Kitobni o'qish: «Мемуары монаха. Если бы правда была рассказана»

Name: Мемуары монаха. Если бы правда была рассказана
Author: Ом Свами
ISBN: 978-5-04-193069-1

Shrift:

Пусть мы будем только благое слышать ушами и только благое видеть глазами. О, Божественное, пусть будем вести жизни, наполненные здоровьем и удовлетворенностью, и петь Тебе хвалы, пока длится жизнь, нам дарованная.
(Ригведа 1.89.8)

If Truth Be Told: A Monk’s Memoir

OM SWAMI

Cover design: Alexander von Ness Cover art: Monk with Bowl by Min Wae Aung

Под научной редакцией Льва Соловьева

Пролог

На мой взгляд, мы довольно-таки странный биологический вид. Нам почти все время хочется не того, что у нас есть, а чего-то другого. Потенциал альтруизма в нас так же огромен, как и потенциал эгоизма. Я знаю, о чем говорю, поскольку всегда считал себя добрым человеком и никак не ожидал, что могу причинять боль своим любимым. Однако, охваченный сильными желаниями, я легко, словно играючи, сделал именно это в отношении близких мне людей.

Однажды утром я проснулся, собрался, ушел на работу – и вечером не вернулся домой. Вместо этого я сел в поезд, и тот увез меня прочь от всей моей стабильности, от всего моего имущества и от людей, которых я любил. Я ни намеком не предупредил родных, просто взял и уехал, хотя прекрасно сознавал, что прохожу в этот момент точку невозврата.

Не скажу, что я не думал о чувствах своих близких. Такие мысли возникали, но я старался не давать им ходу, потому что слышал внутренний зов и должен был без промедления на него откликнуться.

Я больше не желал вставать по утрам, весь день работать, возвращаться вечером, ужинать и ложиться спать – не важно, что так поступают все и что это считается нормальной жизнью. Кто вообще решает, что нормально, а что нет? Если жить по правилам, созданным другими людьми, и соблюдать все их условия, то в чем же тогда смысл моей жизни, в чем моя личная цель – если таковая вообще существует?

Все предшествующее десятилетие я по крупицам накапливал деньги и всякое добро. Но в сухом остатке все банковские счета, имущество и машины – всего лишь мертвые безделушки. Они были такими всегда. У меня не было их при рождении, и я точно не возьму их с собой после смерти. Ради чего же мы так стараемся? И стоят ли наши цели таких усилий?

Бесчисленное количество раз я утешал себя обещанием, что однажды найду смысл жизни, но с годами оно потеряло свою успокоительную силу – его заглушили повторяющиеся вопросы, которые барабанной дробью звучали в голове. С каждым ударом их звук становился все громче и ближе. Он начал поглощать всю окружающую меня музыку: мелодичное пение птиц, шум дождя, сочувственные слова моей мамы и заботливые советы отца; обычные звуки меня уже не волновали и тем более не радовали.

Оставляя позади все, что я успел создать, разрушая все, что успел построить, и покидая всех, кого успел узнать, я не питал никаких сантиментов по отношению к своему прошлому. Оно было неинтересным и чужим. Как рассвет все больше стирает память о ночи, так и этот отъезд из материального мира стер всю мою жизнь, какой я ее знал.

Из интернет-кафе я отправил сообщения семье и друзьям – написал, что уехал и не знаю, когда вернусь и вернусь ли вообще. Не ощущая никаких эмоций, я удалил свою учетную запись, выбросил сим-карту, отдал кому-то телефон и распрощался с той материальной жизнью, которую вел три десятилетия. Сбрасывая ярлыки, которые раньше определяли меня – «сын», «брат», «друг», «генеральный директор», «бакалавр», «коллега», – я вышел из кафе и из старой кожи.

Новое бытие ощущалось как полная нагота – нет, не в физическом отношении, а в том, что я был никем и у меня не было ничего, даже имени и личных данных. Так живут монахи. Только в этом состоянии, которое можно назвать пустотой, я мог наполнить себя тем, чего так отчаянно искал – истинной внутренней жизнью.

1. Первый шаг

Расплатившись в гостинице, я вышел на людную улицу. Поискав глазами велорикшу, я помахал ему.

– Куда? – спросил водитель.

– На гхат.

– На какой? Их много.

К этому вопросу я был не готов. Откуда мне знать, сколько в Варанаси гхатов?

– Ну отвези меня на любой из них.

– Сэр, я не могу просто отвезти вас в первое попавшееся место. Вы же тогда скажете, что вам не сюда.

– Хорошо, назови какой-нибудь гхат.

– Дашашвамедха-Гхат.

– Отлично, вези меня туда.

Я не пользовался велорикшами с 1995 года. Тогда, 15 лет назад, я был подростком, и меня, теоретически, и практически, увлекало материальное. Сейчас, в тридцать лет, я развернулся ровно в противоположную сторону. Транспортное средство осталось тем же – просто поменялось направление; человек был тот же, но изменились его приоритеты.

Я предполагал, что направляюсь к тихому речному берегу – надо же было так ошибиться! На набережной толпилось невиданное количество людей – как сбивчивые мысли в голове, как муравьи вокруг мертвого жука.

Индия мне была не в новинку: в этой стране я прожил первые 18 лет своей жизни. Но почему-то я наивно ожидал увидеть в Варанаси другую Индию. У меня в голове прочно засел старый образ, взятый не из жизни, а из прочитанных мною средневековых текстов: древний город на Ганге под названием Каши, где на каждом шагу встречаешь ученых, святых, тантриков, йогинов и других духовных персонажей.

Я немного побродил без цели. Когда-то я слышал о Теланге Свами, просветленном, который жил в Каши столетие с лишним назад. Мне помнилось, что в том месте, где он ушел в самадхи, должен находиться монастырь. Воображение рисовало мне тихий прибрежный храм, вокруг которого в тени баньяновых деревьев восседают благородные садхаки и фокусируются на своей садхане под руководством почтенного гуру. Я расспрашивал встречных, но никто не слышал об этом монастыре.

Тогда я решил добраться до единственного места, название которого мне запомнилось – Маникарника-Гхат. Там, над рекой, находится кремационная площадка, на которой круглосуточно сжигают тела умерших. Я надеялся увидеть там какого-нибудь тантрика, который сидел бы и выполнял эзотерические ритуалы перед пылающими кострами. Я выдвинулся обратно к главной улице и там остановил другого велорикшу. Приближался полдень, и уже стоял жгучий зной. Я твердил себе, что сейчас всего лишь середина марта, но этот интеллектуальный бальзам не мог остудить мое тело.

– Отвезешь меня на Маникарника-Гхат?

– Да, сэр, но я не смогу доставить вас прямо на место. Довезу до ближайшей точки, а дальше вам придется пройти пешком.

– Сколько?

– Двадцать рупий.

Я запрыгнул на сиденье, и коляска медленно, но верно покатилась в плотном потоке машин и повозок. Пару раз моему водителю приходилось соскакивать на землю и вручную протаскивать сквозь толпу свое транспортное средство. Я заметил, что он шел босиком – как будто не было ни палящего солнца, ни раскаленного, как угли, асфальта.

– Почему ты без шлепанцев?

– Я их купил, но в тот же день их украли у входа в храм.

– Я не знаю этот район. Останови, пожалуйста, возле обувного магазина. Хочу купить тебе новые шлепанцы.

– Я справлюсь, брат.

– Как тебя зовут?

– Махеш Кумар.

– Не волнуйся, Махеш, поездку я тоже оплачу.

Через пару минут я заметил маленькую обувную лавку. Махеш не очень хотел останавливаться, и мне пришлось буквально приказать ему это сделать. Спрыгнув на землю, я жестом позвал его за собой. Он смущенно повиновался.

– Добрый день, сэр, – сказал продавец и предложил мне сесть.

Я кивнул Махешу, опасливо стоящему у порога, и указал ему место рядом с собой на топчане. Он сел с явной неохотой.

Молодой продавец принес мне воды.

– Дайте ее Махешу, – сказал я. – Это он сегодня ваш клиент.

После этого я обратился к своему спутнику:

– Хочешь сандалии вместо шлепанцев? Они, наверное, лучше.

– На ваше усмотрение.

Продавец ушел в дальний угол магазина и вернулся с парой сандалий. Бежевые, с коричневыми ремешками и блестящими стальными пряжками, они выглядели очень удобными. Парень протянул сандалии Махешу.

– Пожалуйста, наденьте их ему на ноги, как любому другому клиенту, – вмешался я.

Махеш тревожно глянул на меня. Я посмотрел ему прямо в глаза и кивнул. Внезапно его лицо озарилось улыбкой, и он вытянул ноги, позволяя продавцу надеть на них сандалии. Я рассмотрел его темнокожее лицо с красивыми, правильными чертами, его неровные желтые зубы и большие счастливые глаза – и мне стало очень тепло. Его улыбка украсила мой день.

Теперь Махеш крутил педали с другим энтузиазмом, и его пыльные натруженные ступни в новеньких сандалиях как будто ожили. Я наблюдал за движениями его ног и педалей, и все остальное на время отступило: магазины, шум и жара. Я ничего не видел, кроме этих ступней, исполняющих какой-то космический танец. Вот педаль движется вверх, а потом вниз; все движется синхронно и без усилий.

Махеш привез меня в ближайшую точку к Миникарника-Гхату.

– Когда опять пойдешь в храм, не оставляй обувь у входа, – сказал я на прощание.

– Хорошо, не буду, – ответил он.

Я протянул ему купюру в 50 рупий.

– Сэр, как я могу взять с вас деньги?

– Возьми, пожалуйста. Я буду очень рад.

Он обошел вокруг коляски и опустился на колени, чтобы прикоснуться к моим ступням. Я схватил его за запястья и поднял обратно со словами:

– Кланяться нужно только в трех случаях – перед Богом, пожилыми людьми и твоим гуру.

Никто не заслуживает такой жизни, которая разрушает тело и дух. Этот человек живет в демократической стране, но стал ли он от этого свободным?

Я вложил купюру ему в ладонь и пошел вперед, думая, что Махешу не подходит профессия велорикши. Он мог бы стать клерком, охранником, офицером или менеджером. Никто не заслуживает такой жизни, которая разрушает тело и дух. Этот человек живет в демократической стране, но стал ли он от этого свободным? Государство его не защищает, а соплеменники не уважают. Он не свободен иметь крышу над головой и не может вырваться из своей изнурительной и монотонной повседневности. Очевидно, Махеш не знает слова «отпуск»; вряд ли ему известно, что такое роскошь – разве что «роскошь нужды». Его нужде не будет конца. Если вдуматься, между Махешем и мной нет разницы: мы оба сильно нуждаемся. Просто его нужды осязаемые и жизненно важные, а мои – абстрактные и добровольные.

Я постепенно пробирался к набережной. Вряд ли где-нибудь еще в Индии есть такие же узкие улочки, как в Варанаси. По крайней мере я таких не видел. Если у вас длинный нос, то, неловко повернув голову, вы наверняка что-нибудь заденете. Не знаю как, но в итоге я все-таки вышел на Маникарника-Гхат.

Там горел один костер и рядом догорал другой – среди тлеющей золы тут и там вспыхивали янтарные языки пламени. Вокруг виднелись глиняные черепки от разбитых сосудов. По индуистской традиции во время кремации нужно разбить кувшин с водой; это знак того, что душа умершего отсекла все связи с человеческим миром. Кувшин символизирует тело человека, а вода в нем – душу. Когда сосуд разбивают, душа освобождается.

Я не нашел там ни мудрецов, ни специалистов по оккультным наукам, ни высокоразвитых тантриков или йогинов, которые кивнули бы мне, призывая следовать за ними к самоосвобождению. Вместо святых вокруг костров сидели торговцы, которые продавали дрова, листья бетеля и чай. Повсюду бродили бесчисленные люди, коровы, собаки и кошки.

Гхат меня разочаровал, и я снова начал расспрашивать о монастыре Теланга Свами. Из множества людей, к которым я подходил, всего один знал, о чем речь. Он указал мне направление. Я снова прошел по узким улицам между дряхлыми зданиями, готовыми рассыпаться в прах, и лавчонками, в которых продавалось все на свете. Увертываясь от суматошного транспорта, я брел по извилистым переулкам мимо домов, стоящих вплотную друг к другу, и детей, играющих рядом с припаркованными мопедами, и изо всех сил старался не наступать в лужи коровьей мочи и в кучи навоза.

Спустя 45 минут, усталый и потерявший надежду, я остановился. Я не нашел ни монастыря, ни людей, которые хоть когда-нибудь его видели. Присев на бордюр, я вытер пот со лба и задумался над тем, что делать дальше. Через пару минут я поднял глаза – прямо возле меня, чуть правее, висела табличка с надписью на хинди: «Теланг Свами Матх». Это был храм.

Я вошел внутрь. На месте, предназначенном для пуджари, сидел мужчина средних лет. У него все было круглым: голова, лицо, торс, живот, руки и ноги. Вслед за мной вошел парикмахер; он достал из сумки свои инструменты и начал брить священника. Я тихонько ждал, наслаждаясь прохладой храма после удушливой городской жары. Через несколько минут парикмахер собрал свои вещи и ушел, не взяв никаких денег; видимо, у них был какой-то договор о постоянном обслуживании.

Я стал спрашивать священника о Теланге Свами, о его преемниках и монастыре. Тот сказал, что никакой линии преемственности не осталось. Ашрама тоже нет. Единственное, что есть – этот храм, но в нем нельзя жить, даже если вы способны платить за жилье.

Я чувствовал себя так, будто меня предали, хотя точно не знал, кто именно предатель.

– Вот здесь похоронен Теланг Свами, – круглый священник показал на дальний угол храмовой территории.

Я направился к могиле Теланга Свами, повторяя молитву: «Прошу, направь эту заблудшую душу, о Свами, чтобы я достиг того, за чем пришел».

Когда я собрался уходить, священник спросил, чего я, собственно, ищу. Я ответил, что приехал сюда в поисках гуру, поскольку хочу принять саньяса-дикшу монашеское посвящение. Он сказал на это, что мне не нужно принимать монашество, отрекаться от мира и искать гуру, а нужно жениться и жить нормальной жизнью.

Нормальной жизнью? Но ведь нет ничего такого, что можно назвать нормальной жизнью. То, что нормально с одной точки зрения, будет совершенно не нормальным с другой. Йогин скажет вам, что весь мир ненормальный, а люди ведут себя как животные, думая лишь о еде и размножении. А мир скажет, что йогин – балбес, который впустую просиживает штаны и вдобавок упускает столько возможностей насладиться жизнью.

Естественно, священнику я ничего такого не сказал. Не было смысла углубляться в беседу с человеком, который не способен понять ни мое отчаяние, ни мои мотивы.

Я вернулся к гхатам. Было около трех часов дня, и солнце жгло еще сильнее. Я не ел уже почти сутки. Утром мне не удалось найти ни одного заведения, в котором продавалось бы что-нибудь не жареное. В середине дня меня поглотили проблемы самореализации. Я уже пару часов не пил воды, и теперь желудок сигнализировал мне о реальности голода.

Не особо ориентируясь в пространстве, я не понимал, куда иду – к Ганге или от нее. Когда число людей на улицах существенно уменьшилось, я понял, что направление выбрано неверно. Однако впереди находилось несколько гостиниц, и я стал заходить в них в поисках свободной комнаты. Мне просто хотелось полежать в прохладном и тихом месте. Удивительно то, что в каждой гостинице мне задавали одни и те же вопросы – откуда я приехал, сколько нужно кроватей и на сколько дней, – а потом говорили, что у них все номера заняты. Это меня заинтриговало. Зачем нужна вся эта куча вопросов, если у вас все равно нет свободных комнат?

Я продолжал путь и вскоре оказался на берегу реки. В индуистских текстах много говорится о сакральном значении «Ганги Майи». Однако ее «дети» загрязнили Майю до невообразимости. Глядя на ужасное состояние реки, которая текла мимо меня, я качал головой от брезгливости и недоверия. Я видел Гангу в ее верхнем течении, до Харидвара, и там она была чистой; что же происходило здесь, в самом священном из всех городов, в Каши из моих фантазий? Я решил, что не буду здесь купаться. Однако в глубине души я выразил почтение «священной Ганге». Мама есть мама, как бы она ни была одета.

– Массаж?

Я посмотрел на стоящего передо мной мужчину.

– Мне нужен не массаж, а гид.

– Конечно, сэр. Я буду вашим гидом.

– Вы хорошо знаете этот район?

– Да, сэр.

– Сколько вы берете за услуги? Вы будете нужны мне до вечера. И может быть, завтра тоже.

– Можете заплатить мне сколько захотите.

– 250 рупий в день?

– Хорошо, сэр.

– Пойдемте.

– Я возьму вашу сумку, – любезно предложил он.

Только через несколько минут я осознал, что больше не несу никакой груз. Есть такое свойство у багажа – вы привыкаете повсюду таскать его на себе. Вы понимаете, что он много весит, но каким-то образом его вес становится частью вашей жизни. Только сбросив груз с плеч и ощутив легкость, вы вдруг осознаете, насколько он был тяжелым.

Мой новый проводник Маниш показал мне пару гостевых домов, и там мне задали все те же вопросы. В итоге он объяснил мне причину загадочного поведения гостиничных менеджеров: когда они не заняты работой и не смотрят крикет по телевизору, им очень хочется проводить время в общении с людьми. Свободных комнат нет, но поговорить с незнакомцем все равно приятно.

Не особенно преуспев в своих поисках ночлега, я попросил Маниша отвести меня в какой-нибудь крупный отель, но проводник ответил, что таких здесь нет. Тут я понял, что он на самом деле не знает город; просто он мне соврал. Но, как бы там ни было, я уже умирал от голода. Мы ухитрились отыскать джайнское кафе-дхабу, где готовили вегетарианскую еду без чеснока и лука. Я старался избегать этих продуктов, так что рецепты мне понравились – но сама еда оказалась безвкусной. Однако я был слишком усталым, чтобы жаловаться, и вдобавок у меня болела голова. Так что я проглотил то, что было на тарелке, в то время как мой гид явно ел с удовольствием. Выйдя из дхабы, я купил в ближайшем киоске две бутылки охлажденной воды. Открыв первую, я вымыл лицо и остаток воды вылил на голову. Вторую бутылку я выпил залпом.

К шести часам вечера мы наконец решили вопрос моего ночлега – для меня нашлась комната в «Пуджа Гест Хаусе». Прощаясь с Манишем, я попросил его прийти на следующее утро.

Теперь у меня была комната, но спать я не мог из-за усталости и обезвоживания, о котором ясно свидетельствовал цвет моей мочи. Вот какой я, оказывается, хрупкий. Были времена, когда я каждый день играл в бадминтон, время от времени брал уроки гольфа, поднимал штангу и регулярно устраивал 20-километровые пробежки. Однако сегодня я провел всего один день в «реальном мире» – и вымотался до предела. Очевидно, что, уповая на свою спортивную подготовку, я просто льстил самому себе.

Я осознал, что физически совсем не готов к трудностям монашеской жизни. Если даже дневная жара кажется мне невыносимой – есть ли у меня шансы выдержать аскезу и строгий режим медитации? Я понятия не имел, как подготовить тело к такой суровой практике. Конечно, я понимал, что жизнь сама преподаст все уроки. Нужно только быть открытым и готовым учиться.

Я лежал и думал о своем, пока еще мирском, пути.

2. Мистик

Моя мать выросла в глубоко религиозной среде и привыкла с почтением относиться к религиозным деятелям. Она не упускала возможности участвовать в даршанах с мистиками и святыми, которые посещали наш город.

Однажды в обеденный перерыв она вышла с работы, чтобы получить благословение одного необычного святого, о котором ей много рассказывали. Говорили, что он вообще не спал и даже не моргал. Он почти непрерывно хранил молчание. Вечно оставаясь в пути, он нигде не ночевал больше одной ночи и не возвращался в те города, в которых уже побывал.

Едва увидев мою маму, святой сказал ей:

– В месяце Маргаширша, на растущей луне, ты произведешь на свет необычного человека.

Мама не привыкла сомневаться в словах мудрецов, но это было совсем не то благословение, какого она ожидала от святого, известного своим постоянным молчанием.

– Бабаджи, у меня уже есть двое детей.

– Это не важно, – ответил он. – Один из нас придет после долгого ожидания. Святой.

У мамы сжалось сердце. Один из них? Святой? Значит, рано или поздно он отречется от обычной жизни и уйдет. Она опустила голову и сидела молча, пытаясь успокоиться.

– Да, он отречется, – мудрец как будто читал ее мысли. – Когда он родится, вспомни обо мне и приложи к его губам листья туласи – это будет мое подношение.

Мама поклонилась ему и собралась уходить. Ее мысли путались. Она считала, что состав ее семьи уже оптимален и рожать третьего ребенка нет необходимости. Вдобавок мысль о том, что она все равно потеряет этого ребенка, поскольку он станет бродячим садху, казалось невыносимой.

– Ты всего лишь посредница. Не сопротивляйся мудрости Божественного, – добавил мистик и протянул маме щепотку священного пепла. – Съешь это в день экадаши. Когда ребенок родится, все увидят дождь из цветочных лепестков и радугу.

Мое рождение было хотя и предсказанным, но совсем не запланированным, как потом признался отец. Первого сына они с мамой потеряли; потом у них родились еще мальчик и девочка, и у них не было ни планов, ни надежд на появление третьего. Тем не менее через пятнадцать месяцев после предсказания, на 12-й день Маргаширша, при растущей луне, я родился в государственной больнице.

Дождик утром был обычный, и длился он недолго; а радуга и вовсе не появилась. Роды прошли стремительно: отец и другие члены семьи не успели даже доехать до больницы. Традиционный обряд гутти, когда дядя по отцовской линии дает новорожденному немного меда, вместо папиного брата провела медсестра. Однако мама не забыла про туласи. Она выдавила пальцами немного сока из листьев этого растения и смочила мне губы. Через полчаса пришел отец и дал мне имя «Амит».

В надежде, что жизнь сложится не так, как было предначертано книгой судеб, мама никому не говорила о предсказании мистика. Только спустя более тридцати лет, уже после того, как я принял монашество, она увидела меня в шафрановых одеждах и наконец раскрыла свой секрет.

Время шло. Мне исполнилось пять лет. В один из дней начались летние каникулы. Родители были на работе, а меня с братом и сестрой оставили дома. Раджан и Диди играли во дворе, но мне эти игры были не интересны, и я искал какое-нибудь другое занятие. В гостиной стоял большой сервант; покопавшись в нем, я обнаружил на нижней полке стопку комиксов. Охваченный любопытством, я сел на пол и начал листать цветные страницы.

Меня увлекли интересные иллюстрации, хотя читать сплошной текст я тогда еще не умел. Однако, присматриваясь к речевым пузырям, я с удивлением заметил, что написанные в них буквы постепенно сами собой складываются в слова, а из слов формируются фразы. То был мой первый опыт чтения предложений.

Каждый вечер перед сном мама рассказывала мне сказки, но сейчас я вдруг открыл для себя целый мир новых историй. Я сидел, читал и смеялся, потому что каждое слово наполняло меня невыразимой радостью. Казалось, автор обращался лично ко мне. Я чувствовал себя так, будто иду с кем-то за руку по темному лесу и дорогу нам освещает фонарь, который мой спутник держит в высоко поднятой руке. С каждым шагом луч фонаря выхватывал из пространства впереди целые новые миры. Так я сидел и читал, пока утро переходило в день.

Потом пришла Диди и предложила мне поесть, потому что было время обеда. Я не отозвался. Я хотел не есть, а читать истории. Сестра приходила все снова и снова, и я каждый раз отнекивался. Ей тогда исполнилось всего 11 лет, но она была самой старшей из нас, а потому ответственной за то, чтобы накормить меня обедом, который мама готовила утром, перед уходом на работу.

– Уже четыре часа дня. Тебе нужно пообедать.

Я продолжал читать.

– Амит!

Я не отвечал.

– Амит! Я с тобой разговариваю!

– Я не хочу есть.

Она потрепала меня по щеке и сказала:

– Скоро вечер. Пожалуйста, съешь что-нибудь.

Она знала, что меня невозможно силой заставить что-либо сделать – даже если это в моих интересах. Единственным способом убеждения была любовь.

– Ладно, через пять минут.

– Ты весь день это говоришь.

– Через пять минут, честно.

Через полчаса Диди еще раз попытала счастья, и снова с тем же результатом. Но больше она этого выдержать не могла. Разогрев обед, сестра принесла его мне на тарелке.

– Я не голоден, – произнес я, не глядя.

– Поешь, пожалуйста. Скоро придут папа и мама.

– Я хочу дочитать комиксы, Диди. Не мешай, пожалуйста.

Она отломила кусок чапати, положила на него овощи и бобы и поднесла к моему лицу. От аппетитного запаха мой рот наполнился слюной, и я разомкнул губы, что позволило сестре протолкнуть между ними еду. Не знаю, сколько лепешек она скормила мне таким образом, но я съел все. Потом поцеловал ее в щеку и вернулся к чтению. То был мой любимый обычай – по утрам и вечерам целовать в щеку маму и сестру. В те дни, когда у меня было хорошее настроение, я делал это чаще. Они заботились обо мне с великой любовью, и рядом с ними я чувствовал себя счастливым и защищенным.

Поднявшись с пустой тарелкой в руке, Диди сказала:

– Я рада, что ты поел. Для мамы это будет облегчением.

Наши родители работали в одной правительственной организации, хотя и в разных отделах. На протяжении почти тридцати лет они вместе выходили из дома утром и вместе возвращались по вечерам. Отец ездил на мопеде, а мама боком, по-женски, подсаживалась к нему сзади. Патиала тогда была небольшим городом: до офиса родители доезжали всего за четверть часа. Они работали там же, где и половина населения города – в государственном управлении электроэнергии (вторая половина трудилась, кажется, в национальном банке).

Однажды мы впятером, всей семьей, вышли в город на ужин. Рядом с рестораном находился магазин, у входа в который виднелась стойка с журналами и комиксами, а внутри все пространство от пола до потолка занимали полки с книгами. До этого я не догадывался о существовании таких мест, и теперь меня потряс вид книжных полок. Я был кусочком металла, а передо мной находился громадный магнит. Сопротивляться было бесполезно: я больше ни о чем не мог думать. Ужин, ресторан, семья – все это перестало иметь значение. Я должен был пойти в этот магазин и получить все желанные комиксы. Отец обещал отвести меня туда после еды, но ждать было невыносимо. Я настаивал на том, чтобы пойти немедленно, и он в конце концов сдался.

До этого момента я видел только журналы и комиксы, которые нам вместе с газетами доставляли на дом. Я не представлял себе, что их можно покупать отдельно – я думал, что они неотделимы от газет. «Покупать» – вот ключевое слово. Для этого нужны деньги. Будь у меня много рупий, я купил бы все книги в этом магазине.

Вернувшись в ресторан, я только и делал, что перебирал только что купленные журналы. Дома я не мог заснуть: хотелось читать и читать. В школе я не мог сосредоточиться: хотелось вернуться домой и опять читать. Чем больше журналов и комиксов я читал, тем больше мне этого хотелось. Со временем наваждение только усугублялось. Если родители спрашивали, что мне купить, я всегда просил книги.

Но нельзя же покупать книги бесконечно. Должен быть какой-то предел. Поэтому семья запланировала мой первый визит в библиотеку. Она находилась в пяти километрах от нашего дома, и по пути туда я чувствовал себя как астронавт в своем первом космическом полете. Когда мы вошли в библиотечный зал, интеллектуальное возбуждение, которое я испытал при виде такого огромного количества книг, превзошло все пределы, известные моему детскому уму. Глядя на библиотекаря, я подумал, что он самый счастливый человек на свете – ведь он может все это читать! Однако на его лице не было улыбки.

Почти каждый день я по несколько часов проводил в читальном зале, а потом еще брал пару книг домой. К следующему дню они были уже прочитаны; я возвращал их и брал две другие взамен. Больше двух в одни руки брать запрещалось.

Однажды библиотекарь спросил:

– Ты правда успеваешь прочитывать две книги за один день?

– Правда.

– К чему такая спешка? Можно ведь спокойно наслаждаться чтением, никуда не торопясь.

– Дядя, я ими наслаждаюсь. Просто хочу прочитать все, что здесь есть.

Он рассмеялся:

– Этого еще никто никогда не делал.

Библиотекарь был прав. Мне так и не удалось прочитать все книги в детском отделе. Однако через два года, после того как я провел там массу времени, извел двенадцать библиотечных карточек, взял и вернул порядка 1400 книг – он подарил мне коробку цукатов.

Во многих сказках из тех, что я находил в журналах и книгах, главными героями были боги; они наповал сражали демонов, показывали чудеса, дарили подарки и помогали тем, кто им молился. Такой герой появлялся и исчезал, когда хотел, умел менять свой облик… и вообще делать все, что ему заблагорассудится. Конечно, я принимал все истории за чистую монету. Я стал строить свой мир – вокруг Бога, с Богом, в Боге. Мне хотелось увидеться с ним и поговорить. Мне не нравилось, что он невидим. Может быть, он приходил к людям когда-то раньше, а сейчас его уже невозможно увидеть? Однако мои рассуждения нарушил один случай.

Я стал строить свой мир – вокруг Бога, с Богом, в Боге. Мне хотелось увидеться с ним и поговорить. Мне не нравилось, что он невидим.

Как-то вечером я долго играл на улице, а потом пришел домой и застал маму читающей толстую книгу перед алтарем. Я обнял ее и поцеловал.

– Ма, что ты читаешь?

– Рамчаритманы. Истории Господа Рамы.

– Ты разве еще не дочитала их? Я всегда вижу тебя с этой книгой.

Мама засмеялась:

– Это наша священная книга, сын, она же о Боге. Каждый раз, когда я ее читаю, в ней обнаруживается что-то новое.

– Значит, Рама – это Бог?

– Да.

– А как же тогда Шива и Кришна? – я указал на два изображения на алтаре.

– Они – тоже Бог, тот же самый, просто с другими именами и в других формах.

– А где он сам? Почему я не вижу его в реальной жизни?

– Он везде. Его видят те, у кого чистое сердце и кто ему поклоняется.

– Ну, вот ты ему поклоняешься. Почему ты его не видишь?

– Мое поклонение не самое чистое. Иногда мне приходится лгать, а Бог не любит лжи. Его видят только те, кто всегда следует за истиной.

– А почему тебе приходится лгать? А я его тоже могу увидеть?

– Можешь, – ответила мама и пересказала мне историю о пятилетнем принце по имени Дхурва, который пошел в лес молиться Богу Вишну и увидел проявление Божественного образа. Меня пробрала дрожь.

– Можно я тоже почитаю эту книгу?

– Можем почитать ее вместе.

– Нет, вместе не надо. Просто помоги мне, если я застряну.

В тот день мама читала последнюю главу Рамчаритман под названием «Уттар Канд», и я посмотрел ей через плечо на открытую страницу. Мама пояснила, что это «Рудраштакам», восхваление Господа Шивы. Текст был написан на простом санскрите. Поскольку в санскрите применяется тот же алфавит, что и в языке хинди, я начал читать. Через несколько предложений я увидел незнакомое длинное слово: «саффурна-маули-калолини-чаруганга». Мама объяснила, как его правильно произносить, и сказала, что оно означает «из спутанных локонов на голове Шивы извергается прекрасная Ганга».

Я не знал, что такое восхваление, но меня захватили ритм и звучание этих слов. Мне показалось, будто что-то растворяется внутри. На тот момент я знал массу различных детских радостей – от поглощения конфет до запретного ночного бодрствования – и был в целом счастливым ребенком; но это чувство оказалось совсем новым. То была не волна счастья, которая накатывает и откатывает, а мягкое течение реки – реки странной радости. Мне показалось, что я только что почувствовал Бога. Я впервые поверил в то, что его можно увидеть.

Обычно я спал в комнате у мамы и перед сном просил ее рассказать историю. В тот вечер мама поведала мне о Кришне и его друге детства Судаме. Кришна очень любил своего друга и, увидев, что тот прозябает в нищете, в мгновение ока подарил Судаме достаток и благополучие. Тронутый этим красивым сюжетом, я заснул с мыслями о Боге и убеждением в том, что он действительно существует.

Ночью мне приснился Шива, светлокожий, с синеватым горлом. У него были изящные черты лица, тонкий нос и полные красные губы. Длинные мочки его ушей украшали серебряные серьги. Спутанные локоны были связаны в узел на макушке головы, а на широких плечах блестели капельки воды – как будто он только что спустился со снежных Гималаев и у него на коже растаяли снежинки. В одной из этих капель я увидел свое отражение. Шива смотрел на меня с мягкостью и любовью.

«Я пришел повидаться с тобой», – сказал он.

«О, ты Господь Шива. Ты должен познакомиться с моей мамой».

Улыбнувшись, он слегка погладил меня по голове длинными и тонкими пальцами.

«Я пришел только к тебе».

«Нет, пойди к моей маме, пожалуйста. Она очень хочет тебя увидеть. Она каждый день молится тебе».

Но он, вечный йог, просто исчез.

Я разбудил маму:

– Приходил Господь Шива! Приходил Господь Шива! Я просил его дождаться тебя, но он не смог.

Потом я заплакал:

– Я же просил его подождать. Я хотел, чтобы ты его увидела. Он такой красивый. Мамочка, здесь был Бог, здесь был Господь Шива!

Она пыталась меня успокоить, но я плакал все громче. Я не мог вынести того, что мама оказалась исключенной из моего сна, как будто она не принадлежала к тому миру, в котором существовали Бог и я. Я не мог представить себе жизни без мамы.

– Не плачь, сын, – нежно сказала она. – Я буду молиться Господу Шиве, чтобы в следующий раз он меня дождался.

– Он был настоящий? Он правда приходил? Ма, сны реальны?

– Конечно, все это произошло на самом деле.

Мне тогда было всего восемь лет, но я до сих пор помню свои чувства. Я не мог заснуть – но не потому, что ум переполняли вопросы, а потому, что я уже погрузился в состояние глубокого спокойствия за пределами сна. Таким было прикосновение Шивы. Я начал терять ощущение своего индивидуального «я», и мне казалось, что я становлюсь неотделим от обширного и безмолвного океана, который смотрит вверх на бескрайнее небо. Не было ни границ, ни сопротивления, только синь огромного океана и неба, только покой, свет и радость. Мое юное тело только что обнаружило свою душу, которой исполнилось много миллионов лет.

Прошло еще года два. Когда мне исполнилось десять, я перестал читать комиксы и перешел на книги. На первый взгляд я был весьма счастливым, но в глубине души я жаждал снова увидеть Бога, причем не во сне, а наяву, в полном сознании. Я чувствовал себя довольно неприкаянным. Мне хотелось не просто больше знать о нем – но знать его самого, поскольку я верил, что только он способен ответить на все вопросы, которые упорно преследовали меня: «Почему мир такой, какой он есть, и почему я такой, какой я есть? Почему одни люди живут в больших домах, а другие спят на улицах? Почему люди болеют и умирают?»

Ни друзья, ни старшие родственники не могли аргументированно побеседовать со мной, а тем более обсудить все эти вопросы. Почти год я напрасно искал ответы, а потом увлекся нумерологией, астрологией и прочими эзотерическими дисциплинами в надежде, что они принесут мне желанную ясность. Среди маминых знакомых был один ученый брахман по имени Пандит Суреш Шарма; он согласился обучить меня астрологии. От него я узнал о значении планет и их положений. Он научил меня составлять гороскопы, нормализовывать знаки зодиака, основываясь на широте и долготе, и так далее.

Я изучил все важнейшие труды по классической и современной астрологии. В них было много объяснений и даже замечательных прозрений, но ни одного ответа. Я читал, что святые – авторы классических пособий по астрологии – обретали божественное знание с помощью прорицаний. Очевидно, у них должен был быть способ получать и интерпретировать это знание. Почему Божественное говорило с ними, а не со мной? У визионеров, которые писали чудесные труды необычайной глубины, демонстрируя свой дар предвидения, было что-то общее – они жили в уединенных местах, в лесах и горах, пели ведические гимны и медитировали на Бога. Я не мог уйти жить в лес, но подумал, что вполне могу сидеть прямо и стараться медитировать на Бога. Поэтому я начал медитировать, используя для этого любую возможность, хотя ни от кого не получал наставлений и практически не понимал, что такое медитация. Мой метод был прост – неподвижно сидеть и произносить «Ом». Это я и делал. Когда выдавался свободный час, я садился медитировать.

Однако начали происходить едва заметные изменения. Часто мне казалось, будто я нахожусь на перекрестке времен, там, где смазывались линии, соединяющие прошлое, настоящее и будущее. Это смахивало на дежавю, но с одним отличием – я видел, что случится в следующее мгновение. Подобно тому, как вспышка молнии на доли секунды освещает темное небо и вы отчетливо видите все вокруг, эти проблески интуиции раскрывали мне такую информацию о человеке, сидящем рядом, которой я просто не мог знать.

Иногда в библиотеку заходили незнакомые посетители; они еще только направлялись к столику в фойе, а я уже знал, о чем они будут спрашивать. В другие дни, гуляя по улице, я внезапно «узнавал» что-нибудь о первом встречном. Я как будто видел людей насквозь.

Я не знал, как обозначить это явление. Сам я называл его интуицией, однако моя интуиция вела себя слишком свободно и непредсказуемо. Она жила своей жизнью и не поддавалась дрессировке. Она включалась и работала, но я не мог по своему желанию призвать ее на помощь или повторить ее действие. Мне хотелось, чтобы она была более сговорчивой и последовательной. Мне нужен был внутренний проводник, который отвечал бы на мои вопросы, а не просто выдавал мне случайную – пусть и безошибочную – информацию о прохожих на улице.

Постепенно слухи о моих астрологических изысканиях разошлись широко, и знакомые стали все чаще обращаться ко мне в поисках ответов. Между школьными уроками я составлял гороскопы, читал, медитировал и общался с людьми, отчего мой график выглядел довольно плотным и в нем не оставалось места для игр. Но я не жалел об этом: будучи астматиком, я и так не очень любил спортивные забавы. Ингаляторов у нас тогда не было; первое такое устройство я приобрел только в четырнадцатилетнем возрасте.

Каждый год я особенно сильно болел в марте-апреле и в сентябре-октябре – целых четыре месяца. Воздух в это время наполнялся аллергенами, и лекарства далеко не сразу облегчали мое дыхание. Ночами я подолгу сидел вместе с мамой во дворе, потому что дышать лежа было еще труднее. Устроившись у нее на коленях, под небом, иногда темным, а иногда освещенным луной, я смотрел в пространство и думал о его обширности и о бесчисленных звездах, местами очень ярких. Меня снова затапливали потоки вопросов. Кто создал Вселенную? Почему я живу здесь, а не на другой планете? Есть ли на других планетах люди? Может быть, Бог живет на какой-нибудь дальней звезде? Где находится Бог?

Проходили минуты и часы, и к утру я постепенно переставал хрипеть и задыхаться. Только тогда удавалось заснуть. Отец поднимал меня на руки и уносил в кровать. Но бывало и так, что уличный воздух не помогал, и тогда папа быстро вез меня в больницу. Я не возражал, поскольку ночевка в палате означала, что завтра я не пойду в школу. Вернувшись потом домой, я возвращался к чтению или медитировал. Уколы, которые мне делали в больнице, были невысокой платой за все эти удовольствия.

Мой преподаватель астрологии обучил меня основным ведическим песнопениям, однако он был только астрологом и потому не достиг той фонетической точности, которая необходима при декламации Вед. Я чувствовал, что для продолжения своих исследований должен научиться правильно читать ведические гимны. Недостаточно было просто сидеть и петь «Ом». Я снова обратился к маме, которая знала одного молодого, но образованного брахмана по имени Пандит Сурья Пракаш Шарма. Незадолго до этого он как раз переехал в наш город.

Следующие несколько недель Пандит-джи учил меня правильно и ритмично произносить коренные строфы «Яджурведы», одной из четырех Вед. Эти стихи используются для призывания различных видов божественных энергий. Санскрит – язык, на котором написаны Веды – обладает способностью вводить ум в состояние подобное трансу. Главным образом, это происходит благодаря рифме, ритму и носовым звукам в разных стихотворных размерах. Так что Пандит-джи согласился давать мне уроки ведических чтений. Однако наши совместные занятия длились недолго.

Время от времени к нему приходил кто-нибудь с просьбой составить гороскоп. Астрология не была его специальностью, хотя все полагали, что если он силен в литературе Вед, то должен отлично знать и астрологию – в конце концов, эта наука основана на ведических текстах «Веданги». Однажды пришел мужчина и попросил сделать гороскоп замужества для дочери. Он подыскал ей хорошего жениха и хотел знать, насколько гармонично молодые подходят друг другу в астрологическом смысле. Пандит-джи допустил какие-то ошибки в расчетах и пришел к выводу, что совместимость будет идеальной.

Максимально возможное количество гармоничных аспектов, какое может найти астролог при составлении карты супружества – тридцать шесть. Пандит-джи насчитал сорок три. Он ответил посетителю, что сорок три – это значительно лучше, чем общепринятые тридцать шесть. Я встревожился. Мне было всего 12 лет, но я поправил своего наставника, указав, что в этом гороскопе всего двенадцать положительных совпадений, при двух дошах, то есть недостатках. Собственно, это означало, что партнерство будет очень тяжелым. Мужчина разозлился на меня, велел мне замолчать и добавил, что Пандит-джи абсолютно прав и что такое идеальное сочетание возможно, поскольку у него самого гороскоп совпадает с гороскопом его жены в тридцати трех пунктах.

Посетитель с радостью поверил в правильность ошибочного толкования: оно звучало приятно и позволяло ему продолжать подготовку бракосочетания, а он этого и хотел. Так действует большинство людей – они не ищут истины и не хотят ее знать. Фактически, они боятся истины. У них уже есть утешительные идеи или убеждения, и на самом деле такие люди хотят только одного – официального подтверждения своей правоты. Они будут спрашивать всех, пока кто-нибудь с ними не согласится.

Когда мужчина ушел, Пандит-джи сказал:

– Я не могу тебя учить.

– Что случилось? – я не заметил его обиды.

– Ты считаешь себя великим астрологом?

– Пожалуйста, прости меня! Мне очень жаль! Но если этот человек не передумает и на основании этого гороскопа выдаст свою дочку замуж, то оба супруга будут несчастны. Я просто хотел помочь.

– Я понимаю. Но ты не должен был поправлять меня в его присутствии. Это невежливо и оскорбительно.

– Извини, Пандит-джи!

– Не спорь со мной. Я больше не буду тебя учить. Уходи, – сказал он. И саркастически добавил: – Ты же брахман, ученый астролог. Тебе не нужен наставник.

Я прикоснулся к его ступням и ушел из его жизни. Мы оба причинили друг другу боль: я задел его эго, а он развеял мою мечту. Я решил, что мне больше не нужны ни гимны, ни астрология; я пойду своим собственным путем. В следующие месяцы я изучал важнейшие тексты по йоге и тантре, вчитывался в мантры и с новым пониманием погружался в медитацию. Эта садхана принесла некоторые результаты: у меня еще больше обострилась интуиция, улучшилась память, стали появляться видения и галлюцинации; однако мои достижения не шли ни в какое сравнение с тем, что обещала эзотерическая литература.

Писания, посвященные науке о мантрах, замахивались на головокружительные, даже нереальные, высоты. Эти книги утверждали, что возможно все, от полетов по воздуху до проявления физических объектов «из пустоты». Не то чтобы меня как-то особенно интересовали эти способности, просто они считались своего рода вехами на пути. Когда они возникают, ты знаешь, что движешься в верном направлении. На этот раз я не нашел никого, кто мог бы помочь, – ни святого, ни учителя, ни священника, ни астролога. Мне даже подумалось, что в этих текстах о мантрах нет почти никакой правды. Но однажды необычное сновидение вывело меня в иную реальность. Мне приснился высокий, бородатый садху в черных одеждах.

«Продолжай, сын», – сказал он.

«В мантрах есть истина?»

«Духовная практика и сомнения – как свет и тьма. Они не сочетаются. Доверяй».

«Я не получаю никаких результатов».

«Продолжай, терпеливо и дисциплинированно».

«У меня нет наставника».

«Я зайду к тебе сегодня перед полуднем».

«Пожалуйста, позволь задать несколько вопросов прямо сейчас!»

Но садху исчез. Я проснулся, и успокоенный, и возбужденный. Невозможно было забыть этот сон, поскольку он казался таким ярким и реальным. Я побежал к маме; хотя еще не рассвело, я слышал, что она уже не спит. Мама зажгла утренний светильник на алтаре и читала божествам дарственные молитвы.

– Наверное, я сегодня в школу не пойду, – сказал я, прерывая ее занятие.

– Так рано, а ты уже на ногах. О, ты вошел сюда, не приняв ванну?

Не обращая внимания на эти слова, я присел рядом.

– Мне приснился один сон, и я думаю, что сегодня останусь дома.

– Почему? Бояться не надо.

– Я не боюсь. Во сне я видел почтенного садху. Он сказал, что сегодня навестит меня.

– Ты должен пойти в школу, Амит. Сны не реальны.

– Как это? Когда мне приснился Господ Шива, ты сказала, что он настоящий. Ты говорила, что сны реальны. Мама, я сейчас сижу перед алтарем, и ты знаешь, что я не стал бы тебе лгать. Это был вещий сон! Я побуду дома, потому что садху обещал прийти сегодня. Я буду целый день читать учебники, честное слово.

– Что я скажу папе?

– Пожалуйста! Скажи папе что угодно. Он тебе поверит.

– Ну вот! Ты когда-то спросил, почему я лгу. Сейчас ты видишь, почему мне иногда приходится говорить неправду?

Мы с мамой немного поторговались, и в конце концов она разрешила мне пропустить один день школьных занятий.

Прошло несколько часов. Я был дома один. Около 10 утра кто-то постучал в дверь. Я кинулся открывать. Передо мной стоял садху в черных одеждах, с космами волос, завязанными в причудливый узел на затылке, и с бородой до середины груди. Я хотел дать ему подаяние, но он сказал, что пришел увидеться со мной. О моем сне садху ничего не сказал. Покопавшись в своей котомке, он вынул что-то и протянул мне, объяснив, что это сияр сингхи.

Сияр сингхи – это небольшая опухоль на теле у шакала, покрытая шерстью. Достигая размеров бетелевого ореха или куриного яйца, такие шишки сами собой отпадают. В индуистской тантре сингхи применяются довольно часто, и хороший тантрик обычно знает, как их правильно освящать. С их помощью можно достигать материальных целей, излечивать болезни, гипнотизировать и околдовывать людей. Кроме того, в черной магии они используются для наведения порчи. Если положить настоящую сингхи в порошок киновари, то шерсть на ней будет продолжать расти, и порошок нужно досыпать раз в несколько недель, чтобы сохранять эффективность этого оберега. Хотя в этой опухоли нет жизни, она поглощает киноварь.

– Этот объект – амогха, неотвратимый; он полностью безопасен. Я принес его специально для тебя, – сказал он и кратко объяснил, как использовать оберег.

Я спросил:

– Почему у меня не появляются сиддхи?

– Потому что ты не фокусируешься на окончательной цели, а гоняешься за грошовыми достижениями. Если тянешься к солнцу, автоматически получаешь свет.

Он повторил инструкцию по использованию сингхи и приготовился уходить. Я собирался задать святому еще массу вопросов, но его появление принесло с собой столько энергии и очарования, что я не смог произнести ни слова больше. Я только поклонился ему с почтением. Он благословил меня и пошел своей дорогой.

Каждый день к нам приходила женщина помогать по хозяйству. Мы относились к ней как к члену семьи и называли ее Маси. Мама заботилась о ней как о родственнице. У мамы было такое невероятное качество – она всегда была дающей. Я ни разу не видел, чтобы она ревновала, ненавидела или злилась. Она никогда не кричала на нас и даже не повышала голоса.

У Маси было двое сыновей. Старший из них, которому на тот момент исполнилось семь лет, от рождения болел проказой. Я решил испробовать силу сингхи на этом ребенке. Я целую неделю готовил оберег к использованию – освятил его, как меня учили, с помощью мантры, порошка алой киновари и черных горчичных семян. В воскресенье я дал Маси этот священный предмет и объяснил, что она дожна проделать отверстие в подушке сына и положить сингхи внутрь, после чего зашить подушку.

– Пусть сингхи пробудет там сорок дней. И никому не говори об этом, даже мужу, – попросил я.

К середине первой недели у ее сына появились признаки чудесного выздоровления, а по истечении трех недель он полностью вылечился от проказы. Садху сказал, что мне позволено использовать оберег только один раз, а потом я должен положить его в реку или ручей. Ближе к концу сороковой недели я попросил Маси вынуть сингхи из подушки и принести мне. Придя домой, она распорола подушку, но внутри не оказалось ничего, кроме перьев.

Этому нашлось четыре возможных объяснения. Во-первых, она могла все-таки вынуть сингхи и не сказать мне. В это трудно было поверить: Маси не стала бы подвергать сына опасности, разрушая тантрический талисман. Во-вторых, его мог извлечь кто-то другой. В-третьих, он мог каким-то образом выпасть сам. Эти две возможности я отмел, потому что больше никто не знал о сингхи и Маси тщательно и глубоко вшила оберег в подушку. И, в‑четвертых, он мог исчезнуть сам собой. Я не мог понять, куда именно он делся, но это не имело значения. Факт остается фактом: мальчик излечился всего за несколько дней, хотя до этого его лечили годами и ничего не помогало.

Эта встреча со святым садху принесла мне больше вопросов, чем ответов. Кто он такой? Как вышло, что он появился в моем сне? Почему он отдал сингхи именно мне? Как он обрел оккультные знания? Несмотря на все вопросы, необычная встреча наполнила меня благоговением. Садху появился именно в тот момент, когда мне действительно требовалось вмешательство высших сил, которые внушили бы надежду и указали дальнейший путь. Это событие обновило мою веру в Бога.

В своей садхане я начал усердно практиковать тантрический метод. Всякий раз, когда до меня доходили слухи о том, что в городе находится какой-нибудь святой или святая, какой-нибудь тантрик, я непременно отправлялся посмотреть на этих людей. Поначалу они не воспринимали меня всерьез, поскольку я был «ребенком». Но потом я садился перед ними и начинал говорить о собственной садхане, о своем понимании астрологии, Вед и другой литературы, выражение их глаз менялось. Они превращались в слушателей и собеседников, делились своим опытом и подсказывали мне, что лучше поменять. Правда, у большинства из них не было ни малейшего представления о настоящей практике и о тех испытаниях, с которыми сопряжена садхана. Их знания были чисто книжными. Истинные садхаки встречались редко – наверное, в одном случае из ста; но они давали мне достаточно топлива для внутреннего огня.

При первой же возможности я уходил медитировать в уединенные места, часто делал яджны, огненные подношения, повторял много мантр и выполнял садханы якшинь, йогинь, апсар и богинь – которые представляют собой различные формы тантрических женских энергий. Но результатов почти не было. Не появлялись ни боги, ни другие небесные существа. Я стал создавать свою собственную духовную практику – заимствуя ритуалы из разных садхан, составлял из их ингредиентов и мантр новую смесь и думал, что она мне поможет.

В месяце Картике (с середины октября до середины ноября) я отправлялся в пустынную область, где растет цветок под названием мандара пушпа. Там я собирал 108 цветков, возвращался домой, делал из них гирлянду и над ней декламировал приготовленные тексты. Потом я клал гирлянду в холодильник. На следующее утро, сделав яджну, я шел в храм Шивы и подносил гирлянду в дар Шивалинге. Предполагается, что эта тантрическая садхана дарует практикующему видение Шивы. Начиная с 12 лет, я выполнял ее три года подряд, но результаты не появились.

Расстраивало то, что я не понимал, куда идти, и никто не мог указать мне дорогу. Мои родные тоже не могли помочь. Я просто не посвящал их в свои замыслы. Они ничего не знали о моем параллельном мистическом мире и глубоком интересе к оккультизму. Обычно они думали, что я сижу в библиотеке – а я в это время вел духовную дискуссию-шастрартху с каким-нибудь святым или обсуждал свою садхану с тантриком. Мама знала о моих наклонностях, хотя я не посвящал ее в детали. Ее безусловная поддержка всегда была большим благословением.

Постепенно мое разочарование сменилось отчаянием. Если Бог существует, почему он не приходит ко мне? Если в писании все верно, если тантра имеет смысл, то почему не появляются долгожданные успехи? В чем моя ошибка? У меня по-прежнему были мощные сны и видения; они даже в чем-то направляли меня, однако не давали полной уверенности. Хотелось увидеть физическое проявление, получить настоящее доказательство, которое выдержало бы проверку на истинность.

Со временем стало ясно, что я в одиночку вступил на трудный путь самореализации. Для достижения успеха в этом путешествии необходимы упорство, дисциплина и время. Независимо от того, какой духовной практике я следую, какими способами и насколько долго ее выполняю, гарантий у меня нет. Переход от эфемерных удовольствий к состоянию неизменной радости, возвышение над мирскими эмоциями и возможность жить в вечном блаженстве должны стать очень личным делом. На этом пути я сам себе и лучший друг, и худший враг. Необходимо создать собственный путь, потому что божественные пути, проторенные древними святыми, давно поросли бурьяном времени.

3. Акции и Бог

Чем больше времени я посвящал садхане, тем более критически смотрел на астрологию. Она фокусировалась прежде всего на двенадцати знаках зодиака и девяти планетах, а садхана показывала мне существование обширного и бесконечного внутреннего мира. Я начал видеть, что, как и все вокруг меня, являюсь точной копией Вселенной. Во Вселенной существуют бесчисленные звезды – это макрокосм; а мое тело состоит из мириад клеток – это микрокосм. Снаружи есть солнце и луна, а внутри – два канала дыхания, солнечный и лунный. На Земле 70 % воды, и в моем теле тоже 70 % воды.

Если повсюду мерцают неисчислимые планетарные системы и таинственные звезды, видные даже невооруженным глазом, – как можно поверить в то, что на нашу жизнь влияют всего лишь девять планет? Но даже если согласиться на эти девять объектов, которыми оперирует астрология, то разве не стоит добавить к ним еще и Землю? Две планеты – Раху и Кету – вовсе не считались планетами Солнечной системы, а Луна считалась планетой, хотя на самом деле была лишь спутником Земли. Я никак не мог смириться с тем, что астрология принимает в расчет влияние Марса, отдаленного от нас на сотни миллионов километров, и при этом не отводит никакого места Земле – планете, которая дала мне дом и питание.

Я решил, что нет смысла долго выяснять, что пророчат мне планеты, и лучше сосредоточиться на моих собственных действиях и их последствиях. Нужно строить свою судьбу, а не смотреть вверх в ожидании, что мне укажут путь бездушные шары, которые крутятся во вселенной. Тем не менее я продолжал астрологическую практику, потому что доход от составления гороскопов покрывал мои расходы на книги и другие вещи.

Правда, я уже не советовал клиентам носить амулеты и камни, поскольку перестал верить в их действенность. Я старался говорить, что управление собственной жизнью стоит взять на себя – можно ориентироваться на астрологические карты, но неправильно выстраивать судьбу по их предсказаниям. Зачастую человек хочет слышать, что жизненные сложности вызваны планетами, а не его личными решениями. Мой взгляд был прост: если вы продолжаете делать то же, что делали, вы будете получать то же, что получали.

Человеку от природы свойственно полагать, что мы – просто пешки, а всем заправляет кто-то другой, например, Бог. Удобно думать, что нас наказывают и вознаграждают некие божественные силы. Истина заключается в том, что наше будущее определяется теми решениями, которые мы принимаем сегодня, а настоящее обусловлено решениями, принятыми вчера.

Многие из моих клиентов ожидали, что астрологические уловки дадут им временное облегчение посреди жизненных тягот. Им казалось, будто талисман каким-то образом должен превращать негативные обстоятельства в позитивные даже в тех случаях, когда сам человек то и дело совершает ошибочные или вредные поступки. «Планеты сами во всем разберутся, а значит, менять умственный настрой нет необходимости». Я видел, что люди не готовы услышать от меня правду. Я чувствовал себя в точности, как Ницше, который однажды сказал: «Они не понимают меня, мои речи не для этих ушей».

Я не хотел, чтобы безжизненные диаграммы и далекие звезды определяли ход моей жизни, вмешивались в мои планы и карму. В один прекрасный день я вышел на террасу с моим гороскопом в одной руке и коробком спичек в другой. Меня увидел брат; догадываясь, что я задумал, он побежал к маме и сказал ей, что я собираюсь спалить дотла свои астрологические карты. Я к тому моменту уже чиркнул спичкой. Мама поспешила ко мне и спасла обгоревшие чертежи, вырвав их у меня из рук.

– Не нужно сжигать гороскоп, Амит. Сохрани его. Это объект поклонения.

– Ма, в нем нет ничего священного. Невозможно поклоняться листку бумаги.

– Его составил один ученый брахман сразу после твоего рождения.

– Это ничего не значит. Ты правда думаешь, что там прописано мое предназначение? Даже Раме составляли гороскоп совместимости с Ситой. Это сделал сам святой Васиштха. И что же? Рама оказался в изгнании, а потом даже бросил Ситу. Почему?

– Амит, у меня нет ответов на эти вопросы. Но я точно знаю: если мы не можем ответить, это не значит, что вся тема ошибочна и бессмысленна. Я не пытаюсь разубедить тебя в том, во что ты хочешь верить, но я не могу позволить тебе сжечь этот гороскоп.

– О, не огорчайся! – я обнял ее и стремительно расцеловал в обе щеки. – Я сам могу составить себе гороскоп, когда захочу.

– Ты очень непослушный и упрямый. Знаешь, иногда не вредно слушать старших. Мне нужно идти, у меня закипает молоко. Я закажу новый гороскоп, но тебе его не отдам, – добавила мама, уходя.

– Ма, побереги свои деньги! – рассмеялся я.

Однако эта беседа снова спутала мои мысли. Что, если мама права? Вдруг во всем этом есть истина, и только я ее не вижу? Да, сбылось не все, что содержится у меня в гороскопе; но ведь там есть и совершенно точные прогнозы, которые безошибочно описывают многие события моей жизни. С тяжелым сердцем я снова тщательно взвешивал все стороны вопроса и сверял все аспекты. В конце концов созрело твердое решение: астрология не войдет в число возможных опций для выбора моего жизненного пути.

Я должен был преодолеть границы астрологии, поскольку она в целом ориентируется на конечные результаты, а не сам путь. Основываясь на натальной карте, она способна предсказать, станет ли человек святым или грешником, но не объясняет, как к этому прийти и что с этим делать потом. Она показывает момент, а не движение к нему. Мой гороскоп обещает, что я обрету самореализацию, однако не предлагает средств, как этого добиться.

Отдаляясь от астрологии, я начал все больше концентрироваться на медитации. При любой возможности, даже катаясь на велосипеде или принимая ванну, я сосредотачивал внимание на звуковой энергии мантр. Но я так и не увидел Бога, не погрузился в транс и не обрел никаких особых сил, о которых рассказывалось в книгах. Я знал, что упускаю какой-то ключевой момент. Согласно священным текстам, только гуру может вести ученика и посвящать его в эзотерические аспекты садханы. Я понимал, что ответственность за путь к самореализации лежит на мне самом, но сознавал и необходимость найти учителя, который помог бы мне разгадать тайны садханы; прийти к успеху в одиночку нелегко.

Но где искать гуру? Единственное, что пришло мне в голову – это поговорить с Р. К. Моджилом. Он был старшим братом моей мамы и одновременно ее идолом и идеалом. Он работал инспектором Индийской железной дороги, но его главная специальность была другой. Он был ревностным последователем Шивы; с тринадцатилетнего возраста и до последнего вздоха он каждый день ходил к месту кремации и зажигал там масляные светильники. Никто не знал, какую садхану он практикует, и он сам никогда об этом не рассказывал. Как и все родные и знакомые, я знал только одно: Моджил зажигает масляные светильники. И каждый день вместе с ним туда приходили собаки и коровы, прилетали птицы.

Но я так и не увидел Бога, не погрузился в транс и не обрел никаких особых сил, о которых рассказывалось в книгах.

Мой дядя жил простой и правдивой жизнью, и именно это всегда вдохновляло меня. С ним было очень легко общаться; он не старался произвести впечатление и что-либо доказать – из его сердца появлялась простая истина. Я надеялся получить у него инициацию и думал, что после этого смогу добиться результатов в своей мантрической садхане. Но на все мои просьбы он отвечал мягким отказом. Меня это не удивляло. В конце концов, нас невозможно было сравнивать: к своим пятидесяти годам он посвятил садхане столько времени, сколько я, к своим пятнадцати, не успел даже прожить.

Однажды я пришел к нему в гости. Моджил только что вернулся домой после утреннего визита к месту кремации.

– Пойдем, – сказал он мне.

Я последовал за ним, и мы вышли на террасу. Я заметил у него в руках маленькую круглую коробочку. Он снял крышку: внутри оказалось немного пепла. Дядя зачерпнул его пальцем и мазнул мне на лоб со словами:

– Вот сорок лет моего тапаса.

Я удивленно смотрел на него.

– Я сорок лет освящал этот пепел одной и той же мантрой, – пояснил он. – И ты первый и последний человек, которому я это даю.

Я почтительно склонился, поскольку это и была инициация.

– Какую мантру я должен произносить?

– Ты будешь путешествовать по всему миру, и я не хочу связывать тебя одной мантрой, которую нужно было бы повторять каждый день. Будь свободным. Воплощай свою мечту. Никакая сила трех миров тебя не остановит.

Он дал мне три наставления – принципы жизни, если угодно. Любые поучения, которые гуру дает ученику, должны храниться в тайне. Только если ученик сам становится чьим-то гуру и желает передать послание дальше, эти слова можно снова произнести вслух.

В тот день дядя принес мне свой гороскоп и сказал:

– У меня всего одна просьба.

Я знал, что она будет непростой.

– Назови дату моей смерти.

Я слегка содрогнулся.

– Мамаджи, я могу ее вычислить, но мой кодекс астролога не позволяет раскрывать такую информацию.

– Я уже знаю эту дату. Хочу только удостовериться.

Я не смог ему отказать. Слова дяди были для меня приказом. Мы договорились, что он на одном листке напишет дату, известную ему, а я на другом – дату, известную мне. Затем мы обменяемся этими записками. Моя дата будет результатом вычислений, глубоких и интенсивных, а дата Моджила – плодом его интуиции. Способна ли интуиция соперничать с точным расчетом? Я открыл блокнот и начал вычисления. Через час каждый из нас передал другому листок бумаги.

Увидев дату, написанную Моджилом, я моментально понял, что за его обычной внешностью скрывается неординарное сознание. Дядя полностью овладел интуитивной мудростью. Конечно, эту дату я никогда не забывал, и он тоже. Прошло несколько лет, и я позвонил ему из Австралии за день до его ухода из этого мира. Он лежал в больнице в ожидании небольшой плановой операции. Крепкий и здоровый, он перед операцией даже играл в баскетбол. Мы оба расчувствовались во время того телефонного разговора.

– Как ты думаешь, я выйду из этой операционной? – спросил он.

– Конечно, почему нет. Ты еще и в баскетбол будешь играть!

Я с радостью лгал и с радостью верил в свою ложь. В тот момент я всей душой желал, чтобы мы оба ошиблись – он с интуицией, а я с расчетами. Дядин врач объявил операцию успешной, и Моджила перевели в палату интенсивной терапии. Живым он оттуда не вышел.

Мне почти исполнилось четырнадцать, когда в моей жизни появился ученый, профессор по имени А. П. Шарма. Имея докторскую степень в области английской литературы, он еще с институтских дней был знаком с моим отцом. Выйдя на пенсию, он перебрался в наш город. Великолепно разбираясь в хиромантии, он в первый же день нашего знакомства прочитал мою судьбу по ладони, а я тут же составил ему гороскоп. Мы что-то предсказывали друг другу и смеялись. Обычно, когда встречаются два продавца одного товара, они мало что могут сказать, чтобы впечатлить друг друга, однако я мгновенно полюбил профессора Шарму. Культурный и учтивый, он был полон тепла.

Профессор жил один в старом доме своего отца. Помимо сотен книг, которые занимали почти все пространство дома, у него было совсем немного имущества: книжные шкафы, кровать, диван, железный шкаф и рабочий стол. Вокруг громоздились стопки записных книжек, заполненные литературной критикой и размышлениями Шармы о жизни. Он обожал свои книги и перед уходом из дома обязательно запирал все шкафы на замок.

Я навещал его по несколько раз в неделю и поистине наслаждался его обществом. Он помогал совершенствовать мой английский. Англоязычная литература была его страстью, и он то и дело цитировал Остина, Чосера, Шекспира, Китса, Фроста, Диккенса, Хемингуэя, Водсворта, Уайльда и других, даже не заглядывая в книги.

Он часто подчеркивал понравившиеся фразы в книгах и рядом на полях записывал свои мысли. Мне обычно не нравились пометки на книжных страницах. У меня на этот счет была простая философия: книги нужно читать, а если хочешь что-то записывать – для этого есть блокноты. Для меня книги были незапятнанным произведением искусства, и я считал, что оставлять там свои записи – это все равно, что рисовать граффити на картинах Пикассо. Зачем портить то, что любишь?

Тем не менее любовь профессора Шармы к английскому языку и литературе была просто невообразимо огромной. Для меня язык был функциональным инструментом, или орудием, посредством которого мы доносим свои мысли до других людей. Для Шармы же язык представлял собой не средство коммуникации, а целое искусство, с помощью которого создаются новые миры. Он не раз говорил: «Когда ты пишешь, я хочу, чтобы текст получался настолько слаженным, что, если бы кто-нибудь удалил даже одну-единственную запятую, то весь абзац пришлось бы переписывать. Когда ты говоришь, я хочу, чтобы ты делал усилия, но не потому, что не можешь найти слова, позволяющие выразить себя, а потому, что тебе в голову приходит слишком много слов и ты вынужден выбирать из них наиболее подходящее, идеальное слово».

Одним из наших любимых занятий было сидеть под мягким зимним солнцем и читать классиков. Я читал, а он чистил апельсины, внимательно удалял косточки, укладывал дольки в вазу и давал мне самые аппетитные кусочки. В эти часы на свежем воздухе профессор часто рассказывал мне о линиях на моей ладони и делал удивительно точные прогнозы. Кроме того, мы говорили о разных других вещах. Темы наших разговоров никак не ограничивались, и мой возраст не учитывался.

– Почему ты не рассказываешь мне о своих девушках? – спросил он как-то раз.

– Девушках? У меня нет ни одной.

– Не верю!

– Это правда, дядя.

– Как такое может быть? Ты молодой и экспрессивный. Ты получаешь хорошие оценки, и вся школа тебя знает благодаря твоей астрологии. Какая-нибудь девушка наверняка вздыхает по тебе. Или, наоборот, ты к кому-нибудь неравнодушен.

– Правда, у меня никого нет, – я уже смущался от этой беседы. – Религиозные тексты утверждают, что до достижения 25 лет нужно соблюдать брахмачарью.

– Это устаревшие взгляды. Ты должен жить своей жизнью и наслаждаться ею. У всех наших святых были подруги.

– Нет, я думаю, что в древних книгах есть доля истины. Да и потом, где взять время на подругу? Если я начну встречаться с девушкой, то когда же читать, играть в шахматы, заниматься астрологией и всем прочим?

– Ох, Амит, ты слишком жесткий. Откуда такая чопорность? Расслабься немного.

– Когда я буду общаться с тобой, если заведу подругу?

– Ты весь состоишь только из головы, и у тебя нет сердца. Ладно, в один прекрасный день ты без памяти влюбишься в какую-нибудь девушку и не сможешь без нее жить.

– Этого никогда не произойдет, я точно знаю. Я не женюсь.

– У тебя на ладони все видно как день. Линия партнерства розовая, непрерывная и длинная. Ты женишься, когда тебе еще не исполнится 28 лет.

– Я так не думаю.

– Что с тобой? Твоя аскетичная религиозность меня пугает.

«Ты весь состоишь только из головы, и у тебя нет сердца». С тех пор дядя постоянно возвращался к этому утверждению. Этими словами он заканчивал многие наши беседы, когда не мог разглядеть во мне человеческие чувства. И я действительно не ощущал никаких привязанностей, как ни старался. И никогда не скучал по близким людям, даже по профессору Шарме. Я пытался общаться с друзьями и знакомыми, но черпал мало радости в этих взаимоотношениях. При этом я вовсе не планировал быть таким – все происходило само собой. После той беседы, когда дядя столь убежденно говорил о моей будущей женитьбе, я задумался над тем, прав он или нет. Да, мои линии на руке и аспекты в гороскопе указывали на заключение брака. Управляю ли я предопределенной мне судьбой? Некоторое время я раздумывал над этим, а потом решил, что не позволю каким-то складкам на ладони диктовать мне будущее. Я однозначно хотел сам писать сценарий своей жизни.

Погруженный в такие мысли и слегка возбужденный, я ушел от профессора Шармы, не попрощавшись. Дома я, как обычно, застал маму перед алтарем со священной книгой в руках. В тот вечер она читала «Бхагавата-пурану», древний текст, прославляющий Господа Кришну. Я не наклонился поцеловать маму, а просто сел рядом и сказал:

– Знаешь, я могу сделать все, о чем ты меня попросишь. Могу стать чиновником высокого ранга, бизнесменом или профессором. У меня есть только одна просьба – пожалуйста, не ожидай, что я женюсь, и не принуждай меня к этому. Я хочу придать своей жизни духовную направленность. Когда я говорю людям, что не женюсь, мне никто не верит.

Маме ничего не стоило отмахнуться от моих слов, списав их на подростковый идеализм. Однако вместо этого она сказала:

– Я тебе верю. Ты свободен жить так, как считаешь нужным. Я никогда не стану заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, Амит. Однако через несколько лет ты можешь еще раз обдумать этот вопрос. Вдруг твое сердце захочет перемен, кто знает? Кстати, почему ты не хочешь жениться?

– Я видел больше трех тысяч гороскопов разных людей. У всех схожие проблемы. Чем они занимаются? Рождаются, ходят в школу, потом в институт, устраиваются на работу, женятся, рожают детей, зарабатывают и тратят, а потом стареют и умирают. Всех людей с семейными проблемами я могу подразделить на две категории. В первой будут те, кто просто не может поддерживать супружеские отношения. Они женаты давно, но c каждым днем им все труднее выносить эту рутину, и в конце концов происходит развод. Вторая категория – это люди, которые стараются изо всех сил. Они тоже проводят в тоске большую часть своих дней, но между ссорами и спорами, размолвками и перепалками иногда переживают приятные моменты. С какой стороны ни посмотри, это все большой труд. Большинство людей женятся потому, что чувствуют такую необходимость, но в моем случае это не так. Что еще важнее, на моем пути женитьба не играет никакой роли. Совсем наоборот, я хочу уйти в лес и практиковать аскезу, как легендарный Дхрува и другие святые прошлых времен. Я хочу точно знать, существует ли Бог.

– Существует ли? – удивилась мама. – Зачем же ты выполняешь разные садханы, если все еще сомневаешься в существовании Бога?

– Мам, я делаю садханы, потому что хочу его увидеть. Мне нужно встретить моего создателя. Я полагаю, что он есть, но как можно быть уверенным в том, чего не видишь? Иногда я сомневаюсь в его существовании, потому что если он действительно есть, то откуда на свете столько страданий и горя? Если Бог один, то зачем так много религий? Почему он это допустил?

– Вера, сынок. Вера стирает все вопросы.

– Если бы! Вера не стирает вопросы. Она не обращает на них внимания и просто отбивает к ним охоту.

– Я знаю, что не смогу тебя переспорить. Я просто знаю, что Бог реален. Он питает и защищает нас; он присматривает за нами.

Я хотел было ответить, но в дверь постучали. Это был профессор Шарма. Он подумал, что чем-то задел меня в разговоре, и пришел проверить. Я очень обрадовался. В знак примирения дядя принес манго.

Не знаю почему, но он меня очень любил и даже носил две моих фотографии у себя в бумажнике. Каждый раз, когда я ходил фотографироваться на паспорт, дядя настойчиво просил дать ему один снимок. Вложив его в бумажник, он отправлял старое фото в какую-нибудь книгу в качестве закладки. Шарма всегда заваривал мне чай и приносил его в специальной чашке из тонкого фарфора с таким же блюдечком; больше никому не разрешалось прикасаться к этой посуде.

Каждый его жест был полон любви ко мне, хотя я не мог ответить такой же заботой. После бокала вина дядя часто говорил:

– Амит, моя жизнь движется к закату. Когда ты вырастешь и завоюешь мир, меня уже не будет; я не смогу разделить твой успех. Жаль, что я родился так рано.

На его глаза наворачивались слезы, и он продолжал:

– Но ты можешь мне кое-что пообещать?

– Конечно, дядя. Для тебя все, что хочешь.

– Я хочу, чтобы ты просто побыл рядом со мной, когда я буду умирать. Я хочу сделать последний вздох, держа тебя за руку.

Я дал это обещание, сам не зная, смогу ли его сдержать. И не сдержал. Я дал профессору эту уверенность, поскольку он к ней стремился. Однако при мысли о его смерти я не ощущал ни боли, ни тоски. Возможно, он был прав: я состоял из рассудка, а он – из чувств.

Однажды в нашем краю случилось наводнение. С крыши мы наблюдали за тем, как по улицам плывут животные, мебель, домашняя утварь и всякие неопознанные объекты. Через пару дней, когда вода отступила и мы вошли в дом, самым ужасным зрелищем были мои погибшие книги. Они в беспорядке лежали повсюду, покрытые илом и раздувшиеся, как настоящие трупы. Я пытался просушить их на солнце, но страницы на жаре просто скручивались и съеживались еще больше. Кроме того, у них появился отталкивающий запах. Еще помня, чем они для меня были, я не мог на них спокойно смотреть. Мне не хотелось продавать их старьевщику, потому что нельзя продавать любовь. В один безветренный и солнечный день я вынес их на террасу и устроил кремацию. Я сжег все книги без исключения. А потом собрался с силами и стал жить дальше.

Родители задумали построить на втором этаже новую комнату, чтобы у нас было укрытие на случай, если такое произойдет опять. Строительные материалы нам доставлял торговец лет тридцати с лишним по имени Парвеш Сингла. Когда я впервые пришел к нему в магазин, мы тут же разговорились и после этого стали частенько пить чай вместе.

Как и профессор Шарма, этот мужчина трогательно заботился обо мне, а я опять не понимал почему. Мне было невдомек, что заставляет успешного бизнесмена Парвеша тусоваться с подростком вроде меня. Как-то я спросил его:

– Почему ты проводишь со мной столько времени? Ты покупаешь мне книги и шариковые ручки, водишь меня обедать. Почему?

– Не знаю, Амит, почему меня тянет к тебе, но у тебя есть какое-то такое свойство – как будто ты полностью лишен любой запутанности. Мне всегда хотелось иметь такого брата, как ты.

Возникла мысль, что Парвеш сентиментален, как профессор Шарма. Не обнаружив в себе никакой привязанности к нему, я даже почувствовал себя виноватым. Для меня он был хорошим человеком, которому я желал добра и с которым нас связывали общие интересы. Мы обсуждали разные философские темы и бизнес-проекты. Обладая отличной деловой смекалкой, Парвеш обзавелся множеством разных источников дохода. Однажды он сказал мне:

– Я зарабатываю на своем бизнесе, но прибыль получаю на биржевом рынке.

– О! Научишь меня торговать ценными бумагами? Клиенты платят мне за гороскопы, и я хочу куда-нибудь вложить эти деньги.

– Хорошо, научу, но помни: ты сможешь что-то получить только в том случае, если готов потерять.

Он торговал только на первичном рынке ценных бумаг, считая его более надежным.

– Нельзя любить те акции, которые тебе принадлежат. Не забывай, что ты купил их ради прибыли. Как только достигнешь прибыльной позиции, выходи. Если тебя предают и ты терпишь убытки, выходи. Твоя цель состоит в том, чтобы получать больше прибыли, чем убытков.

Я погрузился в мир финансов. Я жадно читал и изучал все публикации на эту тему, которые попадались в руки. В следующие несколько месяцев я начал покупать акции через субброкеров. При этом я активно торговал на вторичных рынках – там все происходило быстрее, рискованнее, веселее. 90 процентов моих сбережений теперь были вложены в акции. Торговля акциями казалась опасной и захватывающей. Я мог или потерять все свои сбережения, или приумножить их без особых усилий. Всякий раз, когда акции взлетали вверх, я испытывал восторг, а когда они падали, болезненно переживал потерю. Мне нравилось кататься на этих американских горках эмоций.

В пятнадцать лет я сдал выпускные экзамены за десятый класс, набрал 80 процентов и получил право выбрать себе место в колледже. Я решил изучать коммерцию, потому что бизнес завораживал меня почти так же сильно, как и оккультные науки. Мне нравились увлекательные задачи. С одной стороны, я видел размеренный рабочий распорядок моих родителей, которые каждый день уходили на работу и возвращались в одно и то же время. С другой стороны, я наблюдал захватывающий рост Парвеша в мире коммерции. Его взволнованные отчеты о взлетах и падениях бизнеса поражали мое воображение еще сильнее, чем рассказы профессора Шармы о студенческих годах. С моим темпераментом, меня все больше тянуло в этот рискованный мир.

Видя мою страсть к бизнесу, все вокруг думали, что я помешан на деньгах. Мне действительно нравилось заниматься предпринимательством и зарабатывать деньги; кроме того, финансовая независимость меня, безусловно, радовала. Тем не менее существовала и более глубокая причина, почему я сосредоточился на бизнесе и одновременно продолжал заниматься астрологией, хотя понимал, что она не даст мне желанных ответов. К тому времени я уже знал без тени сомнения, что хочу оставить все мирское и пойти по духовному пути. Тоска по Богу мучила меня сильнее, чем что-либо еще. Бесчисленное количество раз я думал о том, чтобы отречься от мира, уйти в Гималаи и погрузиться в суровую аскезу. Меня всегда удерживала мамина любовь, ее мягкий взгляд и теплый голос. Мне казалось, что она не сможет вынести разлуку. Мирские дела помогали мне обуздать внутреннее желание и оттянуть уход. Я не знал, куда еще направить свою энергию, чтобы отвлечься.

Я почти без усилий осваивал все, к чему прикасался, и вскоре терял вдохновение. Будь то изучение шахмат или игра на музыкальном инструменте, пение ведических гимнов или астрология – каждое из этих занятий через некоторое время переставало меня возбуждать. Хотелось найти такую задачу, которая действительно увлекла бы меня, удивила и стала бы испытанием; но все казалось слишком легким.

В поисках чего-то нового я решил записаться на интенсивный компьютерный курс в частную школу. В первый день после ознакомительного занятия ко мне подошел парень в тюрбане и довольно потрепанной одежде. Честно говоря, я подумал, что он автомеханик, потому что на его одежде были небольшие пятна, похожие на машинное масло.

Представившись Харпритом Сингхом, он спросил меня о Бхагавад-гите.

Не знаю, почему он задал мне религиозный вопрос. Обычно я наносил тилак на лоб, но в тот день этого не сделал. Я был одет, как обычно, в джинсы и футболку. Парень понятия не имел о моих занятиях астрологией и о множестве изученных религиозных текстов, однако решил спросить меня о Бхагавад-гите в компьютерном центре. Как бы там ни было, этот вопрос не выходил за рамки моих познаний.

Когда я закончил отвечать, парень вдруг спросил:

– Где ты учил английский язык?

«Как странно!» – подумал я. Вместо того чтобы сосредоточиться на ответе, он услышал только язык, на котором я говорил. Тем не менее мы поболтали какое-то время. Я сказал ему, что прохожу этот компьютерный курс, чтобы создать приложение для финансовых рынков.

– Финансовых рынков?

– Да, я торгую и на первичном рынке, и на вторичном. И хочу написать программу для мониторинга инвестиций.

– У тебя есть пара свободных часов?

– Э-э… сейчас? Хорошо, а чем ты занимаешься?

– Ты слышал о «Чардикале»?

– Конечно.

«Чардикала» была региональной газетой на языке панджаби.

– Я там работаю.

Харприт Сингх пригласил меня в редакцию. Он поехал впереди на скутере, а я – вслед за ним на мопеде. Когда мы вошли в здание, он провел меня в кабинет. Табличка на двери гласила: «Главный редактор и издатель». Он включил кондиционер, снял трубку телефона и вызвал кого-то. Вошел мужчина, и мой новый друг заказал чай. Мне стало любопытно.

– Кто ты? А как ты оказался в кабинете главного редактора?

Он улыбнулся:

– Это мы, – и указал на семейную фотографию на столе.

– Что ты имеешь в виду?

– Мое полное имя – Харприт Сингх Дарди. Это предприятие принадлежит моему отцу.

– Да ладно!

– А теперь ответь мне еще на один вопрос, – сказал он. – Хочешь писать для нашей газеты?

– Я никогда не писал статьи для газет. И я не пишу на панджаби. К тому же, о чем можно писать?

– В прошлом году мы запустили финансовое издание на английском языке под названием The Business Times, и дела у него идут хорошо. Я ищу делового обозревателя.

Так я начал вести для них постоянную колонку с собственным подбором акций, способных показать максимальный рост. Довольные моей работой, владельцы издания через несколько месяцев предложили мне занять должность редактора и вести еженедельный выпуск. Я с готовностью согласился. Вскоре я почти все вечера проводил за рабочим столом – писал передовицы, выбирал новости и редактировал статьи других журналистов; все это давало мне интеллектуальный стимул.

Через пару лет я уволился и начал строить собственное дело – создавать компьютеризированные презентации для малого бизнеса. Здесь тоже пригодилась моя работа в СМИ: мне легко было писать контент. Окончив двенадцатый класс, я перестал ходить в колледж и выбрал дистанционное обучение, чтобы лучше использовать время. Образование, полученное в колледже, меня полностью разочаровало: я не мог понять, чему вообще учился в последние два года. Я думал поступить в университет где-нибудь за границей, но большой проблемой была плата за обучение. Где найти еще один сияр сингхи, чтобы осуществить это стремление и поехать за границу?

Однако у меня была мантра. Мне говорили, что тот, кто ее повторяет, отправится в путешествие. Ее звуковые вибрации должны придавать силу нашим желаниям – так работает закон притяжения.

В январе 1998 года я выразил Вселенной свое желание и начал повторять мантру. Я с большой внимательностью медитировал на мантру во время вождения, купания, еды и путешествий, перед сном и после пробуждения, днем и ночью, а также когда я ничего не делал. Я верил в мантру, но не знал, насколько быстро она подействует. Мой скептицизм исчез мартовским днем, когда одна знакомая вскользь упомянула о своей двоюродной сестре, которая работала консультантом по вопросам образования и отправляла студентов в Австралию.

Я спросил отца, и он сразу одобрил мою идею получить высшее образование в Австралии. Я поступил на двухгодичный курс по информационным технологиям в Hurstville Business College в Сиднее. Чтобы оплатить мне первый год учебы и авиабилет, отец снял часть своих пенсионных накоплений. Я же на собственные сбережения купил разные нужные вещи и австралийские доллары. Свои акции я оставил в качестве долгосрочных инвестиций.

Я думал, что в Индии мне предстоит тяжелый труд, но не представлял себе, что ждет в Австралии. У меня не было высшего образования и соответствующего опыта работы, который помог бы освоиться в новой стране и зарабатывать достаточно, чтобы прокормить себя. У меня даже не было полного права на работу, так как по студенческой визе можно работать только двадцать часов в неделю. Что будет? Какие у меня шансы на самом деле? Я просто был готов много работать, очень много.

Bepul matn qismi tugad.