стоит так усердно пить.

– Я и не пил никогда… – пролепетал незнакомец, и крупные слезы снова потекли по его щекам. – Никогда… Работал всегда честно, по совести… О семье заботился…

Рыдания взяли верх над ним, и он зашелся сухим кашлем.

– А сейчас тогда что случилось? – неосторожно поинтересовался человек из толпы.

Незнакомец рухнул на стол и завопил, будто соревнуясь с ярым пением. Трясущимися руками он потянулся к рому и, сделав глоток, поморщился и отставил бутылку.

– Который час? – словно из-под земли прохрипел он.

– Два часа, наверно.

Бедный господин кивнул исполинской головой, сраженный, и произнес:

– Четыре часа назад умерла моя дочь.

Собравшиеся переглянулись; многие из них имели семью и не могли найти слов, чтоб выразить сострадание к чужому горю. Он сидел перед ними, плачущая глыба, абсолютный незнакомец, но смотрели они на него, как на близкого друга или брата.

– Отчего же? – прозвучал робко вопрос.

– Болезнь, – выдавил из себя господин. – А меня… уволили же, денег не было… Она мучилась, милая… А за что? Ей-то, маленькой моей, пять лет… было.

Он вновь потянулся к бутылке и на этот раз пил долго, обливаясь слезами и багровея.

– Ее теперь даже похоронить не за что, – закончил он.

– На какие же ты деньги пьешь сейчас? – нещадно выкрикнул юноша, вырастая рядом с ним.

Удар кнута бы причинил незнакомцу меньше боли, чем произнесенные слова. За него ответили добрые люди:

– Это мы дали ему ром.

– Но с таким же успехом он мог бы попросить помощи, а не выпивки, – не унимался молодой человек; он вцепился в незнакомца пронзительными карими глазами и всем своим видом призывал его к ответу.

Однако давление лишь сломило господина окончательно. Он отвернулся ото всех, вздрагивая.

– Мне не нужна помощь, – с горечью пробормотал он. – Мне нужно только напиться до беспамятства, а там и умереть не страшно.

Юноша уселся за стол напротив незнакомца.

– Таким ли твоя дочь хотела тебя видеть?

– Замолчи, бестия! – отмахнулся от него рыдающий.

– Возьми в руки себя, а не бутылку! – строже приказал ему молодой человек; его грозный профиль составлял контраст с профилем бедного господина; смягчившись, юноша добавил: – Я могу помочь найти гробовщика и священника, чтоб похоронил ты ее как человека. Только не катись в сточную канаву. Ты должен жить.

– Не волнуйся за меня.

– Буду волноваться, пока жив, – молвил юноша, поднимаясь и уходя. – На сострадании и держится мир. Я Навещу тебя в скором времени.

Он протиснулся в толпу, расчищая себе путь.

Видя, что юноша приближается к нему, Жозеф его окликнул:

– Месье, если вы правда можете помочь этому человеку, не отворачивайтесь от него. Он не виноват в своей отстраненности, ведь трагедия произошла так недавно.

– Я понимаю, – закивал собеседник.

Однако вид его не обещал большой помощи, ведь он смотрелся простым студентом, быть может, беднее многих в этом кафе. Хотя держался он гордо, романтически задрав подбородок.

– Мы когда-то были соседями, – сообщил юноша. – Поэтому я его знаю. А ребенка и вправду жаль. Очередная жертва отечества.

Непонимающе сведя брови, Жозеф уточнил:

– Что вы имеете в виду?

– Охотно поясняю: политика многоуважаемого короля губит народ. Он – палач Франции. Если вы еще не потеряли работу – вам повезло, но это не надолго.

Опешив от такого заявления, он ничего не мог вымолвить, но тем временем глубоко в душе соглашался со словами юноши.

– Вы потеряли работу? – тут же уловил связь Жозеф, вглядываясь в добрые глаза молодого человека, суженные в непримиримом прищуре.

– Неделю назад, – ответил он. – Притом это была третья работа, которую я потерял. Сейчас ищу новую.

Беглый взгляд его скользнул по Жозефу, и новый знакомец, точно оправдываясь, поспешно добавил:

– Я здесь, конечно, не для кутежа.

– Верю, – искренне сказал Жозеф и едва не прибавил «а для чего же?», но и сам догадывался для чего именно.

Словно прочитав сей вопрос в его мыслях, юноша едва заметно склонил на бок голову. Возможно, его мучили подозрения, однако если они и теснились в его груди, то внешний вид собеседника ставил их под сомнение: Жозеф, одетый так же дешево и просто, вряд ли мог оказаться членом высшего общества или почитателем короля. Все же молодой человек проявил осторожность:

– Кем будете, месье?

– Жозеф Бранш, а вы?

– Просто зовите меня Жаком. Вы где-либо работаете?

– Воду разношу, – от неловкости потупившись, буркнул он.

Лицо юноши тронуло сочувствие.

– Тяжелый труд! – воскликнул Жак. – Нужна физическая сила, она-то у вас имеется.

Потерявшись от смущения, Жозеф живо перевел тему разговора; говорить о себе – последнее, чего он желал.

– Получается, – протянул он. – Вы не работаете, но в то же время находите силы помогать другим?

Без тени бахвальства юноша кивнул. С таким простодушием, будто был задан вопрос «есть ли у вас имя?»

– Получается. Что ж в этом удивительного?

Слегка смутившись, заметив неподдельное непонимание, Жозеф постарался объяснить:

– Многие едва себя могут спасти от нищеты, а вы еще и другим руку протягиваете. Не переживайте, в моих словах нет ничего, кроме восхищения.

Жак мотнул лохматой головой, поняв, о чем толкует новый знакомый.

– Вздор, – отмахнулся он тут же. – Приносить пользу можно и без ущерба себе. А из бедности нам всем при таких-то обстоятельствах не выбраться: хоть по одиночке, хоть массово. Можно быть нищим филантропом и, искоренив добродетель, так и остаться нищим; то есть, не помогая другим, быть на дне. Не сердечная доброта ведь причина нищеты. Наоборот, ее корни скрываются под толстым слоем эгоизма; как одного человека в частности, так и всего народа. Общество беднеет именно от черствых душ. Такие сухари отнимут последнее у человека, невзирая ни на что. Вы удивляетесь, ваше удивление огорчительно для меня. Оно означает, что обыкновенная человечность редка. А людям необходимо посмотреть вокруг себя и увидеть других людей, быть может, таких же страдальцев, как и они, тогда народ сплотится, расцветет добром, каждый будет готов прийти на помощь товарищу иль незнакомцу. Только после этого можно забыть нищету и вспомнить о таком слове, как «счастье».

С восхищением, переполнявшим всю его сущность, Жозеф внимал юноше и дивился, как сильно у того получилось всполошить чувства в его отчего-то занывшем сердце.

Гул наростал и в итоге грянул, словно в заключение слов Жака. Молодой человек не сдержал улыбки, и голос его присоединился к остальным.

Присягнем навеки быть друзьями

Всех народов, вольности друзей,

Присягнем быть смертными врагами,

Вечными врагами королей!

Оставив собеседника одного, юноша вновь подошел к рыдающему господину.

Жозеф проводил его туманным взором.

«Счастье,» – подумал он; мысли ворочались тяжело. – «На чем оно строится? На любви? Значит, для всеобщего счастья нужна всеобщая любовь? Возможна ли она? Возможно ли тогда счастье всех и сразу? Или, когда весел один – страдает второй? Если любовь не поможет каждому, тогда, верно, поможет понимание? Понимая ближнего, человек забудет про ненависть, ведь он вживется в его роль и поймет, как ему плохо. Верно ли это?».

Впервые за долгое время в нем загорелась жажда что-либо знать, знать дотошно. Он покрутил головой в поисках Жака, будто лишь этот человек мог дать верный, правдивый ответ на расспросы. Но юноша затерялся среди многочисленных гостей.

– Жозеф? – неожиданно позвал его знакомый, подавленный шумом голос.

Обернувшись, поздний посетитель увидел в дверях кухни Мара; тот сильно исхудал, румянец на ранее здоровом лице заменила бледность.

– Здорóво, – приблизившись, сказал гость.

– Ты будешь что-нибудь есть? – осведомился хозяин, пропуская его на кухню.

Гомон остался позади, заглушился.

– В зале есть просто невозможно, – продолжал Мар без упреков или злости, а с оттенком усталости. – Ночью столы не пригодны для приема пищи: на них танцуют, поют, ораторствуют.

– Однако тебе будто все равно, – с волнением заметил Жозеф.

Мар пожал плечами.

– Я им только рад.

На столе возвышалась огромная медная кастрюля с вьющимися над ней клубами пара. От нее исходил теплый и приятный запах. Мар, ничего не спрашивая, взял тарелку и налил супа до краев.

– Приятного аппетита, – улыбнувшись, он протянул тарелку и ложку другу. – Лучше поешь тут.

Не в силах отказать, гость с удовольствием принялся уплетать горячий суп. Мяса там было не много, он практически полностью состоял из бульона и кусочков овощей, однако это не смущало голодного.

– Очень вкусно, – признался Жозеф, одолев всю тарелку за считанные минуты. – Спасибо большое!

Мар, по-видимому, несколько смутился, ведь сам так не считал.

– За что тут благодарить? – проворчал он досадливо. – То вода со вкусом мяса, не более.

– Неправда, – возмутился заступник супа. – Там еще овощи плавают.

Хозяин кафе невесело усмехнулся. Еще больше его огорчили протянутые деньги; он непреклонно закачал белобрысой головой.

– Что за шутки! – воскликнул Жозеф. – Возьми, ведь ты работник, а не благодетель, в конце концов!

– Я с друзей не могу спрашивать.

– К счастью, друзья у тебя не паразиты, – Жозеф положил деньги на полку и улыбнулся, наблюдая негодование Мара. – Представь, если бы мы ходили к тебе на каждый завтрак, обед и ужин. Ты бы разорился, потакая нашим желудкам и не взимая с нас ничего. Не хмурься, я получаю деньги за свою работу, а ты – за свою. Все просто.

– И много ли ты денег получаешь? – съязвил друг, очевидно, чтоб переубедить его.

– А вы, месье Филантроп?

Жозеф вздохнул и по-приятельски хлопнул его по плечу.

– К чему спорить, Мар? Все мы здесь не герцоги. Лучше пойдем в зал.

Хозяин не выразил желания покидать тихую кухню.

– Моя давно не юная голова болит от такого рокота, – признался он. – Иди, конечно, если хочешь.

– Как знаешь. Спасибо еще раз, – тепло поблагодарил друг и открыл дверь. – До встречи!

Первое, что заметил Жозеф, оказавшись в зале, – людей, сидящих на столах, заранее сдвинутых поближе. Они читали газету. Одну на всех. Передавали ее по очереди и сыпали комментарии. Больше всех говорил молодой человек в сером костюме, своим телосложением сильно напоминавший подростка; он не отличался ростом, был тонок, а в чертах его овального лица присутствовало нечто женское и детское одновременно, словно в ожившей скульптуре древнегреческого бога. Чем дольше длилась его речь, тем больше глаз устремлялись на него, и он, не смущаемый вниманием, продолжал с усиливающимся жаром.

– Положение труда требует изменений! Нужно усовершенствовать организацию труда на предприятиях и в обществе в целом. Проще говоря, – изрек он, глядя на озадаченные, пристально-внимательные лица слушателей. – рабочий должен трудиться в благоустроенном месте, как человек, а не в разрухе, как скот! Рабочие и только рабочие руки сколачивают государство, не изнеженные белесые ручки графов иль баронов, а наши, руки народа! И результатами, всходами нашей работы пользуется та самая аристократия, что только и знает, как подпирать людей своим ненасытным брюхом. Они же и пытаются столкнуть рабочих лбами, принудить нас к конкуренции. Что же мы делаем? Внемлем им, не похожим на нас, не ведающим о нашей нужде, когда должны услышать друг друга! Нам ведь нечего меж собой делить и не за что бороться. Конкуренция должна быть забыта, стерта, уничтожена! Мы – братья! Принцип братства – вот что нам необходимо в труде. Если вы еще не забыли, то братство, вместе с равенством и свободой, воспевалось в Великую революцию. Это один из трех факторов, ведущих к новому обществу, где ни один человек не попирается другим. Это общество, где нет созависимых отношений, где труд по праву занимает почетное место, а паразитство презирается!

Последние его слова утопли в диком всплеске одобрения, в пылких криках согласия. Юноша попытался повысить голос: он еще не закончил речь. Но собравшимся было достаточно сказанного, точно они страждуще ждали этих слов всю жизнь. Спеша помочь товарищу, рядом с маленьким оратором вырос Жак и замахал руками, привлекая внимание толпы. Кто-то вновь обратил на них взоры, но бóльшая часть уже порвала поводья и сорвалась, как безбашенный конь.

В одном углу запели «Марсельезу», в другом оглушительно грянула «Са-Ира»:

Аристократа веревка найдет.

Дело пойдет, дело пойдет!

Аристократов повесит народ,

А не повесит, то разорвет,

Не разорвет так уж сожжет.

Дело пойдет, дело пойдет!

Охваченный всеобщим настроением, Жозеф вклинил свой голос в последние строки. Однако нежданная усталость окатила его, и он направился к выходу. Прежде чем переступить порог кафе, он обернулся, точно покидал родной дом, и наткнулся взглядом на непривычную картину: скрывшись ото всех насколько это представлялось возможным, студент в твидовом сюртуке с порозовевшими щеками изъяснялся перед рыжеволосой девушкой.

Жозеф расплылся в улыбке, радуясь счастью влюбленных, и вышел на улицу.

Qui non laborat, non manducet¹⁷

Дверь закрылась, забрав у темноты теплый желтый свет. Франц укутался в шарф по самые скулы и сонно направился вдоль линии окутанных мраком домов. Серп луны наполовину скрывался за их крышами, исподтишка наблюдая за путником.

Утро было морозное, раннее, не спешащее расстаться с ночной чернотой. На небе, скучающие без ветра, замерли облака, составляя компанию звездам. В уснувшем мире господствовала тишина. Одинокие шаги невольно вкрадывались в общую картину спокойствия.

Дремлющий на ходу, Франц сузил красноватые глаза в щелочки; порой они упрямо слипались, и ноги вели его сами. Мысли, не приобретая четкости в очертаниях, лениво растекались и терялись в растрепанной голове. Единственное, что направляло их поток, – надежда застать дома Леона и поговорить с ним. Ради этого не больно уж здоровый Франц покинул материнский дом и в столь ранний час брел между чьих-то снов.

Не прихоть, а потребность разрешить конфликт с другом осаждала его все это время. Сердце горько сжималось от воспоминаний о том утре, а тело, охваченное жаром, словно болело еще сильнее от докучной досады и недопонимания. Обдумав прошедшее сотню раз, точно переварив в котле, и не в силах терпеть, молодой человек наскоро попрощался с матерью и отправился домой.

Едва не оступившись, Франц распахнул глаза шире и, казалось, взбодрился.

Неожиданный резкий звук спугнул спящих неподалеку собак; они подскочили на худые лапы и навострили уши, оглядываясь. Позабыв о сне, они поспешно засеменили прочь. На оставленном месте заворошилась черная неясная фигура. Сперва Франц подумал, что это отставший от своры пес, однако субъект выпрямился, потянулся и обессиленно припал к стенам здания.

Путник, потрясенный увиденным, не без опаски всмотрелся в сумрак.

– Ты кто? – угрожающе буркнула фигура.

Робость покинула Франца: он узнал голос своего юного друга.

– Мармонтель? – просипел больной, освободив лицо от шарфа. – Неужто ты ночуешь таким образом?

Он приблизился к мальчишке, в надежде увидеть на нем хоть что-то из теплой одежды, но его несменный образ включал в себя лишь подвернутые протертые штаны в полоску, растянутую кофту и берет.

– Ах, это вы, месье Ларошель, – сменив тон, улыбнулся ребенок. – Да, иногда я сплю так, иногда получается скрыться в Сен-Жермен-де-Пре, иногда…

– У тебя нет дома? – перебил его Франц.

Мармонтель задумался и пожал плечами.

– Конечно, дядюшка Жан живет на бульваре Опиталь, но к нему идти у меня нет желания. Раньше я, бывало, навещал его дом холодными ночами, а сейчас мне не до этого.

И он деловито засунул ладони в карманы широких брюк.

– Чем же ты занят? – стараясь скрыть беззлобную усмешку, поинтересовался молодой человек.

Ребенок дал ответ не сразу, словно сомневаясь.

– Газеты читаю, гуляю, – протянул он.

Прекрасно понимая, что мальчишка чего-то недоговаривает, Франц все же не стал требовать правды. Он кивнул, сделав вид, что поверил, и, сняв шарф, намотал на шею опешившего Мармонтеля.

– Будь аккуратнее, – лишь попросил старший. – Если хочешь, можешь сейчас поспать в моей комнате. Помнишь окно, у которого ты вчера вечером пел? Пролезь в него, но никого не буди.

– Спасибо за шарф, месье, – будто промурчал мальчик. – Но спать я не пойду. Еще увидимся!

С этими словами он круто развернулся и зашагал в противоположном направлении. Франц некоторое время провожал его взглядом, а затем тоже продолжил путь.

Но только он повернул за угол, раздался неожиданный крик. Путник подпрыгнул от испуга и круглыми глазами уставился вперед, остолбенев.

Посреди дороги, в мутной луже стояла карета, запряженная парой упрямых, недовольно фыркающих жеребцов. Под одним из них, барахтаясь, показывались руки и ноги: конь прижал к земле человека.

Стремглав бросившись к пострадавшему, Франц с усилием приподнял конскую ногу и помог человеку встать. Его била дрожь. Расшитую золотом одежду его покрывал густой слой грязи, а левая штанина пропиталась кровью.

С подножки кареты спрыгнул господин в плаще с тройной пелериной и, невзирая на нечистоты, поспешил к своему слуге.

– Джакопо! – воскликнул он, охваченный неподдельной тревогой.

Далее Франц, как ни пытался, не понял ни слова из обеспокоенной речи господина и жалобных слов его кучера; молодой человек лишь переводил взор с одного говорящего на другого, резко ощущая себя лишним.

В момент, когда он хотел ретироваться, господин обратился к нему на чистом французском:

– Прошу, месье, помогите мне довести моего кучера до запяток.

Просьба была исполнена без возражений. Бедного слугу дотащили до кареты и усадили по-надежнее.

– Кони отчего-то остановились, – сказал господин, решивши внести ясность в ситуацию. – Джакопо сошел и хотел заставить их идти, потянув за узду, но он поскользнулся. Тогда они пошли на него.

– Какой ужас… – вымолвил Франц, побледнев. – Он чуть не захлебнулся в луже.

– К счастью, вы оказались рядом и спасли ему жизнь, – благосклонно проговорил незнакомец. – За что я вам искренне благодарен. Поверьте, и Джакопо тоже, но, увы, он не говорит по-французски.

Молодой человек поклонился им двоим. Кучер активно закивал; глаза его горели то ли от благодарности, то ли от боли.

– Рад помочь, – проронил Франц; сердце его все еще холодело от увиденного.

Господин окинул карету озадаченным взором и нахмурился. Только тогда белый напудренный лоб пересекла неглубокая морщина. В остальном лицо его было гладким и светлым, хоть отнюдь не юным. Высокий рост и широкие плечи добавляли статности его фигуре, словно высеченной из мрамора.

– Смею ли я просить вашей помощи вновь? – несколько смущенно спросил незнакомец.

Франц задумался; ему хотелось вернуться домой как можно скорее. Но жалость подчинила желание. Где еще двое иностранцев могут найти поддержку в такой ранний час?

– Конечно, – отозвался он.

– Не сочтите за наглость, однако умеете ли вы править лошадьми?

– Умею. Вы хотите, чтоб я отвез вас домой? – уточнил спаситель.

Щеки господина чуть вспыхнули.

– Именно.

– Где вы живете? – Франц обошел карету и ловко запрыгнул на козлы.

– Елисейские поля, дом 9. Спасибо огромное, месье, вы невероятно добры! – с душевной теплотой прибавил господин и забрался в экипаж.

Кони, звучно стуча копытами, заспешили резвой рысью. Карета стремительно понеслась по улице Отфëй, в сторону Сены.

Золотые кудри Франца трепал колкий встречный ветер. Щеки его, вполне румяные из-за жара, порозовели еще больше от холода, норовившего забраться под одежду и жечь до костей. С сожалением покосившись на мелькающие дома, новоиспеченный возница вздохнул: теперь он вряд ли застанет Леона в квартире, не поговорит с ним. Уныние окончательно укоренилось в его груди, когда мутные краски рассвета, пробиваясь сквозь светлеющие облака, стали вытеснять темноту.

На улицах появлялись люди. Пока экипаж проезжал по левому берегу, зеваки никак не могли разглядеть скрытого бархатной шторкой владельца дивной синей кареты с золотым гербом, они обращали свои заинтересованные взоры на нее, точно никогда в жизни не видели подобной роскоши; когда же удалые жеребцы показались на правом берегу, пробудившиеся особы не удостаивали карету ни секундой своего внимания: они лишь выгибали дугой тонкие брови, с изумлением таращась на скромно одетого извозчика, его старый сюртук и грязные туфли, точно никогда в жизни не видели подобной бедности.

Франц не замечал их. Сперва, одолеваемый угрюмостью, он тоскующе смотрел на развевающиеся угольные гривы лошадей, отрешенный от всего. Сей отчужденности также способствовала головная боль, пропекавшая лоб и отягощавшая веки.

Свежий воздух на улице Риволи будто оживил его. Оторвавшись от раздумий, Франц осмотрелся, как малый ребенок, удивленно любующийся неизученной вещью. Сбоку от кареты проплывали фонари; слегка обернувшись, молодой человек заинтересованно и внимательно встречал глазами каждый из них, порой натыкаясь на рабочих-фонарщиков. Он, конечно, знал о существовании уличного освещения, но сталкивался с этим редко.

Отвлекшись от фонарей, он с изумлением подметил широту улицы, ровной лентой тянущейся вдаль. По левую сторону простерся Тюильрийский сад с грустными голыми деревьями.

Когда экипаж показался на Елисейских полях, взошло тусклое солнце, его скупые лучи вконец прогнали мрак.

Унимая пыл коней, Франц натянул поводья; карета остановилась перед массивными воротами, синхронно отворяющимися с помощью двух привратников. Лошади двинулись во двор тихим шагом.

От ворот к дому вела вымощенная гладким булыжником широкая дорога, от нее, словно притоки реки, разбегались, углубляясь в сад, дорожки помельче. Просторная лестница полукругом расплылась перед огромными дверьми; вход, покоящийся как на грузной льдине, с двух сторон огибала резная изгородь, плавно переходящая в перила, опускающиеся параллельно ступеням. Белоснежные мраморные колонны возвышались до второго этажа и упирались в небольшой балкон, повторяющий полукруглую форму парадного входа. Средняя часть дома была выпуклой, по обе стороны от нее расстилался опустевший сад, оживляемый лишь кустиками вереска. Во двор выходили восемь окон внушительного размера, изнутри задернутые шторами.

Франц спрыгнул с козел. Пораженный звенящим торжеством, он в тихом потрясении невольно оцепенел. Будто из-под земли, у кареты выросли лакей и камердинер; лакей отворил дверцу господину, а второй принял его дорожные чемоданы и внушительный букет цветов. На входе в дом уже вытянулись два швейцара в синих ливреях с золотыми аксельбантами.

Как только господин ступил на землю, он обратился к своему камердинеру. На сколько Франц мог различить, приказ прозвучал на английском. Четко услышав слово «доктор», юноша понял намерения господина: на запятках, побледнев от боли, съежился кучер с окровавленной ногой. Затем господин обернулся к лакею; вновь его речь зазвучала чуждо. Юноша с неуверенностью предположил, что разговор ведется на греческом.

Отдав распоряжения, незнакомец улыбнулся Францу.

– Спасибо огромное, месье, вы выручили меня, – господин, сняв перчатку, пожал руку молодого человека. – Я бы счел за честь, если бы вы согласились разделить со мной завтрак.

Чуть смутившись, юноша покачал головой:

– Прошу прощения, месье, я не могу остаться. Мне нужно идти.

– Жаль, – без притворства проронил незнакомец. – Но уделите мне еще одну минуту. Как вы знаете, мой кучер сейчас не в силах выполнять свою работу, и, если вы пожелаете, вы можете на время занять его место. Оклад в двадцать франков вас устроит?

Опешив, Франц не мог подобрать ответа. В его опаленном лихорадкой уме мысли вязли, как в тягучей трясине.

– Пока у меня есть работа, – вымолвил он, надеясь не обидеть щедрого собеседника.

– Я рад! Однако не забывайте меня, месье. Обращайтесь, если понадобится помощь, – он протянул юноше визитную карточку и наполеондор, прибавив: – Не отказывайтесь. Я вам очень признателен. К тому же вам понадобятся деньги на обратную дорогу. Не собрались же вы возвращаться пешком?

Господин окликнул слугу, разъяснил ему что-то на диковинно звучащем языке; тот почтительно поклонился Францу, указав ему рукой на выход и сделав знак следовать за ним.

– До встречи! – кивнул гостю хозяин.

Молодой человек ответил ему тем же и поспешил за провожатым.

Лишь спустя полчаса он наконец добрался до квартиры и постучал в дверь, заклиная небо, чтоб Леон был дома.

Дверь отворилась после первого стука.

Открыл Леон. Хмурые глаза его преобразились, наткнувшись на друга, лицо же засияло улыбкой. Очевидно, он не мог найти слов, но такая реакция была в сотню раз лучше любых приветствий. Франц, подхваченный сентиментальностью, едва не прослезился, ведь сильно переживал насчет недавней ссоры и, поняв, что приятель в самом деле рад ему и не держит обиды, обнял его. Леон не любил проявлений нежности, но на сей раз не показал ни капли недовольства.

– Ты же болеешь, почему ты не остался с матерью? – первым нарушил молчание Леон, закрывая дверь. – Она бы ухаживала за тобой. А я ухаживать не умею.

– Сам справлюсь, – последовал ответ. – Я ушел, потому что хотел поговорить с тобой насчет того утра.

Сведя черные брови, друг прошел к креслу и уселся, подобрав ноги.

– О чем ты? Какого утра?

Последовав за ним, Франц сел на диван напротив.

– То самое утро, когда я хотел навестить Рене, вместо того, чтоб пойти на работу, – пояснил он, но собеседник не проронил ни единой эмоции. – Я понимаю теперь, что поступил глупо.

Леон оторвал взгляд от пола и внимательно уставился на товарища. Он продолжал:

– Сейчас весьма трудно найти хоть какую-то работу, люди радуются любому труду, что сможет прокормить их. Нельзя же было перекладывать все на тебя. Я был наивен, каким бываю часто. Мне не стоило говорить и даже думать о прогуле.

Рывком поднявшись с кресла, Леон отвернулся и подошел к окну, пробормотав:

– Хорошо, что ты понял. Но со своей стороны я тоже тебя понимаю: каждому хочется отдохнуть, все мы люди.

Несказанно согретый сей фразой, Франц спокойно вздохнул:

– Спасибо. Поэтому мы должны работать сообща, чтоб все было честно. Нельзя, чтоб кто-то один тянул лямку. Возможно, в моих словах крылся чистый эгоизм. Я сожалею, дружище, за это я и наказан.

Под «наказанием» юноша подразумевал ссору. Однако когда друг снова обернулся на него, он понял, что напрасно тревожился: наказание пережито, конфликт исчерпан. Все же лицо Леона выражало явное волнение.

– Ты только сильно не переживай, Франц, – успокаивающе и слегка путанно заговорил тот. – Все в жизни бывает. И взлеты и падения. Подумаешь – великое наказание! Даже не бери в голову. Ты запросто найдешь новую, уверяю тебя.

Словно потерявшись в потоке слов, Франц перебил его:

– Подожди, что ты имеешь в виду?

Точно так же растерянно впившись в него глазами, всегда бледный Леон покраснел:

– А ты?

– Ну уж нет, ответь мне, – усмехнулся первый, однако второй и не думал смеяться. – Что новое я должен найти?

Но собеседник вновь обернулся к окну, словно на улице проходил карнавал. Воцарилось молчание, и улыбка постепенно оставила лицо Франца. Он видел, какие усилия приложил друг, чтобы сказать:

– Работу.

– Работу?

Еще раз взглянув на Леона, он вдруг догадался о сути его столь странных слов. Чувствуя саднящее разочарование, Франц нахмурился и посерел. Изредка моргая, он едва слышал твердивший ему голос:

– Ты же сказал, что наказан… Я думал, ты имеешь в виду свое увольнение, я думал, что ты уже узнал… И хотел поддержать. Как я говорил: не стоит тревожиться из-за такой чепухи, братец. Ты полон сил и скоро найдешь новую работу. Было бы из-за чего горевать. Знаешь, это они должны локти кусать, а для тебя это ведь не потеря.

Убеждая себя в верности прозвучавшей речи, Франц по-немногу пришел в себя. Все же едкое огорчение продолжало сдавливать грудь. Хоть он никогда не был привязан к своей работе, не считал ее любимой, ему отнюдь не льстило увольнение. Более того, оно пророчило бездну нищеты и голода.

На почве обиды в человеке, даже самом скромном, порой распускаются плоды эгоизма, закупоренного в отдаленных краях его души, в самых дебрях, на дне. Для него не остается ничего, кроме уязвленного собственного «Я». Франц спрашивал себя: «Заслужил ли я такого исхода?», и его задетая гордость тут же отвечала: «Нет». Рассудок, однозначно присутствующий в сущности молодого человека, вносил свои ремарки: «Я ведь не один уволенный на всю страну. Сейчас это довольно популярное явление».

Рука его потянулась к брючному карману и достала визитную карточку, на которой значилось: «Барон Н. А. д'Арно, Елисейские поля, 9».

– Что это? – склонился над ним заинтересованный Леон; он растерял напряженность.

– Сегодня я помог одному господину, и он предложил мне поработать вместо его больного кучера.

Восторженного ответа не последовало. Друг лишь выпрямился и взглянул на часы.

– Что ты думаешь? – сам задал вопрос Франц.

– Стать челядью? Вырядиться в пестро-шутовскую ливрею? Да еще и принадлежать кому-то добровольно! Нет и еще раз нет! Даже будучи погрязшим в бедности, я бы ни за что не согласился на лизоблюдство, и тебе не советую.

– Ну и что же тогда ты советуешь? – послышалось усталое бормотание.

– Искать другую работу. Достойную.

– Помереть с голоду можно, пока ее найдешь. Да и я не вижу ничего постыдного в том, чтоб побыть какое-то время кучером. Это вовсе не лизоблюдство.

Он заметил, как Леон дернул плечом и сжал губы, сдерживая желчные комментарии.

– Хорошо, – лишь уронил друг и ушел к себе в комнату.

Спустя пару минут он, одетый в старый костюм, считавшийся рабочей одеждой, снова показался в гостиной. Франц сидел в той же позе, уткнувшись в визитную карточку.

Имя барона казалось ему знакомым, будто кто-то уже произносил его. Как ни старался, юноша не мог вспомнить ничего, связанного с личностью господина. Для него он продолжал оставаться незнакомцем, причем весьма странным: все его слуги, по-видимому, иностранцы. Конечно, не запрещено держать в услужении не земляков, но такая ситуация схожа с фанатизмом.

– Лучше отдохни, – сказал Леон перед уходом.

Послушно кивнув, Франц поднялся с дивана и прошел в свою комнату.

Но кровать осталась им не тронута. Подойдя к столу, он достал чистый лист бумаги и написал:

«Вашa Светлость, господин барон!

Я принимаю Ваше предложение.

С уважением,

Незнакомец с улицы Отфëй, также известный как

Ф. Ларошель»

Свобода

,

манящая

заключенного

С приходом темноты заморосил дождь; он то прекращался, то вновь стучал по мостовым, подхлестываемый ветром.

Рене сидела за столом, освещенным рыжим светом свечи, и читала; глаза ее порой туманились, рассеянно скользили по словам, не воспринимая их смысла. Ее тень высилась до потолка и время от времени подрагивала, оживленная пламенем. Комната, за исключением письменного стола, утопала в вечерней чернильной мгле.

Придя в себя от размышлений, девушка осознала, что давно уж не следит за ходом событий романа и, отодвинув книгу, обернулась к окну.

Приближающаяся вороная ночь оттесняла теплящийся у горизонта остаток гаснущего дня. Ветер мерно раскачивал тонкие ветки деревьев, его чуть слышный отголосок проскальзывал в комнату, точно упорно заставлял внимать своей все той же заунывной мелодии.

Ту мелодию неожиданно прервал жестокий стук – о стекло ударилась сорока. Вздрогнув, Рене метнулась к окну, но успела лишь заметить, как птица соскользнула с подоконника и камнем упала наземь, будто для объятий раскинув онемевшие черные крылья. Некоторое время девушка, не в силах отойти от окна, продолжала взволнованно ворошить взором тьму, с надеждой ожидая, что бедная птица опомнится и взлетит, но сорока лежала замертво, щедро поливаемая дождем.

– Не изволите ли сменить платье, госпожа? – раздался за ее спиной сухой голос служанки.

Резко обернувшись, Рене отчеканила:

– Я же просила стучать! Или мое слово уже совершенно ничего не стоит?

Бланкар, бледная, как приведение, витающее у порога, поклонилась.

– Я стучала три раза, ваша милость.

Не смутившись, ведь за сей особой водилась тяга привирать, Рене дернула бровью.

– Нет, платье я менять не буду, – ответила она и прошла к столу; видя, как служанка поспешила возразить, госпожа прибавила: – Ты не моя личная горничная, так что не трудись так часто навещать меня. Моей Полетт помощники не нужны.

Прислуга вновь поклонилась, словно это механическое действие было крепко заучено.

– Госпожа Дезанж настаивает на том, чтобы вы надели другое платье, – произнесли ее белые губы-ниточки. – Ведь этим вечером его светлость, барон Нестор д'Арно, нанесет вам визит.

Рене, решив ничего не отвечать, села за стол и склонилась над книгой; однако, когда служанка намеревалась удалиться, она, обернувшись, приказала:

– Позови Полетт.

– Госпожа Дезанж велела ей помогать на кухне.

– Передайте моей матери, что Полетт не кухарка, – сухо бросила девушка. – Приведите ее сюда. В конце концов, ее госпожа – я.

– Вы изволите сменить платье?

– Нет же, нет! – в ней вскипело раздражение; она порывисто поднялась и, дойдя до порога комнаты, закрыла дверь перед носом прислуги.

Прежде Рене никогда не позволяла себе подобных проявлений грубости, всегда оставаясь добродушной и признательной, но Бланкар выводила ее из равновесия одним лишь своим присутствием. Ей были ненавистны ее бледные косоватые крысиные глаза, заискивающая манера поведения, глухой, неживой голос, звучащий словно из-под непроницаемой маски; это даже настораживало, внушало бесконечное омерзение, как если бы мертвая душа могла источать запах, она бы отгоняла от себя живых на сотни верст.

Девушка вновь принялась за чтение, но сейчас одно из любимых занятий не могло обуздать ее взволнованные мысли и приковать внимание.

Полетт не появлялась. В ожидании ее, Рене бродила от стены к стене, пока тоскующий взгляд не упал на лютню, покоящуюся у низкой тумбы. Повинуясь зазвучавшему в ней голосу Эвтерпы, она подняла инструмент и присела на край кресла. Тонкие пальцы сами заиграли ее излюбленную мелодию, и Рене запела тише дождевого шелеста:

«Пернетта, не плачь без причины,

Жениха я тебе найду,

Приведу прекрасного принца,

Барона к тебе приведу».

На дворе уже вечер темный,

Задувает ветер свечу.

«Не хочу я глядеть на барона,

На принца глядеть не хочу.

Я давно полюбила Пьера

И буду верна ему,

Я хочу только друга Пьера,

А его посадили в тюрьму».

«Никогда тебе Пьера не встретить,

Ты скорее забудь про него —

Приказали Пьера повесить,

На рассвете повесят его».

«Пусть тогда нас повесят вместе,

Буду рядом я с ним в петле,

Пусть тогда нас зароют вместе,

Буду рядом я с ним в земле…»¹⁸

Стук в дверь оборвал музыку. Девушка отложила лютню и откликнулась.

На пороге показалась Полетт. Кроткое лицо ее сияло любовью: она обожала, когда ее юная госпожа пела.

– К вам пожаловал гость, – сообщила она, и ее глаза выразили сочувствие, которое не могла она обнаружить вслух.

Рене ответила на ее долгий взор признательным кивком и покинула комнату.

Барон дожидался ее в просторном зале, освещенном двумя канделябрами. Его силуэт возвышался у окна, словно он только что тайно проник в дом, как пылкий мальчишка, впервые влюбленный и живущий одним обожанием. Заметив девушку, гость сделал пару шагов навстречу и протянул букет желтых лилий, но та хладно велела таившейся поблизости Бланкар унести цветы и поставить в вазу.

– Добрый вечер, мадемуазель Эрвье, – поклонился Нестор. – Вы замечательно играете.

– Спасибо, – ответила Рене и знаком предложила гостю присесть на кресло, сама же она села на другое, стоявшее поодаль.

– Получается, вы обманули меня в тот раз, – улыбка преобразила его обычно ровное, серьезное лицо.

Девушка свела дуги черных бровей:

– Что вы имеете в виду?

– Прошу прощения, если мои слова прозвучали столь резко, – тут же смутился барон. – Однако вы говорили мне, что не играете на музыкальных инструментах.

– Признаюсь, вы правы, – без тени стыда изрекла она.

– Ах, вам ничуть не жаль! – по-доброму усмехнулся гость. – Впрочем, я давно уж угадал ваше пристрастие к музыке.

Слуга, будто читая мысли господина, поспешно вручил ему футляр; непонимающим и заинтересованным взором Рене окинула сию вещь и растеряла слова, когда Нестор преподнес ей внушительных размеров подарок, не отводя от нее глаз, какими верный дог любуется на хозяина. Девушка приняла футляр и обнаружила в нем медно-рыжую гитару.

– Я знал, что играете вы на струнных, – сбивчиво начал барон д'Арно, улыбкой отвечая на радость, растопившую лицо собеседницы. – В Италии ее сделали точно по моему заказу… Конечно, я опасался, что она не будет готова к сроку, но все обошлось как нельзя лучше. Готовые гитары не привлекали моего внимания, я хотел… Право, не знаю, как объясниться… Хотел заключить в сей вещице частицу себя, чтобы, играя, вы помнили обо мне. Не эгоистично ли это звучит? Меня лишь счастливит мысль о скромном местечке в ваших думах.

Оторопев, Рене приняла подарок с трепетом и признательностью, долго и пристально-любовно разглядывая инструмент. Она кое-как пролепетала слова благодарности, в то время как пальцы ее скользили по струнам, едва их касаясь.

Нестор д'Арно, просияв, отвесил поклон.

– Я несказанно счастлив, вы рады!..

В глазах его блеснули слезы, и он отошел к окну; губы его прочно застыли в умильной улыбке.

В окружении звезд показался бледный месяц и тут же укрылся сизой тучей. Дождь усилился. Его шепот смешивался с тихой дрожью гитарных струн.

– В Турине я встретил моего давнего знакомого, графа Фроммерманна, – еле слышимо начал барон. – Он очень молод и усердно ищет приключений. Лет десять назад мы познакомились в Швейцарии и, находя меж собой лишь сходства, проводили несметное количество часов вместе, сделавшись друзьями. Он, как и я, странствовал. Много времени прошло с той поры, и я думал, что он умерил пыл к скитаниям и пустым развлечениям, однако же… Судьба свела нас снова, я несказанно ему обрадовался! Граф поведал мне о долгом пути из Америки, об опасностях, что лишь усиливали в нем интерес к путешествию. Право, по его словам, это великолепное место; все же я никогда не слышал от него иного. Молодого графа до глубины души впечатлили индейцы, он завел знакомство с некой девушкой, но, уезжая, совершенно позабыл о ней.

Нестор украдкой обратил взор на Рене; она играла столь знакомую для него мелодию, что сердце его сжалось. Еще больше его тронула внимательно склоненная голова с выбившейся из общей гущи волос черной прядью, падающей на ее худое плечо.

Рене же играла от неловкости, охватившей ее. Робость ей пришлась далеко не по нраву, но, не в силах ее побороть, издать хоть звук самой, девушка извлекала звуки из инструмента, заслоняя себя непрерывной музыкой.

– Мы пересеклись случайно на сей раз. До этого мы лишь договаривались о встречах, назначали часы. Молодой граф поселился на соседней улице, параллельной моему дому. Не рассказывал ли я вам про этот мирный уголок? Я купил его очень давно; старый дом с огромным садом на время послужили пристанищем моим грезам, обителью странника. Мне пришлось его продать вскоре. Однако… кажется, что большая и дружная семья этим старым стенам милее, чем анахорет. Теперь в цветущем саду не смолкает гул ребят, а в коридорах витает эхо девичьего звонкого голоса. Они добры: построили мне флигель в густой тени кленов, напротив розовых кустов; окна выходят на восток, я ведь люблю встречать рассвет, они знали. О, я к ним привязан…

Пальцы Рене замерли, и она отложила гитару, продолжая внимать собеседнику.

– Фроммерманн возвращался к себе после визита некой госпожи, предпочтя пешую прогулку карете, так как жил он неподалеку. Узнал он меня не сразу, сказал, что я изменился, – барон д'Арно издал смешок. – Признаться, тогда это задело меня. Вы, возможно, будете удивлены… Он весь пылал – я полагал, что та госпожа завладела его сентиментальным сердцем. Нет! Им владела другая страсть. Он желал отправиться на Сицилию как можно скорее, дабы встретиться лицом к лицу с разбойниками. Отговорить его? Уж я пытался! Подвергнуть себя такой опасности, отставить разум в сторону и покориться слепой, детской прихоти!.. я считал его безумцем. В свою очередь, он считал меня глупцом: я отказывался составить ему компанию. Он отправился в путь, но до Сицилии так и не добрался.

Словно закончив рассказ, Нестор умолк, следя за скользящими по стеклу дождевыми каплями.

Легкая тревога тронула девушку, и она прервала молчание:

– Что же с ним случилось? Он умер?

– Что вы! Граф Фроммерманн в полном здравии, не волнуйтесь. Разбойники настигли его раньше, чем он ожидал, это лишь привело его в еще больший восторг. Однако они не намеревались его развлекать, как ни странно, верно? У них были другие планы.

– Какие?

Польщенный ее вниманием, гость продолжал:

– За моего друга требовались деньги, иначе его бы зарезали как барашка. Я выкупил его, все закончилось хорошо.

– Отблагодарил ли он вас?

– Да, пожалуй. Высшую благодарность он изъявил, когда отказался от идеи продолжать дорогу на Сицилию. Уверен, сейчас он на пути в Бельгию.

Призраком в зал пробралась служанка; в ее руках уныло мерцала тающая свеча. Она зажгла потухший канделябр, точно возвратив ему жизнь, и так же тихо удалилась.

– Вы бледны! – воскликнул Нестор, обратив внимание на лицо девушки и встревожившись.

– Ужели?.. – едва удивленно молвила она.

– Вас взволновала история про моего друга? Примите мои извинения, мне не стоило оглашать…

– Не тревожьтесь, – спокойно прервала его Рене. – Ваша история мне очень даже понравилась. Она не причина моей бледности, все в порядке.

Поколебавшись, барон пробормотал:

– Отчего же тогда?..

Ее острые плечи легко дернулись, а в глазах на миг мелькнула железная упрямость, смешанная с привычкой к отчуждению. На секунду в душе Рене рухнул интерес к происходящему, робкую искру бодрости затопила усталость. Найдя в себе силы не выразить изменений внешне, она вздохнула и обернулась против света канделябров.

– Есть ли у вас еще подобные истории? – прозвучал ее тихий голос.

Вопрос оживил гостя: он кивнул и засиял улыбкой, ответив:

– Множество!

– Присаживайтесь же и рассказывайте.

Слушаясь, Нестор опустился в кресло, но взгляд его часто устремлялся в окно, в мрачно-синюю небесную даль.

– Рано утром мой слуга Джакопо угодил под лошадь, – начал д'Арно, стараясь подбирать слова. – Дорожная грязь пришлась коням не по нраву, и они остановились. Джакопо спрыгнул с козел, чтоб потянуть их за узду, но поскользнулся. Лошади пошли на него. К счастью, рядом оказался молодой человек: он спас Джакопо и помог мне добраться до дома, ведь мой слуга более не мог править.

– Все ли с ним хорошо сейчас?

– Да, он под надежным присмотром. Скоро пойдет на поправку, – с уверенностью заявил барон. – Джакопо и не такое переносил. В прошлом контрабандист, он пережил многое.

В черных глазах Рене, вобравших в себя весь мрак Эреба, вспыхнуло любопытство, тут же замеченное Нестором.

– Вы желаете послушать о его прошлом? Меня сдерживает данное ему обещание, увы, – с некоторой досадой произнес он, однако, упоенный ее вниманием, не так легко завоеванным спустя столько месяцев, барон готов был рассказать что угодно, лишь бы продлить время, когда она смотрит на него и внимает его словам; он, человек чести, не одобрял разглашение чьих-то тайн, презирал нарушителей слова, но если бы он собственной волей придушил сие редкое благосклонное отношение, то презрение со всех уголков его существа обрушилось бы на него самого.

Все же Рене не стала умолять о подробностях; в ней присутствовало разумное приличие, однако не оно руководило ее волей в тот момент. Хладная апатия и тоска затягивали ее глубоко в омут, и глаза ее все больше туманились, наливались чернотой, смотрели на гостя, словно на парящую высоко в небе далекую птицу.

– Он служит у меня уж восемь лет, – спокойный голос Нестора д'Арно перебил стук часовых стрелок. – Первая наша встреча произошла на Корсике, когда он попытался ограбить моего камердинера. У Джакопо не получилось осуществить задуманное, более того, после сей попытки ему не удалось скрыться от гнева камердинера, давшего отпор воришке и намеревавшегося сдать его правосудию.

Послышались глухие раскаты грома. Тени качающихся штор танцевали в тускло-желтом озере света, разлившемся во тьме.

– Мне стало жаль бедолагу, и я приказал его отпустить. Оказалось, воровать его вынуждали серьезные проблемы, о коих я вам поведать не в праве… Однако некоторое время спустя ему удалось порвать с прошлым, и он попросил у меня работу.

Погрузившись в мысли, Рене не слышала собеседника. Смутное чувство не давало ей покоя с самого начала разговора, в речах гостя она находила то, чего ей остро не хватало в жизни. И она пыталась разгадать, отчего же трепещет в ней сердце, почему так пламенно оно тянется неясно к чему. Словно легавая, учуявшая запах дичи, страстно рыщет в поисках ее, задирает голову и водит чутким носом, Рене так же усердно искала в себе предмет, захвативший ее душу, не отпускавший и приводивший ее в смятение.

Тем предметом являлась свобода. Именно о ней так непринужденно рассказывал барон, знакомый со свободой, как казалось девушке, с рождения, являясь ее баловнем. Он, рядом с ней сидящий, виделся ей недостижимым, не зависимым ни от кого, вольным поступать по своему разумению. Разве много меж ними различий? Нет, ведь они оба из высшего общества, из одной страны. Разве много меж ними различий? Да, ведь один живет, пока другой гибнет в клетке.

Свобода, свобода, свобода… Ей пронизаны его истории, от них исходит ее запах.

Все, что представало в уме Рене, было нарисовано словами Нестора; картинка – единственное, чем она могла довольствоваться; тусклая свеча вместо гигантского светила. Неужели она будет удовлетворена теплом искусственного солнца, шуткой Феба? Неужели она может только смотреть на счастье других, свободных? Ведь свобода же разжигает в них огонь жизни, порождает улыбки… Если уж нет, то что заставляет людей расцветать? Иль это минутное веселье, влекущее за собой скрытую, принаряженную тоску?

– Верите ли вы в счастье? – пробормотали ее губы.

Сидевший в немом волнении барон д'Арно вздернул брови.

– Конечно, – осторожно сказал он.

Комнату снова поглотила тишина; решив не упускать случая говорить, гость продолжил:

– Счастье определенно существует. Разве кто-то оспаривает сей факт?

Ответ не прозвучал.

– Очевидно, спорящий относит себя к числу страждущих. Умаляет ли это горе существо счастья? Отнюдь. Оба существуют бок о бок. Уверен, вы не перестаете верить в солнце, когда тучи заслоняют небо.

– Тучи – слишком легкое сравнение для несчастья, – изрекла девушка, пристально глядя во тьму. – Их ход можно проследить, узнать, когда они минуют. Они ведь точно минуют. Нет, несчастье сродни летаргическому сну, когда человек не в силах понять: совсем ли он умер или же спит. И наверняка не скажешь, когда минует сие состояние, и настанет ли ему конец вообще. С этих пор счастье и ставится под сомнение.

Наклонив голову, Нестор с минуту размышлял над ее словами.

– Всему приходит конец. И горю, и счастью. Абсолютно всему, – заключил он убежденно.

Рене смерила его тяжелым, хмурым взором и с уверенностью возразила:

– Нет. Можно вечно любить.

Трогательная улыбка изменила лицо барона д'Арно, и он осторожно поправил собеседницу, как снисходительно поправляют маленьких детей.

– Увы, смерть и на этом ставит точку.

– Значит, вы никогда не любили, – заявила она, упрямо вздернув подбородок.

Кровь бросилась Нестору в лицо, и тело его вжалось в мягкое кресло. Улыбка мгновенно и безвозвратно оставила губы, искривившиеся от обиды. Несколько секунд, показавшихся часами, он всматривался в ее черты и не находил там даже намека на прежнюю, быстротечную доброту, а видел лишь суровую, бездонную отчужденность, не понимая, чем же вызвал столь бурное раздражение. Вымолвить хоть что-то у него недоставало сил – сказанное точно растоптало его сердце.

Поднявшись со своего места, Рене с гордой степенностью прошлась вдоль комнаты и остановилась у выхода. Зачем она сюда пришла? В том она не отдавала себе отчет. Девушку тяготили мысли, ей страшно хотелось покинуть общество кого-либо, чтоб разобраться в себе самой. В моменты стремления существовать анахоретом, Рене выражала озлобленность, часто резкую и малообоснованную.

Мельком взглянув на сконфуженного барона, она почувствовала укол жалости. Едкая жестокость наполняла слова, слетевшие тогда с ее уст; Рене хорошо понимала, что сей человек не заслужил ее гнева.

Не обозначив перемен, чувств и мыслей своим видом, она так же спокойно обернулась к двери и негромко окликнула служанку.

– Скоро ли будет готов ужин?

– Через час уж точно, – следовал ответ.

– Вы желаете ждать час? – обратилась Рене к Нестору д'Арно. – Можете спуститься на первый этаж и побеседовать с месье Эрвье.

Гость поднялся и поправил шейный платок. Лицо его вновь приобрело мраморный оттенок: он взял себя в руки.

– Вы уходите? – горечь, однако, ясно прозвучала в его вопросе.

Рене кивнула.

– Спускайтесь. Бланкар! Проводите господина в гостиную.

– Не стоит, – глухо отозвался барон. – Я тоже ухожу.

– Не будете ужинать? – слегка удивилась молодая госпожа.

Замерев в дверном проеме со шляпой в руках, Нестор обернулся и в отчаянии пробормотал:

– Не ради ужинов я три года обиваю порог вашего дома.

Он круто развернулся и, будто испугавшись оброненной фразы, большими шагами добрался до лестницы и исчез.

Рене так же спешно покинула зал и скрылась в своей комнате.

На столе одиноко лежал раскрытый роман; страницы его образовали полукруг. Его брошенный вид не тронул девушку, силуэт которой приблизился к книжному шкафу. Не найдя ничего, что могло бы унести ее мысли в нужном ей русле, что могло бы дать ответ на ее вопросы, она присела на кровать, как изнеможенный полководец после страшного сражения.

Снова прорычал гром, а за ним наступило гробовое затишье.

Vive valēque!¹⁹

После полудня на углу Пуатвен показались шесть фигур молодых людей. Ранее они – Леон, Жозеф и Гаэль – случайно встретились в «Зонте» и, не упуская возможности побеседовать, задержались в кафе больше, чем предполагали. С приходом сумерек к Мару пожаловали еще трое частых гостей, регулярно остававшихся здесь на всю ночь, ведя дискуссии и ораторствуя. Троица всегда держалась вместе; Эжен, мало выказывавший интерес к революционному делу, увлекся делами сердечными и ни на секунду не отходил от премилой Софи, расцветавшей от его внимания, однако и он время от времени бросал на друзей взоры, окутанные туманом чуждых им мыслей; Жак упорно проповедовал милосердие всем ушам, готовым его выслушать, спорил с немногими очерствевшими, хватался за нити любых разговоров и в одну и ту же минуту будто присутствовал везде; маленький оратор, чье лицо еще хранило плавные детские черты, вступавшие в конфликт с сурово-тяжелым синим взором, набирал популярность среди посещающих «Рваный зонт» рабочих и студентов, он умело руководил настроением толпы, как дирижер, управляющий оркестром. Имя его нередко забывалось или коверкалось людьми, хоть оно не являло собой сложности; его порой называли новым Демосфеном, а чаще всего – Сен-Жюстом, что невероятно льстило юноше, но он неустанно поправлял собеседников: «имя мое – Сент-Огюст».

Неведомым образом встретившись, они завели разговор на самые заурядные темы. Вскоре они им наскучили, и молодые люди перешли к некоему подобию философии. Прибывающий в кафе шумный народ мешал их беседе, поэтому шестеро дружно попрощались с хозяином и направились к Люксембургскому саду. Эжен, однако, не желал уходить – его едва ли не выволокли на улицу, что серьезно омрачило его вид и поставило печать молчания на ранее улыбающиеся уста.

Летними вечерами, переполненный и оживленный, Люксембургский сад процветал, вбирая в себя посетителей всех возрастов: детей, отнюдь не наряженных строго по картинке модного журнала во всевозможные шляпки, костюмы иль пышные платья, коими пестрит сад Тюильри; юношей и девушек, рабочих и студентов, встречающихся в каждых уголках, старых дев, гризеток, почтенных людей, нянек и слуг, – Люксембургский сад служил прибежищем для любого человека вне зависимости от его сословия. Толпа гуляющих редела с наступлением зимы, и сад пустел, предаваясь одиночеству.

Над угловатыми оголенными деревьями простиралось темнеющее небо. Лоскутки облаков еще хранили розоватые краски рано зашедшего солнца, но румяность их рассеивалась по мере приближения темноты. Следы капель вырисовывались на террасах; безобидные пунцовые тучки и ясный небосвод роняли мелкий дождь, как счастливые нередко роняют слезы.

Шесть фигур двигались по аллее, разговор их был размерен и нетороплив, как их шаги. Один силуэт норовил отделиться от них, уйти в свои собственные мысли, но то и дело звучал вопрос, обращенный к нему. Эжен – раб Эроса – излучал свет лишь в кафе на Пуатвен, отнюдь не из-за хорошего алкоголя, а из-за присутствия его прелестной, его обожаемой, его дорогой Софи; редко он ронял улыбку или теплый взор в ее отсутствие, а с друзьями и вовсе обличался в угрюмого бирюка, отвечая на вопросы односложно и лениво. Но стоило ей появиться, хотя бы на миг мелькнуть меж тусклых человеческих очертаний, его взор тут же устремлялся к ней со стремительностью птицы; Эжен не мог не замечать Софи, если она находилась в кафе, он безотрывно следовал за ней, позабыв все на свете. Какую же великую радость доставляли ему самые простые разговоры с ней! Он мнил себя счастливейшим, готовым на все возможные добродетели. Но горе тому, кто посмел бы оборвать его грезы, согнать его с облаков, разлучить с Эфиром; смутить влюбленного и нарочно вывести медведя из спячки – две равновесные вещи. Однако, будучи человеком пассивным, Эжен выражал свой гнев не рычанием, а лишь чрезмерной замкнутостью и суровым взглядом.

Заметив сию отчужденность, Гаэль, не сведущий в его сердечных делах, поинтересовался:

– Вы нездоровы?

Брови юного романтика дрогнули, и он проворчал:

– Почему вы так считаете?

– Всего-то потому, что выглядите вы порядком измученно и мрачно, – пояснил молодой человек. – В дурном расположении духа, если быть кратким. Вы не находите такое явление недугом, болезнью?

– Болезнью?! – крайне удивленно переспросил Эжен. – Чушь.

– Отчего же вы так строги? – Гаэль улыбнулся, но его скептический собеседник не изменил строгости своего лица. – Не согласны ли вы с тем, что существуют как недуги тела, так и недуги души? Обремененный вечной тоской страдает не меньше, чем больной лихорадкой.

Неохотно, но юноша отвечал:

– Глупо сравнивать лихорадку с тоской, когда тоска не убьет человека.

– Прошу прощения, но здесь вы не правы! Отчего же люди кончают свою жизнь, раз не от смертельной тоски или других источников душевной боли?

Эжен колебался; разговор явно не приносил ему удовольствия.

– Любите ли вы Гете? – продолжал тем временем Гаэль. – Его юный Вертер рассуждал над тем же вопросом о дурном расположении духа и пришел к заключению, что плохое настроение – своего рода лень. Стоит лишь одуматься, взять себя в руки…

– Ну, тут уж вы не правы! – воскликнул собеседник, бойко вздернув подбородок. – Только что речь шла про тоску и вселенское горе, но сейчас вы называете ленью лишь плохое настроение!

Спеша с ним согласиться, Гаэль закивал.

– Именно! Я ведь не договорил, – усмехнулся он. – Видимо, вы не сходитесь с Вертером в этом мнении?

Юноша безразлично пожал плечами и покачал головой.

– Я же не могу высказаться определенно, – сказал молодой человек; незаинтересованность его слушателя ему не мешала разглагольствовать. – Если сравнивать скорбящего и прокаженного, как представителей двух типов недугов, а я настаиваю, чтоб и душевные боли рассматривались как болезнь… Так, если опустить поверхностный взгляд на этих двух страдальцев, можно сразу же подметить упадок их сил – оба они слабы! Больной малярией, холерой, оспой не найдет сил подняться с постели, так же, как и отчаявшийся не сможет покинуть стен своей внутренней тюрьмы. Оба они скрыты от мира, находятся под туманной завесой. Вы наверняка ассоциируете мечтательность с облаками, воздухом, ласковым Зефиром, полетом. Болезнь – противоположность мечтаниям. Тиф вгоняет человека в постель, вдалбливает его в могилу, погребает навеки в землю; меланхолия справляется с этим не хуже. Мысли больных слишком тяжелы для полета и нежных рук Музы, поэтому, оставленный наедине с плохим самочувствием, бедолага беспомощен: его втаптывает в землю либо тоска, либо недуг. И остается он там, на дне, на глубине своих страданий, отрезанный от всех, далеко… Мечтатели! Они, гонимые ветром, тоже далеки. Поэтому на первый взгляд их легко спутать с больными.

Оторопевши уставившись на говорившего, Эжен свел брови – привычка, делающая его юное лицо чересчур суровым.

– К чему вы клоните? – озадачено спросил он.

– Я лишь размышляю, – пояснил Гаэль. – Однако для мечтателя вы хмуры. Поэтому я и предположил: быть может, вы нездоровы…

– Благодарю за беспокойство, я в порядке, – перебил его юноша.

– …быть может, муки кипят на вашем сердце, иль страсти.

Гаэль сдержал улыбку, притворяясь, что полностью погружен в думы, занят созерцанием темнеющего горизонта. От его внимания не укрылись вспыхнувшие щеки спутника. Колкость достигла цели, и, гордый собой, Гаэль радовался удавшейся маленькой шалости, как малый ребенок торжествует при виде испуганного кота, которому он украдкой подбросил мертвую змею.

Не желая вести разговор, Эжен гордо сомкнул губы, уверенный, что не выронит более ни единого слова. Он вжал голову в плечи, нижняя половина его лица скрылась за стоячим воротником сюртука, лишь глаза, полные мыслей, продолжали угрюмо взирать на дорогу.

Заметив, что выходка его не нашла отпора, Гаэль, от скуки, но без злых намерений, на ходу сочинил:

Сердце влюбленного Пана –

Открытая свежая рана.

Вид его грозен и дик,

Ведь обнял он гибкий тростник!

Словно ужаленный, юноша обернулся к горе-поэту, взор его полыхнул гневом. В ответ на улыбку спутника, оскорбленный любовник кинулся на него с кулаками. Но не успел Гаэль удивиться такому повороту событий и сгладить улыбку с лица, куда целился кулак буяна, как Эжена тут же, с быстротой самого Гермеса, сзади схватил вовремя подоспевший Жак.

– Ну, перестань! Уйми свой пыл, дружище! – воскликнул его товарищ так, будто обуздывал взбесившегося жеребца, и крепко стиснул его локти.

Эжен не сопротивлялся и за это был без промедления освобожден. Он выпрямился, поправляя сюртук и с бескрайним негодованием глядя на опешившего Гаэля. Тот уже успел пожалеть о колкостях, брошенных забавы ради.

– Приношу свои извинения, если же мои слова неким образом вас задели, – проговорил поэт, примирительно протягивая ему руку. – Я, право, не ожидал.

– Повздорили и хватит! – поддакнул Жак. – Лучше понаблюдайте за ходом туч, вот этому занятию никогда не скажешь «хватит».

Тучи Эжена интересовали в самую последнюю очередь.

Раздосадованный негодованием юного спутника, Гаэль еще раз произнес слова извинений, искренне раскаиваясь.

– Мы, можно сказать, квиты, – добавил он с дружелюбным смехом. – При нашем первом знакомстве вы выступили задирой, теперь же им оказался я. Вы извинились тогда, и я поступаю так же.

Гаэль чуть поклонился; когда же он выпрямился, в лицо ему прилетела перчатка, брошенная Эженом. Речи будто не достигали слуха оскорбленного, щеки и глаза его пылали.

– Я обязываю вас принять вызов на дуэль, месье! – процедил юноша и гордо вздернул подбородок.

Скривив губы, Гаэль сменил радушие на злобу. В груди его заклокотал с трудом подавляемый гнев. Как мог этот мальчишка ответить столь презрительно на его искренность! Перчатка в ответ на протянутую руку! И за что вообще он, Гаэль, пред ним стелил угождающие речи? Буян, сей неразумный кутила остается буяном во всем! Плевал он на слова, задире нужен лишь повод, чтоб схватить кого-нибудь за грудки!

– Принимаю вызов, – изрек Гаэль незамедлительно.

Невольный свидетель произошедшего, Жак несколько секунд не мог поверить своим ушам и глазам, но, собравшись с силами, он втиснулся между двумя спорщиками и воскликнул, оборачиваясь то к одному, то к другому:

– Дуэль!.. Дуэль?! Дураки, сумасшедшие! Да ведь мирно можно договориться! Какая вам польза будет, если вы перережете друг другу глотки? Никакая! Лишь тяжкое бремя останется… Одумайтесь, безумные! Остыньте, скоро утихнет пламя возмущения, тогда вы заговорите иначе.

Привлеченные суматохой, Жозеф, Леон и Сент-Огюст окружили товарищей, окинув их непонимающими взорами.

– В чем дело? – наконец проронил Жозеф, ведь остальные двое не придали значения ничему увиденному и прошли дальше, ведя оживленный диалог.

– Дуэль! – лишь воскликнул Жак, замерший меж ними, точно ожидая, что спорщики ринутся друг на друга с минуты на минуту.

Играя в некие гляделки, будущие дуэлянты в напряжении не двигались с места. Казалось, не только взгляды их смешались в беззвучном поединке, но и мысли сливались в общий поток. Пошевелившись первым, Эжен протянул голую бледную ладонь, не изменяя суровости лица.

– Что ж, – глухим голосом буркнул он. – Мир.

Механически пожав его руку, Гаэль эхом повторил:

– Мир.

И в двух опаленных злобой умах пронеслось: «Война». Каждый из них понимал, что друзья не дадут им осуществить задуманное, поэтому, не сговариваясь, они нашли в себе силы согласиться отложить эмоции на некоторое время.

Отпрянув, Гаэль с безмятежным видом направился вслед за Леоном и Сент-Огюстом.

– Бессознательный труд порождает бессознательных людей, – ровно и убежденно говорил его друг, медленно шагая по аллее. – Чем хорошо затуманенное сознание для людей? Люди обязаны знать, на чье благо и для чего вообще они трудятся.

– Вы, видимо, меня неправильно поняли, – качая головой, объяснялся Сент-Огюст. – Я цитировал д'Аламбера и толковал его точку зрения. Однако же я не могу отрицать его слова полностью: не всегда в разуме человека загорается сознание того, что он делает. Величайшие умы приписывали искусству черту бессознательности. Полагаю, что под словами «работайте – а понимание придет потом», он имеет в виду: главное – закончить труд, записать угасающую мысль, довести труд до финала, пока не растаяло зыбкое вдохновение. А после посмотреть на цельную картину завершенного. В этот момент, вероятнее всего, мысли обретут четкие границы, идеи будут звучать яснее, и бессознание обернется сознанием. Человек поймет суть работы, когда увидит ее плоды, но без труда эти плоды бы и не появились!

– Сознание, – растягивая слоги, непреклонно молвил Леон. – Есть лучший из даров, данных человеку. Сознание обязано быть всегда и во всем! Предмет, шаг, поступок, – что угодно, – все, сотворенное машинально, не раздумывая, может привести к плохим последствиям, поэтому жизненно важно знать назначение своего труда, планировать его конечную точку, быть уверенным в результате, хранящем идею своего создателя.

– Позвольте не согласиться, месье. Руссо говорил: «Никогда незнание не делает зла», и здесь я с ним нерушимо согласен. Зло вытекает из заблуждения, а заблуждение – порок тех, кто уверен в своем полном понимании.

– Руссо и цивилизацию презирал, вы и с этим согласны?

– Общество, где человек попирается человеком, мне ненавистно! – горячо воскликнул Сент-Огюст и обернулся на собеседника; на голову ниже, точно ребенок, он выглядел несколько забавно.

– Не собираетесь ли вы возвратиться в лес иль пещеру? Или…

– Нет, бросьте! – хмурясь, проворчал юноша. – Если пирог еще не готов, его сердито выкидывают из окна квартиры? Глупости! Он печется дальше, пока не достигнет идеала. Так же и обществу нельзя устремляться вниз, к истокам. Верен лишь один путь – к идеалу.

Пламенная речь впечатлила Гаэля, подслушивающего столь заинтересовавший его разговор. Он чувствовал, ведь мог видеть только спины говоривших, что даже друг его не находит слов и пребывает в легком удивлении.

– Ловко вы сравниваете общество с пирогом, – прервал молчание Леон. – Однако не так все просто. Путь к идеалу, мягко говоря, тернист. Существует ли вовсе идеал? У каждого он свой. Вы, месье, увы, никогда не услышите от народа единогласного «мы довольны». То, что идеал для одного, для другого окажется смертью.

Решив оставить их, словно пригвожденный к месту грузом мыслей, Гаэль остановился. Думы терзали его не столь долго: их прервало громкое восклицание Жака, говорившего с Жозефом под сенью голого клена.

– Милосердие в животном мире не так редко, как в человеческом! – он указал рукой на двух птиц, сидевших поодаль.

Ранее одна из них пролетела прямо над головой Жака, едва не задев его крылом, и приземлилась рядом с темным комком, лишь отдаленно напоминавшим птицу. Прилетевшая – длиннохвостая сорока – принесла в клюве гроздь медово-рыжей облепихи и, положив ношу перед старым и немощным сородичем, принялась медленно клевать ягоды. Больная птица вскоре присоединилась к трапезе.

– Мне кажется, – задумчиво продолжил Жак. – Что «человек» – это некое состояние духовного развития. Глядя на сцены свершения добра, мы так и норовим сказать: «это человечно!», однако мы часто упускаем факт, что нами определяемое «человечное» близко не только человеку. Наоборот же, будучи свидетелями жестокости, мы уверенно восклицаем: «зверство!», даже тогда, когда мы знаем, что источник зверства – человек.

– С вашей точки зрения, границы слов зверь и человек расплывчаты, а значения могут накладываться одно на другое, – произнес Жозеф, едва заметно кивая.

– Да, именно значения! Как знаки положительные и отрицательные. «Человек» – идеальное, «зверь» – утрированно уродлив, далек от идеала. Идеал, как правило, вверху, а безобразие – внизу, среди отрицательных значений. Мы говорим «низко!», наблюдая сцены несправедливости, а «высоким» называем культуру, добро, любовь – все, что превозносит нас. Неосознанно люди оценивают мир расстоянием, словно это точное расстояние, которое может преодолеть душа, и чем выше, тем положительнее ее оценка. Поэтому «недалекий» имеет оттенок презрения и является братом словам «низкий», «унизительный». Понимаете? Везде звучит ассоциация с близостью земли, материального мира, где расположено «зверство». Ведь никогда не услышите вы «человечная низость», это парадокс; «высокий низ» – ему родня. Но «зверская низость» звучит складно. Поэтому человечность именно наверху, и чем положительнее существо, тем ближе оно к сему идеалу.

С каждой его фразой лицо Жозефа разглаживолось, как успокаивается водная поверхность, изгоняя обманчивую и тревожную зыбь.

Взгляд же Гаэля, наоборот, туманился, обремененный роем новых мыслей. Но отчего-то он не находил слов и желания вступить в диалог, продолжая стоять на расстоянии и подслушивать.

Непогода напомнила о себе: мелкие капли дождя оросили землю. Немой слушатель приподнял голову, будто разбуженный; на скамье, в десятке шагов от него, сидел Эжен. Молодые люди обменялись взглядами, и Гаэль неторопливо приблизился к скамейке.

– Нам следовало бы условиться насчет дуэли, – присаживаясь рядом с юношей, сказал он.

Тот уже успел остыть и ответил спокойно:

– Когда вы свободны?

– В любое удобное для вас время.

– В эту полночь, например?

– Непременно.

– Хорошо, – невозмутимо бросил Эжен. – Что насчет места?

– Удобна ли для вас улица Сен-Гиацинт?

– Не глупите, к чему нам зеваки, которые будут вынуждены наблюдать дуэль, как зрители в амфитеатре? К тому же, Сен-Гиацинт излишне широка. Кладбище Сен-Тома-д'Акен подходит больше.

Гаэль кивнул, соглашаясь.

– Вы успеете найти секунданта?

– Не волнуйтесь за меня, – молвил Эжен. – Думайте о себе. Итак! Полночь, кладбище Сен-Тома-д'Акен.

Их речь лилась спокойно; случайному прохожему бы показалось, что они – пара добрых товарищей – беседуют о жизни иль жалуются на погоду. Ни голосом, ни эмоциями они не выражали вражды; так, усмиренное море после шторма долгое время хранит в себе угрожающую мрачность неба.

Жозеф и Жак, закончив наблюдение за птицами, обратили внимание на сидящих на скамье; видимо, как те две сороки, они натолкнули ум юного мечтателя на размышления, и он пару минут что-то с жаром высказывал Жозефу, постепенно приближаясь к друзьям и отходя от поникшего клена.

– Прости ближнему твоему обиду… – разглагольствовал Жак и внезапно прервался, ведь нежданно мелкий дождь усилился, превратившись в ливень. – Ну и ну!

Гонимые холодным ветром, с их компанией вновь смешались Леон и Сент-Огюст.

– Бушует стихия! – по-детски радуясь, воскликнул Жак.

– Лучше уж домой пойти поскорее, – предложил Жозеф и, вжав голову, ссутулил широкие плечи.

– Нет! – возразил Сент-Огюст. – Дом подождет. Мы идем в «Зонт», к Мару.

– Сейчас бы зонт не помешал… – буркнул Леон, но уголки его рта отразили слабую улыбку.

– Мы будем читать газеты, – продолжал юноша, обернувшись к новому товарищу. – Вы пойдете с нами?

– «La Réforme» в частности, – добавил бодро Жак.

– Ясно, что не «La Mode»!

– Ты пойдешь, Гаэль? – спросил Жозеф.

– Нет-нет, в другой раз.

– Если передумаете – приходите, – настоятельно попросил Сент-Огюст. – Число умов ученых должно перевесить число умов пьяных. Мы втроем там будем.

Казавшийся заинтересованным и оживленным, с тех пор как речь зашла о «Рваном зонте», Эжен вдруг качнул головой, точно против воли.

– Я не смогу. Зайду, может быть, позже.

Взгляды, полные удивления, впились в него.

– Как же так, месье? – вздернул брови Гаэль. – Вы же так горячо любите это место! Мне всегда казалось, что вы только туда и стремитесь.

– Наблюдательность ваша впечатляет, – буркнул молодой человек и состроил улыбку. – Сегодня, к сожалению, у меня дела.

– А у меня лишь одно дело! – возгласил Жак, зябко поежившись. – Добраться бы до теплого местечка и отогреться, а не стоять под дождем. Не знаю как вы, но я себя грибом не считаю, такая влажность мне не по душе!

Условившись встретиться в «Зонте», друзья разбежались в разных направлениях, подгоняемые крупными каплями дождя.

Среди вздыбленных чернеющих домов, под небом, затянутым в плотное одеяло туч, в совершенном одиночестве шел Гаэль. Туфли его покрывала грязь, заполоняющая собой все мостовые и чавкающая при каждом шаге.

В походку его затесалось нечто сродни неуверенности, столь редкой гостьи в его сознании. Он плелся понуро, лоб его не переставал хмуриться и, казалось, навеки запечатлел отпечаток морщин. Силуэт, особой своей мрачностью выделяющийся в ночи, жался к домам, стараясь найти защиту под их сводами, в глубинах теней, но безжизненные устремлялись на него глазницы окон.

Склонив тяжелую от размышлений голову на грудь, поздний путник бормотал, однако настолько тихо, что можно было подумать, губы его шевелились беззвучно. Меж тем он не молчал, а изливал кипевший поток мыслей:

– Враг я сам себе, взбесился, как ужаленная собака. На пустом месте, из-за пустяка, по своей же бестолковости я иду на убийство человека… Какого человека? Мальчика! Неужели не понимаю я, что юность – причина его эмоциональности, гордости, что мое злорадство над чувствами его горящего сердца – источник ссоры, разожженной мною? Ссора, ставящая под угрозу наши жизни. И я – взрослый человек – выставил себя шутом, комедиантом, жонглирующим чувствами, высмеивающим бедолагу-влюбленного. Amantes sunt amentes! Влюбленные – безумны… А те, кто досаждает им, подобен умалишенному, что дразнит волка.

Повернув на улицу Бак, он замедлился; каждый его шаг тяжелел, словно земля не желала отпускать его ног.

– Идти на смерть, зная, что дома меня ждет Тома? Он так много уже потерял, не может же он лишиться и меня… Во что тогда превратиться его жизнь? Я взял его на попечение, я в ответе за него, с тех пор как он стал частью моей жизни, она лишь частично принадлежит мне.

Нехотя он приблизился к церкви Сен-Тома-д'Акен, теперь внушавшей ему сомнение. Ветер всколыхнул полы его сюртука, пробираясь под одежды. Гаэль сунул озябшую руку в карман и, наткнувшись на смертельно-холодную сталь револьвера, тут же отдернул ее.

– Как же глупо! Что за ребячество! – прошипел он, озираясь по сторонам.

Сотканная из мрака, впереди вырисовывалась фигура. Заметив ее, ночной путник затаил дыхание. Его робость миновала, и он вконец решился на то, что с упрямым упорством обдумывал каждую минуту по возвращении с Люксембургского сада. Гаэль, сорвавшись с места, побежал навстречу силуэту.

– Месье Вюйермоз? – не признав его, уточнил Эжен.

– Я вновь приношу вам извинения, – вместо ответа выпалил он, глаза его тревожно блестели. – Можете направить на меня порицание общества, но я отказываюсь от дуэли.

Не смущенный его словами, юноша закивал; на лице его выразилось облегчение.

– В свою очередь, я тоже должен извиниться, – выдохнул он. – Как видите, я без секунданта. Да и вы?..

– И я! – воскликнул Гаэль, обрадованный похожим настроем оппонента; он уж и забыл, что карман его тяжел не от благих намерений.

Они стояли друг напротив друга, как тогда в саду, в разгар ссоры, однако взгляды их светились пониманием, а отнюдь не враждой.

– Рядом с каждым из нас находится душа, существование которой невозможно без существования нашего, – прервал тишину Гаэль и слегка поклонился, возвратив свое прежнее непринужденное состояние. – Vale, дорогой друг!

Две

сущности

в

одной

Жизнь с неверным мерцанием надежды, похожей на удаляющуюся искру светлячка, когда сама Фортуна порой тянет руку помощи, когда уж виден конец страданий и край счастья, когда ветер, ласковый Зефир, подгоняет вперед, уж думается: «Свободен! Неужели и муки не вечны?». И в тот самый миг Фортуна рассеивается, оказавшись предательским Морфеем, причудившееся ранее счастье – ничто иное как мираж, а добрый ветер – игра воображения!.. Тогда звучит отчаянно-настойчивый крик из самых недр души, словно кричит сердце, и в сознании укореняется мысль: никогда и ни во что не верить более. Надежда сильна, но, к великому горю, она часто несбыточна, а потому так жестоки ее истязания, так уничтожителен ее обманчивый блеск.

Существование в столь ужасающей системе мучений, в ожидании счастья иль новых бед – безусловно невыносимо. Когда даже божественная рука, мерзлая, с хладных небес, протягивается страдальцу, он уж ей не доверяет. В контраст ей, невесомой и далекой, является ладонь верного друга. В добрых глазах друзей всегда можно найти приют, будто они созданы для того, чтоб человек не достиг дна или не был там забыт. Когда вера – идеальная, друг – материальная сила, заставляющая жить.

Единственным материальным, настоящим счастьем для Гаэля был Тома. Больше, чем друг, – брат; иль наоборот: больше, чем брат, – друг. Стараясь приобщить ребенка к своей жизни, почти к каждой своей деятельности, молодой человек не заметил, как ненароком посвятил все свое существование именно Тома.

Дни, когда Гаэлю удавалось прийти домой раньше, он уделял обучению маленького брата; первое время он тратил часы в библиотеке, выбирая лучшие учебники, литературу и авторов, в коих не находил сомнений. Дабы выделить хоть какие-то деньги на образование, он и Тома покинули квартиру на Бельшас и переехали в каморку поменьше, на Бьевр.

К воспитанию мальчика Гаэль приступил с вдохновением, свойственным высокому мечтателю. Он составил план, выделил важнейшие, на его взгляд, дисциплины, ставя на первое место историю, латынь и философию. Однако сей метод вызвал смех у Мара; однажды он поинтересовался у Гаэля самочувствием его подопечного, на что молодой человек с радостью сообщил:

– У Тома все прекрасно! Он делает огромные успехи в учебе, особенно в латыни! С философией, к слову, у него заминки… Думаю, ему попросту не по душе Платон.

Это заявление растопило улыбку на уставшем лице Мара.

– Зачем ему философия в таком возрасте? Ему только недавно исполнилось восемь, а ты пытаешься втиснуть в его неокрепший разум знания умов старых.

Сказанное невероятно удивило Гаэля; такие мысли прежде не посещали его, ведь он не представлял обучение без философии.

– Поверь, – продолжал хозяин кафе. – Лучшим решением будет научить его считать. Быть может, он станет банкиром.

– Банкиром! – в ошеломлении вскрикнул молодой человек. – Что за пророчество!..

– Конечно, бочка, улица и полет мысли куда приятнее.

Прислушавшись к совету друга, Гаэль, не без сожаления, вернул Платона и Аристотеля на полки библиотеки, взяв книгу с простым названием – «Арифметика»; она не столь пугала маленького Тома, как «Метафизика».

Очарованный своим маленьким братом, Гаэль часто думал о нем, скучал по его присутствию, если не находился рядом. Нередко он приходил домой поздно, когда Тома уже спал, и не мог даже поговорить с ним, послушать его забавный голос. Пару раз он даже рисовал его портрет – карандашный набросок на клочке бумаги, – и каждый раз мечтал о фотографии, где навсегда бы запечатлелись их счастливые лица.

В один из длинных зимних вечеров, решив завершить занятия латынью пораньше, Гаэль дал Тома задания, а сам принялся собираться.

– Куда ты идешь? – спросил ребенок, полуобернувшись к нему.

– К Мару, в «Зонт», – последовал торопливый ответ.

– Возьми меня с собой!

Несколько помедлив, старший осторожно возразил:

– Не могу. Я буду там долго, ты устанешь…

– Нет, честно, не устану! – горячо пообещал Тома и спрыгнул со стула.

Непреклонно качнув головой, Гаэль с сожалением поджал губы.

– Тебе лучше побыть дома, – молвил он. – Выполни задания и можешь отдыхать.

Слегка потрепав волосы разочарованного Тома, он вышел из квартиры и запер дверь.

Зима внесла в «Рваный зонт» изменения. Все меньше посетителей наведывалось в кафе, чтобы поесть; «Зонт» пустел, выбор еды сужался, и люди появлялись там для утоления не естественных, а духовных потребностей. За ненадобностью были убраны столы, расчищено пространство; остались лишь два стола, расположенные друг напротив друга, у параллельных стен. Поздними вечерами маленькое помещение до отказа наполнялось народом. Однако редко звучали громоподобные песни, почти никогда не образовывалась суматоха, суета. Натянув поводья, всеми умами руководило общее настроение, как следствие нераздельно-общей беды.

Неоспоримым лидером и главным оратором выступал Сент-Огюст; маленький и хрупкий на вид, он выглядел весьма забавно и даже карикатурно перед громадным скопищем, что могло сломить его, казалось, единым своим рыком недовольства. Однако десятки глаз, полные бездонной верности и согласия, устремлялись на него каждый раз, когда он начинал говорить. В них не отражалось ни единого намека на протест. Будучи до крайности могучей, толпа сама избрала себе фаворита, поставила его у штурвала и внимала ему с обожанием.

В этот вечер Гаэль пришел позже обычного. Зал скупо освещался несколькими керосиновыми лампами, темнота наваливалась в помещение, просачивалась в оконные щели вместе с морозным воздухом. Дверь тихо скрипнула за вошедшим, и присутствующие, умолкнув, синхронно обернулись, настороженно разглядывая его фигуру. Узнав в нем товарища, они успокоились. В полумраке выделялся щуплый силуэт Сент-Огюста; рядом с ним, на столе, сидел Жак и внимательно читал газету, склонившись над угасающей свечой. Видимо, Сент-Огюст давно закончил свою речь, потому что люди свободно переговаривались.

Гаэль вытер ноги о коврик и подошел к Жаку; тот его не заметил и вздрогнул, когда с ним поздоровались.

– Я опоздал немного. О чем вещал наш Сен-Жюст?

– Он комментировал Барро. Вкратце: из нации, которая теперь разделена и сжата, может возникнуть ложное большинство, результат купленных голосов или запуганных умов, и это большинство будет претендовать на то, чтобы представлять нацию… – он задумался, покусывая губу. – В общем, это все, что я запомнил. У меня свое чтиво.

Улыбнувшись, Жак кивнул на слегка помятую газету, которую он держал в руках; на ней черными крупными буквами значилось: «La Réforme». Сам юноша выглядел уставшим и несколько сонным, под его влажными глазами краснели круги, словно он только что подрался.

– Когда ты спал в последний раз? – спросил Гаэль, присаживаясь рядом с ним.

– Спал я не так давно, не переживай! Правда, всю ночь я помогал одному господину чинить телегу; он уже не молод и зарабатывает на жизнь лишь благодаря своей лошади. Она, кстати, тоже стара. Я пообещал ему помочь найти новую. А два дня назад у телеги треснуло днище, нужно было срочно это исправлять.

– И обязательно нужен ты? – с иронией бросил Гаэль, отчего собеседник несколько смутился.

– Тот господин одинок. А мне не трудно помочь.

– Даже если бы у него был десяток сыновей, ты бы пришел к нему одиннадцатым! Он же не первый твой «беспомощный»; многие, кому ты помогал, могли бы справиться и сами.

– Ну и хорошо! – воскликнул юноша. – Однако если бы они справлялись сами, то потеряли бы больше сил. Как я уже сказал: мне помочь не трудно, а людям от этого польза.

– Великосердечный Жак, всему миру не поможешь. В своих благодеяниях ты упустил и обездолил одного человека. Посмотри в зеркало, чтоб увидеть его измученное лицо.

– Это у меня с рождения, – отшутился Жак и зевнул. – К сожалению или к счастью, у меня нет сил с тобой спорить.

Неодобрительно покачав головой, Гаэль все же не сдержал улыбки.

– Сегодня ты хотя бы отдохнешь?

– Да, да! Я вернусь домой, укутаюсь в теплый плед и буду сладко спать, – с этими словами он сложил ладони и прислонил их к щеке.

– Почему бы тебе не пойти сейчас?

Выпрямившись, Жак заявил с деланой влажностью:

– Не может же Сент-Огюст идти домой по темным улицам один! Он же еще маленький!

Тихо засмеявшись, молодые люди огляделись в поисках упомянутого друга. Он стоял неподалеку, но оживленный диалог не дал ему услышать брошенные колкости.

За столом у противоположной стены сидел господин в коричневом сюртуке с протертыми локтями. Щетинистые щеки его отчасти прикрывал шейный платок, выбившийся из-под изношенного жилета. Господин угрюмо бороздил толпу, в глубоко посаженных глазах, тщательно прикрытых тенью бровей, порой мелькало пламя свечи, стоящей с ним рядом.

– Не ищейка ли? – толкнув локтем собеседника, шепнул Гаэль, уставившись на неизвестного гостя, но тот лишь пожал плечами, незаинтересованный. – Проверим.

Протиснувшись меж людей, он подобрался к незнакомцу и сел напротив него за стол. Гость нахмурил густые с проседью брови, сохраняя молчание; прервавший его одиночество молодой человек заговорил первым:

– Добрый вечер, месье.

Тот взглянул на потревожившего его покой, точно бесцеремонно разбуженный волк; или попросту ум, непрошено отвлеченный от раздумий.

– Доброе утро, – все же ответил он хриплым голосом, который, видимо, давно не использовался.

– Раньше я не видел вас в «Зонте», – без предисловий начал Гаэль. – Позвольте узнать, что вас сюда привело, месье?

Откинувшись на спинку стула, незнакомец состроил гримасу, граничившую с насмешкой.

– Правда, я здесь не частый гость, – резким тоном проговорил мужчина. – Однако это не повод устраивать мне допрос. Месье Вюйермоз, если я не ошибаюсь?

Гаэль, слегка опешив, но нисколько не смущенный, кивнул:

– Верно. А вы кем будете?

– Месье Тьерриак.

Они пожали руки; ответ не удовлетворил любопытно – или осторожность – молодого человека. Он без стеснения изучал обличие и старомодное, весьма поношенное платье собеседника, будто ткань могла бы поведать ему без утайки, кем является столь редкий гость.

Опасения Гаэля можно было понять: если в пучину их вольнодумства нырнет проворная голова жандарма или любого другого, связанного так или иначе с законом и властью, то не миновать им всенастигающей кары. Какая расплата за их мысли ожидала бы их – точно не сказать; Гаэль не хотел испытывать судьбу, помня, что в его руках не только его жизнь, но и жизнь ребенка, которую он, кстати, ценил больше своей.

Без слов понимая его подозрения, Тьерриак лениво подался вперед и сложил на столе локти в потертых рукавах.

– Я друг Марселя. Или Мара, как вы его называете, – пояснил он. – Вы правы, что столь дотошно подозреваете каждого нового слушателя ваших выступлений, однако на сей раз ваши проверки неуместны.

– Только рад этому, – со сдержанной учтивостью сказал молодой человек. – Что же привело вас сюда сегодня, месье Тьерриак?

– Что же, вы продолжаете допрос?

– Отнюдь нет, интересуюсь из любопытства.

– Это любопытство гончей, вынюхивающей дичь, – заметил господин. – Впрочем, все это пустое. Я пришел к Марселю. Зачем? Поговорить о происходящем и о том, что пишут в газетах.

Усмирившись, Гаэль ослабил хватку и даже на мгновение состроил ухмылку.

– Что вы думаете о нашем, как вы выразились, «выступлении»? – вопросительно склонил льняную голову он.

Тьерриак обернул лицо к залу, где кучкой сбился народ, производящий неспокойный ропот.

– Недурно, – скупо бросил он и, поразмыслив, добавил: – Тот юноша в сером костюме и со взглядом полководца, в нем чувствуется лидер. Он и сам, верно, это знает. Не идеальный оратор, которого Цицерон подробно расписал Бруту, но в речах его значится присутствие острого ума.

– Жаль, он не слышит ваших похвал.

– Насколько я заметил, – продолжал тем временем господин. – Он питает глубокую ненависть к Одилону Барро, а лозунг династической оппозиции пробуждает в нем гнев.

– Вас это удивляет? – хмуря бровь, буркнул Гаэль.

– Нисколько. Среди молодежи нередки крайне левые мнения, а в наше время она почти вся «красная».

– Вы видите в этом недостаток?

– Может быть, – глядя прямо в глаза собеседнику, выдал месье Тьерриак. – Недостаток ума. Критического мышления.

Гаэль не уронил ни слова, лишь плотнее сжал губы; в тяжелом его взгляде читалось: «Ах, вот как!».

– Многие из них, важно сказать, пришли к такому убеждению из бездны нищеты, – заключил господин. – Быть «красными», чтить Луи Блана, боготворить Робеспьера – единственный их выход. Красный колпак на макушку, «Марсельезу» – и вперед!

– Бойтесь французов, поющих «Марсельезу», – тень улыбки пробежала по внешне спокойному лицу молодого человека. – С ней они переворачивают мир. Впрочем, вы правы лишь в некоторых местах. Да, нищета порой подталкивает людей к жажде свободы. Но разве эта жажда преступна? Свобода изначально дана всем в равной мере; общество же исковеркало этот священный дар; теперь одни птицами порхают и наслаждаются жизнью, когда другие гнут спину на двух – или трех! – работах. «Рок» – скажете вы? Прихоть судьбы? Стоит приложить усилие, чтоб тоже попасть в объятия высоты и блага, верно? Ну уж нет, милейший, как больной не может покинуть койки, так и бедняк не может отделаться от нищеты. Она их болезнь. «Обогащайтесь!» – говорил Гизо. Представьте, что к больному туберкулезом приходит врач и, видя плачевное состояние бедолаги, изрекает: «Выздоравливайте»! Хорошее пожелание! Нет, болезнь нужно лечить, а кроется она в самом корне общества. Поэтому и Сент-Огюста, нашего оратора, и меня, впрочем, нас всех не устраивает лозунг Барро. Они самозабвенно уверены: «Реформа во избежание революции»! Реформа погладит их по голове, ласково пригрозив пальцем: «Не делай так впредь», тогда как революция привыкла эти головы сносить. То-то они и боятся! Но герцогам неизвестно, чего именно жаждет народ. Не они решают будущее, а мы, простые люди! Это уже доказано Великой революцией и будет доказано множество раз, вновь и вновь, если потребуется! Нам нужны коренные перемены: только они способны дать толчок вперед. А реформы – лишь ремарки, надстройки к развалившейся жизни. Мы хотим новую, свободную жизнь!

Только Гаэль умолк, толпа разразилась рукоплесканиями; его речь была выслушана в идеальной тишине. Словно не замечая всеобщего одобрения, он даже не обернулся, не спуская пронзительного взгляда с месье Тьерриака. Ничто в позе или глазах господина не выдало даже намека на чувства, согласие или отвержение высказанной мысли; два лица, сотканные из холода, вылитые из стали, вытесанные из камня, без уговора соревновались в суровости.

– Важно заметить, – произнес Тьерриак, когда шум аплодисментов стих. – Что и вы не правы в некоторых вещах, господин Вюйермоз. Революция, как вы выразились, привыкла сносить головы. Это верно. Вы имели в виду головы знати, не так ли? Про бедные головы простого народа, попавшего под колеса истребительного аппарата революции, вы умолчали или вовсе забыли. Вспомните крестьян из Вандеи. Да, они выступили за короля, и поэтому их мятеж был жестоко подавлен, но они не отличались ни чем от других крестьян: их положение не пестрило благами. Будущее решают простые люди? Отчасти: простые люди с поддержкой государства. Если вы верите, что, принеся в жертву короля, вы даруете миру светлое «завтра», то вы подобны дикарям, убежденным, что жертвоприношение – залог успеха. Для строительства будущего народ должен не рубить верхушки, а сближаться с ними. Для этого и нужно избирательное право, именно оно должно быть нашей целью. Крушить, сносить и казнить – все это легче! Вам нужны перемены для толчка вперед? Но только ли вперед толкает общество хорошая встряска?

– Избирательное право – вещь неплохая, но мы метим выше.

На сей раз оба собеседника обернулись к толпе; голос принадлежал человеку с тенями под глазами и скрещенными на груди руками. То был Леон. Он продолжал:

– Знаю, вам трудно понять, почему мы хотим перестроить жизнь полностью, однако и мы силимся уложить в сознании: как же возможно усидеть на двух стульях? Вроде, вы за перемены. С другой стороны, предлагаемые вами методы не вызовут этих перемен. Наши методы эффективнее и полезнее. Удивлю вас: середины нет. Вы либо с нами, «красными», либо вы продолжаете целовать ноженьки знати.

– Пылкая юность! – сделал вывод месье Тьерриак. – Везде есть середина, любезный господин. Даже в убеждениях нужна мера. Est modus in rebus – всему должна быть мера. Внемлите Горацию, если не верите мне.

Дверь, ведущая на кухню, тихонько скрипнула, и в проеме появилась низенькая фигура хозяина кафе. Он кивнул посетителям и извинился за беспокойство, точно он был не хозяином, а новоприбывшим гулякой. Потухший его голос никто бы не услышал, если бы не воцарилось молчание. Люди расплылись в улыбках, приветствуя его, а он бормотал что-то в ответ, пробираясь к месту, где сидел Тьерриак.

– Здорóво, Мар! – радостно протянув ему руку, воскликнул Гаэль.

Хозяин поприветствовал всех, однако рядом не присел. Щеки его, в прошлом пышущие румянцем, теперь краснели от другого огня – видимо, от болезни. Он сильно исхудал.

– Дружище Тьерриак, навести меня в другой день, – устояло вздохнул Мар, но нашел силы для улыбки. – Сейчас я чувствую себя вареной курицей. Ты хотел обсудить со мной новый акт твоей пьесы?

– Нет, на сегодня лишь газеты, – ответил господин. – Но тебе и впрямь лучше отдохнуть.

– У тебя жар? – осведомился Гаэль.

– Вероятно. Не переживайте, друзья, это всего-то простуда. Ох уж эти сквозняки!

– Отдыхай, Мар, – настоятельно попросил молодой человек, тая некоторую тревогу в глазах.

Откланявшись, хозяин удалился так же тихо, как и явился.

Гаэль, обратившись к собеседнику, взглянул на него по-новому:

– Стало быть, вы пишите, месье?

– С самых ранних пор, – подтвердил Тьерриак.

– Могу ли я изучить ваши работы?

– Как вы уже слышали, я принес сегодня только газеты. Моих работ со мной нет.

Молодой человек понимающе кивнул.

– Не могли бы вы тогда оценить мою работу?

Морщины на лбу Тьерриака разгладились, лицо сменило маску суровости на интерес:

– Извольте.

Вытащив из брючного кармана сложенный вчетверо листок, Гаэль протянул его господину.

– В некоторых строках я не уверен, – добавил он.

Внимательно ознакомившись с текстом, месье Тьерриак потребовал у собеседника карандаш и аккуратно подчеркнул некоторые строки:

– Это нужно заменить. Вот, к примеру, «В помощь страдающим» – слишком длинно. Будет лучше «В помощь голодным», согласны? На один слог меньше. И «Жестоким роком» тоже славно будет заменить на «Злым роком». Что вы думаете?

Перечитав строфы с исправлениями, молодой человек охотно согласился.

– Здесь пропущена строка.

– Я не нашел рифму, – объяснил автор.

Закусив губу, Тьерриак впал в задумчивость; палец его стучал по деревянному столу, отсчитывая ритм.

– Итак, как вам: «Чьи слабые уста не возразят»?

Молодой поэт снова склонился над произведением.

– Отлично! Вы мне очень помогли, месье, благодарю.

– Стихотворение соответствует натуре автора, – сделал замечание господин. – Ритм нестабилен, но в целом неплохо.

Перед тем, как вновь сложить лист, Гаэль вдумчиво перечитал стихотворение полностью. На измятой бумаге значилось:

За жизни боремся, готовя револьверы,

И с жаждой мира мы огонь ведем;

Пускай двояко все, но мы единой веры –

На баррикады мы ради людей встаем.

В помощь голодным и тем, кто сил лишился,

Чьи слабые уста не возразят,

Наш гнев давно с их злобой слился;

Пули свободы, верьте, мир избороздят!

Тяжелый бой отнюдь не умаляет сил,

А залп орудий нам дарует убежденность.

Простой народ войну Короне объявил,

Так пусть же крики «пли» разрубят монотонность!

Что сантименты, жалость? Те канули на дно

Со страхом и тоской, их нет уже в помине.

Злым роком все для мыслящих просчитано давно:

Он пылкие умы казнит на гильотине.

– Вы еще и рисуете? – разогнал мысли поэта голос собеседника.

В нижнем углу, испещренным сетью морщинок, выделялась пара карандашных набросков: портреты мальчика с легкой улыбкой и мудрым взглядом; последняя деталь напоминала о картинах XVIII века, изображавших детей с печатью серьезности на лице и полными дум. Мода на «маленьких взрослых» сняла веселость и детскую наивность, и, пока на холстах представали юные мыслители, в парках красовались малыши, облаченные во взрослые костюмы и платья. В то время как художник делал из ребенка взрослого, приписывая мудрость его внутреннему миру, родитель менял лишь внешнюю сторону.

– Ах, это, – суровость Гаэля мигом испарилась. – Да, иногда рисую.

Он провел пальцем по скомканной бумаге, разглаживая ее. Мальчик на картинке, хоть и обладал очаровательной улыбкой, очевидно грустил о чем-то неведомом даже самому автору. Набросок, сделанный им давно, совершенно случайно выражал некую загадочность, однако молодого человека это радовало: ему удалось передать хотя бы частичку правдоподобия. Из раза в раз он желал приблизиться к действительности, стараясь изобразить своего обожаемого Тома.

– Занимательно было с вами говорить, месье Тьерриак, – поднимаясь с места, сказал Гаэль. – Я пойду.

– Так рано? – искренне, но сдержанно, удивился тот. – Ваши товарищи обычно дожидаются рассвета.

Молодой поэт только пожал плечами и откланялся.

У самого входа, вне ореола рдяного света керосиновых ламп, окутанные тьмой, точно надежным плащом, стояли две фигуры. Они казались одним целым, растопленным и застывшим металлом. Тень их, почти полностью сливаясь с мраком, подрагивала на стене. Один из гостей решил переставить свечу, и тогда ее слабое сияние смахнуло черноту и обличило любовников: юноша крепко обнимал девушку, трепетно поглаживая ее рыжие волосы; губы его шевелились; он шептал и порой делал паузы, ведь настойчивая улыбка мешала ему говорить. Теми счастливыми были Софи и Эжен. Бедная, безнадежная жертва Эрота!

Дверь внезапно отворилась, как только Гаэль собрался покинуть кафе. На пороге показался старик в запятнанном грязью плаще, накинутом поверх синей крестьянской блузы. Взлохмаченные серые бакенбарды его топорщились иголками. Он окинул беспокойным взглядом собравшихся в зале и, растерявшись, стянул шапку и принялся ее мять огрубевшими пальцами.

– Стряслось чего-нибудь, месье? – первым обратился к нему Гаэль, ведь их разделяло меньшее расстояние.

Старик кивнул и открыл рот, стараясь выдавить слова, но они, упрямые, не слушались. Он тяжело выдохнул через широкие ноздри. Тяжелый взор Гаэля все же заставил его начать.

– Месье, – хрип вырвался из его груди. – Я вторую неделю прошу милостыню у Сен-Жюльен-ле-Повр. Знаете такую церковь? Вторую неделю… Я поначалу думал, что и дольше продержусь, но такой собачий холод, месье, что до костей пробирает! Да и колени мои, добрый месье, совсем уже не сгибаются. Одну ногу так и приходится тащить!..

– Вам нужны деньги? – оборвал его молодой человек; он порывался скорее уйти домой, а не слушать долгие рассказы незнакомца.

– Не мне, месье! Что вы! Я честный человек. В жизни бы не стал просить у людей, у них у самих хватает забот-хлопот. Но получилось так, что нет моченьки работать, добрый месье! И погнали старика!..

Пальцы его сильнее впились в мятую шапку и задрожали.

– Я ходил и просил у людей, но, разумеется, они отказывали. И правильно! Не мне судить их. Судьба ихняя не легче!

– Сколько вам нужно? – устало вздохнул Гаэль, запуская руку в карман.

– Никто ведь не понимает, что не для себя прошу! Месье! – брови старого нищего дрогнули и на миг обнажили красные от слез глаза. – Дочь мою в полицию увели! Долг, говорят, у нее был, месье!.. Дома ее сынишка ждет, все плачет, маму кличет, а я что ему скажу? И не знаю, где она. Долг ее мне надо уплатить… Да как же с таким управиться-то?..

Разбитый, он умолк и ожидал ответа Гаэля, как одинокий утопающий ожидает чуда; он, видимо, никому не рассказывал свою историю полностью, а теперь, вверив свое прошлое, настоящее и будущее в руки «доброму месье», обратил на него все надежды.

Однако чудо явилось не от Гаэля; он так и хранил молчание. Их диалог, к счастью, подслушало отзывчивое сердце; силуэт скользнул ближе и замер, незамеченный никем. Теперь настал его черед обронить реплику:

– Не беспокойтесь, я найду вашу дочь.

Обернувшись, оба выразили разные эмоции: старик, не веря ушам, судорожно вздохнул, а Гаэль поджал губы в досаде. Ведь говорившим оказался Жак, ранее обещавший отдохнуть.

– Я помогу вам, – продолжал юноша. – Мне только нужны ее имя и описание внешности. Еще скажите, какой у вас долг?

Седовласый незнакомец зажмурился, точно от яркого света, по щекам его потекли слезы, которые он поспешил смахнуть.

– Вы найдете?.. Как это? Вы согласны?.. Вы сказали, что найдете… Мою Батистину…

Жак кивнул и, полный уверенности и спокойствия, положил руку на плечо старика:

– Обещаю. Значит, ее зовут Батистина?

– Да, месье! Батистина, верно! Батистина Гобер.

– Когда же ее схватила полиция?

– Вот уж пятнадцать дней прошло, добрый месье.

– Вы не знаете имени полицейского? Или где именно ее взяли?

– Ихние имена мне не известны, – с горечью сообщил нищий. – Они схватили ее на улице Бернардинцев. Сначала я шел за ними, но меня несколько раз ударили дубинкой, и я упал, не смог идти, месье…

– Ее повели в сторону набережной Турнель? – все так же мягко спрашивал юноша; старик покачал головой. – Значит, в противоположную. Итак, какой долг у вашей дочери?

Не выдержав, Гаэль толкнул товарища под ребро, прошептав:

– Ты спятил? Или неожиданно разбогател?

Взволнованный и смущенный, старик понурил седую голову, обнаружив лысую макушку.

– Сто пятьдесят франков, – дрогнули его губы. – Она снимала квартиру, но неаккуратно платила за нее. А потом она потеряла работу… Месье, спасибо, что выслушали старика. Тяжело на сердце ведь. А так расскажешь – и легче, – однако неуемные слезы отнюдь не свидетельствовали об облегчении. – Спасибо… спасибо…

Он натянул шапку и повернулся к выходу, когда Жак настойчиво взял его за рукав, не выпуская.

– Я же сказал, что помогу вам.

– Шутка ли!.. Сто пятьдесят франков, месье! Где ж водятся такие деньги?

Пошарив в кармане, юноша нашел лишь два франка и три су и посмотрел на Гаэля. Чистый взгляд его выражал скорее не требование, а убежденность в желании помочь и уверенность в доброте души друга; искренность искала следы милосердия. Но и у него не оказалось баснословных сумм, только пятьдесят сантимов.

Тогда Жак, все еще не отпуская старика, обернулся к залу, к собравшимся.

– Друзья! – возвысил он голос.

Гости, увлеченно слушавшие новую речь Сент-Огюста, не сразу обратили на него внимание. Только окликнув их второй раз, он добился молчания. Жак заговорил, когда все глаза устремились на него.

– Мы очень долго собираемся в этом кафе, чтобы разглагольствовать о новом мире. В газетах и на улицах мы видим несправедливость. Все как один мы презираем неравенство, – смешав в своей натуре громоподобие и праведное сострадание, Жак не кричал, не шептал, но звук его слов точно исходил из сердец каждого присутствующего; он вооружился самой влиятельной маской, единственной в его арсенале – маской совести. – Да, мы не богаты. Да, мы несчастны. Вы верите, что два этих положения каким-то образом связаны между собой, однако это не так! Мы сетуем на бедность, роняя лишь слова. Они могут навсегда ими остаться, если мы сами не приложим усилий. Бедность, друзья, всегда имеет две стороны. Не только отсутствие денег, но и намек на жалость. Жалость и сострадание по отношению к людям, угодившим в яму нищеты. Говорят, что нищета – бездна. Таковой она становится только тогда, когда никто не протягивает руку помощи. «Слишком безнадежно! Слишком далеко!» – думают люди и отступают. Тогда нищета – бездна. Но я хочу верить, что она лишь яма! Из нее можно вытащить человека или спастись самому! Можно, друзья, я верю!

Ропот взвился и наполнил зал, затопив речь Жака.

– Послушайте, послушайте! Это важно! – воскликнул он. – Я призываю к вашей доброте! Я зову ваше сердце, ваше доброе от рождения сердце! Ваше милосердие, друзья! Хоть каплю сострадания! Докажите себе, что ваши упреки газетам не могут быть направлены и на вас самих! Вы говорили о взаимопомощи. Так пришло время помочь!

Несколько фигур покинули кафе, просочившись между Жаком и Гаэлем и улизнув на улицу. Юноша продолжал:

– Этот бедный человек потерял работу, как и многие из нас, поэтому мы можем понять его горе. Оно ведь нам знакомо. Но, помимо работы, у него отняли и дочь. У нее есть ребенок, совсем малыш. И долг. Да, долг большой. Ее забрали жандармы, и, как вы понимаете, она не может заплатить ничем, у нее нет шанса даже заработать деньги честным трудом. Друзья! Проявите человечность. Выделите хотя бы су бедному отцу!

Толпа зашевелилась, словно вздыбленная кошачья шерсть. Некоторые отвернулись, делая вид, что вовсе не слышали ничего. Многие помолчали в нерешительности и вскоре возобновили старые беседы, от которых их отвлекли.

Из груди Жака вырвался краткий вздох; отнюдь не вздох отчаянья, а воздух, выбитый из бойца неожиданным ударом. Он не мог поверить, что люди, которые тратят ночи на осуждение, по их меркам, бесчеловечной знати, и жалуются на жестокость мира, отворачиваются от страдальца.

Гаэль похлопал товарища по плечу, что заставило его очнуться от шока. Молодой человек порядком устал ждать, однако его тяготила мысль об одиночестве Жака, не менее уставшего, нежели он сам.

– Жак, дружище, их не переделаешь.

Старик тем временем совсем поник: понурил широкие плечи, обремененные толстым пальто.

– Тогда с вами и говорить не о чем! – пробормотал юноша.

Все снова смолкли, будто прозвучал выстрел. Гаэль подавил вспышку удивления, ведь раньше Жак никогда не выглядел настолько раздосадованным.

Юноша взял ладонь старика и вложил в нее свои деньги – два франка и три су, что были при нем. Нищий пробудился ото сна и с невыразимым ошеломлением вгляделся в него.

Другая рука протянула ему пятьдесят сантимов; то был Гаэль, сжалившийся над судьбой старца. Он представил, что и его отец в прошлом едва ли не свалился в чертоги бедности. Лицо его преобразилось и более не выражало суровости.

К ним приблизился человек, за которым следовали еще несколько. Жозеф опустошил карманы жилета и вручил старику горстку мелких монет.

– Все, что есть, месье, – извиняющимся тоном сказал он.

За ним – Леон, расставшийся с пятью франками.

– Жаль, что Франца нет, – обронил он с мрачной иронией. – Баронский баловень, вот у кого просить надо.

– А Франц не с вами? – опешил Жак.

Леон лишь хмыкнул и отошел прочь.

– Он не ходит с нами в «Зонт», – ответил за него Гаэль. – Ему не нравятся разговоры о революции.

Следующим подошел к старику Сент-Огюст. После примера юного оратора мнение толпы перевернулось: люди выстроились в очередь, отдавая нищему все, что у них имелось при себе; кто-то порой не скупился на хорошие пожелания. Когда очередь иссякла, деньги были пересчитаны.

– Итак, друзья! Сто тридцать пять франков и семьдесят пять сантимов! – с гордостью объявил Жак. – Спасибо вам. Вы спасли одну страждущую душу!

Он повернулся к старику и хотел что-то сказать, как тот упал на больные колени, обхватив руками лодыжки Жака так, что юноша потерял равновесие и едва не упал. Спина незнакомца дрожала и судорожно вздымалась при глубоких вдохах; он рыдал.

– Спасли… Месье! Добрый месье!.. Как же это возможно? Другие прогоняли меня палками и камнями, а вы… Возможно ли?

– Возможно, – тихо отвечал ему спаситель. – Нужно лишь верить в человека.

– В какого такого человека?

Старец рывком оторвал голову от ног Жака и снизу вверх заглянул ему в глаза, как пес, ищущий взор хозяина. Истинное удивление пронзило его лицо и остановило поток слез.

– Кто вы? – подняв брови, протянул нищий. – В ваших волосах свет от лампы. Вы словно сошли с иконы.

Юноша помог старику подняться на ноги. Не удержав смешок, Гаэль протиснулся ко входу.

– До свидания, апостол Жак, – поклонился он и вышел на улицу.

Беззвездное небо встретило его угольными тучами. Они крутились и плыли; медленно, как исполинские глыбы, наставляемые непреклонным течением ветра.

Обремененный мыслями, молодой человек, искусно сливаясь с ночью, шел вдоль мрачной линии домов по улице де Нуайе. В окнах заключался мрак, смешанный со сном; в некоторых мелькал неверный свет ламп. Опустив руки в карманы, Гаэль нащупал складной нож, который покоился в забытьи долгое время. Привычный шаг его был скор; сам он объяснял себе такую спешку тем, что дома ждет Тома. При единой мысли о ребенке душа его расцветала, оттаивала, топила лед его глаз и смахивала иней с сердца.

Наружность Гаэля не выражала ярких особенностей. Он не выглядел странно или причудливо в обществе, он сливался с простыми людьми, и ничто не отличало его от них. Однако внутренний его мир с самого рождения раскололся надвое. Как известно, отец его был корсиканцем, а мать – француженкой. Быть может, смешение двух культур находили отпечаток в его натуре. Гаэль считал себя французом. Конечно, эту истину опровергнуть сложно. Все-таки друзья порой замечали в нем что-то бунтарское, неотесанное, свирепое; хотя, из уважения к синьору Равелло и почтенным людям его культуры, стоит заметить, что столь отрицательными качествами обладал лишь определенный слой населения Корсики. Некая животная сущность пробуждалась в Гаэле в минуты гнева. Точно корсиканское начало неожиданно давало о себе знать, и он становился близок к совершению какого-либо зла. Францу не раз приходилось сдерживать друга, спешно тушить в нем искры раздражения. Это, правда, далеко не всегда помогало: хоть в озлобленном состоянии Гаэль сравним с волком, которого привязали к молодому деревцу тонкой веревкой, он все же мог закупорить гнев и ждать удобного момента, в душе объявив обидчику вендетту. «Спокойнее, приятель,» – говорил ему Жозеф. – «Твоя горячность тебя погубит». Родись Гаэль на пару веков раньше, он прослыл бы ярым дуэлянтом и умер бы, наверняка, от удара кинжалом, отстаивая честь возлюбленной или верного товарища.

Мрачная улица пустовала, спала вместе со своими обитателями; лишь одиноко-тихие шаги позднего прохожего врезались в ее покой. В одном окне ярко запылала лампа, отбрасывая свет на тротуар.

Поворачивая на Бьевр, Гаэль заметил под ногами длинную тень, следующую за ним. В кромешной тьме она оставалась невидна, однако нежданный огонек ее обличил. Отогнав мысли, путник тут же замер и обернулся. Неподалеку брел человек.

Преследователь без смущения приблизился, не меняя темпа, и остановился рядом с Гаэлем. Кепи незнакомца было натянуто до самых бровей; полы его новомодного плаща едва ли не волочились по земле, обнажая лишь носы начищенных сапог; на плечах развевалась накидка.

– Добрый вечер, месье Вюйермоз, – учтиво поклонился мужчина.

– Откуда вам известно мое имя? – без намека на дружелюбие спросил Гаэль.

– Вы не против разговоров на улице? Мы бы могли пройти в кафе.

– Нет, я спешу, месье, – пронизывая его изучающим взором, ответил молодой человек. – Что вам от меня нужно? И я повторюсь: откуда вы меня знаете?

Рука, обтянутая черной перчаткой, протянула ему визитную карточку, но в темноте ничего не было видно.

– Мое имя Рассел Фланаган. Я частный детектив из Хэмпшира, где расположено поместье сэра Джона Эддингтона…

– Какое мне дело? – чуя неладное, перебил его Гаэль.

Не обращая внимания на его дерзости, детектив продолжал ровным тоном:

– Три года назад, в июне, в Лондоне пропал мальчик. Его звали Томас Каннингем, он приходился сыном сэру Каннингему, который был убит в собственном доме в январе сорок пятого года. Он был знаменитым адвокатом и имел множество врагов. Его супруга, скрываясь от них, переехала в Лондон с сыном, однако и там, в марте, ее настигли убийцы. Мальчик скрылся и, вероятно, жил некоторое время на улице.

С видимым безразличием Гаэль смахнул мнимую грязь со своего рукава.

– Я очень спешу, месье, – скучающе произнес он. – Мне не интересны сказки на ночь.

– Сэр Джон Эддингтон – кузен покойного сэра Каннингема – нанял меня, чтобы разыскать мальчика, – с расстановкой заявил иностранец. – Последний раз Томаса видели в обществе молодого человека в малиновом плаще. Он снимал флигель у мистера Бернса, который подтвердил, что человек жил во флигеле с мальчиком лет пяти. Того молодого человека звали Гаэль Вюйермоз, студент экономического факультета, родом из Франции, ранее проживал на улице Бельшас, теперь – на Бьевр.

Наступил момент молчания. Гаэль выпрямился и расправил плечи, точно воин, готовый обороняться. Невозмутимость не покинула его лица, однако она стремительно оставила его душу; пока детектив бесстрастно говорил, множество чувств проносились в его груди и разрывали его голову. Он понял, к чему клонит иностранец. Осознание душило.

– Итак, месье, – возобновил речь детектив. – Сэр Джон Эддингтон премного вам благодарен за содержание сэра Томаса. Вам придется вернуть мальчика семье.

Оглашение мыслей и опасений возымело над Гаэлем чудовищный эффект: он сбросил маску безразличия и стиснул зубы; морщина пересекла его хмурый лоб, на висках четче показались вены.

– Сэр Джон? Благодарен? – вне себя от раздражения прорычал он. – Да кто он вообще такой! Где он был, когда малыш погибал на улице, а? Знаешь что, милейший, возвращайся-ка ты на родину. А передашь ты своему Джону не ребенка, а его благодарности: пусть он засунет их себе…

– Я передам ребенка, месье, – непоколебимо поправил его иностранец.

– Ошибаешься, – отрезал Гаэль. – Почему-то ребенок никому не был нужен, когда босиком бегал по улицам. А сейчас он подрос, глядишь, и проблем не создаст! Чего же родня раньше о нем не вспомнила? Жили без него – и еще проживут. А я не ради благодарности его растил! Мне она как собаке пятая нога, слышишь? Хочешь его вернуть туда, где ему угрожала опасность? Его родителей убили, сам мне только что рассказал. Может, и его убьют, если он вернется. Хотя об этом и речи быть не может. Он не покинет Францию ни под каким предлогом. Отдать тебе Тома? Ты с ума сошел? Иди попроси волчонка у волчицы. Думаешь, отдаст?

Совершенно не реагируя на сопротивление и храня полнейшее спокойствие, собеседник изрек:

– Но вы ведь не волк.

– Запомните раз и навсегда, – сквозь зубы процедил Гаэль. – Вы не тронете Тома даже кончиком пальца.

– Вы не можете оставить его у себя. У Томаса есть семья.

– Я – его семья! Вы не можете понять, что вконец разрушите его жизнь, забрав его отсюда! Ради чего? Ради прихоти некоего сэра? Бедняком он вам был не нужен, а как только выяснилось, что он из знатной семьи – милости просим! Идите к черту!

– Я вынужден забрать ребенка, как бы это вас ни печалило, – безэмоционально заключил сыщик, не проникнувшись ни единой фразой.

Печалило!..

– Месье Вюйермоз, в качестве благодарности сэр Джон Эддингтон передает вам деньги.

Продать Тома?..

Вскипев, Гаэль мигом вынул из кармана нож и, проворно подскочив к детективу, подставил лезвие к его горлу; кепи упало на землю; жестокая рука впилась в рыжеватые волосы, запрокидывая голову назад. У человека не оставалось ни секунды, чтоб организовать себе хоть какую-нибудь защиту.

Узкая улица. Темные крыши на фоне туч. Внимательные глазницы домов. Ни души вокруг. Предоставлялась идеальная возможность для преступления.

– Когда я увижу вас вторично, – глухо проговорил Гаэль нечеловеческим голосом. – Я вас убью.

– Вас казнят, – предупредил иностранец.

– Об этом не тревожьтесь.

Руки отпустили его, дав возможность глубоко вдохнуть. Молодой человек отпрянул и зашагал прочь, не оборачиваясь.

Очутившись в квартире, Гаэль плотно закрыл входную дверь на все замки и отдышался, приходя в себя. Тома выбежал к нему из спальни.

– Где ты был так долго? – негромко спросил мальчик.

Присев на корточки, Гаэль обнял его, поглаживая по спине.

– Теперь я никогда не расстанусь с тобой.

Le Procope

В открытое окно просачивался прохладный утренний воздух и змеей полз по полу, устланному серо-молочным ковром тусклого солнца. На стекле омертвело застыли мелкие капли прошедшего ночью дождя; они стекали, соединялись, тяжелели и мерно капали на подоконник; иные падали на пол, образовывая лужицу. В нее-то и наступила босая нога.

– Ах, черт! – выругался Леон. – Какой дурень вздумал открыть окно в феврале, в холодной квартире?

Отворилась дверь, и из своей комнаты вышел Франц; в голубой блузе с воротником-стойкой, в белоснежных брюках со штрипками и в полу-надетом бархатном жилете, который свисал с правого плеча.

– Я, – ответил он, ничуть не смутившись, однако без вызова.

– Тут еще и вода!

Накинув жилет на второе плечо, Франц достал из кармана платок и накрыл им небольшую лужу; влага мгновенно впиталась.

– Можете себе позволить, месье Ларошель, – проворчал Леон, не сводя оценивающего взгляда с нового костюма друга. – Или как я вас должен величать? Ваше Благородие? Ваше Сиятельство?

Франц отошел к зеркалу и принялся сосредоточенно завязывать шейный платок нежно-синего оттенка, сочетавшегося с блузой. Обычно он старался не углубляться в конфликт, но на сей раз хмуро ответил:

– Ваша Светлость.

Стоявший за его спиной Леон отвесил поклон.

– Извините, что не до земли, Ваша Светлость! Понимаете ли, не привык ползать пред знатью.

Молодой человек обернулся; поначалу его лицо хранило хладность, затем смягчилось, ведь Франц не умел долго обижаться.

– Сегодня у барона только два визита: первый в одиннадцать часов, второй – вечером. Но на вечер он меня отпускает, так что я буду свободен уже в три. Мы можем прогуляться, что ты об этом думаешь?

На секунду Леон готов был согласиться, однако строптивость его одернула. Он стремительно направился к выходу, снял с крючка пальто и надел сапоги на босу ногу.

– Сегодня – никак! – заявил он на пороге. – У меня свои планы.

Франц лишь пожал плечами:

– Не замерзнешь в одной рубашке?

– Не беспокойтесь, Ваша Светлость.

Однако, оказавшись на улице, Леон и впрямь почувствовал неуютный холод; возвращаться не стал.

Планов на самом деле у него не имелось, ему вздумалось позлить друга; этим он промышлял с тех пор, как Франц поступил в услужение барону. Такой поступок шел вразрез с натурой Леона: он терпеть не мог знать, но еще больше презирал прислужников. Ненависть основывалась тем, что слуги поддерживали своих господ, следовательно, и систему общества, где один попирает другим, – и все это добровольно. Видеть, как друг превращается в объект презрения и теряет уважение!.. Леон разрывался на части: одна половина напоминала о том, как дорог ему Франц, пока вторая твердила, что он продался служить барону.

Стараясь укрыться от налетевшего ветра, он сжался и, сдвинувшись с места, пошел наугад.

В небе сгущались серые тучи, и моросил дождь; камни мостовых поблескивали от влажности.

Круглый стеклянный глаз церкви Сен-Жак-дю-О-Па мрачнел, отражая небо; тусклые дорожки слез – следы недавнего ливня – еще не высохли. С треугольной покатой крыши сбегали тонкие ручейки, устремляясь прямо на порог, под высокие двери.

Обида на самого себя засверлила в груди Леона; он сильнее корил себя за то, что не остался дома, а вильнул хвостом, как капризный мальчишка. Укрывшись под портиком церкви, он из любопытства бросил взор на окна, однако не увидел ничего; наткнувшись лишь на мрак, критический взгляд его оценил колонны и портик.

– Так вот в чем ваша польза, – сказал Леон, посылая ехидства крыше, защищающей его от дождя.

Он скрестил руки, от чего фигура его казалась более угрюмой, и опустил голову. Скоро ему пришлось поднять ее снова: женщина, облаченная в траур, протягивала ему франк.

– Храни вас Бог, – донесся кроткий голос из-под вуали.

Опешив, Леон не сказал ни слова и стремительно удалился, не приняв денег. Свернув на улицу де л'Аббе-де-Л'Эпе, он с удивлением, точно впервые, оглядел свою одежду в дрожащем отражении лужи.

– Ну и ну! – прошептал молодой человек, пораженный до глубины души. – Мне дают милостыню!

Повторив сей факт дважды про себя, он нашел его забавным и даже с улыбкой обернулся, ожидая найти даму в трауре; напрасно. Но улыбка его хранила очевидную усмешку; промокший, он одарил ею портик церкви; озаренный состраданием, с такой же ухмылкой искал милостивое сердце, но не с целью отблагодарить.

Что ж, она за ним не последовала! И правильно.

Капли дождя становились крупнее; меж тротуарами, словно река, зажатая берегами, скопилась мутная вода. Некоторые прохожие пересекали улицу вброд, другие доходили до угла: там раскинулась небольшая переправа из кривых досок. Парнишка, соорудивший этот мост, суетился, переводя людей с одного края на другой, прячась от дождя под их зонтиками. По окончании переправы он просил су и, получив плату, возвращался, сопровождая кого-нибудь следующего. Если ряды желающих принять его услуги редели, он звучно оглашал:

– Дамы и господа! Не стоит портить вашу обувь и наряды! Проходите здесь! Не дорого – всего одно су!

Одна юная особа прислушалась к его советам и подала руку, которую мальчуган взял с галантностью дворянина.

На середине пути их идиллию потревожила появившаяся из ниоткуда двуколка; прохожие теснее прижались к зданиям, спасаясь от брызг. Доски теперь служили не только мостом, но и преградой.

– Чтоб тебя крысы съели! – вскричал возница, натягивая поводья. – Убирай свои баррикады!

Проводив девушку до тротуара, мальчик спрыгнул в воду и расчистил узкую дорогу. Прежде чем двуколка снова двинулась, ребенок поправил черный берет и вытянул ладонь:

– С вас два су за проезд, месье.

Извозчика, однако, это не обрадовало. Он хлестнул лошадь, и мальчишке пришлось посторониться.

– Иди к черту! – оскалился возница.

– А вы только его и знаете? – лукаво спросил ребенок.

Как только двуколка проехала, он вернул доски на место; легкая одежда его взмокла, тяжелый от влаги берет то и дело сползал на глаза, волосы липли к шее. Тело подрагивало, пока лицо сияло.

– Господа! – снова радостно воззвал оборванец, запрыгивая на переправу. – Сообщение восстановлено! Неполадки улажены! Проход открыт!

Несколько человек взошли на сооруженный детской рукой мост.

– Осторожно, месье, – мальчик подал руку идущему впереди мужчине; тот смахнул его прочь, как назойливую мошку.

Упав в лужу, ребенок обрызгал брюки господина.

– Гаденыш, – прошипел человек, удаляясь.

Парнишка вскочил и отряхнулся, сжав плечи от холода.

– Лучше выйди из воды, – посоветовал ему некий голос, и он огляделся. – Заболеешь ведь.

– Ах, это вы месье Меттивье, – мальчишка узнал его; впрочем, он знал весь Париж. – Не хотите перейти на другую сторону? За одно су.

– Откуда ты знаешь меня? – Леон всмотрелся в круглое лицо, усыпанное корочками от прошедшей оспы, однако вспомнить не смог.

Ребенок забрался на переправу и вылил воду из деревянных сабо.

– Ба! Неужели вы не признали меня? Хорошо, я представлюсь вам еще раз. Я – Мармонтель.

На противоположном берегу показалась женщина, к которой тут же поспешил оборванец, позабыв о собеседнике. Дама все же не пожелала пересекать улицу. Тогда, усевшись на доски, Мармонтель принялся кидать в воду камешки и петь, насколько это позволяла хрипота.

Узнав в нем того самого воришку, раздобывшего книгу, Леон отчасти проникся сочувствием к ребенку. Но сие чувство удивляло его; оно слишком редко просыпалось и было неразборчиво-неуклюже, точно разбуженный медведь.

Дождь постепенно прекратился; поверхность лужи тревожили лишь мелкие камни, которые бросал Мармонтель.

Ты видишь патриота, –

Ей говорю в ответ. –

Желаешь санкюлота

Принять святой обет?

«Республиканский романс,» – в мыслях подметил Леон, медленно шагая дальше.

Голос за его спиной стихал.

Отказа от прелестной,

Ах я не потерплю, –

Республикански-честно

Об этом говорю.

На улице Анфер, в распахнутых окнах второго этажа виднелись две женщины; они высунулись до пояса наружу, навстречу друг другу – окна их располагались рядом – и вели громкую беседу, позабыв о страхе и о том, что, раз они соседи, значит, без труда могут встретиться в условиях получше; но волновал их исключительно разговор, сложившийся сейчас.

Проходя мимо них, Леон значительно замедлил шаг, ведь его слуха коснулось название газеты «Реформа», оброненное дамами. Эта газета имела вес среди радикально настроенных умов, объединяя преимущественно социалистов. Тетушки-домохозяйки казались нетипичными читателями.

– Трагедия, соседка! – охала одна. – Трагедия в Безье!

– Да, я читала, мадам Трюффо! – отвечала другая, эхом подражая ее тону. – Кошмар наяву!

– Двое человек! Погибли!..

– Каменщиков убил камень!..

– Одному голову раздробило…

– А другой еще жил, мучился, бедолага!

– Третий, мадам Шамплен, чудом выжил!

– Провидение, – подметила тетушка.

– И в этот же день затонул пароход в порту Шербур! – не унималась Трюффо.

– Но люди спасены, – предупредила соседка.

– Этот месяц проклят, мадам Шамплен.

– Того и гляди случится что-то.

– Не приведи Господь!

На этом оборвался диалог; обе шмыгнули внутрь и закрыли окна. Не услышав ничего полезного, Леон порядком огорчился. Прежде чем он сдвинулся с места, рядом послышался знакомый голос:

– Доброе утро, подслушиваете?

Рядом стоял Сент-Огюст, приблизившийся тихо.

– Доброе утро, – кивнув, сказал Леон. – Отчасти.

– Есть ли причина?

– Услышал, что речь про «Реформу», вот и остановился. Но ничего дельного не сказали. Только про несчастные случаи.

Юноша только развел руками:

– Да, бывает. К вашему счастью, «Реформа» у меня с собой, – и впрямь, из подмышки его торчала газета. – У вас есть какие-нибудь дела?

Леон на секунду заколебался, вспомнив, что еще может вернуться и провести время с Францем. Все же он ответил отрицательно; упрямство пульсировало в его груди рядом с сердцем и текло вместо крови.

– Тогда не составите ли мне компанию? – спросил Сент-Огюст. – Я направляюсь в кафе «Прокоп», там у меня встреча. Если вы не против, я познакомлю вас с этим человеком. Насколько мне известно, он знакомый Луи Блана. Так что нам будет о чем поговорить.

– Луи Блана? – встрепенулся молодой человек, не веря своим ушам. – А я-то жду, когда объявят следующую дату банкета рефор…

– Тише! – оборвал его шепот. – Улице, а тем более улице Анфер²⁰, это знать не обязательно. Если вам интересно узнать про банкет – присоединяйтесь.

Оба обменялись выразительными взглядами и, более не роняя слов, зашагали к Ансьен Комеди.

Vita sine libertate, nihil²¹

Дом Рене имел два этажа; первый опутывал плющ, столь славно зеленеющим летом; второй был выложен камнями. В высокой заостренной крыше проглядывали маленькие окна чердака. Под крышей тянулся резной выступ, очерчивая границу второго этажа, от него к земле спускались пилястры, украшенные лепниной.

Широкая дорожка, вымощенная, точно мостовая, вела от ворот к крыльцу. Пять ступеней поднимались к дверям; над ними раскинулся навес, удерживаемый колоннами. Сверху он служил балконом: по всему периметру его ограничивал белый заборчик, а в стене, под тенью вылепленной арки, находилась дверь.

Со всех сторон дом окружал сад, вдоль дорожки пролегла линия чайных роз, за ними ярким цветом в солнечные летние дни пылали гортензии, а под забором расположилась группа подстриженных кустов, декоративных деревьев и скамеек. Позади расположились липовые аллеи. Зимой сад выглядел тоскливо, лишь плющ не терял красок, словно сохранял в себе воспоминания о теплом времени.

Первый этаж вмещал в себя торжественный зал, что, казалось, верно и трепетно ожидал прихода Наполеона Бонапарта: стиль, возымевший обожание общества при императоре, сейчас несколько устарел; пол был отделан паркетом с античным узором, выбеленный потолок отделялся от стен карнизами. На стене, затянутой в драпированные ткани, висел портрет Людовика XV-го в юности.

Из просторного зала гость мог проследовать в столовую, либо в не менее просторную диванную комнату, где посередине, на узорчатом ковре, стоял круглый стол из темного дерева; его окружали бордовые с позолотой кресла, в углах находились диваны с глухими подлокотниками.

На втором этаже были господские комнаты, к каждой из дверей ручейком тек расписной коврик. Угловая комната Рене вмещала единственное окно открывавшее вид на кусты барбариса, ныне облысевшего; лишь багряные ягоды обременяли его ветки, как капли запекшейся крови. Сие помещение не кичилось богатым убранством, а отличалось скромностью, не свойственной остальному дому. У подоконника разместился дубовый письменный стол; в былые времена за ним проходили занятия Рене: арифметика, французский, латинский, древнегреческий, литература, география и история; и по сей день он не оставался в забытьи. Слева от входа стояла кровать с белоснежным балдахином, напротив нее – шкаф с нарядами. Посредине уединились два синих кресла.

Сидя на одном из них, Рене упражнялась в игре на лютне. Тихая мелодия часто прерывалась; что являлось причиной пауз – чрезмерная задумчивость или плохо знакомое произведение – оставалось загадкой.

Из глубины размышлений ее вынес стук. Но не дверной. Кто-то робко постучал по стеклу. Девушка удивилась и отложила инструмент. Снаружи, из-под карниза, вытянулся кулачок, и снова раздалась пара негромких ударов.

Рене подбежала и распахнула окно. Чудом находя в камнях опоры, к стене прильнул мальчишка. Ветер смахнул с его лохматой головы берет и подхватил, как мертвого ворона, опустив на голые кусты. Страх придал девушке сил, и, схватив храбреца за руки, она затащила его в комнату.

Усевшись на подоконнике, мальчуган вынул изо рта газету, которую пришлось держать в зубах во время опасного покорения высоты, и протянул ее хозяйке.

– Здравствуйте, – кивнул маленький гость и потянулся к голове, видимо, чтоб уважительно приподнять берет; однако, не обнаружив такового, он свесился наружу. – Ба, вот он где!

– Осторожнее! – воскликнула Рене, с содроганием наблюдая за рискованным положением ребенка. – Ты можешь упасть, лучше сядь на кресло.

– Упасть? – рассмеялся он. – Не, это невозможно, мадемуазель. Вы посмотрите, что я вам доставил!

Приняв от мальчика газету, Рене прочитала: «Реформа».

– Свежий выпуск! – прошептала она в изумлении. – Неужели ты ее украл, Мармонтель?

Ребенок сотворил праведную гримасу, точно воровство никогда не было его промыслом.

– Я ее купил.

– Купил? Где ты взял деньги?

– Заработал, – гордо доложил он. – Я переводил людей через дорогу.

Растроганная улыбка озарила лицо Рене, взгляд ее посветлел, насколько может светлеть топь черных глаз.

– Еще я оставил внизу книги, – добавил Мармонтель. – Монтескье и Дидро, как вы хотели.

– Спасибо! – девушка обняла его, впечатленная добротой и вниманием. – Но ты так рисковал! Как же пронести в дом такие книги? Видимо, тебе придется унести их с собой…

Вновь обернувшись к саду, дабы скрыть румянец, мальчишка возразил:

– Вы можете их спокойно пронести в комнату, мадемуазель. Я поменял им обложки. Теперь вольнодумства укрывают «Энеида» и «Песнь о Роланде».

– Прекрасно! – восторженно заключила девушка. – Это так мило с твоей стороны!

Мармонтель вскочил на ноги и отвесил поклон.

– Все ради вас, миледи!

Снова раздался стук; на этот раз – в дверь.

– Думаю, мне пора, – скороговоркой бросил босяк и приготовился слезать.

– Нет, – взяв гостя за руку, остановила Рене. – Подожди.

Из коридора раздался приглушенный голос:

– Пора собираться к ужину, мадемуазель.

– Не беспокойся, – шепнула она и, подойдя к двери, отворила. – Здравствуй, Полетт. Скажи, что у нас осталось с обеда?

Не ожидав такого вопроса, служанка задумалась.

– Остался жареный гусь, насколько я помню.

– Неси его сюда.

– В эту комнату? – оторопела старушка.

Молодая госпожа кивнула:

– Сию минуту. И завари чай, одну чашку.

– Как прикажете, мадемуазель.

– И еще! Под моим окном ты найдешь пару книг. Полетт, будь добра, принеси их мне.

Просьба вскоре была исполнена: гусь приехал на сервировочном столике на колесиках; вероятно, не мало сил потребовалось, чтобы вознести его на второй этаж. Рене приняла книги и, считанные секунды ими полюбовавшись, смешала их с другими, стоявшими на полке.

– Благодарю, – сказала она.

Полетт в замешательстве перевела взгляд с неизвестного гостя на молодую госпожу, но не обронила ни звука и поспешила удалиться.

– Присаживайся, – Рене указала ребенку на кресло, рядом с которым стоял столик.

Долго упрашивать его не пришлось: Мармонтель с величайшим аппетитом, забыв о столовых приборах, принялся поглощать птицу руками, время от времени облизывая пальцы. С лица его не сходила улыбка, даже когда он жевал; глаза благодарно обращались к хозяйке комнаты и блестели.

– Вот это счастье! – промурчал мальчишка с набитым ртом.

– Не спеши, – наставила его Рене, читая принесенную газету.

– Я забыл, когда так вкусно ел в последний раз! У вас каждый день так готовят?

– Чем ты обычно питаешься?

Вытерев губы рукавом, Мармонтель беспечно ответил:

– Чаще всего – хлебом. Или, бывает, хожу в предместья и собираю яблоки, груши, вишню, откапываю картошку. Но это летом. Зимой, конечно, тяжелее, – он сделал глоток чая, прервавшись. – Чудо-гусь! Разве может быть что-либо вкуснее? Неужели король кормится лучше?

Не в силах оторваться от еды, он снова умолк.

Взор Рене скользил по строчкам, редко выхватывая смысл; на лбу образовались две морщинки от сведенных бровей.

Ей припомнился туманный вечер. Вечер их знакомства. В саду Тюильри сгущались сумерки. Она медленно шагала вдоль линии тонких деревьев, отгородившись от мира завесой мыслей, тянувших ее в глубины своего существа. Нежданно сей сон потревожила тихая песня; тогда девушка обернулась и заметила мальчика на противоположной стороне дорожки. Он шел так же неторопливо; видимо, ему попросту некуда было торопиться. К тому же он ел булку и, что способствовало замедлению ходьбы, при этом напевал:

Она глядит: блестит ручей.

Смеются незабудки.

Летят над ней

Высоко в небе утки.

Деревянные его сабо негромко постукивали, точно в такт мелодии.

Она взглянула и опять

Твердит Господне имя,

Чтоб уткой стать

И улететь за ними.

Краски вечера смешивались в его темных волосах, являвших контраст с бледной кожей.

Хрипловатый голос ребенка и отзвучавшая песня нашли отклик в сердце девушки, и она брела вровень с ним, прислушиваясь к летящим по ветру фразам. Ей казалась приятной такая компания; с юным незнакомцем она почувствовала себя не одинокой. Свет заглянул в ее сокрытый мир. Так луч солнца падает на лицо покойника.

На их пути появился новый силуэт, он решительно приближался. Завидев его, мальчишка смолк и настороженно замер. То был жандарм; как только это стало ясно, ребенок попятился, думая улизнуть, но – поздно! – на щуплое плечо уже опустилась стальная рука и потащила маленького певца за собой.

– Пусти! – вскрикнул парнишка, выворачиваясь и сопротивляясь, однако его попытки не увенчались успехом.

В происходящее вмешалась Рене:

– Что вы делаете, месье?

Жандарм учтиво поклонился даме и ответил прокуренным басом:

– Мадемуазель, этот гаденыш четверть часа назад обокрал булочника, я веду его в…

– Он не мог никого обокрасть, – оборвала его девушка. – На протяжении двух часов мы гуляли вместе.

Представитель закона, почуяв неладное, сдержанно улыбнулся и качнул головой:

– Если юной госпоже угодно покровительствовать негодяям, то пусть ее добрая душа выберет кого-нибудь другого. Увы, мадемуазель, я сам лично видел, как он стащил булку и ринулся в сторону Тюильри.

Рене непримиримо нахмурилась:

– Не показалось ли мне, что вы только что обернули мои слова в ложь?

– Нет, я лишь подметил небольшое несоответствие с действительностью. Мадемуазель, если у вас нет вопросов, прошу не задерживать меня.

– Тогда и я подмечу несоответствие, месье, – упрямо возразила она и взяла удивленного ребенка за руку. – Не знаю, что вам привиделось, но ваш подозреваемый гулял все это время со мной, это я дала ему булку, которую купила у месье Дьëдонне. Он может подтвердить, что видел нас.

Жандарм в нерешительности остановился, не спеша верить даме, но и усомнившись в своей правоте.

– Разыщите достопочтенного Дьëдонне и спросите у него. У него лавка на улице Сен-Дени, рядом с мостом Менял.

Глаза жандарма блеснули, словно кошачьи.

– Мадемуазель Эрвье, – узнал он ее и снова поклонился. – Зачем невесте его Сиятельства барона д'Арно прогуливаться в сопровождении бродяги? Мне понятен ваш искренний порыв, но…

– Тот, кого вы назвали бродягой, спас мне жизнь, когда я едва не угодила под колеса кареты. За это я очень признательна ему.

С тяжелым вздохом и досадой, с какой лев расстается со своей добычей, жандарм ослабил хватку; мальчишка тут же отбежал от него подальше и скорчил рожицу.

Вместе они, ребенок и Рене, направились к выходу из сада, не переговариваясь по пути. Только фигура жандарма исчезла за их спинами, мальчик засмеялся:

– Ловко вы придумали, мадемуазель Эрвье!

– Не кради больше, – строго наказала девушка, однако он фыркнул:

– Как же мне прожить, раз так?

– Тогда не попадайся.

– Разумеется, – мальчик приподнял берет в знак прощанья и перебежал на другую сторону улицы. – Я ваш должник! – напоследок тогда крикнул он и скрылся.

Вылизав всю тарелку дочиста, Мармонтель допил чай и устало развалился на кресле.

– Интересно? – подал голос он.

Рене оторвалась от газеты.

– А ты еще не читал?

– Нет, я сразу несу все вам.

– Если хочешь, можешь читать первым, а потом нести мне.

– Великодушно с вашей стороны, – улыбнулся мальчишка и слез на пол, кресло ему показалось чересчур мягким. – Почему вы интересуетесь «Реформой»?

Понизив голос, она ответила, полностью доверившись собеседнику:

– Потому что меня интересует свобода.

– Меня тоже, – шепнул Мармонтель, разумев, что нужно говорить тише.

Не находя более сил быть в четырех стенах, парнишка снова влез на подоконник.

– Уже уходишь?

Он весело пожал плечами.

– Куда ты сейчас? – продолжала спрашивать Рене.

– Наверное, в Сен-Дени. Давненько там не был.

С этими словами Мармонтель, умело цепляясь за выступы в стене, стал спускаться в сад. Очутившись на земле, он помахал рукой и перелез через ограду.

В одиночестве Рене пребывала до вечера; читая Монтескье, она уснула с книгой в руках. Когда на февральском небе стали проявляться звезды, ее разбудил шум возни, кипевшей за пределами ее комнаты.

– Как неожиданно! – громко сетовала госпожа Дезанж, определенно, руководя и паникой, и слугами. – Так просто, без приглашения…

– На сколько лошадей готовить овес, месье Эрвье?

– На одну, – тут же раздался ответ. – Барон приедет верхом, один.

Торопливо застучали. Приподнявшись, Рене метнула на дверь озлобленный взгляд:

– Маскарад… Ненавижу.

То, что было, и то, что будет

Франц прикрыл глаза рукой, спасаясь от света. Утро выдалось солнечным.

– Так что же, Леон совсем перестал с тобой общаться? – спросил Мар.

Они шли рядом, изредка огибая прохожих и снова сходясь.

– Не совсем, – пробурчал молодой человек. – Но он безмерно холоден, словно я причинил ему какое-то зло. Вчера, например, он пропадал до самой полуночи. Когда он вернулся, я поинтересовался, где он был, на что он съязвил: «Не вашего ума дело».

– Вашего?

– Да, он обращается ко мне на «вы» с тех пор, как я начал работать кучером.

Он с досадой опустил голову; обида засверлила сердце.

– Я нашел способ заработать больше денег и жить как человек, – продолжал Франц. – На что он называет меня лизоблюдом, всячески издевается, и он при этом задет! Мне это надоело. Я живу с неуравновешенным ребенком, который не выбирает слов. Поэтому я и решил… Решил съехать.

Мар некоторое время хранил молчание. Собравшись с мыслями, он вздохнул:

– Может, стоит поговорить с ним?

– К чему разговоры? Он вполне ясно выразил свое мнение обо мне. Я пытался вести с ним диалоги, не хочу больше унижаться. Feci, quod portui²².

– Я с ним поговорю, – скорбно кивнул хозяин кафе. – Он приходит поздно, потому что все время проводит в «Зонте». А я думал, почему и ты не заглядываешь…

– При всем уважении к твоей еде, что можно делать в кафе так долго?

Пропустив повозку, они перешли на другую сторону дороги, под густую тень.

– Они собираются, чтоб говорить о революции, – едва слышно объяснил Мар.

– О революции? – не понижая голоса, переспросил Франц и дернул бровью; его собеседник аккуратно огляделся из-за опасений. – Неужели Леон на самом деле способен на такое? Это легкомыслие и вздор. Что ты сам об этом думаешь?

С сомнением пожав плечами, Мар покачал белокурой головой. Под его блестящими от усталости глазами засели мешки, что придавало ему весьма жалкий вид.

– Право, я не знаю что и думать, – выдавил в конце концов он. – Если нужно, то я приму участие. Потому что дальше так невозможно, Франц. Такая жизнь убога, а изменения могут быть в лучшую и в худшую стороны. Если все изменится в худшую – что ж, мы попытались, теперь можно и умереть. Если в лучшую – это прекрасно! Остается надеяться на лучшее.

Юноша с непониманием пробормотал:

– Почему же нужно менять все именно таким способом? Революция влечет за собой убийства. Я не понимаю этого: вы хотите человечной жизни, но выбираете нечеловечный метод ее достижения. Убивать людей? Ради чего? Чтоб карман не пустовал? Все это решается со временем; кризис и голод – они не навсегда. Люди получат работу, деньги, еду. Нужно только подождать, а не рубить с плеча.

– Есть такие состояния, – пробормотал собеседник. – Когда сил ждать больше нет.

– Хорошо, я могу признать это, но пойдешь ли ты убивать, раз уж так?

Шаги их замедлились; они остановились на углу улицы Пуатвен, где под разбитым фонарем значилась вывеска «Рваный зонт». Мар замер напротив друга, вперив в него взгляд, съедаемый усталостью и тревогой.

– Я не революционер, – изрек он, слабо разводя руками. – Мне по нраву реформы. Но я понимаю, что они ничего не дадут. К сожалению, мир меняется только под воздействием крайне радикальных сил. Так было всегда.

Отперев дверь, он жестом пригласил друга войти, но тот отказался.

– Ты не злись, Франц. Такие уж мы, какие есть: ничтожные, нужные лишь самим себе. С Леоном я поговорю, и ты постарайся еще раз.

По-доброму простившись, они разошлись; молодой человек медленно побрел в одиночестве, словно, утратив спутника, он утратил цель прогулки. Последние слова эхом повторялись в его сознании; теперь, после разъяснения Мара, он начал понимать причину скрытности Леона: недоверие. Осознание вызвало в нем столь неприятное ощущение, что рука безвольно потянулась к сердцу. Оно отказывалось принимать это за правильную трактовку, ведь не может Леон так глубоко презреть своего близкого друга! Если так, то недоверие, сколоченное им, одна из прочнейших баррикад.

Приколоченный к земле взор Франца настиг горсть отребьев. Присмотревшись, он заметил затылок, ладони и ступни; то был просящий подаяния, приютившийся у церкви Сен-Жак-дю-О-Па.

Юноша вынул из кошелька наполеондор и вложил в ладонь молящегося. Нищий оторвал голову, чтоб увидеть благодетеля, но тот уже направился дальше.

– Храни тебя Господь, – коснулось его слуха.

Санкюлот

Ровный гул десятка голосов, свившихся в клубок, баюкал Тома. Сидя в тенистом углу, вдали от тусклых свечей, он дремал, опустив голову на стол. Порой он пробуждался от чьего-то резкого восклицания, но тут же впадал в забытье; рассеивалось его внимание, и ропот вновь затихал; то ли наяву, то ли под давлением сна.

– Признаемся себе, – донеслась до него речь, блеклая, словно из морских глубин. – Между классами, составляющими нацию, существует война. Жесточайшая. Она берет начало испокон веков.

Воображение ребенка, выхватив эту фразу, нарисовало картину борьбы: рыцарь, сжимая копье, пришпоривает черного коня, чья грива разлетается по ветру; доспехи сверкают на жарком солнце, лошадь летит, едва касаясь земли. На горизонте появляется новая фигура. Напрягшись, рыцарь пронзает ее копьем, не сбавляя хода.

Тома вздрогнул. Видение упорхнуло.

Рядом с ним, притаившись, шепталась пара людей; подданные Эрота. Ласковый и бесконечно верный приглушенный тенор юноши порой прерывался игривым смехом девушки.

– Поверьте, – лепетал одурманенный молодой человек. – Март – идеальная пора. Мы поедем ко мне на родину, в Тулузу, ваша родина тоже неподалеку. Хотите, мы навестим ваших родителей, а затем моих. Погода должна быть приятной для долгих прогулок. Что вы думаете, милая Софи?

Споры с другого конца зала вытеснили шепот:

– У Франции есть три рода интересов: интересы высшего класса, среднего класса или буржуазии, – продолжал говорящий. – И, наконец, интересы людей, плебса, народа – как вам угодно. Плебс всегда стоит последним, яснее этого ничего нет.

– Утешимся надеждой, – изрек кто-то по-доброму кротко. – «Последние да будут первыми» – гласит Евангелие.

Голос этот успокоил ребенка; он лег на его душу, как кот, укрывающий больное место; ему хотелось верить, несмотря на содержание речей, ведь таким проникновенным и любящим гласом обладают лишь ангелы. Тома не припоминал, да и не старался вспомнить, кто мог бы так говорить, но неосознанно представил, что чудным образом перенесся из кафе в церковь и внемлет службе людей в черных одеяниях.

– Ни богов, ни господ – ничего из этого нам не нужно, – новая фраза резко вторглась в зыбкое сновидение. – Нация беднеет, теряя рабочего; потеря бездельника ее обогащает. Оглянитесь, скольких баронов или графов вы видите на производствах, в шахтах и тому подобное? Смерть богача – это благодеяние, дорогие друзья.

– Однако по сей день, – некто поддержал его. – Рабочий остается рабом бездельника. Смерть рабочего, с которого сходят семь потов, кто из кожи вон лезет, чтоб заработать хоть су, в нашем мире его смерть – ничто; как и его жизнь.

– Несвободен тот, кто, отдается на милость привилегированных самовольно. Это свидетельствует о рабстве, заразившем само сознание.

Девичий смех вторгся во внимание малыша.

– Когда вы хотите обвенчаться? – прошептал своей даме влюбленный.

Усталость одерживала верх; Тома меньше различал споры, впадая в пучину сна. В один момент звуки перестали его тревожить; отступила чернота, расстилая перед его взором дивные городские улицы. Он видел их будто свысока, обернувшись птицей. Дома, вылитые из золота, мостовые, мерцающие и чистые, и полное безлюдье. Только два силуэта вышли из-за угла многоэтажного строения и, держась за руки, вышли на прогулку. Они шли нога в ногу, лица их, полные света и любви, казались счастливейшими, и сердца, вероятно, бились в едином темпе. Первый силуэт, без сомнений, – Гаэль. Второй – крохотный – Тома.

– Разум возвышает! – зычное восклицание сорвало завесу дремы; ребенок даже приподнял голову, но снова ее опустил. – Не зря он является источником богатства наравне с трудом. Они – душа и жизнь человечества. К сожалению, подавляющее большинство подчиняется власти, а не разуму. Когда люди найдут ростки разума в себе, тогда и поговорим о светлом будущем.

– У человека, как вы заметили, повязка на глазах. На протяжении всех веков это именно так. По какой дороге он идет – ему не известно, поэтому он и доверяется сильным мира сего, как слепой полагается на собаку.

Всеобщий шум чуть затих, однако на этот раз Тома не спал, а даже устремил пустой взгляд на окно. Укрывшись ночью, во мраке мелькнула фигура. Если бы у ребенка осталось хоть немного сил, он бы заинтересовался, но сейчас он не придал этому никакого значения.

Заметив непрошеного гостя, собравшиеся насторожились; оттого и прекратились разговоры.

Молодой человек, удивительно схожий с греческими статуями, которыми Тома часто любовался, разглядывая рисунки Гаэля, отпер дверь. Квадрат света упал на улицу и обличил незнакомца.

Слабо приподнявшись, малыш разглядел черный берет, кофту с растянутыми руками и полосатые штаны.

– Сент-Огюст! – товарищ окликнул человека, отворившего дверь. – Впусти его, это лишь ребенок. Быть может, он замерз.

Не меняя строгости лица, Сент-Огюст спросил, сверху вниз изучая пришедшего:

– Кто ты?

Мальчишка скрестил руки на груди и гордо выдал:

– Санкюлот.

По знакомой хрипоте Тома узнал Мармонтеля, кого уже давно не встречал.

– Что ты тут делаешь, санкюлот? – не прерывал допроса Сент-Огюст, хотя ответ ему пришелся по нраву, и он смягчился.

– Вот тиран! – в шутку протянул один студент и, подойдя к выходу, отодвинул юношу. – Добро пожаловать, – обратился он к мальчику.

Дверь снова затворилась, только уже за спиной Мармонтеля. Он, едва сдерживая восхищение, посмотрел на Сент-Огюста, который столь недружелюбно его встретил.

– Значит, вы читаете Бланки²³? – улыбнулся парнишка.

– Откуда такие сведения? – сощурил синие глаза молодой человек.

– Вы буквально цитируете его, – пояснил он и весело добавил: – Я все слышал.

Вновь ощущая давление сна, Тома отвернулся от света, обратившись к тени; но и оттуда его настигли переговоры; все тех же окрыленных любовью.

– Хорошо, Софи, вы не хотите ехать к родителям, тогда… Позвольте мне написать им письмо о нашей помолвке. Их надо поставить в известность. Почему бы не разделить наше счастье с ними? Вы не желаете? Даже письмо?.. Я понял. Тогда мы никому ничего не скажем. Дорогая Софи, где бы вы хотели венчаться?

– Прекратите же это! – фыркнула девушка. – С недавних пор вы только об этом!.. Меня отягощают подобного рода мысли. Хватит, я не нахожу моего прошлого Эжена, с которым мне было так весело. Вы изменились.

Последовала короткая пауза, очевидно, следствие замешательства юноши.

– Нет-нет, я не изменился, я тот же! – воскликнул он, забывшись.

– Тогда просто целуйте меня, – игриво сказала собеседница. – Довольно слов. Это утомляет.

Умолкнув, Эжен с покорностью щенка принялся выполнять команду, целуя ее руки и плечи бесшумно, словно боясь навлечь на себя еще больший гнев.

Кто-то осторожно погладил Тома по спине. Малыш открыл глаза и увидел пред собой хозяина кафе; улыбка сформировала на его лице морщинки.

– Устал, малыш? – с сочувствием спросил Мар. – Гаэль, видимо, не собирается идти домой. Пойдем на второй этаж, там хоть приляжешь и поспишь нормально.

Тома закивал. Тогда, взяв его на руки, хозяин направился к двери, куда сию секунду подоспел Гаэль.

– Я отнесу его к себе, – объяснил Мар, не останавливаясь. – Он очень устал и хочет спать.

– Нет, подожди, – запротестовал тот.

– Что же, ты надумал идти домой?

Нахмурившись в раздумьях, Гаэль качнул головой.

– Ладно, – сдался он и строго прибавил: – Только запри дверь и не оставляй его одного.

– Как скажешь, – пожал плечами хозяин, отставив вопросы в сторону.

Прохлада коридора окутала малыша, когда он покинул душный зал. Подъем по лестнице вконец его укачал, он не помнил, как оказался в тесной комнате. Его укрыло одеяло, и он предался глубокому сну, более не тревожимый ни единым звуком.

Ум

меняет

облик

мира

Потеряв работу, Жозеф несколько дней не покидал квартиры; вскоре ему пришлось выйти – его выселили. Он не мог заплатить.

Как известно, раньше он работал водоносом. То есть, заходя в реку, набирал воду в емкости – чаще всего это были деревянные ведра – и относил их людям в дома. В последнее время он сталкивался с тем, что у людей недоставало денег ему заплатить. Тогда он уходил ни с чем. Такие случаи перестали быть редкостью, и его деятельность превратилась в благотворительность. Не получая денег, он получал переохлаждение, простуду и вечный насморк из-за пребывания в студеной воде.

Он совершенно забросил работу, сам себе говоря, что «потерял» ее. Конечно, стоило попытаться найти другую, но недомогание дало о себе знать.

Факт выселения вынудил Жозефа просить помощи у друзей. Этот момент он оттягивал как только мог. Зная о распре между Леоном и Францем, он не хотел замешиваться в их конфликт, поэтому сразу отсеял вариант жить с ними. Оставались Гаэль и Мар, но последний располагал лишь одной тесной комнаткой, так что соседство сильно бы его притеснило. Просить Гаэля ему тоже не особо хотелось, ведь на нем и так лежало тяжелое бремя забот о ребенке. Однако, собравшись духом, Жозеф обратился именно к нему и, конечно, не встретил отказа.

За два дня, которые он условно прожил у друга, он ни разу не появлялся в квартире с раннего утра до позднего вечера. Объяснялось это стыдом; Жозеф не желал паразитировать, но и работать не мог, поэтому проводил все время на улице, чаще всего в парках.

Проснувшись однажды до рассвета, он пошел наугад, без цели куда-нибудь прийти. Сонная голова его была пуста, он постоянно зевал, заглатывая холодный воздух. Ветер закрадывался под пальто. Улицы спали в тихом ожидании людей; пока что их населял только мрак.

Жозеф брел, оглядываясь на окна и гадая: смогут ли эти люди заплатить ему, если он предложит им какую-нибудь помощь. Но на Бьевр такое сочлось бы за редкость.

Когда небо посветлело, и первые лучи затмевали даже самые яркие звезды, ноги привели его к Люксембургскому саду. К этому времени люди начали выбираться на улицу, однако из-за столь раннего часа Жозеф был одним из первых, кто одиноко шествовал по аллеям. Он присел на первую скамейку и поднял глаза к светлым клочьям облаков; впервые его посетила мысль о сходстве с ними: они так же бесцельно плывут неизвестно куда и Бог знает по чьей воле. Холод скамейки жег спину; ранний путник поежился, открытый всем ветрам.

Столь неприятные ощущения показались Жозефу знакомыми и, напрягая память, он вспомнил старую лачугу, где он, будучи ребенком, жил вместе с матерью. По неровному полу постоянно гуляли сквозняки, так как окна и стены сплошь и рядом усеивали трещины. Тогда его укрывала крыша над головой; сейчас он довольствовался плащом.

А он еще обещал матери прекрасное будущее…

– Наверно, – обронил он, следя за парящими птицами. – Хорошо, что она не видит меня таким.

По правую сторону от него на лавочку опустился человек, не сразу им замеченный.

– Она? – прозвучал знакомый голос. – И почему хорошо?

Обернувшись, Жозеф увидел рядом с собой Жака; тот приподнял шляпу в знак приветствия и улыбнулся:

– Надеюсь, я не испугал вас неожиданным появлением?

– Нет, нисколько.

– Что-то случилось? – заметил его понурый вид знакомый. – Вы выглядите весьма утомленным.

– Видимо, заболел немного, – пожал плечами Жозеф и поспешил перевести разговор в иное русло: – Что это вы читаете?

В руках Жак держал книгу, спрятав указательный палец между страниц вместо закладки. Он обратил на нее внимание, словно видел впервые, и показал обложку:

– Сенека.

Сие имя унесло Жозефа во времена его студенчества; он вспомнил, как читал Цезаря и Цицерона на латыни, которую, собственно, уже давно позабыл, воскресли в памяти и объемные произведения древней Греции; однако они отдельными названиями вспыхивали в его памяти, никак не соотносясь с автором и сюжетом. Так и Сенека вызвал лишь воспоминание о бессонной ночи, оставаясь пустым звуком.

Прочитав замешательство на его лице, Жак передал ему книгу и пояснил:

– Это «Нравственные письма к Луцилию».

Жозеф открыл случайную страницу и наткнулся на подчеркнутую фразу:

– Равенство есть начало справедливости, – озвучил он.

Пролистав четверть книги и не вчитываясь более, он вернул ее Жаку.

Сорока, важно вытянув черную струну хвоста, проскакала чуть ли не под их ногами; заметив свою оплошность, она поспешно вспорхнула.

– Вас нашла интересная цитата, – нарушил молчание Жак. – Хотите порассуждать? Мы часто строим речи в «Зонте», но вы отмалчиваетесь. Может, публика вас стесняет?

– Дело не в публике, – Жозеф покачал головой. – Я попросту не уверен в жизни так же, как вы. Мне кажется, что я бреду в тумане, и открывается мне только то, что происходит сейчас. Вас интересно слушать, вы, словно, уверены. Хочется тоже верить.

– Однако мы можем быть не правы. В наших словах нет пометки «истина», она ведь недостижима. Поэтому каждый изливает свои мысли, свою точку зрения, каждый может быть прав и неправ. Опять же: мы не можем так судить, так как будем исходить из своего понимания, а собственное понимание, в свою очередь, может отставать от истины.

Чувствуя озноб, Жозеф опознал первые признаки повышенной температуры; в висках пульсировала пока терпимая боль. Со вздохом он изрек:

– Вам и это известно.

– Проще говоря, мы делимся мнениями. Мне, в конце концов, интересно узнать ваше, – юноша улыбнулся, надеясь, что собеседник ответит тем же; его ожидания оправдались. – Так что вы думаете о соотношении справедливости и равенства?

– Вы ждете серьезного ответа?

Жак кивнул, тогда легкость исчезла с лица Жозефа.

– Я не знаю, – в задумчивости нахмурился он. – Каких рассуждений вы ждете от человека, который родился вследствие несправедливости и жил в неравенстве с самого рождения.

– Не думаю, что вы найдете человека, который заявит, что вырос в равенстве.

– Видите, вы сами ответили на ваш вопрос, – Жозеф дотронулся холодными пальцами до больной головы. – Равенства будто бы нет. И справедливости тоже. Как же могут соотноситься вещи, которых нет?

Пара гуляющих, занятая разговором, прошла около них. Обрывки фраз подхватил ветер и отнес на суд птицам.

– Поэтому вы хотите революции? – устало продолжал Жозеф, накренившись вперед и опустив локти на колени.

– Отчасти! Но вы знаете меня не первый день, так что должны понимать: я не имею в виду революцию на площадях. Зачастую, она ведет лишь к смене власти, а до народа мало что доходит. Но это материальная сторона! Я не об этом. Чтоб изменить мир, – юноша так же наклонился, чтоб видеть лицо друга. – Нужна революция в умах.

Ответ его не нашел, так что, подождав, Жак снова заговорил:

– Такая революция сложнее, ведь результат обязательно должен затронуть сердца большинства. Способом же достижения мне видится искусство.

Раскрыв книгу, он прочел:

– Душу непреклонную, благородную, высокую можно назвать не иначе, как Богом, нашедшим приют в теле человека. Такая душа может оказаться и у римского всадника, и у вольноотпущенника, и у раба, – несколько секунд его сияющий взгляд бегал по тем же строкам, словно они не отпускали. – У человека есть душа, это дает надежду. Он носит в себе бескрайний мир. Он и есть мир! Главное, развить сей «мир» искусством, чтоб там не осталось места жестокости, показать ему сострадание, милосердие – важнейшие качества, делающие нас людьми. Когда изменится человек, изменится и все общество.

Жозеф кивнул, сделавшись отрешенным из-за сильной головной боли. Он искренне любил наблюдать за ходом мыслей юного Жака, который, хоть и был младше его едва ли не на десятилетие, казался ему если не мудрецом, то находчивым человеком с чистым сердцем. Однако сейчас одиночество представлялось ему желаннее.

– Вы читали газеты за четырнадцатое февраля?

– Вчерашние? – буркнул Жозеф.

– Да! Банкет реформистов перенесли на двадцать второе число. Теперь он пройдет на Елисейских полях. Вы собираетесь идти?

– Увы, – поднимаясь, он окинул Жака извиняющимся взором. – Прошу меня простить… Очень неважно себя чувствую.

Юноша поравнялся с ним, протягивая руку.

– Я понимаю вас, конечно! Вам определенно нужен покой и отдых, месье Бранш. Mens sana in corpore sano!²⁴

Пусть

юность

поет

о

любви

Поднявшись по лестнице, устланной бархатным ковром, Франц осмотрелся, тронутый величественным видом широкого коридора; потолок утопал в темноте: свет канделябров не достигал такой высоты.

Чичероне учтиво подождал, пока спутник придет в чувства; затем провел его к массивной двери, под которой мерцал тонкий отблеск свечи. Слуга постучал; когда изнутри послышалось «Еntrate²⁵», он отворил.

Пред молодым человеком открылась небольшая комната, скромно обставленная мебелью времен Реставрации: она была темного цвета с золотыми инкрустациями, незатейливый столик на выгнутых ножках в виде львиных лап затесался справа, рядом расположились два кресла с шелковыми обивками; по периметру выстроились книжные шкафы, отчасти с пустыми полками, которые занимали бюсты римлян: Цезаря, Марка Антония, Октавиана Августа. В другом конце комнаты, напротив двери, стоял огромный письменный стол, заваленный бумагами; над ними, погрузившись в дела, склонился Нестор д'Арно.

Оторвавшись от дел, барон поднял голову и слегка удивился, увидев на пороге Франца. Из уважения он поднялся.

– Добрый вечер, месье Ларошель.

Слуга оставил их одних, закрыв дверь за спиной гостя.

– Присаживайтесь, – Нестор указал на кресло. – Что-то случилось?

– Добрый вечер, Ваше Благородие, – поклонился молодой человек, чуть растерявшись. – Нет, ничего не случилось.

Барон непонимающе улыбнулся и поднял бровь, ожидая объяснений.

– Я хотел вас поблагодарить за вашу щедрость, – со всей искренностью молвил Франц. – Вы очень мне помогли в такие непростые времена. У вас поистине доброе сердце, месье!

Умиляясь сей речи, хозяин покачал головой:

– Спасибо вам за признательность, мой юный друг, но не стоит преувеличивать. Вы спасли жизнь дорогому мне человеку. То, что вы имеете, это меньшее, что я могу вам дать.

Франц снова поклонился, приложив руку к груди; любовь к такому великодушному человеку вывела улыбку на его лице.

– Месье, право, вы сделали очень много для меня, и мне этого достаточно, – собравшись, гость добавил: – Однако я бы хотел уйти.

Виновато посмотрев на барона, он заметил его огорчение. Нестор д'Арно печально свел брови.

– Я знал, что будет некое «однако», – он прошел к газетному столику. – Есть ли шанс уговорить вас остаться, месье? Ведь Джакопо не сможет ходить еще как минимум месяц. К тому же мне не хотелось бы с вами прощаться.

Разведя руками, молодой человек вздохнул:

– Я желаю Джакопо скорейшего выздоровления, но замещать более его не могу.

– Хорошо, месье, – понимающе улыбнулся барон д'Арно. – Поступайте на свое усмотрение. Не откажетесь ли вы от чашки кофе? Я вновь читаю сомнение на вашем лице. Мы долго не задержимся, не переживайте. Так что же?

Гость наконец согласился, и они опустились в кресла; кофе принесли уже через минуту, словно знали о таком раскладе событий и готовили его заранее.

– Могу я узнать причину вашего ухода? – Нестор отпил от края фарфоровой чашки.

– Конечно, это не секрет, – кивнул Франц и удивился необыкновенно вкусному кофе. – Замечательный напиток… Ах да, я попросту хочу посвятить больше времени учебе. Видите ли, мне нужно больше читать, нарабатывать практику.

– Это в самом деле важно. В вашем возрасте я пару раз бросал обучение, однако не сладко мне пришлось, наверстывая упущенное уже в осознанном возрасте.

– Почему же вы бросали?

– Юность! – рассмеялся барон. – Gaudeamus igitur, iuvenes dum sumus²⁶, in vino veritas²⁷ и carpe diem²⁸ – такие лозунги руководили мной; и, конечно, amorem canat aetas prima²⁹. В общем, в молодости меня мало интересовало обучение, я склонялся к приключениям и новым знакомствам.

– Но сейчас вы такой статный, ученый человек, – подметил Франц.

– Спасибо! Как я сказал, я взялся за ум, когда пришло время. Что насчет вас? Выходит, что вы не всегда присутствуете на занятиях из-за работы?

Кивнув белокурой головой, гость поджал губы.

– И на кого вы учитесь?

– На юриста.

Нестор д'Арно задумчиво перевел взгляд на книжные полки, словно пытаясь отыскать что-либо среди римских изваяний.

– У меня должны быть какие-то книги по правоведению, – протянул он. – Если вам понадобится такое, смело обращайтесь ко мне. А вообще, месье, мне думается, вы сделали неплохой выбор: столь нужная профессия принесет вам доход, только старайтесь, дерзайте…

Фразу его оборвал стук в дверь, за ней послышался голос:

– Ваше Благородие, карета уже готова!

– Ожидайте пять минут, – приказал барон и, не торопясь, вновь обратился к гостю. – Я уверен, вы очень старательный студент, но вам нужно больше времени, это правда. С удовольствием я не наблюдаю в вас моих черт, вы, в отличие от меня, трудолюбивый, и если захотите, то ваш ум приведет вас к звездам.

Растроганный Франц пролепетал:

– Вы очень добры, месье…

– Однако неужели нынешнему студенту столь тяжко живется, что время он отдает либо работе, либо учебе? Как же друзья и подруги?

– Друзья ведь тоже учатся, – улыбнулся молодой человек.

– А подруги? Или вы отдаете всю свою любовь Фемиде?

– Видимо, так, – пожав плечами, отшутился Франц. – Естественно, у меня есть друзья, но они часто заняты своими делами. К примеру, Леон – мой однокурсник, но и он усердно работает; Жозеф и Гаэль старше, они уже погружены в свою рутину; с Рене я тоже редко вижусь, так как она живет на Ла Файет, что очень далеко от моего дома, и сейчас ей, полагаю, не до меня.

Отставив чашку, барон серьезно свел брови. Перемены в его лице озадачили Франца, и он недоуменно спросил:

– Что-то случилось?

Хозяин внимательно посмотрел на молодого человека, но в то же время его взгляд обращался и внутрь себя. Вдруг он вновь попытался улыбнуться:

– Прошу прощения, всего лишь легкое недомогание.

– Вам лучше? – забеспокоился гость.

– Да-да, все хорошо. Месье, вы упомянули девушку? Как вы сказали: Эстер?..

– Рене, – поправил его Франц. – Быть может, вы знаете ее деда – месье Эрвье, он крупный акционер банка.

– Да, читал что-то в газетах, – допивая кофе, бросил Нестор. – И… Вы не видитесь с ней?

– К сожалению, – молвил Франц, припоминая светлое прошлое. – Раньше мы были неразлучны. С ней мир становится совсем другим: она точно солнце.

Поднявшись, барон прошелся по комнате, позабыв о посетителе; он остановился у окна.

– Что ж! – обернувшись, проговорил Нестор д'Арно. – Благодарен вам за визит и за работу, месье Ларошель.

Франц поклонился.

– Спасибо за вашу щедрость, Ваше Благородие!

– Не за что, обращайтесь.

Покидая комнату, гость едва ли не столкнулся со слугой, спешащим в кабинет барона. Человек постучал и напомнил про готовую карету. Франц спускался по лестнице, когда до него донеслась фраза:

– Распрягайте лошадей.

Вечно

Не стук, а грохот в дверь разбудил Рене. Испугавшись от неожиданности, она ахнула и прикрылась белоснежным одеялом, однако настойчивый посетитель вынудил ее подняться и открыть.

На пороге стоял месье Эрвье. Растрепанные волосы свидетельствовали о недавнем пробуждении; был и впрямь ранний час – только-только занималась заря. Несмотря на сонливость, вид его не внушал надежды на миролюбие; встревоженные глаза метали молнии.

– Оденься, – буркнул он; тогда щеки девушки зарделись. – В гостиной тебя ждет барон Нестор д'Арно.

Ошеломленная сей новостью, она некоторое время не двигалась с места, даже когда дверь захлопнулась перед ее носом. С помощью Полетт она наспех надела случайное платье и, чувствуя неладное, вышла.

Атласные занавески искажали утренние лучи, наполнявшие гостиную розоватым светом. Посредине, заложив руки за спину, стоял Нестор; без шляпы, без перчаток, с раскинутыми бортами сюртука – всегда опрятный, теперь он не позаботился о внешнем виде. Щеки его, бледнее, чем обычно, возможно, являлись следствием недуга или бессонной ночи. Понурив плечи, он походил на потерянного в большом мире ребенка.

Рене остановилась на последней ступени. Не замечая ее, Нестор не двигался и будто не дышал. Тогда она превозмогла себя и произнесла:

– Доброе утро.

Он вздрогнул.

– Мадемуазель Эрвье, – вместо приветствия обронил он.

Ожидая объяснений, она молчала. В гостиной они находились одни, поэтому никто не нарушал идеальную тишину, если она устанавливалась. Барон сделал пару шагов навстречу, но не осмелился подойти и поцеловать ее руку, как обычно: его собственные руки дрожали.

Грудь его вздымалась и тут же опускалась, как под прессом.

– Вы никогда не давали своего согласия… – выдавил он, кажется, спустя столетия безмолвствия. – Согласия на нашу свадьбу…

– Вас это не беспокоило, – дернув плечом, бросила девушка; бросила, словно камнем.

Выдохнув, он отвернулся и зашагал по комнате, бормоча себе под нос, в поисках оправдания:

– Я очень сильно любил… и люблю… вас. С моей стороны ужасно неволить… Я не прав. Это доставляло вам боль. Из-за этого вы никогда не чувствовали ко мне ничего, кроме ненависти. Никто не любит своих мучителей. Но я терзал вас, сам не замечая этого. Я любил… А вы страдали. Моим утешением было, что… моя любовь, она светлая, чистая. Я люблю вас, как ангела. Понимаете, раньше такого со мной не было. Я встречал многих. Я что-то чувствовал. Но, узнав вас, понял, что это была не любовь.

Сердце Рене впервые пронзило сочувствие к барону; она невольно ощущала себя сторонним слушателем его тайных мыслей; кто знает, может, он и не желал произносить их в слух, может, он забыл, что она здесь. Девушка опустила влажные глаза.

– Вы жалеете меня… – обомлел Нестор, становясь еще белее. – Вы жалеете меня. Спасибо. Значит, вы ненавидите меня не всей душой. Вы плачете обо мне. Значит, вы выделили для меня пару добрых чувств. Жалость близка к любви, а мне хватит и этого.

Он обратился к окну и некоторое время наблюдал за трепетом ветвей. Рене смахнула слезы.

– Да, я был не прав, – продолжал Нестор глухим голосом. – Я сам виноват в том, что сейчас чувствую. Мне нужно было изначально просить у вас руки, тогда я бы услышал отрицательный ответ и исчез бы…

Вновь обернувшись к ней, он, сжав мертвенные губы, покачал головой. Судорожный вздох потряс его.

– Как бы я исчез? Нет… Нет, я лгу вам, но, право, я не знаю, как бы я поступил… Это не отменяет факта моей ошибки. Если бы я поступил так, как положено, все было бы честно, ясно, правильно. Но вышло наоборот. Ради своего счастья я причинил вам муки.

С дрожью Нестор приблизился к лестнице и взялся за перила.

– Я надеялся, что вы смягчитесь. Думал, что это лишь дерзость юности. Вы были так счастливы, получив гитару, а уж как был счастлив я. Ведь наконец – на миг, на единый миг – ваша доброта открылась и мне.

Робко взяв ее руку, он проговорил:

– Простите меня, я так отчаянно надеялся, что не замечал правды, я жил в иллюзии все три года. Я казался вам тираном… Но я не такой. Вы сделали меня счастливым, делили со мной время по моей прихоти, говорили со мной, я чтил вас, как богиню, и убивал, как жертву. Если в вашем сердце есть хоть капля сострадания ко мне, я умоляю меня простить… Я вас… тебя люблю, Рене.

Она отняла свою ладонь и отступила на шаг. Барон так же отпрянул, испугавшись своей вольности.

Через силу он продолжал:

– Вы знаете молодого человека по имени Франц Ларошель?

Девушка встрепенулась; осознание пришло к ней не сразу. Широко распахнув глаза, она закивала.

– Извините мне мой вопрос, но я должен удостовериться в своей смерти: что вы к нему чувствуете?

Не понимая, откуда барону известно о ее друге, Рене подалась вперед, переживая; тысячи вариаций неприятностей, которые могли случиться с Францем, роились в ее уме.

– Что с ним?

– Ответьте на мой вопрос, прошу, – взмолился Нестор, хотя ответа уже и не требовалось.

Опираясь на перила, чтоб не упасть, Рене подавила тревогу. Барон ждал в нервном напряжении.

– Я люблю его.

В трех этих словах звучала неподдельная нежность и волнение; щеки ее залились румянцем.

– Я люблю его, – повторила Рене, чувствуя, как сильно бьется ее сердце.

Убитый два раза подряд, Нестор смотрел на нее, не в силах сдвинуться. Он приложил холодную ладонь ко лбу.

Девушка выпрямилась, придя в себя. Наблюдая за ним с удивлением и печалью, она заметила, что ей стало легче. Словно так и должно быть. Словно роковым словам суждено было прозвучать.

– Что мне теперь делать? – еле слышно, точно из-под земли, прошептал Нестор д'Арно.

– Уходите, – так же тихо ответила Рене.

– Я не могу, – срывающимся голосом пробормотал он. – Не могу… Как?.. Как?..

– Да, уходите, – твердо убедившись в правильности решения, кивнула девушка.

Нестор не шелохнулся; однако это не являлось проявлением упрямости; он потерял контроль над собой и каждое мгновение рисковал упасть.

– Навсегда?

Этот звук облетел всю комнату; каждая картина услышала его, и, если бы изображение имело душу, оно бы застонало.

– Навсегда, – отозвалась Рене.

– Можем ли мы продолжать общение?..

– Нет, – оборвала она. – Вы должны уйти совсем.

Нестор, шатаясь, сделал шаг к ней. И оступился, упав на колени.

– Если вы когда-нибудь… – сотрясаясь, заговорил он. – Когда-нибудь передумаете. Позовите меня… Напишите мне письмо… Я приеду в любой момент.

Барон поднял на нее умоляющий взгляд и вновь наткнулся на сострадание; такое далекое, каким Бог может сострадать смертному.

– Я буду любить вас вечно… Вечно…

Уголок губ девушки дрогнул:

– Вы не верили в вечную любовь.

Обхватив руками голову, Нестор сидел, как моряк, после кораблекрушения, без чувств взирающий на море и разбитое судно. Наконец он поднялся. Морщины испещрили его лицо. Он подошел к выходу, когда Рене сошла с лестницы и обратилась к нему.

Нестор обернулся. От его единого вида растаял бы самый мощный ледник.

– Вы просили прощения, – мягко сказала девушка. – Я вас прощаю.

Слезы вопреки его воле затуманили взор и скатились по щекам.

– Благодарю.

Дверь за ним закрылась; Рене осталась одна.

Затаив дыхание, она глядела перед собой, забыв о времени. Невероятное облегчение радовало ее сердце. Девушка невольно улыбнулась; ликование ее сравнимо было с триумфом заключенного, помилованного прямо на эшафоте. Стало в разы легче дышать. Удавка рока, казалось, отпустила ее.

Хоть она и жалела Нестора всем сердцем, однако его уход воспринялся ею за избавление, исцеление, воскресение.

«Я свободна,» – пронеслось в ее мыслях.

– Чертовка!

Резкое восклицание вырвало ее из раздумий; на пороге гостиной возвышался месье Эрвье. Взбешенная фурия меньше бы напугала Рене в сей момент.

– Потаскуха! – в гневе орал он так, что слышал весь дом. – Собака!

Приблизившись к девушке, он отвесил ей жестокую оплеуху, затем вторую, по другой щеке; Рене потеряв равновесие, рухнула ничком и закричала сквозь боль.

– Чтоб ты провалилась со своим выродком!

Едкие фразы хлеще ударов жгли ее. Она кричала в пол, обняв голову с разметавшимися волосами.

– Надо было придушить этого щенка, когда тот еще в пеленках лежал! Всю жизнь нам испоганил! И тебя за одно с ним! Дура, ну дура!.. Такого человека оттолкнуть! Спустя три года! Три года!..

Не разбирая его слов, а внемля только своему плачу, Рене все лежала, сжавшись, у самого входа. На шум сбежались слуги, но не смели приблизиться.

– На твою радость мать слегла с лихорадкой, она бы тебя убила! Еще придет время, ничего. Еще поплачешь и ты! Куртизанка!.. Что ты натворила! Ты расстроила свадьбу! Ради какого-то нищего!

Она почувствовала, что месье Эрвье отдалился от нее, и подняла красное от ударов лицо.

Толпа слуг посторонилась, извергнув старушку – Полетт. Она сию секунду подбежала к молодой госпоже и заключила ее, вздрагивающую, в объятья.

С презрением наблюдая эту сцену, старик Эрвье сплюнул:

– Не о том ревете, бестолочи. Догонять барона надо, умолять и прощения просить! Эх, сволота!.. Ты не представляешь, какие планы ты мне угробила, какое будущее бы тебе открылось с ним. Посмотрю я, как ты заживешь со своим Францем! Где-нибудь в подвале с крысами, ведь на большее он не способен.

Грозно подойдя к сцепившимся на полу женщинам, он прорычал в лицо Рене:

– Нет. Нет, никакого барона ты не заслуживаешь. И о Франце позабудь. Я беру все в свои руки. Будет ли твой муж тебя любить, будет ли бить, будь он самим палачом или садистом – мне все равно, живи с этим, как тебе заблагорассудится. От лучшего ты отказалась – получай худшее.

Полетт подняла девушку и повела на второй этаж, в ее комнату.

– Все вон! – огрызнулся на слуг старик. – Пошли вон!

Заперев дверь на ключ, верная служанка уложила госпожу в постель, но Рене тут же подскочила.

– Милая моя, мне нужно бежать! – прошептала она в мольбе.

Полетт аккуратно дотронулась до ее алых скул, горевших от пощечин.

– Сильно болит?

– Полетт, я должна уйти отсюда.

Старушка закивала, пряча скорбные глаза:

– Но как?

С минуту девушка лихорадочно обдумывала план; наконец, она посмотрела на Полетт и уверенно приказала:

– Попроси у садовника Кателя его личную одежду. Любую, с которой ему будет легче расстаться. Пусть она будет рваная, без разницы. Он даст тебе ботинки, брюки, рубашку и, возможно, какой-нибудь жилет. Я знаю, он хороший человек, он пойдет навстречу. Мы с ним почти одного роста и телосложения, так что меня могут принять за него, не глядя на лицо.

Седые брови Полетт поползли вверх, но она не протестовала; не существовало такой силы, что заставила бы ее перечить своей юной госпоже. В прикроватной тумбе она отыскала кошелек.

– Передай это Кателю. У Валентина попроси картуз, мне нужно прикрыть голову.

– И спрятать волосы, – добавила служанка.

– Это не проблема, – легко отозвалась Рене и подошла к письменному столу.

Из верхнего ящика она достала ножницы, которые часто использовала, мастеря что-то своими руками. В считанные секунды лезвия отсекли крупные пряди; теперь волосы даже не касались плеч.

Ровно через четверть часа Полетт принесла все необходимое в комнату Рене. Новый ее гардероб составляли: бурые штаны с потертыми коленями, белая рубашка, старомодный пиджак и желтый клетчатый картуз; на полу ждали нечищенные ботинки, точно садовник снял и отдал их Полетт, как только она попросила.

Облачившись в сие одеяние, девушка подошла к зеркалу, не узнавая себя.

– Мы не прощаемся, Полетт, я напишу тебе, – сказала Рене и обняла старушку. – Никого нет?

– В коридоре никого. И на первом этаже пусто. Месье Эрвье приготовил карету и уехал.

Девушка оставила комнату и, оглядевшись, осторожно вошла в кабинет деда. Здесь всегда царил идеальный порядок. Стараясь его не нарушить, Рене на носках приблизилась сначала к письменному столу, но ящики остались запертыми на ключ, затем осторожно открыла узкий шкаф, где висели пиджаки; поочередно погружая ладонь в карман каждого из них, она выудила три банковских билета на полторы тысячи франков, видимо, позабытых месье Эрвье.

Очаровательная воровка осмотрела комнату; не заметив в ней изменений, она тенью шмыгнула в коридор.

На

обломках

жизни

Леон зажег свечу, и в рыжем свете выступили очертания узкой комнаты. Часто на полу в беспорядке валялись книги, бумаги, тетради, обычно кровать не застилась, стол являлся олицетворением хаоса; однако сейчас комната словно увеличилась в размерах, ведь в ней наступила эра порядка: любой желающий мог бы спокойно пройти от кровати до двери, не споткнувшись и не упав при этом!

Но вещи не просто пропали с поля зрения, они исчезли совсем: книги не отправились под кровать или на полку, одежда не перекочевала в шкаф; все ушло в чемодан.

Небольших размеров, округлый, он притаился у открытой двери, ожидая выхода. Огонь свечи придавал ему ржавый оттенок. Он вместил все вещи, которые делали это пространство домом, он заключил в себе мир и, видимо, гордился этим, выпятив брюхо.

Сев за пустой письменный стол, где остались лишь чернила и одинокий листок бумаги, Леон оперся щекой о кулак.

Черная тоска отягощала его сердце и пичкала ядовитый ком в горло. Он до сих пор не мог поверить, что потерял работу, остался с несколькими франками на руках, не способный больше платить за квартиру; на такое количество денег долго в Париже не прожить. Мысль остаться вызывала в нем вопросы, мысль уехать обратно в деревню – негодование.

Молодой человек выбрался из глуши, чтоб учиться в Париже; он добился своей цели. Жизнь преподнесла ему очередной удар – он оказался фатальным. Уехать домой означало сдаться, признать себя побежденным. Первое время он отвергал назойливую идею о возвращении; в деревне бы его встретили старые знакомые, они засвидетельствовали бы сей крах. Как бы отреагировали они: потешались бы? сожалели? В родных краях он не смог бы продолжить обучение, так что стоило сразу позабыть о любимом деле и о мечте. Кем бы он стал? Пастухом? Скорее всего.

Жить до самой смерти в нужде… От сего факта своей судьбы он бежал долгие годы. И вот щупальце рока вынуло его из пучины удачливых и выгравировало на его лбу «уволен».

За отрицанием последовало отчаяние, смешанное с принятием. Тогда Леон собрал вещи.

Но оставалось нечто, заставляющее его колебаться.

Франц. Человек, с которым он пережил взлеты и падения, первый, с кем он заговорил в столице, первый, кто ему улыбнулся и пошел на встречу, помогая со всем: от мелочей, до настоящих неприятностей. Франц, который понимал его, как никто другой, кого никто и никогда не заменит. Его друг, натерпевшийся едкого характера Леона. Будет ли он рад освобождению комнаты? Ведь дружба их за последние три месяца обратилась едва ли не во вражду.

Искренне сожалея, Леон взялся за перо, чтоб оставить другу письмо.

Скрипнула входная дверь, и раздались шаги. В коридоре зажглась лампа. Оторвавшись от бумаги, молодой человек заметил осторожно заглянувшего к нему Франца.

– Здравствуй, – произнес Леон сиплым от долгого молчания голосом.

– Привет, – друг робко перешагнул через порог. – У тебя так чисто.

Хозяин комнаты оглядел владения и не без грусти пожал плечами; он объявил извиняющимся тоном:

– Я уезжаю.

Присев на край кровати, Франц с удивлением вытаращил глаза.

– Уезжаешь? – повторил он, дабы смысл быстрее усвоился. – Почему? Что случилось?

– Меня уволили, – без предисловий констатировал тот.

Друг непонимающе нахмурился:

– И это повод? Сейчас всех увольняют. Ты и сам знаешь, что времена настали непростые. Нужно собраться.

– И уехать.

Франц положил руку ему на плечо и твердо посмотрел в глаза.

– Нет, не уехать. Надо бороться. Ты приехал сюда, чтоб быть юристом, это твоя мечта. Ты столько сделал, чтоб оказаться в Париже, столько отдал, чтоб учиться в университете. Подумай сам: ты был простым деревенским пареньком, крестьянином, а теперь – студент, юрист! Осталось совсем немного проучиться. Любая компания тебя возьмет, потому что у тебя не просто навыки и предрасположенность к такому делу, а талант! Ни в коем случае нельзя плевать на него, нельзя отчаиваться и бросать все достижения у самого финиша, на пороге счастья. Тебя выгнали с работы? Допустим, она тебе нравилась? Нет. Считай это за избавление, теперь у тебя есть больше времени на учебу, чтоб в будущем отдавать себя любимой работе…

Оборвав речь, Леон обнял друга, благодарный за столь искренний порыв помочь. Франц похлопал его по спине и засмеялся.

– Но у меня нет денег, – сокрушенно признался Леон, садясь на пол.

Франц присел рядом с ним.

– Ты же не один. У тебя есть я.

Пламя свечи тревожило их тени. Капли дождя затарабанили по стеклу, засвистел ветер, просачиваясь в оконные щели.

– А ты еще уходить собрался в такую погоду, – хмыкнул Франц, легко ударив товарища кулаком в бок. – То есть, ты бы не попрощался со мной? Вот нахал. Ты меня удивляешь.

– Прости, – выдавил Леон. – Я правда хотел уехать, не попрощавшись. Не знал, что тебе сказать. Не знал, захочешь ли ты вообще слушать меня, ведь в последнее время я наговорил тебе ужасно много гадостей.

– Все хорошо. Теперь точно все хорошо, – утешил его друг. – Потому что ты все-таки не успел уехать и, значит, не успел совершить ошибку. Останешься здесь, продолжишь идти к мечте, а там, глядишь, какие горизонты тебе откроются!

Посмотрев на письменный стол, где лежал нетронутым лист для письма, Леон улыбнулся:

– Славно, что ты вовремя подоспел. Мне не пришлось изводить бумагу.

Из

-

под

козырька

картуза

В воздух примешался запах вечера. За стеклом, в синей дымке, распластавшейся между домов, сыпались хлопья снега.

«Рваный зонт», укрывая всех желающих, собрал в себе не только частых посетителей, но и случайных прохожих. Поэтому разговоры поутихли, голоса понизились, компании молодых людей сгруппировались и отделились от новоприбывших в дальний угол. Непривычно-светские беседы полились ручьями.

На пороге появилась дама в серой шубке в сопровождении мужчины; он снял шляпу и отряхнул ее, оглядываясь.

– Вы уверены, мадам, что желаете переждать снегопад здесь? – недоверчиво протянул гость.

Открывшаяся дверь толкнула его в спину, что снег осыпался с плеч.

– Прошу прощения! – воскликнул вошедший юноша, но его извинения наткнулись на строгий взор.

Угол, оставленный светом, зашевелился. Притаившаяся там компания обернулась и на мгновение позабыла о мрачной тишине, которую обязалась блюсти; радостные возгласы исторглись из тьмы:

– Франц!

– Неужели ты пришел?!

– Как видите, – смущенный вниманием, сказал молодой человек. – Странно, тут довольно пусто. И всегда так?

– Сейчас «Зонт» наоборот полон, – усмехнулся Гаэль. – Люди не оказались готовы к снегу зимой.

– Да разве это снег! Поезжайте в Мут – вот где зима, – Сент-Огюст покачал головой; впервые за долгое время эмоциональное восклицание его не относилось к вольнодумным призывам.

У окон схлестнулись первые волны негодования: почтенного возраста господин взметнул трость и хорошенько стукнул ею об пол.

– Написано: «Кафе»! По итогу же – конура собачья! – сплюнул он с гневом. – Ни столов, ни стульев. Где хозяин – черт знает! Что за место!

– Хозяин, к несчастью, разорился, – ровным тоном пояснил Леон.

– Тогда пусть убирает вывеску и закрывает свою забегаловку. Нечего народ дурить.

Нагнувшись к товарищам, Жозеф шепнул:

– Ишь чего хочет! Закрыть наш «Зонт».

– Пусть мечтает себе, – прыснул Гаэль.

Тем временем Леон продолжал:

– Вас никто не дурит, вы вольны судить сами: идти вам в это кафе или нет. Раз вам здесь не по душе – вы в праве уйти, месье.

Дернув черной бровью, старый господин с презрением ответил:

– Я не отрицаю моей вольности судить так или иначе. Я отрицаю то, что сие заведение – кафе, как указано над входом. Уж если у хозяина проблемы, то зачем он не закроет…

– За тем, что бедным людям нужен приют, – вставил Жак, перебив его. – Посмотрите по сторонам, вы не один из пришедших, но один, кто недоволен крышей над головой.

– Бедным людям, – фыркнул один из гостей в пальто с пышным воротником.

– Вот именно, – поддакнул господин и бросил оценивающий взгляд на компанию молодых людей. – Кто среди нас еще бедный.

Уменьшенное подобие толпы взволновалось; пробежался ропот, похожий на предупреждающий рык собаки. Некоторые постояльцы с отвращением отвернулись, другие с вызовом задрали подбородки.

Гаэль засучил рукава до локтей.

– Ты чего? – встревожился Франс; друг ответил ему многозначной улыбкой:

– Припугнем его?

– Повторюсь, – громко сказал Леон. – Вас никто не держит, можете идти, если вам не нравится здесь.

Удержав Гаэля за плечо, Франц принялся отговаривать его от драки, однако бойкое настроение разделяли теперь и другие пылкие головы.

– Говорят тебе: пошел прочь! – бросил рабочий, выйдя навстречу к господину. – Не нравится наше общество – так гуляй себе! Чего хочешь от нас?

– Прикопался к слову, – проворчал студент.

– Нам нет до тебя дела! Тяфкай, сколько хочешь, – устало произнес кочегар с красным лицом.

– Убирайся! – просипела сама тьма.

Едва затих последний голос и не успел прозвучать следующий, послышался негромкий, но задорный мотив забытой песни:

Зовется он то «чернь», то «сброд»,

Но имя гордое – «Народ» –

Превыше всех имен!

Но настоящий, лютый скот –

Круг богатеев, класс господ –

Да будет он казнен!

Старый господин был не совсем точен в описании зала: у окна все еще стоял стол и две лавки. На одной из них, словно на коне, восседали два мальчика; один из них – юный певец. С темной стороны комнаты на него глядели с одобрением, с другой – прожигали ненавистью.

– Мадам, я настоятельно рекомендую вам удалиться, – проговорил человек в твидовом сюртуке, склонившись к прелестной шапочке. – Это место нечисто.

– Конечно, – шмыгнул кто-то. – Не слыхали, что здесь водятся духи?

– Да-да, проваливайте. Место зря не занимайте.

– Что за нижайшая степень бескультурия! – нахмурился гость, снимая цилиндр. – Они полагают, что мы не можем им ответить?

– Мы можем, месье, – кивнул ему рядом стоящий незнакомец с напомаженными волосами. – Однако не будем падать столь низко.

– А мы – будем! – крикнул мальчишка, вскочив на скамью, и поднял сжатый кулак.

Неожиданно чужая ладонь опустила его тонкую руку; мальчик обернулся и с удивлением опознал хозяина кафе. Никто не заметил, как он пришел.

Мар устало обвел глазами собравшихся. Воинственные завсегдатаи умерили пыл, новые гости недоумевали, наблюдая перед собой низенького и жалкого на вид человека.

– Господа, – изрек он. – Приношу вам извинения за неудобства. Видите ли, я не мог предвидеть ваш визит, поэтому вы нашли мое кафе таким, какое оно есть. Даже если бы я и рассчитывал на таких гостей, то ничего не смог сделать, ведь мой «Зонт» в упадке. Может, настанут лучшие времена, и тогда вы придете сюда… Но пока я лишь развожу руками. Увы. Как говорится: vae victis³⁰.

Не дослушав его, добрая половина гостей покинула кафе, негодующе бормоча. Как только толпа вылилась на улицу, пожаловал новый скиталец: щуплый паренек с черными от сажи щеками; видимо, трубочист. Желтый картуз скрывал его глаза, но не всегда удачно: они то и дело блестели, изучая обстановку.

Растерянность выражала его замершая у входа фигура. Первые секунды путник, видимо, намеревался уйти, но что-то остановило его.

В это время народ, теснившийся ранее, занял всю площадь комнаты. Жак поприветствовал нового гостя, протягивая руку:

– Не робейте, чувствуйте себя как дома, месье. Вам нужна помощь?

Паренек качнул головой, обронив:

– Нет, спасибо.

Пройдя к столу, он присел у окна и, достав газету, спрятанную под пиджаком, принялся читать.

Однако за весь вечер упорного чтения он так и не перевернул ни единой страницы; взгляд его оставался недвижим.

Друг

видит

сквозь

маску

Незнакомец, свернув наконец газету и сунув ее за пазуху, покинул кафе одним из последних. Опустив голову, он вышел на улицу Отфëй и вскоре завернул на улочку Серпант.

Луна склонялась к горизонту; небо на востоке бледнело, ставя под сомнение величие звезд. Занимался пока еще робкий рассвет. Острые тени домов становились гуще, в то время как пролеты меж ними светлели.

Оказавшись на Ла Арп, человек, задумчиво глядя под ноги и держа руки в карманах, перешел дорогу и укрылся в сумраке. Темнота обратилась безоружной: она не смогла спрятать прохожего от преследования; слишком глубоко погруженный в думы, юноша не заметил, что за ним идут по пятам. Только на углу Серпант, выступив из тающей ночной мглы, преследователь пожелал себя обнаружить: то был мальчишка в широких полосатых штанах и в берете – Мармонтель. Он внимательно изучил бредущий силуэт и поспешил с ним поравняться.

Молодой человек никак не отреагировал на появление попутчика, видимо, ничего и не заметив.

– Мадемуазель Эрвье?

Разоблаченный незнакомец замер и обратил внимание на своего спутника. Мальчишка оказался прав; под козырьком картуза вспыхнула пара черных глаз. Рене, прежде не узнанная никем, не укрылась от бдительности маленького оборванца. В замешательстве она не знала, что говорить; ее несколько огорчало, что даже такой «костюм» не маскирует ее полностью.

Не скрывая восхищения, Мармонтель улыбался, дивясь такому повороту событий.

– Вы посетили наше собрание! В таком… – он почесал за ухом, пытаясь найти подходящее слово. – Наряде. Пока что это кажется странным, но я ждал, что будет именно так! Да-да, я видел в вас схожий дух. И вот вы пришли. Но что-то ведь случилось, да?

Кивнув ему, Рене медленно продолжила путь, увлекая его за собой.

– Тише, – шикнула она. – Ты прав, кое-что случилось. Все знают: готовится бунт, а может быть и больше.

Девушка оглянулась по сторонам; ряды окон темнели и не выражали признаков пробуждения. Всей правды знать ему не обязательно – так подумала Рене и продолжила:

– Я решила действовать. Помочь восставшим, «следовать за ними».

– Мадемуазель, вы – настоящий санкюлот! – воскликнул Мармонтель и вспыхнул: такого комплимента он не говорил никогда и никому. – Вы теперь всегда будете приходить в «Зонт»? Я могу вас со всеми там познакомить. Они не знают меня, но я знаю их. Слышали вы, о чем мы сегодня говорили? Ах, вы ж пришли позже, когда ушли эти снобы. Еще бы чуть-чуть и устроили бы мы им трепку!

Мальчишка сменил восторги на шепот:

– До их пришествия речь шла о заготовке патронов. У Мара есть мушкетон и картечь, у Сент-Огюста – ружье; не думайте, что этого мало! «Зонт» маленький, но наше общество – куда больше! Кайе и Жарр уже третью ночь подряд отливают пули, у Планеля целых десять ружей, Ландре запасся порохом, как и Атталь с Робером, Шамплен заявил, что хранит сотню патронов, у Тьозо – коллекция пистолетов, братья Фурмон – владельцы оружейной лавчонки! Я долго могу перечислять. В общем, вы поняли, что мы готовимся. Мы условились при первом же волнении встретиться в «Зонте» и раздать оружие каждому нашему товарищу. Приходите и вы.

Они остановились там, где Ла Арп, разветвляясь, как река, обнаруживала приток – улицу Расин.

Рене снимала меблированные комнаты на втором этаже; окна все, устремленные на запад, на данный момент пропускали лишь тьму.

Прикрыв дверь за юным гостем, хозяйка повесила картуз и пиджак на крючок и зажгла лампу. Вполне просторная гостиная предстала перед Мармонтелем; у окна расположился стол, рядом с которым возвышался узкий шкаф, с другой стороны стены стоял диван.

– Присаживайся, – предложила Рене, а сама достала из выдвижного ящика лист бумаги, чернильницу и перо.

– Ба, теперь вы живете тут, да? – осведомился мальчишка, улегшись на подушки. – Здесь по-свободнее. Кстати, да я не рассказал вам, как стырил тромблон сегодня. Или вчера. Да, вчера, я ж не спал! И отнес его Сент-Огюсту. Он, можно сказать, наш лидер. Не судите по его виду, послушайте лучше его речи! Не зря его зовут Сен-Жюстом! Правда, приход незваных гостей его огорчил: теперь он опасается, что кто-то из вчерашних людей донесет на нас. Сейчас же доносы клепают по любому пустяку. Кого-то уже пытались сцапать легавые. За Гаэлем следил странный тип. Поэтому Сент-Огюст вообще не любит новеньких, каждого тщательно проверяет, в отличие от Эжена – ему нет дела, он постоянно лобызается с Софи – и в отличие от Жака. Это он вчера с вами поздоровался. Но не беспокойтесь, я поручусь за вас.

Пока слова его неустанно текли, Рене закончила писать, сунула письмо в конверт и запечатала его. Повернувшись к Мармонтелю, она попросила:

– Отнеси это по моему старому адресу, передай в руки Полетт. Ты же помнишь ее? Только аккуратно, пусть никто тебя не заметит.

Мальчишка подскочил и принял конверт.

– Конечно, мадемуазель! Ваша добрая служанка не должна беспокоиться о вас. И вы не беспокойтесь, – он засмеялся. – Я – мало заметное существо!

Снова порывшись в ящике, Рене протянула гостю пять франков. Мальчишка с неохотой принял деньги, но искренне поблагодарил.

– Что ж! – улыбнулся он, уходя. – Этого хватит не только на завтрак, но и на порох!

Sic itur ad ultiōnem³¹

– Ты обещаешь, что мы пойдем гулять? – жалобно, но со скрытой улыбкой спросил Тома.

Гаэль пошевелил тлевшие в камине бруски и расстелил на полу тюфяк, предварительно выбив из него пыль.

– Ложись, – сказал он, точно не заметив вопроса. – Ну, тепло?

– Тепло, тепло, – укладываясь, протянул ребенок. – Так ты обещаешь?

– Только если ты поспишь.

Солнце светило ярко, голубизна неба спорила с морскими глубинами – день был в разгаре. Освободившись от снега, мокрые крыши отражали лучи, как зеркала. Гаэль, подойдя к окну, задернул его лоскутом ткани, служившим занавеской; комнату наполнил тускло-золотой свет.

– Не спать две ночи подряд, так не годится, малыш.

– Ты ведь тоже не спишь, – возразил мальчик и зевнул.

Гаэль улыбнулся:

– Ты еще маленький, поэтому должен много спать.

Повернувшись на бок, спиной к камину, Тома закрыл глаза. Молодой человек бесшумно направился к выходу из комнаты.

– Только давай мы пойдем гулять не в «Зонт», – подал голос ребенок. – Сходим в парк? Купим чего-нибудь поесть?

– Хорошо, – согласился старший, прикрывая дверь.

Услышав тихий скрип, Тома поднял голову.

– Ты уходишь?

Гаэль вновь показался на пороге и сел рядом с камином.

– Вовсе нет, – успокоил он. – Попросту не хотел тебя тревожить.

– Тогда сиди тут, – пролепетал малыш, погружаясь в дремоту. – Так спокойнее.

Кивнув, Гаэль улыбнулся и погладил волосы младшего братца; за продолжительное время в нищете они, хоть и не напоминали солому, но стали в разы жестче.

«Быть может,» – думал молодой человек. – «Это Тома повзрослел. Либо мои ладони настолько огрубели».

– Расскажи сказку, – еле слышно попросил мальчик.

Старший в задумчивости сощурился, стараясь воспроизвести в памяти хотя бы крошечный отрезок сюжета, но безуспешно. На помощь ему снизошло вдохновение:

– В одном маленьком городе жил человек, – начал Гаэль, и ровный его голос смешивался с редким треском раскаленного дерева. – Ему казалось, что жизнь его весела и полна; полна всего: света, радости, любви. В то же время далеко на небе жил ангел, но по неосторожности небо не удержало его. И ангел очутился среди людей – жестоких и злых. По воле случая его нашел тот самый человек. Они воссоединились и стали братьями. Тогда человек понял: до этого его жизнь не была полной, в ней было недостаточно света и не так много любви. Точнее, от него исходило не так уж и много света и любви.

Умолкнув, он посмотрел на заснувшего ребенка. Он лежал, раскинув руки и поджав ноги, словно на самом деле упал с неба.

– Да, вот такая аллегория, – шепот снова вклинился в тишину. – Потом тот человек взялся за обучение сего ангела, ведь им тоже не подобает быть безграмотными. И тут-то он понял, почему небо оставило маленького Люцифера, – смешок, наполненный любовью, преобразил лицо Гаэля. – Прошли годы с тех пор, как человек стал обучать его латыни и философии, лишь бы ангел не превратился в банкира! Ходят слухи, они все еще учат…

Он убрал руку с головы Тома и медленно поднялся. Ничто не тронуло крепкий сон ребенка.

Закрыв за собой дверь, Гаэль вошел в тесную комнату, предназначенную для него одного. Узкое окно на потрескавшейся стене напоминало прорезь в келье. На полу помещался лишь тюфяк, неравномерно набитый соломой, квадратная тумба с одним выдвижным ящиком – на месте отсутствующего второго зияла дыра. На тумбе покоился кувшин с водой, чернильница и карандаш; в ряд лежали огрызки оберточной бумаги, свернутой для пуль.

Выдвинув ящик, чтоб взять еще один лист, Гаэль, застигнутый мыслями, замер, созерцая хаос, ограниченный четырьмя дощечками; письма, наброски, тетради – все смешалось в единую кучу.

Его пальцы выудили конверт. Давно распечатанный, он был слегка измят. Внутри виднелось письмо и ровно плывущие строки; то тусклые, то густо-черные, они, видимо, были написаны не за один день; достав письмо, молодой человек в тысячный раз перечитал:

«Гаэлю Вюйермозу.

Мой милый сын, с каждым закатом для меня угасает надежда увидеть тебя снова. Поэтому я обращаю мои, быть может, последние, мысли к тебе.

Не хочу ничего от тебя утаивать: прошло больше года после нашей разлуки; я пользуюсь только одной комнатой из всего дома, так как остальное сдается в аренду. Работа отныне не приносит дохода, денег почти не осталось. Я пытался искать другую работу: сначала я переводил тексты и зарабатывал двадцать су в день. Так прошли три месяца. Но мне перестали исправно платить, вскоре я перебивался десятью су в день. Не привыкший есть один хлеб, я сетовал на нищету, однако, когда для меня исчез и хлеб, я уже благословлял ушедшие дни лучшей жизни; кусок хлеба казался мне богатством. Надо было взять себя в руки; я продал книги, а затем и себя. Граф Демерлен принял меня к себе на службу и я, приобщившись к его слугам, обрабатывал поле.

Часто я представлял, что продуктами, данными всей этой огромной землей, можно накормить десятки босых ребятишек.

На окраине поля, где росли замечательные яблони, каким-то образом оказалась девочка лет пятнадцати; в ободранном платье, похожим на лохмотья. Она сорвала яблоко и скрылась. Вечером я узнал, что она уже в арестантском доме.

Мне приходится оставить службу у графа. Я чувствую себя хуже.

С недавних пор силы покинули меня, вставать с кровати тяжелее. Я тороплюсь писать, боясь, что не успею попрощаться с тобой. Хотя бы и на бумаге.

Ты всегда был мне очень дорог. Я тешу себя надеждой, что если ты далек от меня, то ты далек и от горя. Единственное мое желание – твое благополучие. Узнай я о твоей хорошей жизни, дорогой сын, сколько радости бы это мне доставило, сколько сил, вероятно, вселило! Если Моретти будет в добром здравии к твоему возвращению, то я не могу назвать слуги вернее его; он поможет тебе оправиться от горя.

Будь счастлив!

Бесконечно тоскую по тебе.

Ф. Равелло, твой отец

1842».

Дойдя до конца, Гаэль продолжал всматриваться в бумагу, будто она рисовала ему картины прошлого; если бы взгляд обладал температурой, письмо бы сгорело прямо в его руках. Каждый раз, изо дня в день, читая эту исповедь измученной души, он чувствовал под собой пропасть. Светлые чувства низвергались туда, на самое дно. Им давно позабылся момент, когда в первый раз это письмо было прочитано; в тот день, растерзанный каждым словом, Гаэль схватился за сердце, затем за голову; и зарыдал. С каждой слезой в нем иссякала доброта, столь присущая ему в детстве и юношестве. Высохло его лицо, и вместе с тем высохла его душа. С тех пор ему не приходилось испытывать тоску или жалость, глаза его неизменно оставались суровыми; единственное исключение – Тома; вот для кого Гаэль хранил человеческую сущность, вот к кому испытывал самое высокое и блаженное чувство – любовь. Остальное для него превратилось в прах; мир разделился на тех, за кого нужно отомстить, и тем, кому нужно отомстить. Ад стучался в доски его пола и приказывал: «Иди!». Он со всем соглашался, объявив жизни вендетту. Революция была одним из способов ее осуществления.

Его не посещала мысль о том, что, весьма вероятно, никто не виноват в несчастье его отца; кризис, который Гаэль рьяно обвинял, настал несколько позднее. Это вовсе не трогало его. Он убедил себя в верности своих суждений, оставалось лишь следовать к намеченной цели.

Гаэль поместил письмо в конверт и, выкинув из ящика всю бумагу, достал со дна пистолет. Любуясь им, он невольно стал насвистывать непонятную мелодию, известную ему одному, но вдруг замер, нахмурившись.

Приподняв край тюфяка, он отодвинул дощечку в полу и спрятал оружие там.

Рок

потирает

руки

Улицы трещали от натиска людей; толпы голов в шляпах разных мастей стекались неизвестно откуда. Не появлялось ни единого мига тишины, народ горланил, перебивая друг друга, рабочие негодовали, женщины сетовали. Студенты, черной массой потрепанных сюртуков сгрудились в центр, громкими голосами возвещая:

– Отмена банкета!

– Запрет на собрания и шествия!

Сухопарый парнишка воскликнул, подогревая ярость толпы:

– Нас заковывают в кандалы!

Женщина, скорчив гримасу, сплюнула:

– Обогащайтесь, господа, и вы станете избирателями!³²

– Нам отказывают в избирательном праве! – прорычал рабочий и разорвал правительственное объявление.

– Мы имеем право представлять свои интересы в правительстве!

– За права рабочих! Гнать в шею этих зажравшихся!

– «Реформа» нас больше не поддерживает! – снова взял слово студент, перекрикивая десятки голосов. – Они боятся за свою партию, им плевать на нас!

– Призывают нас оставаться дома! – засмеялся кто-то басом; смех этот не сулил ничего хорошего.

– На, выкуси! – ветер подхватил огрызки газеты и уронил в грязь.

– За избирательное право! – вопили одни.

– Реформ! Реформ! – требовали другие в гневе.

Франц горящим, недоуменным взглядом обводил людей, не в силах поверить в случившееся. Он еще раз прочитал объявление правительства об отмене банкета на Елисейских полях, а также всех других собраний. Неужели так просто можно пренебречь нуждой народа, состоящего из тысяч жизней? В случае неповиновения – сила, принуждение. Его сердце издало стон, если бы могло.

– Здравствуй, рабство! – крикнул оборванец, но его клич потонул в море шума.

– Им всем начхать на людей! Пора взять дело в свои руки!

Раздался топот копыт, и на углу улицы показалась конная полиция. На фоне тускнеющего неба выступили двууголки с трехцветными кокардами.

– Фараоны! Рыжие! – подняли гул оборванцы. – Легавые!

Вооружившись дубинками, отряд полицейских налетел на толпу, разбив ее на части. Люди бросились в рассыпную. В суматохе они сталкивались друг с другом, налетали на крупы лошадей, тогда цепкая рука представителей порядка хватала их за шиворот и уже не отпускала. Один человек с размаху бросил бутылку в витрину магазина; осколки дождем посыпались на тротуар, однако лошади не испугались. Палочные удары достались голове и плечам вандала.

Едва не сбитый с ног натиском бегущих людей, Франц, не желая быть пойманным, последовал их примеру и прошмыгнул в сеть узких улочек; первое время он несся во весь опор, но, убедившись, что погони за ним нет, молодой человек выдохнул и перешел на шаг. Он постоянно оглядывался: сердце в его груди стучало, как десяток коней, летящих галопом.

Стопы сами привели Франца на Сен-Жак, домой. Осознал он это, только когда увидел знакомые окна; голова его не поддерживала ни единой мысли, каждая растворялась в новой, порождая волнение.

Прислонившись к стене дома и пытаясь отдышаться, он заметил во мраке вечера тень, свернувшую с Сен-Северен и надвигающуюся на него. Вскоре он распознал в этом силуэте Леона; скорее всего, тот тоже бежал от полиции.

Друг приблизился и, уставший, присел на землю. Лоб его пересекала тонкая рана, похожая на морщину; по виску стекала капля крови; ворот рубашки и пиджака был измят и чуть порван.

Придя в чувства, Леон обернулся на товарища. Густая тень падала на его глаза, делая их невидимыми. Когда он заговорил, Франц на секунду усомнился: его ли это друг? Он походил на дух из загробного мира; таким голосом Харон мог приказывать мертвым садиться в лодку.

– Идем, – молвил Леон.

И Франц последовал за ним, торопливо оставляя позади улицу за улицей.

Остановились они у кафе «Рваный зонт», вернее, у толпы, которая собралась рядом с кафе. В другой день сложилось бы впечатление, что народ единодушно решил вкусно поужинать, однако печальное состояние «Зонта» и угрожающее напряжение людей свидетельствовали об обратном.

Вновь очутившись в гуще толпы, Франц ощутил нарастающую тревогу. Это сборище, к слову, отличалось от прошлого тем, что казалось организованным: в первую очередь, оно безмолвствовало. Многолюдное собрание страшнее тем, что оно молчит; оно молчит, когда понимает: словами не помочь, нужно действовать.

Толпа не стояла, как вода в озере; медленно люди передвигались вперед, а затем просачивались в конец, либо вовсе уходили. Поднявшись на носки, чтоб понять, куда все движутся, Франц заметил у входа кафе Сент-Огюста и Жака, стоящего по правую руку в ареоле рыжего света.

Сент-Огюст раздавал оружие и патроны. Получая ружье, мушкетон или пистолет, люди прятали их как могли под одеждой и сами скрывались в густом мраке. Очередь дошла до Леона; он принял ружье.

Оказавшись лицом к лицу с Сент-Огюстом, Франц обомлел; он плохо знал этого юношу, не мог назвать его другом или товарищем; его поразила железная стойкость и уверенность, читающаяся в его синих глазах. Он представлял собой не ангела революции, он и был революцией.

– Что возьмешь? – спросил юноша, точно предлагая на выбор сорт хлеба. – Ну, не задерживай!

Франц машинально, не глядя, взял пистолет и отошел прочь. Не веря себе, он посмотрел на свои руки. Они дрожали и, да, в них было оружие.

«Мне придется убивать,» – эта мысль выбила почву из-под его ног, и он чуть ли не свалился на землю.

– Месье, вам дурно? – спросил кто-то обеспокоенно.

Обернувшись на сей голос, Франц ахнул. Перед ним стояла Рене. Он ни секунды не сомневался, что это она. Хоть сейчас ее волосы, грубо обрезанные, топорщились, а одежда рабочего заменяла привычное платье, Франц не мог не узнать ее. Девушка, тоже потеряв дар речи, умолкла.

– Рене… – пролепетал он, с недоумением оглядывая ее. – Что произошло?..

Глаза его упали на ее ладони; Рене сжимала пару мушкетонов; борты пиджака свисали, видимо, отягощенные патронами.

Молодой человек чувствовал, что близок к потере рассудка. В ушах его стоял звон.

– Все изменилось, – пробормотал он онемевшими губами. – Все изменило… свои пути.

Удерживая мушкетон локтем, Рене достала из кармана письмо и протянула его Францу. Тот долго буравил его отсутствующим взором и, наконец очнувшись, взял.

– Ничего не осталось от прошлого. Его словно стерли или вырвали, как испорченный лист. Что теперь будет с нами? – шептал он. – Мы будем бороться за права, попирая при этом чужие? Мы будем убивать во имя жизни? А потом? Что потом? Какая жизнь дальше?..

Когда он поднял голову, Рене уже испарилась. Франц сидел один. Улица превратилась в полупустую за считанные минуты. Оружие роздано. Отдельные группки людей, теснясь, совещались. Рыжий свет погас.

Две фигуры еще находились у стен кафе, но, как ни странно, то были не Сент-Огюст и Жак. Одна из фигур склонилась, вторая, прямая и тонкая, возвышалась; согнувшимся в мольбе оказался молодой человек, рядом с ним – девушка. До Франца, невольного слушателя, свидетеля их драмы, долетел их диалог:

– Объясните мне свой поступок, – дрожа, просил юноша. – Почему вы уходите?

– Милый Эжен, – бесстрастно отвечала дама. – Я же говорила вам: мне стало скучно.

– Вы называете меня милым…

– Не прельщайтесь, это вежливость.

– Что мне делать без вас? Я не могу без вас жить! Софи, Софи!.. Мое сердце остановится, если вы уйдете. Я умру.

Казалось, девушка выдерживает паузу.

– Живите так, как жили до меня, – посоветовала она. – Я сделаю так же.

– Нет! Это же невозможно…

– Постарайтесь, чтоб это стало возможным, – сказала она, уходя.

Поднявшись, Франц побрел домой. На каждом шагу он надеялся, что встретит полицейского, тот его возьмет под арест, тогда ему не нужно будет использовать оружие и вершить насилие. Однако ни единой души ему не довелось повстречать.

Он вернулся в квартиру и плотно запер двери, неизвестно от чего спасаясь. Закрылся он и в своей комнате.

Положив пистолет на стол, Франц попятился. Дуло приковывало его испуганный взгляд; так ягненок смотрел бы на циклопа.

Не ясно сколько преступлений могло быть совершено с помощью этого пистолета, сколько грязных пальцев сжимали рукоять и приводили в действие курок, сколько жизней могло оборваться из-за пуль вылетевших из этого дула; теперь весь этот механизм принадлежал Францу. Ему показалось, что кровь жертв проступает теперь на его руках, и он, вздрогнув, поглядел на ладони; по ним стекали капли пота; он вытерся об штаны, и на них остались влажные пятна.

Духота заставила его пройтись и открыть форточку, но вид улицы с блуждающими прохожими, которые, вероятно, прячут ружья под пальто, сей зловещий вид лишь усугубил его состояние. Он отпрянул, задернул шторы и, не зная, куда себя деть, опустился на кровать.

Что-то кольнуло его в грудь; на сей раз, не сердце. Укол на время вывел Франца из состояния агонии, точно его ущипнули, разбудили, развеяли его кошмары. Он засунул руку во внутренний карман жилета и достал конверт.

В его памяти ожила Рене, и, желая понять, какая перемена произошла в ее жизни, молодой человек распечатал конверт и достал свернутый вчетверо лист.

«Дорогой Франц!

Не передать словами того, что случилось за последние дни. Они выдались тяжелыми, однако сейчас я наконец свободна. Я расскажу тебе все, мой милый друг!

Много раз я жаловалась тебе на свою предстоящую свадьбу, которой не желала ни коим образом. Судьба услышала мои слезы: свадьба отменилась. Это известие крайне огорчило месье Эрвье, я имела дело с сущим дьяволом. В итоге, взяв денег, я позаимствовала эти бедные одежды и ушла из дома. Теперь я живу на улице Ла Арп, 35, на втором этаже. Я ушла, чтоб быть свободной и бороться за свободу.

Но сейчас не это важно.

Милый Франц, друг моей жизни! Мы выросли вместе, у нас одно детство на двоих. Ты всегда был рядом, несмотря на трудности. Пусть за последние годы мы редко виделись, однако это тернии, раскинутые моей семьей, в попытке защититься от тебя. Защитить меня от тебя! Это так глупо звучит, потому что ты и есть моя жизнь. Попробуй защитить подсолнух от солнца – он умрет; как цветок следует бутоном за ходом светила, так и я следую за тобой куда бы ты не направился. Это неизменно.

Мне не доставало храбрости тебе сказать всю правду. Также, виной моим несчастьям была и свадьба: ты бы ничего не смог поделать, даже если бы знал все. Знал, что я люблю тебя. Тогда мне казалась моя любовь безнадежной, обреченной на вечную тоску. Теперь, окрыленная надеждой, я признаюсь тебе, я хочу петь и слагать о тебе стихи, без конца изливать мою бесконечную любовь. Ты говорил, что солнце – я. В этом ты не прав, солнцем всегда был ты: взгляни на прекрасные свои кудри, как дивно они святятся золотом, переплетаясь с солнечными лучами! Взгляни на свое румяное лицо, пышущее добротой. Обрати внимание на свои глаза – они прекрасны! Загляни в свою душу, милый Франц… она белая, как душа ребенка или Бога.

Скажи или напиши мне ответ, прошу! Я люблю тебя с собачьей верностью и буду ждать сколько угодно.

Твоя Рене».

Нахмурившись, Франц отложил письмо и прилег, дотронувшись пальцами до горячего лба.

Ему вспомнилась мысль, пришедшая на ум года два назад: «Отчего мы не родные по крови, но столь родные по душе? Зачем судьба разделила нас, когда мы так близки?»

Он мечтал, чтоб Рене была его сестрой.

Не могучий поток горячей страсти бурлил в груди Франца, к слову, он вовсе не испытывал подобного; братская любовь сияла в его глазах и теснилась в груди, детская нежность наполняла его мысли о ней. Рене являла собой часть его семьи, его жизни, его самого! Франц понимал, что и сам он безраздельно принадлежит одному лишь ее взору и сердцу, ведь никто из множества мириад людей не способен читать его душу, как это получается у Рене. Он, конечно, беззаветно предан ей. Однако сейчас, оглядываясь на ее письмо, он не мог найти схожести в их чувствах друг к другу. Чистый трепет, дружеская привязанность теперь казались ему ничтожными, по сравнению с любовью, которой жила Рене. Умом он понимал, что она чувствует, но с сокрушением должен был признать: в нем не отыщется того пламени, которое она жаждет найти. Не в силах он даровать ей счастье, ею ожидаемое, рьяно и смело требуемое.

– Она его однозначно заслуживает, – обронил он в тишину. – Заслуживает быть счастливой!

Но, отказав ей, Франц повергнет ее в болезненное смятение, нехотя накажет ее искренние чувства. Накажет! Отправит ее на плаху, собственноручно сколоченную им! Иссечет судом, выродившимся из него самого!.. Неужели Франц, кого она так самозабвенно любит, кому в горячности, от бессилия сдержать порыв, доверила искренние чувства, кои так долго терзали ее и все же сумели найти выход в письме, неужели он, с замершим сердцем, держащий в руках ее судьбу, трепещущий, страдающий, любящий, но не способный ответить ей в том же порыве, неужели он выступит в роли ее губителя? Тот, кто обязан защищать, не имеет права нападать. Ему, бесконечно доброму к ней, взять бич и выпороть ее искренность безучастным отказом?

Ведь так легко дать искру надежды. Чего ему стоит приукрасить свои чувства и выдать их за любовь? Быть может, огонь ее со временем передастся ему, и он сможет полюбить ее с подобной страстью. Но какие же пытки и муки подстерегают его, в праве ли он вовсе так поступать? Лгать себе, лгать милому другу… Дабы сквозь жертвенную кровь свою выпустить на волю ее счастье, истязать себя во имя нее!

Как же нечестно! Нечестно! Она не должна знать лжи, даже самой сладкой и вожделенной; все равно – он не сможет соврать ей, она поймет, словно уловит в глазах сострадание и впадет в еще большее отчаяние.

Франц закрыл лицо руками.

Часть

3

Res Publica³³

Восстань

!

Бледная луна, изредка отбиваясь от мелких тучек, словно от назойливых мух, висела над крышами и глядела в окно; белые косые лучи падали на пол, в их свете парили пылинки.

В комнате не было тихо, хоть она, казалось, погрузилась в сон. В умиротворение ночного часа вмешивались звуки суеты на улице; прохожие, идя по большей части в одном направлении, напоминали единый организм; они не сговаривались и, вероятно, не знали друг друга. На первый взгляд это могло показаться естественным: пара молодых людей сворачивают с противоположных улиц, не обращая внимания друг на друга, идут чуть ли не бок о бок; несколько позже следующая группа удаляется в том же направлении; и так, капля за каплей, течет поток. Быть может, и это оставило бы кого-то равнодушным. Бродяжка-шалопай, натянув красную шапку, равнялся со студентом в черном сюртуке; женщины смешивались с рабочими; уличные босяки, гамены, шагали рядом с седыми господами. Со временем становилось яснее, что объединяло столь разных людей. Их скрытые ночью глаза порой обличала луна, тогда на миг их серые лица озарялись. Ночь даровала им маски овец; свет, играя, срывал маски и указывал на волков. Итак, лица прохожих пугали. Они разили суровостью – с таким холодом хищник выходит на охоту; они обладали храбростью, она придавала им уверенности. Самое главное, они были изнеможены – это порождает дикость, готовность бороться. Для сей борьбы каждый нес с собой оружие; годился любой предмет, имеющий право зваться «оружием»: будь то вилка или рапира.

– Что у вас с собой? – вместо знакомства или приветствия начал один рабочий, обращаясь к женщине.

Та вынула молоток.

Монотонный звук их шагов, стук деревянных сабо, редкие фразы – это делало ночь неестественно оживленной.

У камина, растянувшись на циновке, спал Жозеф. В метре от него распластался тюфяк, на котором сопел Тома. Шорохи не беспокоили их слуха, глубокий сон владел всем существующим в этих стенах.

В соседней комнате горел огрызок свечи. Гаэль сидел на полу и чистил ружье, преломив ствол. Оборачиваясь иногда к окну, он прислушивался к фразам, слетающим с губ ночных путников. Ухмылка сбивала серьезность с его лица, когда он подмечал кипевший в этих словах гнев.

– Попытаем счастья, – молвил кто-то.

– На месте банкета однозначно будет Одилон Барро.

– Естественно.

– Отстоим банкет силой.

Закончив с чисткой, Гаэль поднялся – и вовремя: в дверь постучали. Покинув свою каморку, он убедился, что шум не разбудил Тома – да и Жозефа – и отворил.

На пороге стоял мальчишка в полосатых штанах. Он протянул бумажку. С трудом молодой человек различил в темноте:

«Пл. Мадлен. С.-О».

– Площадь Мадлен, – подсказал мальчик. – Сент-Огюст передает.

Еще раз окинув взглядом посыльного, Гаэль подумал, что где-то его встречал, однако не мог вспомнить, где именно.

– Поскорее, месье, – добавил босяк и улыбнулся: – Мы не ждем.

«Мы не ждем» явилось для Гаэля катализатором; он закрыл дверь у носа позднего гостя и влетел в свое логово. Подобрав с пола ружье, он наспех зарядил его; за ним последовал пистолет, позже заткнутый за пояс. Надев старую рабочую куртку, Гаэль снова вышел.

В порыве спешки он намеревался пинком разбудить Жозефа, но мерное дыхание Тома заставило его замереть. Подогнув ноги и сжав бледные кулачки, ребенок еле заметно подрагивал от холода; Гаэль отложил ружье и медленно присел, сняв куртку и укрыв ей малыша; мчались минуты, а он так и не поднимался, забыв о времени.

В мыслях у него роилось прошлое.

«Работный дом» – вот что ожидал Тома от Гаэля; в те лета наивный юноша и знал, что существует такое место, где ради куска хлеба в человеке истребляется все; прежде всего в нем убивают человека, то есть его самого; это происходит до попадания в «дом». Затем, умоляя о помощи, умирая от голода, холода и, может быть, болезней, нищий попадает в «дом трудолюбия». Что же он получает? Работу? Нет, каторгу. Где он оказывается? В доме? Да, в «работном», что равно тюрьме. Что делается с его семьей, если они «сдались» вместе? Их разлучают, им нельзя видеться, с этих пор они чужие друг для друга. Всем выдают форму, у всех впереди непосильный труд, за который они получат жалкий паек; и тот может быть сокращен вдвое за любую провинность; отступление от строгих правил – карцер, либо две недели каторги. К удивлению, это не тюрьма; люди, которым выпало попасть в работный дом, отличаются от остального общества лишь своей крайней нуждой; они не убивали, не крали, а попросту не имели денег. За это им устроен ад на земле. Что ж, весьма справедливо, как часто бывает в мире…

Будучи еще совсем малышом, Тома уже узнал об этом месте, хоть и понаслышке. Значит, находились бессердечные люди, пугавшие его каторгой за его босые ноги. Представив бедного ребенка в таких условиях, Гаэль обомлел.

«Как только у человека хватает духа!» – в злобе подумал он. – «Каждый печется лишь о себе. Им ничего не стоит сбагрить в тюрьму малыша, арестовать девочку и вогнать в гроб старика».

Его рука невесомо дотронулась до плеча Тома и так же аккуратно отдалилась, не потревожив его сна.

– Я сделаю для тебя новый мир, – прошептал он одними губами.

Найдя в кармане лист бумаги, он черкнул пару слов: «Скоро буду». Положив записку рядом с ребенком, Гаэль растолкал Жозефа; тот промычал что-то невнятное и умолк, заслышав предупреждающее «ш!».

Подобрав оружие, Гаэль подошел к выходу и поманил друга рукой.

Леон, давно приготовившись последовать за бредущими прохожими, стоял у выхода, надевая сюртук. Поодаль, погруженный в тень, Франц задумчиво опустил глаза в пол.

– Поторапливайся, – буркнул Леон, и, не успел он дотронуться до ручки двери, как раздался стук.

Отворив, он увидел мальчишку; ему он запомнился вором, укравшим однажды книгу; пусть и ради него, но, как рассуждал Леон, «благие намерения не превращают морду вора в лик святого».

– Чего тебе? – нахмурился молодой человек.

Мальчик, порывшись в карманах, фыркнул:

– Эх, профукал! Но ладно, и так скажу: идите на площадь Мадлен. Так передал Сент-Огюст.

Недоверчиво скользнув взглядом по гамену, Леон допустил мысль, что он мог быть подкуплен. Он состроил непонимание и бросил:

– Кто такой Сент-Огюст?

– Наш Сен-Жюст, – без колебаний ответил мальчишка; задетая его гордость добавила: – Верный санкюлот в проверке не нуждается. Да сжарит меня пекарь³⁴, если я хоть слово сболтну легавым. Итак, площадь Мадлен. До встречи.

Проворно перескакивая через ряды ступеней, он сбежал вниз по лестнице и скрылся.

Вскоре за ним последовали две другие тени – Леон и Франц.

Вечер и ночь вселили в Рене бурю чувств; она не могла спать и ходила по комнате, неустанно размышляя. Со стола за ней безмолвно наблюдали книги – Монтескье, Вольтер, Марат и прочие. Оглядываясь, она будто искала в них подтверждение правильности своих мыслей.

Волнение съедало ее душу, но она и не думала отступаться, веря, что поддержать восстающих – ее долг.

Порой она замирала, и ее строгое лицо преображалось от робкой улыбки.

– Франц! – шептала Рене.

Забывшись, девушка поднесла руку к щеке и ощутила холод стали: она не выпускала мушкетон.

Надежда скоро увидеть его не покидала Рене; она верила, что их встреча не заставит себя ждать. Возможно, раньше, чем он сам, объявится его ответ.

Она присела на край подоконника; глаза ее увлажнились, в них мелькнули звезды. Из мечтательности ее вырвал шум: кто-то тарабанил в дверь.

Ее ночным гостем, не удивительно, оказался Мармонтель; он снял черный берет и отвесил поклон.

– Вас ожидают на площади Мадлен.

Не медля, она оставила квартиру и вышла на улицу вместе с юным спутником.

Мармонтель припустил бегом, словно боясь, что начнут без него.

Еще

один

шаг

Разразилась гроза, более страшная, нежели природная; она состояла из живых людей, из которых большинство скорее походило на мертвых: исхудавшие тела, уставшие глаза. На площади Мадлен сформировалась туча, извергающая гром. Бесформенность делала ее в некоторой степени безопасной: вспышки гнева, выраженные в едких словах, не находя адресата, потухали; не зная, как действовать, народ отдавал себе отчет только в том, что его предали.

– Они думали, что заткнув нас, избавятся от хлопот, – сказал один, потирая мозолистые руки.

Другой в широкополой шляпе заряжал револьвер, напевая старую каторжанскую песню.

Вскоре к рабочим примкнули студенты; они-то и направили всеобщий гнев в единое русло.

– К Бурбонскому Дворцу! – прозвучала команда и эхом повторилась в разных частях толпы.

Группа оборванцев во фригийских колпаках запела, двинувшись вперед и поведя за собой толпу:

Король обет нарушил свой,

Как «верный сын» правит страной.

Ему держать ответ!

Пощады больше нет!

Противоположная часть собравшихся не поддержала «Карманьолу», зато начала «Марсельезу». Люди произносили с жаром каждое слово, будто адресовали свое исполнение небу; так мошки бы требовали у великанов внимания.

Шествие торопилось; далеко впереди стремился к смуглым облакам обелиск площади Согласия. Над головами бунтующих взвились трехцветные флаги.

– Долой Гизо! – прокричал некто, вклинившись в песню.

– Долой Луи-Филиппа! – дополнил труженик, сжимающий красный флаг.

Гаэль, шагая в левом крыле толпы, хранил мрачное молчание; рядом шел Жозеф, озирающийся по сторонам, разглядывающий незнакомые лица, пытаясь отыскать в них нечто кроме злобы. Правее были Леон и Франц, недавно настигшие их.

Неожиданно Жозефу послышалось, что его окликнули; обернувшись, он встретил Жака, в одиночку брел Эжен. С Леоном поравнялся Сент-Огюст; оба пожали руки.

– Ну, Сен-Жюст, в этот раз мы устроим им террор? – усмехнулся завсегдатай «Рваного Зонта».

– Революция – способ прогресса! – проговорил тот, обращаясь к толпе, – Это не есть воплощение прогресса, а именно шаг ему навстречу. Вдумайтесь: Великая революция принесла нам упразднение абсолютизма, мы наконец услышали о правах! Июльская революция дала нам расширение избирательного права, народ взял верх над аристократией. Теперь наша очередь сделать шаг! Если мы понесем поражение, это не повод разочаровываться в наших идеалах: мы сделали прорыв, а что будет дальше – то во власти будущего. Революция – удар тарана о стену; стена редко рушится от первого толчка. Здесь нужно терпение и сила…

– Да здравствует революция! – провозгласила женщина с сине-бело-красной кокардой, перебив его.

– Реформы! – поправил ее хор студентов, идущих позади.

– Главное – добиться избирательного права!

– Гляди шире! Главное – свергнуть короля!

Жозеф приблизился к Жаку; так ему становилось спокойнее; среди этого черного океана проклятий Жак казался свечой.

– Что же верно? – озадаченно пробормотал Жозеф.

Гул нарастал; толпа свирепствовала, ревела, сыпала ругательства правительству. На площадь Согласия надвигалось шествие, грозящее вернуть ей старое название – площадь Революции. На Бурбонский Дворец надвигалось нечто большее – шторм.

– Верно?.. – тихо повторил Жак; несвойственная ему меланхолия омрачала его лоб. – Верного пока здесь мало. Мне кажется, важно не потерять себя. Да, я уверен в этом. Не потерять себя.

Горизонт светлел; утро заслоняло ночь.

Миновав мост Согласия, толпа скоро подступила ко дворцу и ворвалась в него, точно вода, хлынувшая в пробитый корабль.

Однако разъяренное полчище не встретило тут и духа министров.

– Пусто!

– К чертям дворец! Нужно идти в Министерство!

– На бульвар Капуцинок! – громоподобно прорычал народ.

Не

привыкший

ждать

Сквозняк, стелющийся по полу, вытолкнул Тома из сна. Натянув укрывающую его куртку до подбородка, он попытался вновь уснуть, однако не удавалось.

Мысли постепенно наводняли его сознание, одной ногой еще пребывающее в грезах. Ему вспомнилась недавняя прогулка и вкусное печенье, которое купил ему тогда Гаэль. Живот ребенка заурчал; он пожалел о том, что съел все разом. Тогда день выдался солнечный; сейчас же, приоткрыв глаз, Тома подметил серость неба.

Он повернулся на спину и, зевая, потянулся. Нога его случайно задела циновку, и мальчишка рассмеялся:

– Прости, Жозеф! С добрым утром!

Ответа не последовало; Тома решил, что сосед по комнате слишком крепко спит.

Разглядывая обветшалый потолок, малыш заметил мелкие пучки плесени и паутину в углу.

– Мы счастливцы, – сказал он спустя время. – У нас есть собственные звезды и целая луна.

Приподнимаясь, он задел рукой бумажку. Тома, несколько удивленный, взял ее и прочел: «Скоро буду». В непонимании он вздернул брови.

– Что это значит?

Малыш обернулся к Жозефу, вернее, к его месту; циновка пустовала.

Еще раз прочитав записку, Тома распознал почерк Гаэля. Вбежав в его каморку, он тоже обнаружил ее пустой.

Итак, он понял, что его оставили одного. Такое происходило не в первый раз, так что Тома не особо волновался. Лишь досада слегка его обременяла: ему было скучно одному.

Он отложил записку на подоконник.

Вернувшись к холодному камину, ребенок взял карты и, сидя на полу, принялся сооружать домик. Часто неустойчивые карты падали, разрушая его работу; либо дул предательский ветер и сносил получившиеся этажи.

– Так дело не пойдет! – в конце концов воскликнул Тома и подошел к окну, чтоб его закрыть.

Его вниманию предстали торопящиеся люди; некоторые бежали; и все в одном направлении.

– На площадь, на площадь Мадлен! – твердили одни.

– Уже поздно, – говорили другие. – На бульвар Капуцинок!

Забыв про карты и ветер, ребенок с интересом наблюдал за этой рекой, текущей в неизвестность. Взор его снова упал на бумажку; на оборотной стороне просвечивались другие буквы. Тома перевернул ее, и ему открылось новое послание: «Пл. Мадлен. С.-О».

Догадка, словно молния, поразила его:

– Эти люди тоже идут на Мадлен.

Выглянув на улицу, однако уже с тревогой, он заметил озлобленность и озабоченность прохожих. При них было оружие.

Закрался страх:

– Что если Гаэль в опасности?

Не в силах более усидеть, ребенок спрыгнул с подоконника и побежал к выходу. Гаэль всегда оставлял ему второй ключ, когда отлучался надолго; на этот раз он поступил так же. Открыв дверь, ребенок вылетел на лестницу, а затем – на улицу.

Министерство

– Долой Гизо! – не умолкала толпа, подобная тысяче свирепых львов, нашедших лазейку в клетке и вырвавшихся на свободу.

Они проделывали обратный путь; не успело эхо сего крика забыться улицами, как вихрь вновь прошелся по тем же бульварам. Казалось, стекла готовы лопнуть от такого шума.

– Застанем его за завтраком, – ухмыльнулся студент.

– И свернем шею! – засмеялся босой парнишка.

Два ряда домов бульвара Капуцинок ограничивали толпу. Ход шествия замедлился. У здания Министерства бунтующих поджидали гвардейцы; правильно выстроенные, они обнаруживали контраст между собой и диким, бесформенным скоплением народа. Сверкали их штыки, а глаза у многих были опущены; видно, они не желали бороться против своих граждан.

С яростью бунтующие двинулись на здание Министерства, надеясь прорваться. Кони вставали на дыбы, животное ржание смешивалось с людским кличем, лохмотья мелькали среди мундиров, босые ступни – меж сапог; бульвар превратился в котел, где смешались две стихии.

Не применяя оружия, гвардии удалось оттеснить восставших от Министерства; толпа понесла поражение в этой стычке, открыто надеясь на вторую.

Разделившись, люди хлынули в смежные улицы. Туда уже подоспели драгуны и полиция; избавившись от одних конников, беглецы обрели новых.

Но, осмелев, люди действовали решительней. Кто-то из рабочих изловчился вытолкнуть полицейского из седла и, оказавшись верхом, помогать товарищам бороться с натиском.

– Прочь, рыжие! Прочь, легавые! – огрызались босяки; теперь не их оттесняли, а они оттесняли.

Мощная рука схватила Гаэля за шиворот и потянула вверх так, что на миг он представил себя висельником. Прикладом ружья он ударил наугад и, видимо, попал, ведь хватка ослабла. Выкрутившись, он примкнул к ораве рабочих, стремительно направляющихся к улице Люксембург.

– Гаэль! – позвал его Сент-Огюст, как только он завернул на угол.

Отбросив формальности, теперь они обращались на «ты».

– Жак, Эжен и половина наших уже на пути к Сент-Оноре, – сказал юноша. – Я тоже направляюсь туда. Так ближе к Тюильри. Тебе и другой половине лучше остаться здесь, неподалеку от Министерства. Разделимся, идет?

– Идет.

Тем временем, ступая по Сент-Оноре, поток людей едва не затоптал мальчика, осмелившегося идти против «течения». Первое время он упорно двигался вперед, пролезая сквозь толпу, между ног, получая пинки, толчки и затрещины.

– Не путайся под ногами, малëк!

– Раздавят тебя!

Но он выдохся; вторая реплика была весьма уместна; толпа, настолько внушительная, могла раздавить кого угодно.

Неожиданно руки подхватили мальчика и подняли над землей. То был Тома; от неимоверных усилий продраться через дебри людей он побледнел. Взглянув на своего спасителя, ребенок узнал Жака.

Беспорядок

Двадцать второе февраля, как казалось Луи-Филиппу, не выходит за рамки обыденной парижской жизни; в глазах многих восстание еще не обрело окраску революции, ее приняли за беспорядок. Очередное недовольство, которое можно переждать, как надоедливый дождь.

Такой беспорядок, при котором потребовался ввод войск и мобилизация Национальной гвардии. Дождь оказался смерчем.

К вечеру Париж начал стремительно обрастать баррикадами; редели камни на мостовых, зато воздвигались стены из булыжников. Тем, кому не удавалось отхватить камень, брались за деревья, повозки, омнибусы. Пара женщин, остановив спешащего к заставе извозчика, позаимствовали его карету. Из окон на землю летела мебель, кафе обеднели столами и стульями.

За считанные часы улицы превратились в крепости. Сент-Оноре разбили на мелкие части в тех местах, где она пересекалась с другими улочками; кварталы имели четкую границу в виде непроходимой стены. Остались и нетронутые улицы; Дюфо причислялась к таковым, хотя и она кончалась баррикадой, вливаясь в улицу Ассомпсьон. Сам бульвар был отрезан от своих притоков по всему периметру и образовывал замкнутое пространство.

Отстраивая укрепление на улице Люксембург, рабочие перекидывались фразочками, едкими каламбурами; тяга к свободе придала им сил, чтобы строить и, самое важное, чтобы смеяться. Когда баррикада достигла нужной высоты, в едва заметную щель ужом проскочил мальчишка; полосатые его штаны покрывал густой слой пыли и грязи; Мармонтеля узнали немногие. Он махнул над головой газетой, широко улыбаясь.

– «Реформа», – лишь сказал он и оставил газету на перевернутой телеге. – Посмейтесь.

Тут же он исчез столь быстро, как и появился.

Леон, взяв газету, с озадаченным видом присел на тротуар; за его спиной собрались товарищи, тоже заглядывая в страницы и читая.

В один момент кто-то над у его ухом разразился страшным хохотом и хлопнул себя по лбу:

– «Положение дел не таково, чтобы произвести революцию»! Что за шуты!

Мармонтель направил свои шустрые стопы на Сент-Оноре; баррикады не являли для него помех: он свободно пробирался в малейшие лазейки, а если таковых не находилось, то ловко карабкался и перелазил через ограду. Усевшись верхом на баррикаде, он заметил желтый картуз, солнечным зайчиком мелькавший на углу следующей улицы – Сурдьер.

– Ба, – довольно протянул мальчишка. – Это ж моя ученица Рене!

И в правду, Рене руководила строительством баррикады; чудным образом в ее распоряжении появилась двуколка, нагруженная камнями; ими укладывалось основание укрепления.

– Вот это она сообразила! Так держать! – радостно прокричал Мармонтель. – Единственный недочет: под такое распевают «Марсельезу». Пойте «Марсельезу», господа, и мир будет у ваших ног!

Снизу вспыхнуло негодование. Некто запустил в мальчишку ручкой от кружки.

– Спускайся, паршивец!

Vox populi, vox dei

Ураган мятежа набирал обороты; никакие силы уже не могли его остановить. Армия, полиция, драгуны – все оказались бессильными против бешеного порыва к свободе. Часть Национальной гвардии, призванная королем на защиту нации, перешла на сторону восставших; так или иначе они защитили нацию; это доказательство высокой нравственности. Они отказались стрелять в народ. Им дали выбор между обязанностями долга и обязанностями гражданина; они остановились на последнем.

Армия, подавляющая бунты и ведущая огонь по людям, поднявшимся не из-за хорошей жизни, армия, которая отворачивается от народа – такое сборище «людей оружия» есть нечто низменное, достойное порицания, осуждения и ненависти. То, что должно быть защитой и опорой, не может оказаться чем-то иным.

Vox populi – vox dei; глас народа – глас Бога. Закон должен бы выражать народную волю, но в противовес закону существуют и правители, отрицающие свободу и прибегающие к подавлению воли силой и только силой; так они вершат преступление против права.

Итак, мятежники приняли новоприбывших в свои ряды. Теперь больше голосов выкрикивало «Реформ!» и «Долой Гизо!».

В разгар следующего дня, раздобыв хлеба и яблок, группа революционеров разделила трапезу поровну.

Внезапно на другой стороне баррикады раздался шум. Взобравшись наверх, Гаэль выглянул. Под заграждением столпились несколько запыхавшихся человек. Один, сняв шляпу, обратился к восставшим:

– Господа! Гизо в отставке!

Ожидая дальнейшего рассказа, Гаэль пожал плечами и укусил яблоко.

– Мы знаем, – сухо бросил он. – Минут пять назад ваши товарищи подкинули нам известие. Так что это уже старая новость.

В замешательстве незнакомец уставился на революционера:

– Отчего вы тогда не разоружаетесь? Почему баррикады на месте?

– Ждем, когда Луи-Филипп последует за Гизо, – просто ответил Гаэль и выкинул хвостик яблока. – Передашь нам, приятель?

После этих слов он спрыгнул на землю и отряхнул руки.

Уже скоро повсюду звучали призывы оставить оружие; такой настрой не пришелся по нраву республиканцам, намеренным бороться до конца, до свержения монархии.

– Мы ждем падения Короны, – заявлял крестьянин на баррикаде улицы Ановр. – Пока она не падет, ни один камень не вернется на мостовую.

Представители умеренных течений приняли это известие воодушевленно. Подобно им, Франц, узнав, что одно из требований революционеров выполнено, обратился к друзьям с надеждой:

– Нам пошли на уступки! Гизо больше нам не угрожает, мы избавились от него. Теперь наша очередь уступить.

За такие слова рабочий-каменщик норовил наброситься на него с кулаками, но вовремя подоспел Гаэль, перекрывший ему путь.

– Ишь разболтался! – сплюнул житель предместья. – Проваливай отсюда, роялист!

– Чума прошла, пришла лихорадка – Гизо ушел, пришел Моле! Одна удавка, два имени.

– Ты хочешь не уступить, ты хочешь сдаться! – рявкнул шахтер.

От баррикад отделилась фигура и подошла вплотную к Францу; то был Леон; в черных глазах его полыхал гнев.

– Нам нет дела до Гизо. Мы свергаем монарха. Отступив сейчас, мы снова будем рабами. Мы боремся за свободу и жизнь, ясно?

Верный

и

сильный

Присев на гладкий камень, выступающий из баррикадной стены, Тома вздохнул. Теперь его еще сильнее одолевала тревога за Гаэля. Он видел ружья, револьверы, пистолеты; пока они не стреляли, но напряжение, установившееся в массах, пророчило стрельбу.

Мальчик вновь поднялся; ноги его гудели от усталости: всю ночь он таскал камни. Самым страшным для него представлялось не найти Гаэля до начала стрельбы. Баррикады лишь затрудняли поиски.

– Чего стряслось, малыш? – подошел к нему Жак и положил ладонь на плечо. – Скоро вернется отряд с продовольствием, будет не так голодно.

В эту же секунду пришло трое людей с корзиной, нагруженной хлебом.

– А вот и они! – воскликнул юноша. – Дайте-ка малышу поесть, бедолага устал.

Женщина протянула большой кусок еще теплого батона, ласково погладив Тома по голове. Ребенок благодарно кивнул, но не смог даже смотреть на еду.

– Что же такое? – повторил Жак. – Тебе плохо?

– Я хотел найти моего брата, – печально обронил малыш. – Гаэля. Вы должны его знать, он ходил с вами в «Зонт» и беседовал.

Лицо юноши озарилось узнаванием; он улыбнулся.

– Так вот кто ты! В последний раз я видел Гаэля на бульваре Капуцинок. Но это было вчера. Не знаю, где он сейчас, к сожалению. Пока ходить одному опасно! – предупредил он, удерживая ребенка, сорвавшегося с места, за предплечье.

– Я ничего не боюсь, – заявил Тома с гордостью.

– Верю, – согласился его собеседник, стараясь смирить его. – Но подожди! Доешь сначала хлеб. Храбрецам тоже нужны силы.

Ребенок пошел на компромисс и принялся торопливо уминать батон.

– Кстати, – с набитым ртом прочавкал Тома. – Чего люди такие злые? Что происходит?

– Революция, малек, – ответила ему женщина.

Вздернув брови, мальчишка протянул:

– Зачем?

– Зачем? Или ты хотел сказать «за что»? За наши права. Пора бы верхушке общества опустить глаза вниз и заметить людей, утопающих в непосильной работе и бедности.

– Если нам дадут право избирать и быть избирателями, то это сильно изменит дело.

– Это изменит мир.

Закончив с едой, Тома отряхнул ладони:

– Все!

– Будь осторожен, ладно? – попросил Жак, поняв, что удержать его невозможно. – Если будут стрелять – беги, укрывайся за стенами или за баррикадами. Перелезай здесь и иди по улице Мольера, оттуда бери влево, там можно свободно пройти, но уже на Пти-Шам полно преград.

– Спасибо! – признательно выпалил ребенок и последовал его совету, свернув на улицу Мольера.

«Бульвар Капуцинок,» – неустанно твердил про себя Тома, забыв про тяжесть в ногах и мчась наравне с ветром. – «Бульвар Капуцинок».

Тем временем темнело. Улицы обнажали непроходимые рифы, скалы; они являлись для малыша гигантскими стенами, непролазными высотами; ему предстояло их покорить.

Бульвар

Капуцинок

Волна, захватив корабль и бросив его в стену скал, может просчитаться; мудрый рулевой вытянет судно из лап верной гибели. Однако второй вал возьмет реванш.

Так, потерпев поражение утром двадцать второго февраля, повстанцы снова двинулись на Министерство вечером двадцать третьего. Многотысячная толпа вновь заполнила все пространство.

В бульвар Капуцинок, где собственно и находилось здание Министерства, вливался другой бульвар – Мадлен; границей им служила баррикада;

Стоя на углу улицы Дюфо, которая упиралась в начало бульвара Мадлен, Жозеф и Франц с мрачным видом наблюдали за вооруженным полчищем.

– Если надо будет стрелять, на меня не надейтесь, – шепот Франца поглотили крики бунтующих.

Баррикада на Капуцинок затряслась под натиском нахлынувших людей, перелезающих через нее, спеша поддержать товарищей.

– Еще рывок! – ревели они. – Покажем им! За дело!

Жозеф ухватил за плечо мелькнувшего перед ним Гаэля.

– Послушай, еще не поздно все оставить, – тихо, но настойчиво проговорил он. – Я чую, это выльется во что-то чудовищное.

Но Гаэль, отбросив руку друга, даже не удостоил его вниманием.

– Дезертиры вы или наши товарищи? – воскликнул Леон. – Жозеф! Франц!.. Я не узнаю вас. Ну и трусы же вы! Марш, марш! Хватит стоять истуканами!

Франц и Жозеф переглянулись; каждый словно увидел в зеркале свой скорбный взгляд. Не сговариваясь, они направились за друзьями.

Леон и Гаэль забежали во главу колонны и вели за собой многих единомышленников из «Рваного зонта», с которыми они вместе столь долго планировали этот день. Протолкнувшись вперед, два друга примкнули к ним и пошли рядом.

Небо соревновалось с землей. Оно рассыпало бессчетное количество звезд; Париж рассыпал людей, и, казалось, их много больше, чем созвездий.

Между зданий завывал ветер, разнося редкую барабанную дробь, ржание и цоканье копыт солдатских коней. Луна бросала мертвенный блеск на их штыки.

Решив взять Министерство приступом, толпа хлынула на солдат, подобно разрушительной, необузданной силе. В ночи стоял запах жакерии.

Раздался выстрел. Среди двух вооруженных сторон он должен был рано или поздно прозвучать. Суматоха не дала понять: кто дерзнул стрелять. Не разбираясь в этом вопросе, Национальная гвардия открыла огонь.

На тротуар полегли первые жертвы. Раскидывая руки, подрагивая, крича от боли или умирая сразу, они укрыли собой часть бульвара.

– Убивают граждан! – завопила звериным ревом толпа. – К оружию!

Охваченные жаждой отмщения, мятежники не заставили себя ждать: череда залпов потопила призыв; он давно уж пророкотал у каждого в сердце.

– Огонь! – дали команду солдатам.

Новый слой колонны был отрезан от жизни. На земле распластались две юные крестьянки в красных колпаках, за сердце схватился рабочий. Гром оружий сотрясал улицу; чуть только он затихал, разносились приказы его возобновить; в мельчайших промежутках между двумя грозами слышались выкрики имен – страшные кличи, призывающие тех, кто уже никогда не отзовется.

Подоспели драгуны и умножили силы солдат.

– Пли! – прорычали революционеры, и часть укрылась за обломком баррикады.

Свет озарил горизонт; только до рассвета было далеко. Залп гвардии опередил повстанцев.

В общем ропоте выделилось имя, оброненное дважды. Первый раз – в сомнении, не веря в рок; второй – с удушающим отчаяньем, в укор небесам:

– Франц!

Словно мгновенно уснувший, он пал навзничь.

Подхватив его на руки, как ребенка, Гаэль метнулся в сторону улицы Люксембург и, перемахнув через баррикаду, пробежал весь квартал; страх за друга придал ему нечеловеческие силы. За его спиной не утихал огонь, однако здесь он звучал глуше.

Он аккуратно положил раненого на землю, подстелив ему под голову жилет. Одежда Франца осталась сухой, рубашка хранила белизну. Не понимая, в чем дело, Гаэль взглянул на его лицо.

Голубые глаза друга, мечтательно устремленные в небо, остекленели. По пунцовой щеке его текла, будто слеза, капля крови. Багровая дорожка тянулась через весь нос, исходя из точки на лбу, откуда еще вился тонкий дымок. Пуля пришлась точно по центру; стрелок явно целился.

Прильнув ухом к его груди, Гаэль замер, стараясь уловить хоть малейшее биение. Сердце молчало.

Он отстранился, обомлев.

Франца, которого он знал всю жизнь, больше нет. Взяв его ладонь, Гаэль почувствовал, как холодеют его пальцы.

Перенеся друга под основание баррикады, он поместил его в угол, под свод здания. Платком он оттер кровь, выступившую снова. Звезды придали глазам мертвого почти живой блеск; Гаэль их прикрыл; свет их угас навсегда.

Едва он покинул Франца и вернулся на бульвар, от чистой скорби не осталось и следа: все его существо вскипело гневом. Франц даже не держал пистолет, его убили безоружным! Это добавляло в характеристику убийцы нелестные тона.

– Он пал жертвой безнравственного идиота, – процедил Гаэль, и зарядил револьвер.

Толпа успела поредеть и отхлынуть; выстрелы тоже прекратились. Некоторые люди подбирали тела убитых и взваливали себе на спины.

Крестьянин, подняв юношу, совсем еще ребенка, буркнул товарищу:

– Пойду в предместье. Пусть посмотрят, как по-доброму с нами обходится король.

Два силуэта высунулись из укрытия и поманили Гаэля, однако тот ничего не видел и не слышал: в ушах у него рокотало, перед взором – чернело.

К нему подбежал Леон и потянул к баррикадам. Он грубо оттолкнул его.

– Ты бешеный! – рявкнул товарищ. – Что случилось? Где шастает Франц?

– Да заткнись ты уже! – глухо прорычал Гаэль. – Он мертв. На баррикаде Ассомпсьон.

Челюсть Леона отвисла, кожа побелела. Отвернувшись от него, Гаэль увидел в пролете между домов лошадь, идущую шагом; на ней восседал вооруженный драгун.

Без колебаний молодой революционер тронулся с места и направился навстречу коннику. Тот успел неторопливо скрыться за углом, но Гаэль не отставал, ускорив шаг.

«Драгуны пришли им на помощь как раз в тот момент,» – напряженно думал он, впившись в жертву цепким глазом охотника. – «Почему бы ему не убить Франца? У него, вероятно, были все шансы».

У него даже не возникало сомнений по этому поводу; Гаэль, обуреваемый эмоциями, никогда не слышал голоса разума; факты, которые другому человеку представились бы несвязными, для него приобретали смысл и дополняли друг друга. На самом же деле несчастный драгун явился одним из способов вылить гнев. Уверив себя, что именно они, драгуны, убили его друга, да еще и намеренно, он сжимал револьвер и преследовал свою мишень, выжидая подходящего момента. Выстрелить сейчас Гаэль не мог, на то нашлось две причины: первая – выстрел в спину равен позору, а не мести, вторая – у него в распоряжении была лишь одна пуля; остальные он истратил на Капуцинок.

Вытянув руку и прицелившись, Гаэль замер и громко крикнул; голос его точно звучал из преисподней:

– Господин! Эй, господин!

Улица пустовала. Драгун, поняв, что звать могут только его, повернул коня и сам обернулся.

Гаэль выстрелил ему в голову. И просчитался: пуля прошла на сантиметр выше; шлем спас человека, но он потерял дар речи.

– Будь все проклято! – прошипел революционер, бросив револьвер на землю; и тут же вынул нож.

Конь стал на дыбы, не подпуская к себе сумасшедшего. Очнувшись, драгун обнажил саблю.

– Что я тебе сделал, приятель? – взмолился солдат, не желая ранить незнакомца.

Без ответа – гнев отучил его говорить – Гаэль диким зверем запрыгнул на лошадь и столкнул противника; тот упал неудачно, вниз головой, и застонал. Конь сбросил с себя и Гаэля, приземлившегося рядом с бедным драгуном, а затем убежал.

Вскочив, солдат рванул со всех ног. Не успел он преодолеть и одного квартала, чтоб позвать на помощь, как Гаэль, вцепившись ему в спину, остановил беглеца. Рывком повернув солдата к себе, он ударил его в челюсть; острая боль пронзила его бок, тогда Гаэль толкнул драгуна в стену. Человек присел на холодный тротуар.

Он не дышал. Обошлось и без ножа.

Удивившись боли, пульсировавшей все сильней, Гаэль опустил глаза.

Его рубашку и левую штанину насквозь пропитала кровь. Приподняв край одежды, он заметил глубокую косую рану; неподалеку лежала багровевшая сабля. Ноги его задрожали. Не от страха или боли, нет, он попросту стремительно терял кровь и силы.

Гаэль, шатаясь, будто пьяный, сумел сделать пару шагов и опуститься рядом с убитым солдатом.

При падении у того слетела каска. Лицо драгуна, молодое, розовое и круглое, запечатлело вечную маску мученичества: алые губы исказились от боли, синие глаза светились мольбой. По затылку, орошая золотые кудри, текли рубиновые капли.

– Франц… – прошептал Гаэль, не отрываясь от лица юного солдата.

Повернув его безвольную голову к себе, он убедился, что все-таки убил незнакомца, однако столь схожего с его другом. Рука оставила грязный отпечаток на бледном лице юноши.

Смута закралась в остывающее сердце Гаэля.

Голова драгуна не вернулась в прошлое положение, а так и замерла. Гаэль вздрогнул; убийца почуял страх перед жертвой. Ему казалось, что не эти голубые глаза взирают на него с укором, а само небо проклинает его от имени сего честного человека, или даже хуже – его проклинает Франц.

Из последних сил отпрянув, он поморщился от боли. На земле скопилась черная лужа.

Гнев, уходя с кровью, отпустил Гаэля. Место ярости заступило осознание.

Слабой рукой он пощупал пульс драгуна; весьма поздно он спохватился, солдат был мертв.

Жертва! Ради чего? Ради пустой мести неизвестно кому и неизвестно за что! Необоснованная злоба повергла во тьму сразу две души. Одну – во тьму смерти, вторую же она омрачила не только смертью, но и преступлением. Наконец чудовищная сторона возобладала над Гаэлем; ад торжествовал.

– Я зверь, – пар сорвался с его немеющих губ.

Тучка, ранее заслонявшая луну, уплыла прочь. Два тела озарил серебрянный свет.

«Пусть этого юношу отпоют ангелы, он один из них, он заслужил рая. Я же выпущен из клетки ада,» – со стенающей душой думал революционер. – «И теперь отправляюсь домой».

На секунду боль ушла.

«Домой!» – вскричало его сердце. – «Домой!.. К Тома! Тома!».

Собрав волю, он посмотрел на луну, отчего-то расплывшуюся. Лицо его умоляло.

«Это все, что я люблю,» – повторял про себя молодой человек, не чувствуя мук. – «Мой мальчик».

– Тома… – вздохнул Гаэль и грудь его замерла.

Свидание

Когда раздались первые выстрелы на бульваре Капуцинок, Рене оттаскивала раненых в безопасные места и наскоро перевязывала раны. Вскоре и ее настигла пуля, но лишь задела одежду и кожу на плече. Бой тогда шел к концу.

– Мадемуазель Эрвье! Это вы! – воскликнул пораженный Жозеф. – Боже, ваша рука!

– Не беспокойтесь, – кратко и бесстрашно ответила Рене. – Ссадина.

Уговорив ее перелезть за баррикаду, Жозеф оторвал часть ее рукава и перевязал раненую.

– Вы меня удивляете, – проговорил он.

Выстрелы звучали реже.

Ее серьезный лик вдруг преобразился; девушка мечтательно улыбнулась звездам.

– Вы не знаете, где сейчас можно найти Франца?

– Нет, – вздохнув, покачал головой Жозеф. – Он был с нами в первых рядах, когда начали палить. Затем я и Леон отделились, а Франц и Гаэль остались вместе. Так они и пропали.

Рене задрожала, но быстро подавила волнение. К ним спрыгнул Леон и тут же выпалил:

– А вот и Гаэль! Иди сюда!

Жозеф выпрямился и тоже позвал друга, но тот лишь отвернулся.

– Что за дьявол в него вселился, –проворчал Леон и вышел ему навстречу.

Снова взявшись за перевязку, Жозеф постарался сохранять спокойствие, чтоб не тревожить даму. Все же она заметила, как подрагивают его пальцы.

Показалось, Леон вернулся спустя вечность; и вернулся один.

– Ну! – Рене подскочила и приблизилась к нему. – Где Франц?

Молодой человек не шевелился, обратившись в статую. Шляпа упала на землю, угольные вихры волос затрепетали на ветру.

Леон очнулся только тогда, когда Рене ожесточенно трусила его за плечи; ее силой оттащил Жозеф.

– Где он? Где он? Скажите!

– На баррикаде Ассомпсьон, – чужим голосом уронил мятежник и опять впал в пучину задумчивости.

Кошкой перебравшись через ограду, Рене пересекла улицу, невзирая на опасности. К счастью, орудия молчали. Быть может, силуэт ее восприняли за приведение.

Стена, ограждавшая улицу Ассомпсьон, наполовину состояла из булыжников, наполовину из деревянных обломков мебели. Найдя узкий проход между деревом и камнем, Рене с легкостью прошмыгнула туда.

На баррикаде никого не оказалось. Недоумевая, девушка осмотрелась, готовая поверить в то, что ее обманули. Лишь ее дыхание прорезало тишину.

Из-под свода здания торчали сапоги, изначально не замеченные ею во тьме. Зацепившись вниманием за них, она приблизилась.

Укутанный густым мраком, там лежал юноша, оперевшись головой о хладную стену. Руки его кто-то заботливо скрестил на бездвижной груди; его лицо, освещенное луной, выражало спокойствие. Только черная дорожка крови портила картину невинности.

Рене почувствовала, что задыхается. Она упала рядом с ним.

Мертвенно-бледные ее пальцы коснулись не менее белых щек друга. Они были ледяными.

Рот девушки исказился в рыдании; его имя норовило сорваться с ее губ, но ни единый выдох не мог пробиться сквозь грудь. Теряя сознание, она наконец сделала глубокий вдох; так дышит утопающий, внезапно всплывший на поверхность.

Рене закачала головой. Глухой стон смешался со стуком ее разрывающегося сердца. Подняв руку Франца, она прикоснулась к ней губами; горячий поток слез оросил застывшую кисть.

Боль сжала ее в стальных тисках, и девушка завыла, уткнувшись лицом в его грудь; ее ужасала тишина, охватившая все тело Франца; от этого она мучилась еще больше, но отпрянуть не смела.

В эту ночь умерла вся ее жизнь.

Планы

,

меняющие

судьбу

До стрельбы на бульваре Капуцинок, Сент-Огюст усомнился в своем решении отсиживаться на Сент-Оноре, столь далеко от сосредоточения сил. Он даже обвинил себя в скрытой трусости и жестоко бичевал едкими мыслями. Вооружившись, он открыто объявил о новом своем плане:

– Сидеть и ждать с моря погоды – не дело революционеров. Мы должны помочь нашим товарищам в борьбе. Делайте выбор сами: можете остаться здесь, можете пойти со мной.

К нему присоединилась большая часть собравшихся. Окольными путями они достигли бульвара, когда небо приобрело черно-синий цвет.

По дороге им встретилась толпа, озаряющая ночь факелами. Сперва они услышали ее; люди распевали:

Сонм «государственных мужей» –

Лихих лжепатриотов.

Мы встали все до одного!

Их свергли. Ныне никого

Нет, кроме санкюлотов!

Им с удовольствием начали подпевать; так завязалась безусловная дружба; две группы слились воедино и продолжили поход до бульвара Капуцинок вместе.

Через четверть часа ночь вспыхнула, зарделась от беспорядочных залпов. В привычный ропот толпы замешались крики. Люди, убегая от смерти, спотыкались о саму смерть – трупы, которыми быстро обросла мостовая.

Храбрая крестьянка, смотря на огонь, пробиралась ближе к войскам Национальной гвардии; многие действовали аналогично, видя в Министерстве крепость, которую нужно взять. Пуля остановила женщину, попав ей в живот. Прежде чем она упала, ее подхватил Жак и, пригнувшись, донес до улицы Десез. Там, убедившись, что женщина дышит, он предоставил ее рукам добрых людей.

Лишь только Жак показался из-за угла, возвращаясь на бульвар, чтоб спасти больше раненых, ноги его полыхнули болью; он распластался на земле, срубленный. Сжав зубы, он извернулся и посмотрел на источник страшных мук: из его туфель тонкими ручейками текла кровь; вместо ступней юноша чувствовал ад.

Новые выстрелы заставили его обратиться к месту побоища.

Раненный в плечо Сент-Огюст, находившийся в метрах десяти от Жака, перезарядил ружье.

– Патроны кончаются! – выругался он.

Фраза эта укрепила волю Жака; он не стрелял, поэтому его патроны пребывали в целости и сохранности. Спеша помочь другу, он пополз, оставляя за собой алую дорожку.

Огонь внезапно затих.

«Слава Богу!» – лихорадочно пронеслось в мыслях юноши.

Крепко-накрепко стиснув челюсти, Жак поднялся на колени; он был уже в шаге от товарища.

– Ты гляди! – ухмыльнулся Сент-Огюст, сосредоточив внимание только на гвардейцах. – Сдаются?

Революционер отложил ружье и схватил красный флаг. Знамя гордо взвились над головами убитых. Внизу – багровая земля, вверху – багровый из-за темноты флаг; все смешалось с кровью.

– Республика зовет нас!³⁵ – проговорил Сент-Огюст и засмеялся. – Чего вздрагиваете? Увидели тень Императора?

Смех его грубо оборвался. Повстанец слег на мостовую, раненный в грудь навылет. Знамя заботливо укрыло его.

Не успев как-либо среагировать, Жак отправился следом за ним: на рубашке его выступило пятно; издали оно казалось розой, которую кто-то возложил на грудь молодого человека.

Возобновилась стрельба.

С улицы Десез выскочил силуэт, словно пушечное ядро. Выстрел настиг и его, но человек, пошатнувшись, продолжил путь. Ноги его отказали, лишь когда он достиг двух тел. Силуэтом был Эжен.

– Сент-Огюст! – вскричал он громче, чем залп оружий. – Жак! Жак, ты дышишь! Ты слышишь меня?

Потрепав друга за плечи, Эжен получил в ответ один мученический, слабый стон. Молодой человек взял умирающего за руки и потащил к ближайшей улице, к укрытию. Он тронулся с места и заметил, как дернулась нога Сент-Огюста. Что это было? Иллюзия ночи? Игра его воображения? Предсмертная судорога? Эжен, не рассуждая, кинулся к нему. Он разрывался надвое. Поднеся Сент-Огюста ближе, он снова переключился на Жака.

Он вовсе позабыл, что и сам истекал кровью.

– Люди пели «Республика нас зовет» после твоих слов, Сент-Огюст! – запыхавшись, сказал Эжен с натянутым восторгом. – То был гром!

Оттирая пот со лба, он продолжил:

– Жак, та женщина выжила! Она сказала, что будет молиться за тебя!

Флаг волочился следом за Сент-Огюстом; он все еще сжимал его в руке.

Тело Эжена била крупная дрожь. Ноги более не слушались. Обратившись к Национальной гвардии, он молвил, покачиваясь:

– Предатели! Вы заклеймили свою совесть кровью людей, которых вы созерцаете с бесстрастными лицами. Невозможно вам представить, какими они были! Вот Жак, он спасал бедных, отверженных, больных, несчастных, хотя сам… «Он был никем!» – скажете вы, но я вам отвечу: «Он был божеством». Марионетки, можете и дальше думать, что пресекли революцию, что срубили «сорняк». Но нет! Сент-Огюст, этот молодой человек, мертвый из-за вас, говорил: революция – это шаг. Даже если мы не добились успеха – его добьются наши потомки!

Переняв красное знамя у друга, Эжен поднял его над головой из последних сил.

– Шаг за шагом. К прогрессу. К республике. Оттого она – республика – дело народа!

Глаза юноши закрылись, и земля приняла его в объятья.

Леон

Что нужно, чтоб сделать человека тенью? Сразить, уничтожить часть его души; даже не его самого, и не всю его сущность, а лишь часть. Для гниения иногда достаточно одного надреза, для смерти – одного надлома.

Сердце привязчиво; сначала оно возводит предмет в ранг привлекательных, затем – любимых, а после, замечая, что оно не может биться без этого, сердце делает объект обожания своей частью. Оно существует с ней, как с заплаткой, радуется, источает лучи, точно солнце; но стоит случаю испепелить то, к чему человек столь привязан, он едва ли не страдает от внутреннего кровотечения растерзанной души. Тогда ему остается либо идти вперед, став другим, восстанавливать себя, либо погибнуть.

Леон, не имея ни братьев, ни сестер, привыкший с детства к одиночеству и черпавший из него силы, держался холодным ко всему. В юношестве он не болтал любовные глупости девушкам, занятый мыслями и чтением; он не знал буйных компаний так же, как и не знал верных друзей. Всегда и везде один, он не был отверженным, он сам отверг весь мир.

Жизнь – проказливый шут, поэтому в ней случаются удивительные перевороты. Такой произошел с Леоном по приезде в Париж. Ему повстречался Франц – первый друг в его жизни. Первое, что поразило Леона в нем, – бескорыстие. Франц решил помочь приезжему и впустил в свою квартиру, вовсе не требуя платы.

Конечно, не только из-за доброты они стали общаться; дружба слишком сложный процесс, в котором, как и в любви, не проследить причины и следствия, тут есть лишь факт.

Франц являл Леону-слепцу свет. Его глаза привыкли к мраку; сияние отталкивало, оно было чуть ли не презираемо. Позже, он нашел его милым и свыкся. Снова погрузившись во тьму, Леон пришел в отчаяние.

Когда Рене убежала, он, стараясь справиться с ужасом и волнением, спустя пару минут отправился следом за ней. Девушка оставила незамеченной немую фигуру, скрытую сумраком на углу улицы. Заметив тело Франца, Леон замер, будто скованный цепями. Каждый стон Рене служил ему упреком; он бы ничего не предпринял для защиты, если бы она внезапно взяла камень и размозжила ему голову; он счел бы это справедливым. Итак, он сносил вид мертвого друга и рыдания девушки, как монахи сносят бичевание.

Сколько времени прошло – он не знал, однако начало светать. Рене еще вздрагивала, когда Леон наконец удалился.

Повинуясь ногам, желающим знать только усталость, он вышел к мосту Менял. В порыве он оказался рядом с парапетом, но так же быстро от него отскочил, ошпаренный страхом. Молодой человек продолжил путь в сторону острова Сите.

Узкие кривые улочки поглотили его; ветер стих. Пока по бульвару Капуцинок прокатывался рокот, Сите хранил молчание; Леону почудилось, что над ним захлопнулась крышка гроба: темнота и тишина обступили его. Теперь мысли его кричали.

Франц, добродушный, милый Франц, не хотел революции, он честно показывал свое отношение с самого начала. Зачем он присоединился к друзьям? Дело в его верности! Что же, его погубила она?

«Нет,» – отвечал Леон пред судом сердца. – «Его погубил я».

Леон горел революцией, она была нужна ему. Он призвал друзей бороться до конца, так еще и назвал их трусами! Но сам он остался жив, когда Франц умер за чужую идею, ему ненавистную.

«Если бы я дал ему уйти, если бы он ушел тогда…» – вина иссекала его, привязанного у позорного столба своей совести. – «Он бы выжил!»

Голос Жозефа послышался из недр его памяти: «Пока не поздно». Как он был прав!

Мысли, свора лютых псов, погнали Леона; он мелькал меж покосившихся домишек, старых лавок, лачуг, но нигде не мог найти укрытия от себя самого.

«Если бы ни я,» – сбивалось его дыхание. – «Ничего не случилось бы: Франц бы не умер, не пропал бы Гаэль».

Насчет Гаэля сомнений не возникало: он точно натворил уже какую-нибудь глупость.

«Глупость! Глупость! Что за глупая смерть, что за глупая жизнь!»

Леон выбежал на мост Сен-Мишель, соединяющий остров с левым берегом. С грозным укором взирающий на его запятнанное сердце, слева возвышался собор Парижской Богоматери. Молодой человек не отличался глубокой религиозностью, но сейчас он замер в растерянности, как пойманный вор, как ребенок, просящий прощения у старших, как разбойник, внезапно услышавший глас свыше.

Ему не нравился сей глас; он бередил все его существо.

Повернувшись спиной к собору, Леон стал на портик.

– Лишь Ты будешь свидетелем, – проговорил он. – Остальным знать не нужно. Так будет легче.

Пистолет, оброненный Францем, блеснул в его руке.

– Будет легче.

Раздался выстрел, и густая тень слетела в воду.

Сирота

Тот час, когда Тома покинул Жака, предоставил ему ряд испытаний. Во-первых, малыш не знал этой части города, и «бульвар Капуцинок» являлся для него пустым звуком. Во-вторых, баррикады, морщинами пересекающие улицы, сильно задерживали ребенка.

Выйдя на улицу Пти-Шам, он не свернул влево, а продолжил шагать прямо, оказавшись таким образом на Граммон. Уставший, Тома заметил, что она кончается очередной баррикадой, и решил ее обойти, взяв вправо, к Менар. Улица Ришелье также образовывала четырехугольное укрепление. Тома шел дальше, потеряв направление и отдалившись в совершенно противоположную сторону от бульвара Капуцинок. Когда он, валясь с ног, прочел на табличке незнакомое «Жакле», голова его печально поникла, и он присел на ступени чьего-то дома.

Его мучил голод, холод и, более всего, страх за Гаэля. С содроганием он наблюдал восход.

– Здорово! – воскликнул кто-то за спиной Тома. – Ты потерялся?

Малыш обернулся. Перед ним стоял Мармонтель, жующий гренку.

– Да, – обронил он.

– Что ж, из-за этого грустить теперь? – продолжал парнишка, протягивая кусок гренки. – На, держи. Еда богов! Ради этого я оставил на время поле боя. Понимаешь, голодное брюхо… как оно там?.. к побоищу глухо! – смех сотряс его тощую грудь. – Когда я был мальком, то так же терялся. Тут главное не отчаиваться и делать домом место, которое тебя приютило.

Веселая песенка сорвалась с его губ:

Три друга у Каде-Русселя:

Тот жулик, этот пустомеля,

А третий хитрый, точно шмель,

Вот с ним и схож Каде-Руссель.

– Мне нужно на бульвар Капуцинок, – не притронувшись к еде, сказал Тома.

– Не проблема! – воскликнул Мармонтель. – Подъем, мы выдвигаемся!

Воздух наполнился синевато-молочной дымкой раннего утра, когда мальчики добрались до бульвара. Тома вскричал от вида тел, укрывающих дорогу; Мармонтель скорбно снял берет.

– Вот это да… – лишь протянул он и смолк.

Сорвавшись с места, Тома подбежал к первой жертве и, убедившись, что это не Гаэль, направился к следующей. Страх подступал к горлу, как только он подходил к новому человеку, и он снова мог дышать, когда не находил знакомых черт.

– Видимо, нет здесь твоего друга, – радостно заключил Мармонтель, хлопнув малыша по плечу.

Из-за угла показалась хромая телега. Если бы не громкие споры, разгоревшиеся вокруг нее, ребенок бы не удостоил ее внимания. Однако голоса звучали резко.

– Вы не можете его взять и увезти! – напряженно заявил молодой человек.

– Весь Париж должен видеть жертв! – возразил ему крестьянин в шляпе и крепче вцепился в телегу.

– Гражданин! Людям нужна правда, – вторил ему товарищ. – И предместья ее увидят!

– Это мой друг, вы не понимаете? – гневался молодой человек.

Наконец он пробился к телеге, растолкал защищавших ее людей и снял с нее нечто крупное.

Первые солнечные лучи осветили людей. Тома узнал Жозефа. Он повернулся спиной и собрался уходить, как его настиг малыш.

– Месье! Месье! – догоняя, позвал его ребенок.

Жозеф обернулся на зов.

– Вы не видели?..

В руках у него был Гаэль.

Тюильри

Настало болезненно-солнечное утро. Газеты извещали об очередной смене министра – теперь им был Тьер, хотя спустя пару часов его должность занял Одилон Барро. Такая кандидатура должна была прийтись по вкусу повстанцам, но гнев, раскаленный ночной борьбой, лишь разросся.

– Луи-Филипп может хоть Господа Бога в министры назначить, наше решение непоколебимо, – сказал некий рабочий.

Люди теперь двигались ко дворцу Тюильри; как дитя, отвлекаясь от одной игрушки на другую, толпа на время забыла про ненавистного Гизо и желала расправиться с Луи-Филиппом.

Свирепая туча наводнила Пале-Руаяль. Величественные, гигантские колоннады по четырем сторонам ограничивали мятежников; грандиозный квадратный замок со скульптурами захватывал дух; умолчим, что аркады некогда служили приютом куртизанок.

Итак, толпа ворвалась в Пале-Руаяль.

Ей не довелось полюбоваться восхитительными творениями скульпторов и архитекторов прошлого, ей не предоставилось возможности обратить внимание на детали. По пришествии их встретил гарнизон поста Шато д’Ор, перекрывший подходы ко дворцу со стороны Пале-Руаяля.

Народ наступал; неумолимая, неподкупная сила руководила этими февральскими днями. Воля высших сфер предписывала унизительные падения. Власть, непоколебимость которой не подвергалась сомнениям, рушилась с каждым часом. Так, дереву, гнилому внутри и обыкновенному снаружи, достаточно лишь ветра, чтоб упасть. Люди пожелали свергнуть монархию – они преодолели две трети пути, идя к своей цели. Ничего не могло бы повлиять на исход. Ālea iacta est.³⁶

Барабанный бой гарнизона и дикий хохот народа, предвкушающего победу, отпускающего шутки и смеющегося в злобе, составляли странное сочетание. Люди знали, что удача на их стороне, они чувствовали это и были правы: скоро лохмотья наводнили дворец. Луи-Филипп, к их огорчению, уже направлялся в Сен-Клу, спрятавшись от революции и отрекшись от государства.

Вид роскошно украшенных зал, будил в людях воспоминания прошлых лет: десятое августа девяносто второго и июль тридцатого. Они, повстанцы, обреченные на мрак нищеты, снова владели этой крепостью, сотворенной для света.

Картины, изображавшие Луи-Филиппа, подлежали расстрелу и растерзанию ружейными штыками. Гипсовые статуи безжалостно разбили. Бюсты вылетели из окон. Одичалость, верно, не знала границ?

Знала! Аппартаменты герцогини Орлеанской остались нетронутыми, словно некая святыня; более того, ее вышивания, шерсть и шелк были ей возвращены в неприкосновенности. Портрет принца Жуанвильского не пострадал.

И в солнечных лучах мелькает пыль: с толпой революционеров в дворец пожаловали гуляки, никак не относящие себя к повстанцам; они навестили королевский погреб и осушили пару бочонков рома.

Мармонтель, участвовавший в стычке с гарнизоном и проникший во дворец вместе с мятежниками, был поражен его величием и сиянием. На время он даже позабыл о революции. Разглядывая картины, ценные вещи, колонны, ряд золотых люстр, мальчишка дивился, что короли видят сие каждый день.

– Эх, потолок больше, чем небо! – воскликнул он. – Тут место великанам!

Пройдя в следующий зал, Мармонтель посмотрел на стену.

– Смерть ворам, – задумчиво прочел он то, что гласила надпись; мальчик продолжил беседу с самим собой: – Отлично! Замечательно! Друзья, я больше не вор. Правда, разве можно? Я уже взрослый, пора заняться чем-то другим. Говорят, мой дед был шевалье. Да-да, а предки мои – рыцари, так что я из славного рода. Поступлю в гвардию, может быть. Вчера мне повстречались несколько гвардейцев-революционеров, так они неплохие ребята!

Речь его прервал нищий, неожиданно сбив его с ног. Бедняк тоже упал; из рук его выпал кусок атласа.

– Ба, портной Беллуа! Вы еще живы, вот же радость, – сказал парнишка, поднимаясь. – Что у вас в руках, а? Нет-нет, посмотрите, что тут написано. Смерть ворам! Ясно? Вам лучше вернуть тряпочку на место.

Не слушая его, нищий подхватил атлас и хотел сбежать, но Мармонтель удержал его за рукав отрепьев.

– Вы совершаете две ошибки! – возвестил он. – Там, куда вы несетесь, стоят республиканцы, к которым вы не принадлежите. И вы украли – вас убьют.

Мармонтель отобрал лоскут у нищего:

– Значит, я сам верну это.

Отчего-то портной не возразил. Повернувшись, Мармонтель напоролся на чью-то грудь, как корабль на скалу.

– Сегодня без травм не обходится! – мальчик почесал лоб и заметил перед собой четырех людей, подпоясанных трехцветными флагами.

За ними сгрудились и другие, точно зеваки. В руках четырех угрожающе сверкало оружие.

– Видишь ли ты, что написано тут? – сощурился один, обращаясь к Мармонтелю.

– Господа, я знаю, что вы подумали, – улыбаясь, ответил ребенок. – Но я лишь хотел вернуть эту тряпочку. Она понадобилась одному портному, я сказал ему: «Месье, воровать – плохо. Нынешние порядки строги», он раскаялся и отдал вещицу мне, чтоб я…

– Хватит молоть чепуху! – прорычал второй человек, заряжая ружье.

Из толпы за их спинами кто-то воскликнул:

– Верно, чепуха! Этот пройдоха не знает ничего, кроме воровства!

– Он ворует у меня хлеб чуть ли не каждый день! – поддакнул булочник с Латинского квартала.

– И у меня! Каждый вечер! – поддержал его пекарь с Монмартра.

– Однажды он утащил ботиночки моего сына! – негодовала старуха.

Мармонтель пожал плечами:

– У твоего сынишки под ногами – пол, у меня же – мостовая!

– Это сын вора и воровки, – усмехнулся седовласый незнакомец. – Кем же ему быть, если не вором?

– Ого, вы знаете моих родителей? Они у меня есть? – Мармонтель захохотал. – Я уж думал, что из воздуха сформировался. Знаете, когда смотришь во мрак, чудятся всякие силуэты! Когда я ночевал под мостом, мне так и сказали: «Чертенок из мрака»!

Третий вооруженный человек сделал выпад:

– Хватит! Твое последнее слово.

Брови Мармонтеля подскочили. Он взглянул на атлас.

– Из-за этой тряпочки? – про себя усмехнулся он. – Вот это я глупыш!

Дикие люди горели намерением не выпускать преступника.

– Его нужно вывести на улицу, – предупредил добрый человек. – Нельзя запачкать пол.

Так и поступили: мальчишке связали руки и ноги – но чтоб он мог шагать – и вытолкнули из дворца.

– Последнее слово, – напомнил четвертый республиканец.

Ребенок, впав в задумчивость, словно не слышал приказа. Он начал что-то еле различимо шептать. «Молится!» – усмехнулся народ. Но парнишка пел, постепенно становясь громче:

Каде-Русселю не скончаться:

Стал грамотой он заниматься,

Чтоб прежде, чем в могилу лечь.

Надгробный стих себе испечь.

Ах! Ах! Ах! Но, пожалуй,

Каде-Руссель отличный малый.

Четверо синхронно выстрелили. Мармонтель упал.

– Смерть ворам! – рокотал народ.

После

бури

Первые лучи апрельского солнца мягко касались земли, укрывая ее золотом. В свежем воздухе чувствовалось невесомое тепло, предвещающее наступление дня. Жаворонки затянули свои песни; их мелодичные трели раздавались повсюду, создавая живую симфонию. Ленивый ветер шевелил еще голые ветви, скрюченные, будто люди – невзгодами. Отражая облака, на синей медунице переливались капли росы.

Туман окутал кладбище Монпарнас мягкой, полупрозрачной вуалью.

В белой пелене утра на аллее показалась фигура. Проплыв между надгробиями, она прошла под покров тонкой березы. То была Рене. Она опустилась на землю, ее черное платье покрылось глубокими складками. В бледных руках она держала букет из чистых, как слезы, анемонов и алых роз. Возложив цветы на могилу, рядом с которой она сидела, девушка тихо вздохнула.

Робкие шаги помешали разлиться ее грусти; Рене подняла голову. К ней приближался Жозеф.

Сняв шляпу, он поклонился девушке:

– Здравствуйте, мадемуазель Эрвье.

– Здравствуйте, месье Бранш, – эхом отозвался она.

Молодой человек прошел к соседней могиле; надгробный камень гласил: «Гаэль Вюйермоз». Постояв бессчетное количество секунд, Жозеф разбито изрек:

– Я отвез его.

Рассеиваясь, туман освобождал место для солнечных лучей. Птицы не могли нарадоваться теплому дню, мелькнувшему среди сырости и дождей. Стайки воробьев прыгали по скорбному обелиску.

Медленно возвратившись, Жозеф положил руку на надгробие Франца. Глаза его были влажные.

– Что с месье Меттивье? – робко спросила Рене. – Его нашли?

– Нет, – тяжело выдохнул молодой человек. – От Леона нет никаких вестей, полиция тоже не знает.

Молчание снова установилось меж ними.

Ветер раскачивал узкий ствол маленькой березы, на ветках которой уже распускались почки и зеленели редкие листья.

– Я отвез его, – задумчиво повторил Жозеф и уточнил: – Тома.

– Куда?

– К отцу Гаэля. Бедный мальчик, бедный старик… Тома не разговаривал с того дня, как увидел Гаэля. Он ушел в себя. А старик… Да, для него это удар.

Девушка обомлела, жалость сдавила ее сердце.

– Вы слышали, что «Рваный зонт» закрыли?

– Нет…

– Мадемуазель Эрвье, – серьезно продолжал Жозеф. – Если будут какие-нибудь вести о Леоне, напишите мне, прошу вас.

Она посмотрела на него непонимающе.

– Я уезжаю, – объяснил молодой человек. – Вернее, уплываю. В Канаду.

– Так далеко, – уныло протянула Рене. – Надолго?

– Навсегда. Я не могу здесь находиться.

Поднявшись, она сердечно пожала ему руку:

– Спасибо за все. Я обязательно вам сообщу, если что-нибудь узнаю о месье Меттивье.

– И вам спасибо, – он откланялся. – Извините, мне нужно навестить еще несколько могил.

– У вас умер кто-то из родственников, месье? – сочувственно проговорила Рене, заглядывая в его красные глаза.

Жозеф качнул головой:

– Друзья. Надо же, в один день…

– И мне надо идти, – молвила девушка, но оглянувшись на надгробие, добавила: – Хотя не сейчас.

– А вам куда? – так же поинтересовался молодой человек.

– К одному санкюлоту, – горькая улыбка тронула уголок ее губ.

Они попрощались, разделив несчастье пополам.

Когда солнце начало путь к западу, Рене выпустила из объятий надгробный камень, поднялась и неторопливо, полная мыслей, побрела в другую сторону.

У дальней стены кладбища показалась небольшая могила; на ней не было камня, но имелся крест, на котором повис черный берет. Приблизившись, Рене еле слышно, наравне с ветром, протяжно запела:

Каде-Руссель завел три дома,

Ни крыши нет, ни водоема,

В них жили ласточки досель;

Ну что, каков Каде-Руссель?

– Тебе никто никогда не пел, малыш? – проглотив комок в горле, спросила она. – Теперь я буду твоим певцом.

На платье ее была закреплена трехцветная кокарда, с которой девушка всегда появлялась на кладбище. Она сшила ее сама, когда еще жила на Ла Файет. Сняв кокарду, Рене возложила ее на могилу Мармонтеля.

– Самому храброму санкюлоту.

Конец