Kitobni o'qish: «Хранители Севера. Хаос»

Shrift:

Пролог

Над бескрайней чёрной равниной вспыхнули алые молнии, на мгновение осветив мёртвые земли Хаоса. Повсюду простирались выжженные пустоши, покрытые глубокими трещинами, из которых вырывались языки алого и чёрного пламени. Среди обугленных скал тянулись реки раскалённой лавы, а над глубокими пропастями поднимались густые клубы дыма. Здесь не росли деревья, не было ни травы, ни воды, лишь бесконечные просторы, где огонь не угасал ни на мгновение. Воздух был пропитан запахом серы и гари, а горячий ветер разносил пепел, оседавший толстым слоем на почерневшей земле.

Среди пылающих равнин бродили звери Хаоса, чьи обличья порой лишь отдалённо напоминали существ, обитавших в мире людей. Одни походили на огромных волков, другие обладали настолько причудливыми телами, что невозможно было определить, к какому виду они принадлежали. Издалека доносились их хриплые рычания и протяжные завывания, временами заглушаемые треском пламени и грохотом молний. Высоко в небе кружили крылатые твари, чьи тёмные силуэты то появлялись в алых вспышках, то вновь исчезали среди густого дыма.

Высоко над равниной, на выступе отвесной скалы, возвышался огромный волкоподобный зверь. Он был значительно крупнее остальных обитателей этих земель, а его мощное тело покрывала густая чёрная шерсть, сквозь которую пробивались языки тёмного пламени. Огонь струился от лап к загривку, не причиняя зверю никакого вреда, однако исходивший от него жар заставлял пространство вокруг едва заметно дрожать. Вожак неподвижно смотрел на раскинувшиеся внизу пустоши, прислушиваясь к далёким завываниям своих сородичей. Затем медленно втянул воздух, различая среди привычного запаха серы и пепла сладковатую ноту приближающейся смерти. Его глаза, напоминавшие два раскалённых угля, ярко сверкнули.

«Скоро, совсем скоро».

— Я чувствую… Моя кровь взывает ко мне, — прошелестел позади голос, напоминавший шорох змеиной чешуи по камню.

Казалось, слова прозвучали прямо в голове вожака, однако тот даже не обернулся, лишь медленно растянул пасть в улыбке, обнажив ряды острых клыков.

— Да, — согласился он низким рычанием, от которого взметнулся пепел у его лап. — Сейчас этот зов слышен особенно отчётливо. Грань между мирами скоро рухнет…

Где-то далеко внизу, среди обугленных скал, послышался скрипучий смешок.

— Жажда того человека и вправду сильна, — вновь заговорил невидимый собеседник, чей голос теперь доносился чуть левее, будто он бесшумно обошёл вожака. — Жалкий человечишка… Он так отчаянно рвётся к силе, даже не подозревая, что никогда её не получит. История повторяется.

Вожак вновь обнажил клыки, однако в его улыбке не было ни злобы, ни торжества. Лишь старая, глубоко укоренившаяся горечь, которую не сумели притупить даже прошедшие столетия.

— Ему никогда не стать Ею, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучало едва уловимое презрение.

— И всё же он пытается, — с насмешкой отозвался невидимый собеседник. — Сколько раз люди уже совершали эту ошибку? Казалось бы, прошлое должно было их чему-то научить.

— Люди никогда не научатся, — глухо прорычал вожак, вновь обращая взгляд к выжженной равнине. Его последние слова почти растворились в завывании ветра, гулявшего между утёсами.

Внезапно зверь насторожился. Ветер принёс новый запах, заставив его резко поднять голову и глубоко втянуть воздух. Среди привычного смрада серы и пепла он различил нечто иное, едва уловимый след жизни, связанный с кровью, которую помнил с самого начала. Где-то там, за Гранью, разделявшей миры, билось человеческое сердце, и его слабый зов достиг вожака, пробуждая воспоминания, которые не сумели стереть даже тысячелетия. Зверь прикрыл глаза, прислушиваясь к далёкому биению, и на мгновение ему показалось, что прошлое вновь ожило. Он слишком хорошо помнил события тех времён и знал, что их последствия до сих пор определяли судьбы обоих миров.

— Пора, — глухо прохрипел он, распахнув глаза.

Пламя на его загривке вспыхнуло ярче, осветив густую чёрную шерсть и мощные мышцы, напрягшиеся под ней. Когти глубже впились в камень, отчего скала под его лапами затрещала, осыпаясь мелкой крошкой в пропасть. Вожак медленно подался вперёд, устремив взгляд в багровую даль, а затем с силой оттолкнулся от края. Его огромное тело на мгновение зависло в воздухе, выделяясь чёрным силуэтом на фоне пылающего неба.

— Пора встретиться с её новой кровью, — прорычал он с мрачным предвкушением.

И зверь устремился вниз, оставляя за собой длинный шлейф чёрного пламени.

Глава 1

Кромешная ночь окутала дворец. Бальные залы, где ещё несколько часов назад звучал смех и сияли хрустальные люстры, теперь погрузились в тревожную тишину. Осколки разбитых бокалов лежали на потрескавшемся мраморе, тускло поблёскивая в полумраке, а воздух в коридорах был пропитан запахом пролитого шампанского и крови. Казалось, даже стены хранили память об ужасе минувшего вечера. Где-то в глубине дворцовых покоев всё ещё слышались приглушённые женские рыдания. Те, кому удалось укрыться в своих комнатах, едва ли когда-нибудь смогут забыть события этого бала.

В зале для приговоров царило напряжённое молчание, нарушаемое лишь редкими вздохами присутствующих. Мелисса стояла у высокого окна, невидящим взглядом всматриваясь в темноту за стеклом. Её глаза казались такими же пустыми и мрачными, как безлунное небо над дворцом. Девушка не замечала тусклого света магических светильников, освещавших стены, и почти не ощущала холода, проникавшего сквозь тонкую ткань испачканного платья. Всё её внимание было сосредоточено на древней силе, которая продолжала разливаться по телу, отравляя мысли и постепенно подчиняя себе сознание.

«Они должны заплатить, — настойчиво нашёптывал знакомый голос. — Все до последнего…»

Мелисса крепче вцепилась в подоконник, пытаясь заглушить мучительное напряжение хотя бы физической болью. Ногти впились в ладони, и на белом мраморе остались тонкие кровавые следы. Кожа горела, однако это ощущение почти не отвлекало её от ярости, которая продолжала разрастаться внутри, требуя выхода.

Позади, в полумраке зала, стоял Бернар, не сводивший настороженного взгляда с Брайана. Его челюсти были крепко сжаты, а лицо оставалось непроницаемым, хотя напряжение в каждом движении выдавало сдерживаемое раздражение. Рыцарь, в свою очередь, постоянно поглядывал на Талли, явно обеспокоенный её состоянием. Несколько раз он пытался приблизиться к девушке, но Бернар неизменно преграждал ему путь. Стоило Брайану сделать хотя бы шаг в её сторону, как асур тут же оказывался между ними, всем своим видом давая понять, что не позволит ему подойти ближе.

Талли стояла чуть поодаль, опустив голову и ссутулив плечи. Её пальцы беспрестанно теребили ткань платья, собирая её в неровные складки, пока она изо всех сил пыталась сдержать подступавшие слёзы. Губы едва заметно дрожали, а дыхание то и дело сбивалось, выдавая её волнение. Она не решалась поднять глаза на Брайана, хотя отчаянно хотела встретиться с ним взглядом, убедиться, что между ними ещё не всё потеряно. Однако события минувшего вечера разрушили её надежды на их совместное будущее, и теперь девушка с горечью осознавала, насколько мало времени им осталось провести рядом. Как только воины вернутся с виновниками покушения, их отряд покинет Белград. Талли не сомневалась, что после случившегося Мелисса не позволит им задержаться во дворце ни на один лишний день, а значит, сегодняшний вечер вполне мог оказаться последним, когда она видела Брайана.

«Что же мне делать? Как быть дальше? Я ведь уже направила на него лук… А что будет завтра? Прикажут убить своими руками?»

От одной этой мысли её охватил ужас. Она прекрасно помнила, как держала натянутую тетиву, направив острие стрелы прямо Брайану в грудь. Тогда всё происходило настолько быстро, что она действовала почти не задумываясь, подчиняясь единственному желанию защитить Мелиссу. Но теперь, когда непосредственная опасность миновала, воспоминание о собственном поступке причиняло ей боль. «А может, так действительно будет лучше?» — неожиданно мелькнула мысль, от которой по коже пробежали мурашки.

Талли испугалась собственного предположения, не понимая, как вообще могла допустить подобное. Как она сможет снова смотреть Брайану в глаза, зная, что уже однажды целилась в него? И что произойдёт, если завтра обстоятельства заставят её выбирать между ним и долгом перед Мелиссой? Если ей действительно прикажут его убить, сумеет ли она ослушаться, рискуя предать ту, которой поклялась служить и которую столько лет считала своей семьёй?

«У меня не будет выбора…»

От этой мысли пальцы сами собой сжались в кулаки, а грудь сдавило настолько сильно, что каждый вдох давался с трудом. Сердце билось неровно, и Талли никак не удавалось справиться с нарастающим волнением. Она украдкой поглядывала на Брайана, испытывая противоречивые чувства, в которых смешивались страх, обида, растерянность и отчаянное желание оказаться рядом с ним. Ей хотелось услышать его голос, поговорить и убедиться, что между ними ещё не всё потеряно, однако она понимала, насколько неуместным было бы сейчас подобное сближение. И всё же девушка не могла удержаться от коротких взглядов в его сторону, каждый раз поспешно отворачиваясь, едва замечала, что он тоже смотрит на неё. От этого становилось только больнее, а глаза вновь наполнялись слезами, которые она из последних сил старалась сдержать.

Бернар не упускал из виду происходящее между ними. Он замечал, как Талли пыталась скрыть своё волнение, как напряжённо сжимала руки и украдкой поглядывала на рыцаря, несмотря на все попытки держаться от него подальше. Юноша прекрасно понимал, что подруга испытывает к Брайану, и именно это беспокоило его больше всего. После случившегося он не желал допускать между ними никакой близости, однако видел, что одними запретами не сможет заставить Талли отказаться от своих чувств. Каждый её взгляд в сторону рыцаря лишь усиливал его раздражение.

— Мелисса, прошу тебя… — неожиданно нарушил молчание Адриан.

Он говорил негромко, стараясь сохранять спокойствие, хотя в его голосе отчётливо слышалась усталость, накопившаяся за долгие часы этого бесконечного вечера. Адриан не сводил глаз с девушки, стоявшей у окна, и с каждым мгновением всё сильнее ощущал, насколько она от него отдалилась. Ещё совсем недавно Мелисса отвечала на его поцелуи, улыбалась и позволяла обнимать себя, а теперь даже не желала смотреть в его сторону. Он боялся, что потерял её окончательно, но всё ещё надеялся найти способ исправить случившееся.

Адриан понимал, что не несёт прямой ответственности за покушение, и уже догадывался, кто мог за ним стоять. Однако это нисколько не облегчало его положения, ведь произошедшее во дворце Бермона давало Мелиссе все основания сомневаться в его искренности. Если она покинет дворец, так и не выслушав объяснений, он, возможно, больше никогда её не увидит. Более того, Север, с которым он надеялся заключить союз, вполне мог превратиться во врага его королевства. Но сейчас даже возможные последствия разрыва переговоров беспокоили его меньше, чем мысль о том, что девушка, к которой он успел привязаться, смотрит на него с такой неприкрытой ненавистью. Он сделал осторожный шаг вперёд, надеясь хотя бы привлечь её внимание и получить возможность объясниться.

— Давай поговорим… — попросил Адриан мягче, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно искреннее.

— Нам не о чем больше говорить, — резко оборвала его Мелисса, наконец повернувшись к нему. — Договора между нашими королевствами не будет. Как только приведут виновных, мы сразу же уйдём.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и уголок её губ дрогнул в горькой, презрительной усмешке.

— Если честно, я не думала, что вы способны на такую низкую подлость.

Адриан стиснул кулаки, с трудом сдерживая охватившее его возмущение. Ему хотелось возразить, объяснить, что он никогда не допустил бы подобного и сам потрясён произошедшим. Однако, встретившись с холодным взглядом Мелиссы, он понял, что сейчас любые оправдания окажутся бесполезными. Она уже вынесла свой приговор и, похоже, не собиралась выслушивать ничего, что могло бы заставить её усомниться в собственной правоте.

Тем временем Хаос вновь зашевелился в сознании Мелиссы, незаметно проникая в её мысли и пробуждая самые болезненные воспоминания. Его голос становился всё настойчивее, подпитывая охватившую девушку ярость, и постепенно ей становилось всё труднее отличать собственные чувства от тех, что навязывала древняя сила.

«Он хотел тебя убить. Они все предатели, каждый из них. Нельзя оставлять их в живых, слышишь? Нельзя».

Мелисса почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал знакомый холод, а вслед за ним по всему телу разлилась тёмная сила, отзываясь на каждую вспышку её гнева. Хаос, которому она ещё недавно позволила вырваться на свободу, вновь пытался завладеть её сознанием, обещая избавить от боли, сомнений и чувства предательства.

«Впусти нас, — продолжал нашёптывать голос, становясь всё настойчивее. — Впусти, и мы сотрём их королевство в пепел, оставим только выжженную землю и чёрные кости. Пламя — вот их единственная судьба, а твоя — месть».

Мелисса на мгновение прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от этих слов, однако голос продолжал звучать в её сознании. Когда она вновь подняла веки, по радужке скользнула тёмно-алая пелена, а в глубине глаз вспыхнул зловещий отблеск. Девушка с силой сжала израненные ладони, стараясь удержать рвавшуюся наружу энергию, которая одновременно пугала её и обещала избавление от всего, что причиняло боль.

Ей хотелось отвернуться от Адриана, покинуть этот зал и больше никогда не возвращаться к событиям минувшего вечера, но вместе с этим в ней разгоралось желание заставить всех причастных испытать то же, что пришлось пережить ей самой. Она ненавидела тех, кто решился на покушение, злилась на принца за то, что произошло в его дворце, и ещё сильнее презирала собственную слабость. Ведь совсем недавно она позволила себе поверить ему, забыв об осторожности, которой всегда старалась придерживаться. Теперь же воспоминания о его прикосновениях и поцелуях лишь усиливали горечь предательства, а Хаос терпеливо подпитывал эту боль, превращая её в ярость.

Адриан порывисто шагнул вперёд, не в силах больше оставаться в стороне. Его пальцы невольно дрогнули, когда он попытался протянуть руку к Мелиссе. Ему хотелось прикоснуться к ней, обнять за плечи и хоть как-то помочь справиться с тем кошмаром, который продолжал терзать её изнутри. Однако он не находил слов, способных облегчить её боль, а прежде чем успел приблизиться, Бернар заметил его движение и решительно преградил путь. Асур встал между ними, заслонив собой подругу, и устремил на кронпринца полный холодной ненависти взгляд, не оставлявший сомнений в том, что он не позволит ему подойти ближе.

Мелисса устало прижала пальцы к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль, которая не прекращалась с того самого момента, как она позволила Хаосу завладеть её сознанием. Платье, ещё недавно лёгкое и сияющее, теперь неприятно липло к телу из-за засохшей крови и пота. Мелкие кристаллы, украшавшие ткань, потускнели под багровыми пятнами, которые в слабом свете магических светильников казались почти чёрными. Девушка вновь провела по лицу влажным полотенцем, пытаясь стереть оставшиеся следы крови, однако лишь размазала их по бледной коже. От пальцев по-прежнему исходил неприятный металлический запах, и сколько бы она ни пыталась от него избавиться, он продолжал преследовать её, напоминая о пережитом. Но куда сильнее Мелиссу мучила ярость, не утихавшая ни на мгновение. Она ощущала её почти физически, будто нечто живое ворочалось глубоко внутри, требуя немедленно выпустить его на свободу.

— Но в этом нет моей вины, пойми же ты наконец, — с отчаянием выдохнул Адриан. Его обычно уверенный голос дрогнул, выдавая охватившее его бессилие, а рука вновь невольно потянулась к девушке.

Мелисса резко вскинула ладонь, останавливая его прежде, чем он успел сделать ещё один шаг.

— Я больше ничего не хочу слышать, — тихо произнесла она.

Он продолжал всматриваться в её лицо, отчаянно надеясь увидеть хотя бы слабый проблеск прежней нежности, которая ещё совсем недавно согревала её взгляд, но Мелисса смотрела на него с пугающим равнодушием. Её глаза, прежде яркие и живые, теперь казались потускневшими, а выражение лица почти не менялось, даже когда она говорила о случившемся. Адриан не мог избавиться от ощущения, что древняя сила, вырвавшаяся наружу во время бала, продолжала незаметно отнимать у неё всё то, что делало её прежней. «Что же мне делать?» — с отчаянием подумал он, понимая, что не знает ответа.

Внезапно двери зала распахнулись с громким стуком, ударившись о каменные стены. Все присутствующие невольно обернулись на звук приближающихся шагов. Воины Атреи вошли внутрь, ведя перед собой троих пленников, которых грубо подталкивали вперёд, не позволяя замедлить шаг. Сапоги гулко ударяли по мраморному полу, а звон оружия сопровождал каждое их движение.

Первым оказался мужчина лет сорока, одетый в грязный, изорванный плащ, некогда, судя по дорогой ткани, принадлежавший состоятельному человеку. Его трясло от страха, а широко раскрытые глаза беспокойно метались по залу в поисках спасения. Лицо приобрело мертвенную бледность, на фоне которой особенно отчётливо выделялись вздувшиеся чёрные вены, тянувшиеся по шее и скулам. На дрожащих руках виднелись глубокие разрывы кожи, из которых всё ещё сочилась кровь, будто нечто пыталось прорваться наружу.

— Я не виноват! Отпустите меня! — отчаянно закричал мужчина, пытаясь вырваться из крепкой хватки сопровождавших его воинов.

Однако те даже не отреагировали на мольбы, лишь сильнее стиснули его плечи и заставили опуститься на колени. Мужчина вскрикнул от боли, когда его колени ударились о холодный мрамор, но продолжил умолять о пощаде, испуганно озираясь по сторонам.

Второй пленницей оказалась молодая девушка. Её покрасневшие, опухшие от слёз глаза сразу же обратились к Адриану, и тот с удивлением узнал в ней одну из дворцовых служанок. Когда-то она ухаживала за его покойным отцом в последние месяцы жизни, приносила ему чай долгими бессонными вечерами и заботливо меняла увядшие розы в вазах на свежие, только что срезанные в саду. Он хорошо помнил её тихий голос и скромные манеры, поэтому теперь ему было особенно трудно поверить, что она могла оказаться причастной к покушению.

На её тонкой шее проступали такие же чёрные, вздувшиеся вены, которые тянулись из-под воротника испачканного кровью платья к вискам, образуя под кожей причудливые переплетения. Один из воинов крепко держал девушку за спутанные волосы, заставляя идти следом. От каждого резкого движения она жалобно вскрикивала и пыталась освободиться, хватаясь за его руку, однако тот не обращал внимания на её сопротивление.

— Меня заставили, господин! — сквозь рыдания выкрикнула служанка, умоляюще глядя на Адриана. — Они угрожали моей семье! Моей маленькой сестре, ей всего семь лет!

Её голос сорвался, и девушка вновь разрыдалась, продолжая отчаянно просить о помощи, но воины оставались непреклонны, не ослабляя хватки и не позволяя ей приблизиться к кронпринцу.

Третий пленник, в отличие от остальных, не произнёс ни слова. Он шёл спокойно, не пытаясь сопротивляться, и лишь выражение его лица выдавало презрение к окружающим. Адриан узнал в нём одного из слуг, разносивших напитки во время бала. Рукава его простой, некогда белой рубахи были разорваны и испачканы, обнажая предплечье, на котором отчётливо выделялся выжженный на коже символ чёрного паука с вытянутыми лапами. Юноша не просил о пощаде и не пытался оправдаться, лишь медленно обводил присутствующих ненавидящим взглядом, задержавшись сначала на Адриане, затем на воинах Атреи, пока наконец не посмотрел прямо на Мелиссу. При виде девушки его лицо исказилось от злости, а губы плотно сжались. Он явно не ожидал увидеть её живой, и осознание того, что покушение не удалось, лишь усиливало его злость.

Воины Атреи не собирались церемониться с пленниками. Они заставили всех троих опуститься на колени, заломив руки за спины, после чего обнажённые клинки приблизились к их телам, не оставляя возможности для сопротивления. Острия мечей коснулись спин, заставив первого мужчину испуганно вскрикнуть, а служанку вновь разрыдаться, лишь третий пленник продолжал молчать, упрямо глядя перед собой. Лица асуров оставались непроницаемыми, и, убедившись, что никто из задержанных не сможет вырваться, они обратили взгляды к принцессе, ожидая дальнейшего приказа.

Мелисса по-прежнему стояла у окна, спиной к происходящему, и даже не обернулась на крики пленников. Бледный свет, проникавший снаружи, скользил по её лицу, подчёркивая болезненную белизну кожи и глубокие синеватые тени под глазами. Она смотрела в непроглядную темноту за стеклом, не обращая внимания ни на мольбы о пощаде, ни на страх, охвативший всех присутствующих. Лишь однажды девушка слегка повела плечом, и кристаллы на её испачканном кровью платье тускло сверкнули в полумраке.

— Помилуйте! — что было сил закричал мужчина, отчаянно склоняясь вперёд, пока его лоб почти не коснулся холодного мрамора. Плечи его сотрясались от рыданий, а голос дрожал от страха. — Я простой продавец, клянусь! Я всего лишь продал свой товар, как делал это всегда! Я не знал, для кого он предназначался… Пожалуйста, меня дома ждут дети!

— Встань, — холодно приказал один из воинов, не проявив ни малейшего сочувствия. Он грубо схватил мужчину за воротник, заставил выпрямиться и вновь опустил на колени, крепко удерживая за плечо. — Тебе не разрешали говорить.

Рядом молодая служанка продолжала тихо плакать, вытирая слёзы дрожащими пальцами. Мужчина же, не получив никакого ответа на свои мольбы, неожиданно вскинул голову, и на мгновение страх в его глазах сменился отчаянным возмущением.

— Какое право вы имеете так со мной обращаться?! — выкрикнул он, пытаясь выпрямиться под тяжёлой рукой воина. — Я житель Бермона, а не какой-нибудь безродный пёс!

Однако последние слова прозвучали уже не так уверенно. Стоило мужчине вновь встретиться с суровыми взглядами северян, как его решимость угасла, уступив место прежнему страху. В этот момент в зале раздался негромкий смех, заставивший пленника обернуться к окну. Мелисса медленно повернулась к присутствующим, и на её губах появилась пугающая улыбка, совершенно не затронувшая холодных, почти безжизненных глаз. Мужчина окончательно умолк, напряжённо следя за каждым её движением.

— Как только вы подняли руку на почётных гостей королевства, — мягко произнесла Мелисса, обращаясь к нему с пугающим спокойствием, — ваша жизнь перестала принадлежать вам. Теперь ваша судьба находится в их руках.

Она неторопливо шагнула вперёд, и подол платья тихо зашелестел по мраморному полу. Мужчина невольно отпрянул, но крепкая рука воина не позволила ему сдвинуться с места.

— Разумеется, если благородный Бермон пожелает нарушить древние устои и навлечь на себя гнев Севера, он всегда может вмешаться в мой суд, — продолжила девушка всё тем же ровным голосом, после чего перевела взгляд на Адриана, внимательно наблюдая за его реакцией.

Кронпринц напряжённо поджал губы, сжимая пальцы в кулаки. Он прекрасно понимал, к чему она клонит, однако не спешил возражать, опасаясь, что любое неосторожное слово лишь усугубит положение. В это время один из северных воинов отделился от остальных, выступил вперёд и опустился перед Мелиссой на одно колено, почтительно склонив голову.

— Принцесса, — заговорил он низким, хрипловатым голосом, в котором слышалось искреннее сожаление. — Одного из подозреваемых мы упустили. Хаосу не удалось его захватить, и он сумел скрыться. Мы готовы принять любое наказание, которое вы сочтёте справедливым за нашу оплошность.

Остальные воины молча склонили головы, признавая свою ответственность за случившееся. Мелисса некоторое время смотрела на них, а затем вновь рассмеялась, на этот раз чуть громче, отчего напряжение в зале только усилилось.

— Значит, главный подозреваемый всё-таки скрылся? — с неожиданным равнодушием переспросила она, будто известие нисколько её не удивило. — Ничего страшного, я и без того прекрасно знаю его имя.

Девушка медленно повернулась к Адриану, и её губы вновь тронула насмешливая улыбка.

— Это был приспешник твоего драгоценного дядюшки, я права? — вкрадчиво поинтересовалась она, не сводя с кронпринца пристального взгляда.

Адриан удивлённо посмотрел на неё, на мгновение потеряв дар речи.

— Как… — начал он, но тут же замолчал, стиснув челюсти.

«Как она могла узнать?» — пронеслось у него в голове. Ведь всего несколько часов назад он вместе с самыми доверенными людьми подтвердил свои подозрения во время обыска поместья дяди. Адриан ещё никому не успел сообщить о результатах, а Мелисса уже говорила так, будто была осведомлена обо всём.

— Молчание — знак согласия? — с насмешкой поинтересовалась девушка, заметив его замешательство. — Не делайте такое удивлённое лицо, дорогой кронпринц, это вас не красит. Ваши люди ведь не просто так охраняют его поместье со всех сторон, верно? А сегодняшний пышный бал, на который ваш дядюшка внезапно «заболел» и не удосужился явиться, окончательно всё прояснил.

Адриан собирался возразить, однако Мелисса властным жестом остановила его, не позволив произнести ни слова. Всё её внимание вновь обратилось к торговцу, который с ужасом наблюдал за происходящим. Девушка неторопливо направилась к нему, и размеренный стук её каблуков разнёсся по притихшему залу. С каждым шагом мужчина всё сильнее вжимал голову в плечи, а стоявшая рядом на коленях служанка вновь разрыдалась, закрывая лицо дрожащими руками.

— Помилуйте… — едва слышно прошептал мужчина, когда Мелисса приблизилась. — Я… я всего лишь простой продавец, честное слово…

— Простой? — с насмешкой переспросила она, слегка приподняв бровь. — Любопытное у тебя понимание этого слова.

Девушка задержала на нём холодный взгляд, после чего неторопливо повернула голову к Адриану.

— Кронпринц, — протянула она с подчёркнутой вежливостью, — поведайте мне, пожалуйста, часто ли в обычных лавках вашего цветущего королевства продаётся яд цветка Морригана?

Адриан нахмурился, но не успел ответить, поскольку Мелисса уже продолжила, вновь обращаясь к пленнику.

— Яд настолько сильный, что его невыносимую горечь способна перебить разве что приторная сладость старого мёда. Его почти невозможно обнаружить в вине или еде, а распознать под силу далеко не каждому королевскому лекарю. Идеальное оружие, не правда ли?

Она медленно наклонилась к мужчине, заставив того испуганно отшатнуться. Его лицо покрылось испариной, а губы задрожали, когда он понял, что принцессе известно гораздо больше, чем он предполагал.

— И после всего этого ты смеешь утверждать, что являешься простым торговцем? — с холодной насмешкой произнесла Мелисса. — Не смеши меня. Вряд ли твою лавку можно назвать обычной, если среди безобидных товаров у тебя находится место для подобных ядов.

Мужчина побледнел ещё сильнее, не находя слов для оправдания. Он чувствовал исходившую от девушки угрозу и с ужасом наблюдал за тем, как её выражение лица постепенно становилось всё более отстранённым. Мелисса выпрямилась и неторопливо подняла руку, после чего один из северных воинов, поняв её намерение, приблизился и почтительно вложил в её ладонь рукоять своего длинного, слегка изогнутого меча. Стальное лезвие тускло сверкнуло в свете магических светильников, и мужчина испуганно сглотнул, переводя взгляд с оружия на лицо принцессы. Служанка рядом перестала плакать, широко раскрыв покрасневшие глаза, а Мелисса спокойно провела пальцами вдоль плоской стороны клинка. Затем она сделала ещё один шаг к пленнику, который теперь уже не пытался оправдываться, лишь смотрел на неё с нарастающим ужасом.

— Ты совсем не простой продавец… — тихо произнесла Мелисса и, не дав мужчине возможности ответить, взмахнула мечом.

Торговец не успел ни вскрикнуть, ни попытаться защититься. Его тело дёрнулось и рухнуло на холодный мрамор, оставляя на белоснежном полу алые пятна. Почти сразу из приоткрытых губ мертвеца начал подниматься густой чёрный дым, который медленно клубился над телом, извиваясь и постепенно принимая причудливые очертания. На мгновение он повис в воздухе, а затем стремительно устремился к Мелиссе. Девушка даже не попыталась отступить, спокойно наблюдая за приближающейся тьмой, которая вскоре коснулась её тела и начала впитываться в кожу, исчезая без следа.

По шее и рукам Мелиссы проступили чёрные символы, складываясь в знакомые узоры, а вслед за ними пришла боль, заставившая её невольно стиснуть пальцы и впиться ногтями в уже израненные ладони. По венам разлился нестерпимый жар, от которого девушка напряглась всем телом и болезненно выгнула спину. Однако ей удалось удержаться на ногах и, крепко сжав зубы, подавить рвущийся наружу крик. Лишь короткий, сдавленный выдох сорвался с её губ, когда очередная волна боли пронзила тело.

Служанка пронзительно вскрикнула, почувствовав, как несколько тёплых капель крови попали ей на щёку. Она машинально коснулась лица, а затем с ужасом уставилась на испачканные пальцы. Всё её тело затряслось, и девушка разрыдалась, уже не в силах справиться с охватившей её истерикой.

— Ч-что… Что ты делаешь?! — потрясённо воскликнул Адриан, не веря собственным глазам.

Мелисса с трудом приоткрыла веки, постепенно справляясь с болью. Её зрачки расширились настолько, что почти полностью скрыли радужку, придавая взгляду пугающую черноту. На губах вновь появилась слабая усмешка, совершенно не соответствовавшая тому, что ей только что пришлось пережить.

— Я делаю именно то, чего заслуживают все причастные к покушению, — ровно ответила она, не проявляя ни малейшего сожаления. — Расплата.

Девушка повернулась к Адриану и внимательно посмотрела на него, слегка склонив голову набок.

— Что-то не так, кронпринц? Вы не согласны со мной? — с откровенной насмешкой поинтересовалась она. — Или, может быть, в вашем славном Бермоне покушение на королевскую особу принято прощать задушевной беседой и бесплатной кружкой эля в ближайшей таверне?

Адриан с трудом сглотнул, чувствуя, как от напряжения пересохло во рту. Сердце учащённо билось, а мысли путались после увиденного. Он не мог отрицать правоту Мелиссы, ведь по законам Бермона человека, виновного в подобном преступлении, ожидала бы такая же участь, если не более суровая. Однако жестокость, с которой девушка только что расправилась с пленником, и особенно её пугающее спокойствие заставляли его сомневаться, насколько сильно Хаос успел повлиять на неё.

Мелисса заметила его состояние и позволила себе ещё одну язвительную усмешку.

— Ну вот и отлично, — произнесла она с холодным удовлетворением. — Тогда не будем попусту терять наше драгоценное время.

Она неторопливо направилась к служанке, которая всё ещё стояла на коленях неподалёку от тела торговца. Девушка плакала, не переставая, и с каждым приближающимся шагом принцессы её страх лишь усиливался.

— П-прошу… Ваша светлость… Помилуйте… — едва слышно выговорила она, поднимая к Мелиссе заплаканное лицо.

Внезапно служанка подалась вперёд и вцепилась побелевшими пальцами в окровавленный подол её платья. Она сжимала дорогую ткань так крепко, что в тишине раздался треск рвущегося шёлка. Мелисса резко остановилась, опустив взгляд на чужие руки, и её лицо исказилось от отвращения.

— Убери руки. Не смей прикасаться ко мне, — угрожающе прошептала она.

Воины тут же вмешались, грубо оттащив девушку от принцессы и вновь заставив опуститься на колени. Один из них заломил ей руки за спину, не позволяя больше приблизиться к Мелиссе. Служанка вскрикнула от боли, но даже теперь не переставала умолять о пощаде.

— У меня… не было выбора… — с трудом выговорила она сквозь рыдания. — Мне угрожали… Они сказали, что убьют мою семью… Моих маленьких братьев, им всего по пять лет… Пожалуйста, ваша светлость… Умоляю, помилуйте…

Её голос срывался, а губы дрожали настолько сильно, что слова едва удавалось разобрать. Девушка пыталась выпрямиться, несмотря на удерживавших её воинов, и отчаянно смотрела на Мелиссу, надеясь увидеть хотя бы малейший признак сочувствия. Однако принцесса оставалась непреклонной. Она выслушала мольбы служанки, не изменившись в лице, и лишь слегка приподняла бровь, когда та вновь заговорила об отсутствии выбора.

— Выбора? — медленно переспросила Мелисса, и в её голосе прозвучала откровенная насмешка. — Милая моя, у всех всегда есть выбор.

Она неторопливо провела тонкими пальцами по плоской стороне меча, лезвие которого тускло поблёскивало в свете магических светильников, после чего вновь посмотрела на служанку.

— Ты просто сделала не тот выбор. И за это, к сожалению, приходится платить, — произнесла она с холодным спокойствием, не обращая внимания на отчаянные рыдания девушки.

— Прошу тебя, остановись! — с отчаянием в голосе воскликнул Адриан.

Он решительно шагнул вперёд, приблизившись к Мелиссе, и остановился рядом с ней, не сводя с её лица напряжённого взгляда.

— Я её знаю, — продолжил кронпринц уже твёрже, стараясь сохранять спокойствие. — Это Элис. Она верно служила моему отцу последние годы его жизни. Пощади её, прошу. Не уподобляйся тем, кого сама судишь, и сделай правильный выбор.

Бернар немедленно выступил вперёд, преграждая ему путь. Его суровый взгляд ясно предупреждал, что приблизиться к Мелиссе он больше не позволит. Брайан тоже переместился ближе к кронпринцу, положив ладонь на рукоять меча и внимательно следя за движениями асура, готовый вмешаться при малейшей угрозе. Напряжение между мужчинами стремительно нарастало, и достаточно было одного неосторожного движения, чтобы в зале вновь обнажили оружие. Талли с тревогой переводила взгляд с Бернара на Брайана, понимая, что их столкновение может обернуться настоящей трагедией. Не желая допустить очередного кровопролития, она поспешно приблизилась к другу и схватила его за руку, крепко сжав холодные пальцы своими дрожащими ладонями.

— Прошу тебя… — едва слышно произнесла она, с отчаянием заглядывая ему в глаза.

Бернар стиснул челюсти, не собираясь уступать кронпринцу, однако настойчивая просьба Талли заставила его остановиться. Он посмотрел на девушку, всё ещё державшую его за руку, и, встретившись с ней взглядом, неохотно отступил.

Брайан наблюдал за происходящим, но вскоре его внимание сосредоточилось на Талли. Её короткие белые волосы растрепались, под глазами залегли тени, а порванные рукава платья обнажали руки с тонкими шрамами. Она выглядела измученной, однако даже сейчас больше собственного состояния её тревожило возможное столкновение между ними. Вспомнив, как совсем недавно девушка была вынуждена направить на него оружие, Брайан почувствовал горечь. Он понимал, перед каким выбором её поставили обстоятельства, и не хотел, чтобы случившееся разрушило их отношения. Когда девушка случайно посмотрела в его сторону, он ободряюще улыбнулся, давая понять, что не держит на неё обиды.

Талли на мгновение задержала на нём взгляд, не сразу поверив увиденному. После всего случившегося она боялась встретить в его глазах обиду или осуждение, но вместо этого увидела прежнюю теплоту, которой ей так не хватало. Напряжение, сковывавшее грудь, немного ослабло, позволяя наконец свободнее вздохнуть. Она понимала, что между ними по-прежнему оставалось слишком много невысказанного, однако эта короткая улыбка подарила ей надежду, что ещё не всё потеряно. Девушка робко улыбнулась в ответ, стараясь не привлекать внимания Бернара.

Мелисса же не проявила ни малейшего интереса к происходившему между остальными. Её холодный взгляд по-прежнему был обращён к Адриану, чьё вмешательство лишь усилило раздражение. Она не желала выслушивать его просьбы о милосердии, особенно теперь, когда он пытался убедить её пощадить одну из причастных к покушению. «Сегодня мне плевать, что считается правильным, а что — нет», — с ожесточением подумала она.

Вместе с поглощённой силой к ней вернулась и ярость, которая ненадолго отступила после пережитой боли. Теперь Мелисса знала о погибшем торговце гораздо больше, чем прежде. Вместе с Хаосом в её сознание проникли обрывки его воспоминаний, открывая подробности тайных сделок, предательства и страха перед разоблачением. Она видела, насколько далеко он был готов зайти ради собственной выгоды, и от этого испытывала лишь ещё большее отвращение. Его смерть казалась ей заслуженным наказанием, избавлением мира от человека, который сознательно помогал тем, кто пытался её уничтожить.

— Посмотри на него внимательнее, — раздался в глубине её сознания знакомый шипящий голос. — Он хочет забрать её у тебя. Прямо сейчас, у тебя под носом.

Мелисса едва заметно нахмурилась. «Кто?» — мысленно спросила она, ощутив неприятный холод от чужого присутствия, но голос не удостоил её ответом, продолжая навязчиво нашёптывать. «Он заберёт её. Заберёт. Обязательно заберёт. Сначала украдёт её доверие сладкими речами, а потом и саму жизнь».

Она сжала кулаки так крепко, что ногти вновь впились в незажившие раны на ладонях. За стенами замка усилился ветер, и его протяжный вой на мгновение заглушил происходившее в зале. Девушка резко обернулась, отыскивая среди присутствующих того, о ком говорил Хаос, пока её взгляд не остановился на сэре Брайане. Рыцарь смотрел на Талли с такой нежностью, что Мелисса почувствовала внезапный прилив раздражения. Она слишком хорошо знала подобные взгляды, обещавшие любовь, заботу и преданность, за которыми, как ей теперь казалось, неизменно скрывалось предательство.

«Он такой же, как Адриан», — с горечью подумала она. Теперь Мелисса не сомневалась, что Брайан намерен очаровать Талли, завоевать её доверие, а затем причинить такую же боль, какую пришлось пережить ей самой. От этой мысли девушка ещё крепче сжала рукоять меча, задумчиво постукивая по ней пальцами, пока на её губах не появилась недобрая улыбка.

«Я покажу ему, что значит стоять на пути воина Атреи. Посмотрим, надолго ли хватит его рыцарских идеалов, когда он увидит нашу настоящую сущность».

Мелисса не собиралась позволять подруге повторить её ошибку. Талли должна была понять, насколько велика пропасть между ними и людьми Бермона, и убедиться, что никакие обещания не способны её преодолеть. Пусть Брайан увидит, кем они являются на самом деле, испугается и сам разрушит надежды, которые успел пробудить в девушке. Лучше причинить Талли боль сейчас, чем позволить ей поверить в будущее, которого, по убеждению Мелиссы, у них никогда не будет. Она считала, что таким образом защищает подругу от неизбежного предательства.

— Талли, — холодно позвала она, повернувшись к ней.

Не дождавшись ответа, она повторила её имя, на этот раз громче. Талли наконец посмотрела на неё, пытаясь понять причину внезапного обращения.

— Помоги мне, — неожиданно ласково произнесла Мелиссаа, протягивая ей меч.

Талли растерянно уставилась на оружие, не решаясь приблизиться. Она прекрасно понимала, чего от неё ожидают, и от одной мысли об этом почувствовала, как холодеют пальцы. Девушка едва заметно покачала головой и отступила на шаг, надеясь, что подруга передумает.

«Я не хочу. Не хочу, чтобы он видел меня такой… Чтобы узнал, кто я на самом деле!»

Она с детства знала, для чего её воспитывали и обучали владеть оружием. Из неё готовили воина, способного без колебаний исполнить приказ, каким бы жестоким он ни оказался. Но после того страшного дня, воспоминания о котором до сих пор преследовали её, Талли дала себе обещание больше не жить подобным образом. Она не хотела погибнуть ради чужих решений и однажды увидеть своё имя среди тех, что были высечены на мемориальных камнях главной площади. Ей хотелось выжить, обрести собственное будущее и наконец перестать бояться, что очередной приказ станет для неё последним.

Брайан невольно подался вперёд, намереваясь вмешаться, однако Адриан успел схватить его за запястье и удержать на месте. Кронпринц коротко покачал головой, предупреждая друга, что любое неосторожное движение сейчас может лишь усугубить положение. Брайан стиснул зубы, но всё же подчинился, хотя ему было невыносимо наблюдать за происходящим.

— Талли, — вновь произнесла Мелисса, и на этот раз в её голосе не осталось прежней ласки. — Это не просьба.

Талли сжала ладони в кулаки, пытаясь справиться с охватившим её отчаянием, и невольно опустила взгляд на мёртвого торговца. Под его телом по мраморным плитам медленно растекалась кровь, казавшаяся почти чёрной в тусклом свете магических светильников. Девушка не могла отвести от неё глаз. Ещё совсем недавно этот человек дышал, говорил и умолял о пощаде, а теперь безжизненно лежал на полу.

Внезапно воображение нарисовало ей другую картину. На месте торговца оказался Брайан, и его зелёные глаза, ещё недавно смотревшие на неё с такой теплотой, теперь были неподвижными и безжизненными. Она с пугающей ясностью представила его последний взгляд, полный непонимания и немого вопроса, за что она обрекла его на смерть. От этого видения у девушки перехватило дыхание. Она уже однажды направила на него оружие и до сих пор не могла простить себе этого, а теперь Мелисса требовала, чтобы она собственными руками совершила убийство у него на глазах. Талли не могла заставить себя принять меч, боясь увидеть в глазах Брайана страх и отвращение, а ещё сильнее — однажды действительно стать причиной его смерти.

Девушка едва не вскрикнула, когда её плеча неожиданно коснулась широкая ладонь. Подняв глаза, она встретилась с суровым взглядом Бернара. Он что-то говорил ей приглушённым голосом, но слова доносились словно сквозь толщу воды, не сразу достигая сознания. Асур чуть сильнее сжал её плечо, пытаясь привести в чувство, после чего наклонился ближе.

— Если не хочешь, чтобы на месте того торговца оказался он, — тихо, но отчётливо произнёс Бернар, кивнув в сторону Брайана, — возьми себя в руки.

Он ненадолго умолк, давая ей осознать сказанное, а затем добавил ещё тише.

— Мелиссу сейчас лучше не злить. Просто сделай то, что она говорит.

Талли всё ещё дрожала, но заставила себя кивнуть и сделала шаг вперёд. Ноги почти не слушались, и ей приходилось прилагать усилия, чтобы продолжать двигаться. Заметив её приближение, служанка вновь разрыдалась, с ужасом глядя на девушку. В её отчаянии Талли неожиданно узнала собственный страх перед тем, что произойдёт, если она ослушается приказа принцессы. Эта мысль заставила её содрогнуться, однако она всё же протянула руку и неуверенно обхватила пальцами рукоять меча. Оружие оказалось тяжелее, чем она ожидала, и, едва Мелисса отпустила его, остриё с неприятным скрежетом коснулось мраморного пола, оставив на гладкой поверхности тонкую царапину.

Мелисса одобрительно кивнула, наблюдая за подругой, но её послушания оказалось недостаточно, чтобы унять нарастающее внутри беспокойство. В сознании вновь раздался знакомый шёпот, настойчиво повторявший одни и те же слова.

«Убей. Убей её».

Голос становился всё громче, заглушая остальные мысли и не позволяя сосредоточиться ни на чём другом.

«Она сомневалась. Она боялась. Она уже предала тебя в своём сердце, как предадут и все остальные. Рано или поздно они отвернутся от тебя. Убей их всех, пока не стало слишком поздно».

Мелисса почувствовала, как пересохло во рту, и медленно провела языком по потрескавшимся губам. В груди разгоралось знакомое, почти неодолимое желание вновь ощутить силу, которую она получила после смерти торговца. Густой металлический запах крови, наполнявший зал, лишь усиливал его, пробуждая жажду. Ей хотелось повторить произошедшее, увидеть, как угасает ещё одна жизнь, и поглотить оставшуюся после неё тьму. Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь подавить это желание.

«Как же я устала… Устала бороться с этим внутри себя. Нужно поскорее со всем разобраться и… вернуться домой».

Но последняя мысль заставила её ощутить странную пустоту. Мелисса больше не представляла, куда именно хочет вернуться. Всё, что прежде казалось привычным и близким, постепенно теряло для неё значение, словно тьма, поселившаяся внутри, медленно вытесняла прежние чувства и воспоминания, оставляя после себя лишь холодное безразличие. Чужое присутствие по-прежнему ощущалось в глубине сознания, незаметно проникая в её мысли и подменяя собственные желания, пока она уже не могла с уверенностью отличить их от навязанных Хаосом. Сопротивляться становилось всё труднее, а обещанный им покой — всё соблазнительнее. Девушка глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями, и вновь открыла глаза, на мгновение вспыхнувшие алым.

— Ну что ж… — почти лениво произнесла она, будто собиралась продолжить прерванную беседу. — Продолжим.

Служанка в грязном, разорванном платье попыталась отползти назад, упираясь ладонями в холодный мрамор. Её пальцы были сбиты до крови, а голос охрип от непрерывных рыданий.

— П-принцесса… Ваша светлость… Умоляю, пощадите… — едва слышно выговорила она, с трудом переводя дыхание.

— Мелисса, прошу тебя, не делай этого, — вновь вмешался Адриан, стараясь говорить спокойно, хотя напряжение отчётливо слышалось в его голосе. — Остановись. Отдай её моей страже, пусть она предстанет перед законным судом. Она ответит за всё по всей строгости закона, обещаю тебе.

Кронпринц сжал ладонь в кулак, пытаясь сдержать желание немедленно вмешаться. Он отчаянно хотел достучаться до прежней Мелиссы, которую знал до этого вечера, но с каждой минутой всё сильнее убеждался, что происходящее с ней не было обычной жестокостью или жаждой мести. Он видел, как изменилась девушка после поглощения чёрного дыма, и подозревал, что Хаос постепенно лишает её способности владеть собой. Адриан боялся, что, когда это влияние ослабнет, ей придётся осознать содеянное и столкнуться не только с последствиями собственных поступков, но и с ужасом в глазах тех, кто был ей дорог.

Принцесса медленно повернула к нему голову, и на её губах появилась презрительная усмешка.

— Бедный, бедный кронпринц… — протянула она с издёвкой. — Как же вы собираетесь править целым королевством, если даже не замечаете заговора у себя под носом?

Не дожидаясь ответа, Мелисса приблизилась к служанке, которая испуганно попыталась отстраниться, прикрывая лицо дрожащими руками. Принцесса наклонилась к ней так близко, что та невольно задержала дыхание.

— Вы ещё поблагодарите меня, — прошептала Мелисса. — за то, что я наведу порядок в вашем прогнившем дворце и очищу его от этой… нечисти.

Она медленно провела пальцем по мокрой щеке служанки, оставив на коже кровавый след, после чего выпрямилась и вновь посмотрела на Адриана.

— А в знак моей глубокой признательности за этот бесценный урок я открою вам одну маленькую, но весьма любопытную правду.

Адриан насторожился, не понимая, к чему она ведёт. Он перевёл взгляд на служанку, которая продолжала стоять на коленях, и заметил, как та побледнела ещё сильнее.

— Наша маленькая несчастная служанка вовсе не так невинна, как отчаянно пытается показаться, — с язвительным удовольствием произнесла Мелисса.

Элис, ещё недавно не перестававшая рыдать, неожиданно притихла. Она испуганно подняла голову.

— Говоришь, твоей бедной семье угрожали расправой, если ты не выполнишь приказ? — Мелисса коротко рассмеялась. — Странно, но я, признаться, не заметила, чтобы твои родственники особенно страдали. Все сыты, одеты, ни в чём не нуждаются… — Она выдержала небольшую паузу, наблюдая за реакцией девушки. — А если хорошенько поискать под их кроватями, можно обнаружить весьма приличный запас золотых монет. Неплохо для семьи простой дворцовой служанки, тебе не кажется?

— Н-нет… Это неправда! — отчаянно воскликнула Элис, замотав головой.

Мелисса лишь усмехнулась, медленно проведя языком по пересохшим губам. Её тело всё ещё испытывало странную, непривычную жажду, требовавшую новой крови, и с каждой минутой сдерживать её становилось труднее. Адриан нахмурился, пытаясь понять, к чему ведёт принцесса, однако прежде, чем он успел вмешаться, служанка неожиданно вскинула голову. Слёзы ещё блестели на её щеках, но прежний испуг постепенно уступал место откровенной ненависти.

— Гильдия хорошо платила тебе за услуги, не так ли? — с насмешкой спросила Мелисса.

Элис стиснула зубы, и её лицо исказилось от злости. Она больше не пыталась отрицать обвинение, понимая, что принцессе известно гораздо больше, чем следовало.

— Я расскажу вам всё! — внезапно выкрикнула служанка и, подавшись вперёд, вновь попыталась ухватиться за подол платья Мелиссы. — Пожалуйста, умоляю! Я видела его лицо, я могу его опознать! Я всё расскажу, каждую деталь! Только пощадите меня!

Стоявший рядом с ней мужчина едва заметно напрягся, а его пальцы осторожно потянулись к голенищу высокого сапога. Талли, державшая меч, ожидала дальнейших распоряжений, однако Мелисса даже не посмотрела в её сторону. Всё её внимание было сосредоточено на служанке, к которой она вновь неторопливо наклонилась.

— Ну так… Это же совсем неинтересно, — лениво протянула принцесса. — Лучше расскажи, в чём именно заключалась твоя роль.

Она повернула голову к Адриану, и её глаза заметно потемнели.

— Думаю, кронпринцу будет весьма любопытно узнать, какое отношение ты имеешь к одной особенно печальной смерти. — Мелисса резко схватила служанку за подбородок, заставляя поднять голову. — К смерти человека, который был ему так дорог.

Элис вскрикнула от боли и попыталась вырваться, но принцесса лишь крепче сжала пальцы. Хаос внутри довольно отозвался на её жестокость, и по телу разлилось приятное, почти опьяняющее ощущение силы.

— Что… Что всё это значит? — растерянно спросил Адриан, переводя взгляд на служанку.

Он знал Элис с детства. Она долгие годы находилась рядом с его отцом, который относился к ней почти по-отечески. Именно король когда-то привёл во дворец худенькую, испуганную девочку, найденную на улице, обеспечил её кровом, едой и впоследствии доверил ей служить при себе. Адриан помнил, с какой благодарностью она принимала его заботу, и теперь не мог поверить в то, на что намекала Мелисса.

«Нет, этого не может быть. Она не могла его предать. Как можно так отплатить человеку, который спас тебе жизнь?»

Но сомнения уже поселились в его сознании. Если принцесса говорила правду, значит, человек, причастный к смерти отца, всё это время находился рядом с ними. Адриан пристально посмотрел на Элис, надеясь услышать объяснение, однако служанка неожиданно рассмеялась. Её смех становился всё громче, пока она не начала раскачиваться из стороны в сторону, окончательно утратив самообладание.

— Да, это я травила вашего драгоценного короля! — выкрикнула она, и её слова эхом разнеслись под высокими сводами зала.

Адриан почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Он продолжал смотреть на Элис, пытаясь осмыслить услышанное, но в голове настойчиво повторялась одна мысль.

«Отец… Как мы могли этого не заметить?»

Служанка с торжествующей усмешкой наблюдала за его потрясением, а затем неожиданно схватилась за ворот платья и резким движением сорвала несколько пуговиц. Ткань разошлась, обнажив бледную кожу груди, на которой между ключицами отчётливо виднелся знак. Адриан сразу узнал символ Гильдии и невольно отступил на шаг.

— Нет… — едва слышно выговорил он. — Этого не может быть…

«Не она, только не та, кому отец доверял все эти годы».

— Да-а… — с нескрываемым удовольствием протянула Элис. — Как же давно я мечтала увидеть именно такое выражение на твоём лице.

Она коснулась пальцами знака на груди, и её губы растянулись в злобной улыбке.

— Столько лет мне приходилось притворяться этой жалкой, преданной служанкой. Но скоро всё изменится! Ваш прогнивший мир перевернётся вверх дном, и то, что драгоценный король так старательно скрывал, наконец выйдет наружу. Тогда все, кого вы унижали и топтали, займут подобающее им место!

Её голос становился всё громче, а в глазах появился лихорадочный блеск.

— Как же приятно было наблюдать за вашим падением все эти годы! Жаль только, что я не увижу, как небеса над этим проклятым замком вновь окрасятся в алый цвет.

Бернар насторожился, услышав последние слова. Он внимательно посмотрел на служанку, пытаясь понять, что именно она имела в виду, тогда как Талли невольно крепче сжала рукоять меча, всё ещё не оправившись от происходящего.

— И не только я… Нас много. Очень много, — продолжила Элис, но договорить не успела.

Мужчина, до этого молча стоявший рядом с ней на коленях, внезапно метнулся вперёд. В его руке блеснул короткий нож, который он успел незаметно вытащить из сапога. Прежде чем кто-либо смог вмешаться, лезвие вонзилось служанке в шею.

Элис дёрнулась, широко раскрыв глаза от неожиданности. Она попыталась вдохнуть, но вместо крика из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Её пальцы потянулись к торчавшему из раны ножу, однако силы стремительно покидали её. Кровь хлынула на грудь, пропитывая ткань платья, и спустя несколько мгновений девушка повалилась на бок. Её тело ещё некоторое время подрагивало, прежде чем окончательно затихнуть.

Убийца не стал дожидаться реакции окружающих. С яростным рычанием он вскочил и бросился прямо на Мелиссу, однако один из воинов успел перехватить его. Длинный меч пронзил мужчину со спины, выйдя остриём из груди. Тот резко остановился и с недоумением опустил взгляд на окровавленную сталь. Он попытался сделать ещё один шаг, но ноги подкосились, а изо рта хлынула кровь.

— И небо… — с трудом прохрипел он, и на его губах появилась безумная усмешка. — Окрасится… в алый…

С последним выдохом мужчина рухнул лицом вниз рядом со служанкой. Их кровь быстро смешалась, растекаясь по белоснежным мраморным плитам.

Мелисса с любопытством посмотрела на два неподвижных тела у своих ног. Произошедшее, казалось, нисколько её не удивило, напротив, на её губах появилась довольная улыбка.

— Так, так, так… — насмешливо протянула она, небрежно стирая с щеки попавшие на неё капли крови.

Талли шумно выдохнула, почувствовав, как напряжение наконец начало отпускать. Меч выскользнул из её ослабевших пальцев и со звоном упал на мрамор. Девушка закрыла глаза, испытывая одновременно облегчение и ужас от увиденного. Она была благодарна хотя бы за то, что ей не пришлось собственноручно лишать служанку жизни, хотя это нисколько не уменьшало тяжести произошедшего.

Мелисса тем временем невозмутимо поправила испачканную юбку и посмотрела на подругу. Заметив её состояние, принцесса едва заметно усмехнулась, однако в потемневших глазах промелькнуло недовольство. Талли так и не смогла исполнить её приказ, и это лишь подтвердило неприятные мысли, которые Хаос настойчиво внушал ей.

— Ну что ж… Раз с этим неприятным делом наконец разобрались, тогда мы, пожалуй, откланяемся, — почти равнодушно произнесла Мелисса, обращаясь к Адриану.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к своим воинам и коротко кивнула. Те немедленно выстроились по обе стороны от неё, готовые сопровождать к выходу. Бернар занял место впереди, внимательно следя за людьми кронпринца, а Талли поспешила присоединиться к остальным. Перед уходом девушка невольно обернулась и встретилась взглядом с Брайаном. Он стоял неподалёку, всё ещё наблюдая за ней, и, поймав её взгляд, едва заметно шевельнул губами, беззвучно произнеся:

— Я приду к тебе…

Талли торопливо кивнула, чувствуя, как от этих слов вновь учащается сердцебиение, после чего поспешила отвернуться, опасаясь привлечь внимание остальных.

Мелисса уже направлялась к выходу, когда, проходя мимо Адриана, неожиданно остановилась.

— И последнее, ваше высочество, — тихо произнесла она, и в её голосе прозвучала неприкрытая угроза. — Если вы ещё хотите сохранить хоть какие-то добрые отношения между нашими королевствами, у меня есть для вас одно условие.

Адриан напрягся, но промолчал, ожидая продолжения.

— Я жду голову настоящего виновника всего этого. Вы лично передадите его нам, живым или мёртвым — мне без разницы. Лишь тогда мы снова сможем заговорить о возможном примирении.

Кронпринц пристально посмотрел на неё, надеясь заметить хотя бы намёк на готовность к переговорам, однако Мелисса не собиралась уступать. Она отвернулась, не дожидаясь ответа, и направилась к выходу. В наступившей тишине раздавался лишь размеренный стук её каблуков по мраморному полу, пока она вместе со своими воинами не покинула зал.

Глава 2

В покоях Мелиссы царила нервная, но почти беззвучная суета. Сборы не заняли много времени — все их вещи легко умещались в пару потёртых сумок из грубой кожи, что стояли у входа. Сама девушка сидела неподвижно в кресле у окна, молча склонившись над исходящей паром чашкой с чаем. Она сжимала её тонкими пальцами так крепко, что костяшки побелели, будто пыталась впитать через обжигающий фарфор хоть немного скудного тепла и согреть им тот ледяной холод, что навсегда сковал её изнутри. Светлая, почти прозрачная жидкость в чашке чуть заметно подрагивала в такт её неровному, тяжёлому дыханию, когда она пристально вглядывалась в её глубину пустыми глазами, словно надеялась разглядеть на дне ответы на все мучившие её вопросы.

Талли тем временем вышла на широкий балкон, желая в последний раз глубоко вдохнуть этот особенный, ни на что не похожий воздух чужого королевства, ощутить на бледной коже ласковое, почти невесомое тепло утреннего солнца и позволить свежему ветру в последний раз коснуться её мокрых от слёз щёк. На ней было нежно-лиловое платье с изящным корсетом, туго стянутым на спине серебристой шнуровкой. Тонкие бретели держали мягко ниспадающую юбку, а лиф, расшитый едва заметным серебряным узором, плотно облегал фигуру. Ветер, словно понимая её настроение, игриво и бережно трепал короткие белые волосы, швыряя непослушные пряди прямо в лицо. Они тут же путались и липли к мокрым щекам, но девушка даже не пыталась их убрать, застыв неподвижно. Слёзы текли сами собой, горячими дорожками катились по лицу и срывались вниз, разбиваясь о каменные перила и оставляя на них лишь мгновенные, прозрачные, тут же исчезающие следы. Сердце в груди сжималось от бессилия.

«Я его больше не увижу…Я навсегда останусь одна…Совсем одна…»

Она судорожно, до боли прижала дрожащую ладонь к губам, подавляя предательский, рвущийся наружу всхлип, и мысленно благодарила ветер за то, что он подхватывал и уносил прочь вдаль её тихий плач, не оставляя свидетелей. И вдруг, сквозь солёный, горький вкус слёз и привычные, въевшиеся в память запахи этого утра, до неё донёсся тонкий, едва уловимый, но такой знакомый аромат — свежий, чуть горьковато-сладкий запах цитруса, смешанный с запахом мужского мыла.

«Не может быть…»

Талли резко распахнула мокрые глаза, и на одно короткое мгновение ей показалось, что сердце сорвалось с цепи и заколотилось о рёбра с такой скоростью, что вот-вот вырвется наружу из груди. Она судорожно, нервно заметалась взглядом по сторонам, лихорадочно ища источник этого обманчивого, желанного аромата.

Никого.

Пусто.

Лишь порывистый утренний ветер гнал по каменным дорожкам внизу листья, издавая тот самый шелестящий, одинокий звук. Та хрупкая, тонкая надежда, что на короткую секунду расцвела было в её груди, мгновенно увяла и обратилась в горький прах, а новая волна горечи разлилась по рту, обжигая сильнее любого огня. Она устало закрыла глаза, чувствуя, как очередная волна слёз снова подступает к горлу, готовая прорваться наружу.

— Талли, — едва слышно, но отчётливо донёсся до неё снизу голос.

Она вздрогнула всем телом и замерла, не веря собственным ушам, боясь пошевелиться и спугнуть наваждение. А потом резко, рывком перегнулась через край балкона, её короткие волосы рассыпались вперёд непослушными прядями, но сквозь них она всё же увидела его.

«Брайан!»

Он стоял прямо под балконом, запрокинув голову вверх, и утренний ветер трепал его тёмные, чуть взлохмаченные волосы. Он смотрел на неё и улыбался той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой на его щеках проступали ямочки. Сердце девушки сжалось так сильно и так больно, что она едва не вскрикнула вслух от этого ощущения. Как же ей безумно хотелось сейчас перемахнуть через высокие перила, одним движением прыгнуть вниз, прямо в его раскрытые, ждущие объятия, забыться в них навсегда, уткнуться лицом в его тёплую шею, вдыхая полной грудью этот родной, ни с чем не сравнимый аромат мыла с лёгкими нотками цитруса. Очередная крупная слеза скатилась по её бледной щеке, оставляя мокрый, блестящий след. Капля повисла на подбородке одно долгое мгновение, а затем сорвалась вниз прямо на него, застывшего внизу.

Брайан удивлённо провёл широкой ладонью по своему лицу, ощущая на разгорячённой коже эту драгоценную, солёную влагу, и его широкая грудь сжалась от боли, которую невозможно было заглушить ничем. Он стиснул зубы до хруста, до скрежета, едва сдерживая дикий, неконтролируемый порыв броситься вперёд и взобраться по знакомым, густо увивающим стену лианам прямо к её балкону, как делал это раньше. Но он не мог — он прекрасно понимал, что один неосторожный, поспешный шаг сейчас, и это хрупкое, висящее на волоске перемирие рухнет в одно мгновение, война вспыхнет с новой, чудовищной силой, и тогда уже ничто в мире не остановит кровавую бойню, что захлестнёт оба королевства. Он знал это и всё равно каждая клетка его тела, каждая мышца неудержимо рвалась вверх, к ней: он отчаянно хотел снова коснуться руками её бледного лица, поймать губами каждую горькую слезу, вытереть их мозолистой ладонью, бесконечно шептать слова утешения и любви, но не мог, не смел сделать и шага.

Талли чувствовала это его глухое отчаяние, эту мучительную внутреннюю борьбу в нём, ясно видела её в его потемневших глазах, в каждой напряжённой до предела линии его широких плеч.

Видеть горькие, солёные слёзы своей любимой женщины и не иметь возможности ничего сделать, чтобы остановить их, было просто невыносимо. Брайан с усилием выдавил из себя мягкую, ободряющую улыбку. Он так хотел забрать всю её боль на себя, разделить её, но всё, что ему сейчас было позволено обстоятельствами — это просто стоять внизу и молча смотреть на неё сверху, не в силах прикоснуться, не имея возможности даже сказать вслух всё то, что давно накипело на душе. Несправедливость сложившейся ситуации мертвой хваткой сжимала ему горло, вызывая дикое, яростное желание закричать во весь голос, разорвать тишину этим криком.

Внезапно из глубины покоев донёсся приглушённый шум, и Талли, едва уловив его краем уха, удивлённо обернулась назад. За прозрачными стеклянными дверями, ведущими в комнату, она увидела, как Мелисса резко, почти испуганно вскочила с кресла — один из воинов протянул ей крошечный, туго сложенный в несколько раз клочок бумаги. Девушка мгновенно нахмурилась, её тонкие пальцы крепко сжали записку, а глаза лихорадочно, быстро пробежались по торопливо нацарапанным строкам, и её лицо, ещё мгновение назад сохранявшее привычное спокойствие, резко изменилось. Талли прищурилась, напрягая зрение, отчаянно пытаясь разглядеть, что именно могло так мгновенно и сильно встревожить её всегда невозмутимую подругу, но не смогла прочесть ни слова на таком расстоянии. Она нахмурилась и в последний раз перевела тяжёлый, полный тоски взгляд на Брайана, желая запомнить его именно таким — живым, настоящим, стоящим прямо под её окном, рассмотреть до мельчайших деталей каждую знакомую чёрточку его лица, лёгкие морщинки в уголках тёплых глаз, что появлялись, когда он искренно, открыто улыбался, резкий, гордый излом скул, глубоко посаженные, лучащиеся светом глаза. Она жадно, почти болезненно впитывала в себя его образ, стараясь навеки сохранить в памяти каждую, даже самую незначительную деталь, до дрожи боясь, что эта встреча может оказаться для них последней.

— Мне нужно идти... там что-то произошло, — прошептала она одними губами так тихо, что едва слышала свой собственный прерывающийся голос.

Но ветер, будто искренне сочувствуя им обоим, донёс её тихие слова прямо до застывшего внизу мужчины. Брайан вздрогнул, непроизвольно сжав пальцы с такой силой, что ногти до боли впились в кожу ладоней, и грустно, едва заметно кивнул в ответ. Он не стал спрашивать, что именно случилось, не стал задерживать её лишними словами, просто молча отпустил, прекрасно понимая, что любое слово сейчас будет не только лишним, но и болезненным для них обоих. Некоторое время он ещё стоял неподвижно не в силах сдвинуться с места, провожая тяжёлым, тоскливым взглядом её удаляющийся силуэт, пока тот окончательно не скрылся за прозрачными стеклянными дверями балкона, а в груди неприятно, тревожно кольнуло предчувствием. Что-то было определённо не так. Он провёл языком по пересохшим, потрескавшимся губам и нахмурился так сильно, что между бровей залегла глубокая складка, чувствуя, как по спине противно бегут мурашки, предвещая неладное. «Что же там всё-таки произошло? — лихорадочно пронеслось в голове. — Надеюсь, ничего серьёзного» Его внутреннее чутьё, то самое, что не раз спасало ему жизнь в боях, теперь настойчиво предупреждало. Он невольно, почти машинально, сжал рукоять меча на поясе и принял решение не уходить, а остаться здесь и внимательно понаблюдать за тем, что будет происходить дальше.

Талли тем временем вернулась в покои, и едва переступив порог, сразу ощутила, как её и без того измученное сердце тревожно сжалось. Бернар стоял, прислонившись широкой спиной к стене, и напряжённо, не мигая, уставился в пустоту перед собой невидящим взглядом, его плечи были неестественно опущены, но мышцы на внушительных предплечьях то напрягались, тугими буграми выступая под бледной кожей, то снова расслаблялись, в такт тому, как ладонь машинально, непроизвольно сжималась в тугой кулак и сразу разжималась. Широкая грудь его вздымалась от глубоких вдохов, и он то и дело с шумом, почти со свистом выдыхал воздух, отчаянно пытаясь подавить внутри тот самый гнев или глухое отчаяние, с которым сейчас яростно, молча сражался.

— Что произошло? — тихо спросила она, подходя ближе.

Мелисса медленно подняла на неё взгляд, её расширенные зрачки дёрнулись, будто она не сразу узнала вошедшую, и молча, протянула вперёд заметно трясущуюся руку с зажатым в ней маленьким, сильно измятым листком бумаги — тем самым, что всего несколько минут назад принёс на своей лапке белоснежная птичка. Талли осторожно, с внезапно проснувшимся дурным предчувствием, взяла записку и начала медленно разворачивать её.

…

Королева слишком слаба. Возвращайтесь как можно скорее. Используйте портал.

Лестар.

…

Талли в полном недоумении, не веря прочитанному, перевела взгляд на подругу, которая стояла посреди комнаты абсолютно неподвижно, стиснув побелевшие пальцы с такой силой, что костяшки выпирали белыми буграми. С её бледного лица сбежала последняя кровь, оставив кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной, и только лихорадочно мечущиеся по сторонам глаза, полные ужаса, выдавали ту дикую внутреннюю панику, что сейчас бушевала у неё внутри.

«Всё-таки… мы уезжаем сегодня. И так внезапно…»

— Когда? — спросила она сдавленным, почти беззвучным голосом, который едва сорвался с пересохших губ.

Воины, до этого замершие по углам комнаты безмолвными статуями, даже не шелохнулись в ответ. Даже Бернар застыл, не дыша, пристально уставившись в одну единственную точку на противоположной стене и лишь сильнее, до хруста, сжимая свои кулаки.

— Чуть позже, — наконец произнесла Мелисса глухим, ровным, абсолютно лишённым каких-либо эмоций голосом. — У нас ещё осталось одно небольшое дело.

Она медленно обвела присутствующих тяжёлым, давящим взглядом, и её глаза на мгновение задержались на каждом из них.

— Талли, Бернар... Наведайтесь к Саймону. От него до сих пор нет никаких вестей. Как только вернётесь — мы сразу уходим. Здесь нам больше незачем задерживаться ни минуты.

— Я схожу один, — резко, почти грубо бросил Бернар, уже делая решительный шаг к двери. — Один я справлюсь гораздо быстрее, без лишней суеты.

Он уже был почти у самого выхода, когда Талли возмущённо пошла следом за ним, не в силах сдержать нахлынувшее негодование.

— Почему это ты один? Я тоже хочу пойти! Я вполне могу помочь, если что!

Но юноша, даже не соизволив обернуться к ней лицом, резко, упрямо мотнул головой, отрезая все возражения. В его обычно спокойном, ровном голосе вдруг явственно прорезались стальные, не терпящие никаких возражений нотки, от которых у неё внутри всё похолодело.

— Нет! — отрезал он коротко.

Его широкие плечи дёрнулись в раздражённом, нетерпеливом жесте, и, не удостоив её больше ни единым взглядом, ни дальнейшими объяснениями, он стремительно вышел в коридор. Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед её носом, оставив девушку в полной растерянности. Несколько долгих секунд она просто неподвижно смотрела на закрытую дверь, безуспешно пытаясь осознать, что только что здесь произошло. Глухое возмущение и острая обида бурлили в ней, закипая с каждой секундой всё сильнее. Затем её непонимающий взгляд резко метнулся к застывшей Мелиссе.

— Что с ним такое, чёрт возьми, происходит?! — вырвалось у неё, и голос предательски дрогнул от нахлынувших эмоций, выдавая внутреннее смятение.

Мелисса медленно повернула голову в сторону двери, за которой только что скрылся Бернар. Она сильно нахмурилась, но на её лице не читалось ни капли удивления, лишь напряжённая сосредоточенность, граничащая с тревогой.

— Не знаю... — тихо, почти про себя, одними губами, ответила она, не отрывая задумчивого взгляда от двери. — Проследи за ним, Талли.

Талли нахмурилась ещё сильнее, чувствуя, как в груди закипает глухой протест против этого приказа.

— Но... он же сам ясно сказал...

— Он что-то скрывает от нас, — перебила её Мелисса, и её голос неожиданно стал резким, не оставляющим ни малейшего пространства для споров или возражений. — Мы не можем позволить себе просто оставить это без внимания, тем более сейчас, в такой момент. Проследи за ним, я тебя очень прошу.

Талли шумно, с присвистом выдохнула, чувствуя, как её сердце болезненно и тревожно сжимается где-то глубоко в груди, отдаваясь глухой пульсацией в висках. Она с силой стиснула кулаки так, что ногти до боли впились в ладони, отчаянно стараясь скрыть ту мелкую дрожь в руках, что выдавала её внутреннее смятение и страх перед неизвестностью.

— Хорошо... — сдавленно, через силу, нехотя выдохнула она, прекрасно понимая, что другого выбора у неё сейчас просто нет.

Она резко развернулась и стремительно направилась к выходу. Где-то глубоко внутри, в самой груди, неумолимо нарастало беспокойство, которое уже невозможно было игнорировать. Оно гулко стучало в висках, давило на рёбра изнутри, сжимало горло тугим, удушающим кольцом, заставляя сердце то испуганно замирать, то снова биться с бешеной, сумасшедшей скоростью, готовым выскочить наружу. Она до боли стиснула зубы и почти побежала по длинному, пустому коридору, чтобы во что бы то ни стало догнать того, кто всего несколько минут назад вдруг стал для них источником этой новой, необъяснимой, смутной угрозы.

…

Под глубоким слоем векового льда и промёрзшей до каменной твёрдости земли раздавался глухой, навязчивый, ритмичный стук — тяжёлый, низкий, похожий на ленивое, размеренное биение огромного каменного сердца, запертого в ледяной темнице. Этот гул разносился тревожным эхом по бесконечным, уходящим в кромешную тьму ледяным тоннелям, пронизывая саму толщу вечной мерзлоты и заставляя мелкую ледяную крошку осыпаться со сводов. Он поднимался всё выше и выше, к замёрзшей поверхности, где обычно лишь злой, пронизывающий ветер одиноко свистел свою песню, перекатывая тяжёлые валуны по каменистым, безжизненным склонам. Но сейчас это была не очередная снежная буря — содрогалась сама земля, крошась и рассыпаясь под бесчисленными ударами заступов и тяжёлых кирок.

По центральному тоннелю, где лёд намертво сковал стены и высокие своды, а холодный воздух стоял такой густой, что, казалось, его можно было черпать ложкой, медленно шагал мужчина. Невысокий, коренастый, он был с ног до головы закутан в дорогие, богатые меха, а каждое его движение выдавало показную, ленивую небрежность полновластного хозяина. Густые, сросшиеся на переносице брови высокомерно взлетали вверх, навеки застыв в маске брезгливого презрения ко всему окружающему. Крючковатый нос, от природы вздёрнутый, казалось, задирался ещё выше, когда его взгляд падал на согнутые спины рабочих. В маленьких, глубоко утонувших в глазницах зрачках пылал почти безумный огонь.

За ним бесшумно скользил худощавый юноша. Высокий и неестественно гибкий, он двигался с лёгкой, почти кошачьей грацией, и его шаги были настолько тихи, что казалось, будто он не идёт по льду, а бесшумно парит над ним, не касаясь поверхности. Длинный, до пят, чёрный плащ тяжело струился за его спиной, полностью сливаясь с окружающим непроглядным мраком тоннеля. Глубоко надвинутый капюшон скрывал его лицо целиком, оставляя в тени лишь бледный, заострённый подбородок и тонкие, плотно сжатые в бесстрастную линию губы. Юноша ни разу за всё время не взглянул на своего хозяина, идущего впереди — всё его внимание было целиком и полностью приковано к тем жалким существам, что надрывались на работе в тоннеле, а в глубине его тёмных глаз плескалось презрение.

Вдоль сырых, покрытых толстым слоем пушистого инея стен, двумя неровными, прерывающимися рядами, тянулись человеческие силуэты. Рабы. Мужчины и женщины — никого не щадила Гильдия, что правила здесь железной рукой. Тяжёлые, проржавевшие цепи намертво сковывали их измождённые, синие от холода руки и ноги, до крови натирая запястья и лодыжки до самой кости, превращая конечности в сплошную кровавую мякоть. На их худых телах висели лишь тонкие, давно промокшие насквозь лохмотья, которые нисколько не спасали от пронизывающего холода. Кожа под ними приобрела синюшный оттенок, покрылась глубокими, болезненными трещинами и сочилась сукровицей и кровью. Но они всё равно продолжали механически, почти бездумно копать, с тупым упорством поднимая и опуская тяжёлые кирки, вгрызаясь в промёрзшую насквозь землю. Женщины с пустыми, отсутствующими взглядами и глубоко впавшими, восковыми щеками вяло, еле-еле двигали тяжёлыми лопатами. На их худых, хрупких плечах ярко алели свежие, ещё кровоточащие полосы от недавних ударов хлыстом. Мужчины с осунувшимися, почерневшими от въевшейся грязи лицами и неестественно раздутыми от постоянного голода животами едва держались на дрожащих, ослабевших ногах, готовые рухнуть в любую секунду. Но зоркие надсмотрщики с длинными хлыстами в жилистых руках не позволяли им падать — стоило хоть кому-то чуть замедлиться, как в ледяном воздухе раздавался резкий, противный свист и хлёсткий укус плети.

Один из рабов, совсем ещё юный парень, чьё лицо уже успело до неузнаваемости стереться голодом и постоянным страхом, внезапно оступился, споткнувшись о собственные ослабевшие ноги. С глухим стуком он грузно рухнул на обледенелые колени, инстинктивно, судорожно впиваясь распухшими, посиневшими до черноты пальцами в твёрдую землю, пытаясь удержаться. В тот же миг в промёрзшем, спёртом воздухе резко, пронзительно свистнул хлыст — длинный чёрный кнут с размаху, со всей дури обрушился на его худую спину, с хрустом разрывая тонкую, грязную ткань и оставляя на бледной коже широкое алое, сочащееся полотно. Юноша вздрогнул, до скрежета стиснув зубы, но не издал ни единого звука, лишь упрямо, отчаянно цепляясь побелевшими пальцами за ледяную крошку под собой, а на его искусанных, пересохших губах выступила алая кровь.

— Вставай! — прорычал надсмотрщик, и хлыст снова угрожающе взмыл в воздух.

Удары сыпались один за другим, безжалостно, методично распарывая кожу и оставляя на ней всё новые и новые кровавые дорожки, на которых крошечные рубиновые капли тут же, на глазах, начинали замерзать в ледяном, обжигающем воздухе, превращаясь в твёрдые красные льдинки. Раб судорожно, со страшным хрипом в груди пытался оттолкнуться дрожащими руками от промёрзшей земли, чтобы подняться, но его ноги напрочь отказывались слушаться. Хлыст взмыл в воздух для третьего, самого сокрушительного удара, но в этот самый миг надсмотрщик внезапно замер, резко остановив занесённую руку на полпути. Мужчина в богатых, дорогих мехах тяжёлой, грузной поступью приблизился и остановился прямо над распластанной, дрожащей фигурой, своей тушей заслонив собой тот скудный, призрачный свет, что ещё пробивался в тоннель. Он медленно и его густая, чёрная тень накрыла юношу целиком.

— Хочешь жить? — его голос прозвучал негромко, тихим, змеиным, пробирающим до костей шипением.

Раб, едва переводя дух после побоев, с трудом поднял на него потухший, абсолютно тусклый, ничего не выражающий взгляд.

Мужчина довольно, хищно ухмыльнулся, на мгновение обнажив ровные, белые зубы, блеснувшие в полумраке.

— Чтобы жить, нужно хорошо работать, мальчик. Запомни это.

В следующее же мгновение он резко, с неожиданной силой выпрямился и с силой, с отвращением оттолкнул юношу тяжёлым сапогом от себя подальше. Тот рухнул на спину с глухим стуком ударившись головой о мёрзлую, твёрдую землю, в висках противно зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные, расплывчатые пятна, но сил даже пошевелиться у него уже не было.

Геральд медленно, с преувеличенной, показной брезгливостью отряхнул свои дорогие перчатки, словно только что невзначай прикоснулся к чему-то неимоверно грязному и отвратительному, и невозмутимо двинулся дальше по тоннелю.

— Надеюсь, вы там случайно не повредили мой самую драгоценную Розу? — его низкий голос прозвучал на удивление спокойно, но с явной, опасной ноткой, лёгким, но совершенно недвусмысленным предупреждением для всех присутствующих.

Юноша, всё это время бесшумной, безмолвной тенью следовавший за ним по пятам, едва не запнулся на ровном месте, мгновенно уловив в интонации хозяина эту скрытую угрозу. Ледяной, неприятный холодок пробежал по его спине под плащом, но он тут же, в долю секунды, взял себя в руки и, низко, почтительно склонив голову в глубоком поклоне, ответил ровным, абсолютно бесстрастным, лишённым эмоций тоном:

— Почти нет, мой господин. — Он бросил на Геральда короткий, скользящий, едва уловимый взгляд из-под глубоко надвинутого капюшона, и в его тёмных глазах на одно мгновение мелькнула быстрая, довольная усмешка. — Она, признаться, продержалась недолго... и очень быстро всё рассказала.

В уголках полных, влажных губ мужчины мелькнула хищная улыбка. В памяти тут же, яркой вспышкой, всплыл образ той прелестной леди — настоящей жемчужины, самой ценной во всей его богатой коллекции Роз. Её бархатный, низкий, умоляющий голосок, что звучал так сладко в его ушах, тонкая, изящная шея, на которой его тяжёлые пальцы сжимались с особой, животной, пьянящей нежностью, и её миндалевидные глаза, широко распахнутые от страха. А ещё — её несговорчивая строптивость поначалу, та самая живая, дерзкая искорка сопротивления в самом начале, что делала эту игрушку особенно пикантной и желанной в его глазах. Он медленно, смакуя жестокое, сладкое воспоминание, провёл кончиком влажного языка по своим зубам. «Жаль», — подумал он без тени сожаления. Его широкая улыбка стала ещё шире, неестественно растянувшись на грубом лице в странной, пугающей гримасе. — «Она навсегда останется лишь Розой».

— Что там с той книжной крысой? — лениво, будто между прочим, поинтересовался он, небрежно махнув рукой куда-то в сторону непроглядной, зияющей тьмы бокового тоннеля.

Юноша низко, почти до земли, склонил голову в поклоне, и в его обычно абсолютно бесстрастной, расслабленной позе вдруг появилась лёгкая напряжённость.

— Я лично сделал всё, как вы приказали, мой господин. — В его тихом, ровном голосе на мгновение проскользнула тонкая, почти металлическая нотка тихой, но явной гордости за проделанную работу.

И он буквально внутренне замер, когда Геральд вдруг резко, неожиданно остановился посреди тоннеля. Мужчина повернул к нему свою голову, глядя исподлобья, из-под своих густых, нависших над глазами бровей.

— Символ оставил? На видном месте?

Слуга едва заметно, одними уголками тонких губ, усмехнулся, и в самой глубине его тёмных, холодных глаз вдруг ярко вспыхнула дерзкая, мальчишеская искра, которую он тут же постарался спрятать.

— Во всю стену, мой господин. Не заметить просто невозможно.

Лицо Геральда медленно озарила внезапная, широкая улыбка, ярко сверкнувшая в окружающем мраке белизной его зубов. От острого, сладкого предвкушения внизу живота сладко и тошнотворно, до головокружения, заныло, разливаясь приятным теплом по всему телу. Он на мгновение прикрыл веки, полностью, без остатка отдаваясь этому пьянящему чувству.

«Скоро».

Он глубоко, с шумным, свистящим усилием вдохнул в лёгкие колючий, ледяной, обжигающий воздух, отчаянно пытаясь прогнать накатившее сладкое, дурманящее головокружение и прийти в себя.

— Возвращаемся назад, — произнёс он низко, хрипловато, срывающимся голосом. — У нас с тобой ещё остались неотложные дела.

Юноша молча, без единого слова, низко склонился в глубоком поклоне, и его отточенные до полного автоматизма движения были безупречны, но, когда он медленно выпрямился, в самых уголках его тонких, бескровных губ заиграла едва уловимая, полная предвкушения и скрытого торжества улыбка. Сделав бесшумный шаг вслед за удаляющимся хозяином, он вдруг поймал себя на неожиданной, но приятной мысли: «А может, мне всё-таки стоит ненадолго наведаться в тот старый книжный магазинчик?» Мысленно он уже ярко, до мельчайших деталей, представлял себе сладкую картину: как свет понимания того, что произошло, будет медленно, неумолимо гаснуть в глазах того высокомерного асура, сменяясь сначала неверием, а потом ужасом и слепой, бессильной яростью.

«Когда он увидит и поймёт, что весь его привычный, уютный мир в одно мгновение рухнул и рассыпался в прах, я буду стоять рядом. Я буду там и своими глазами увижу, как он наконец сломается».

Геральд и его бесшумная тень окончательно скрылись в мраке бесконечного ледяного тоннеля. А сотни рабов тем временем продолжали свою работу, молча, без единого стона и намёка на слабую надежду, тупо и размеренно колотя затупившимися, тяжёлыми кирками по твёрдой ледяной породе. Их распухшие, окровавленные, почти негнущиеся пальцы судорожно, отчаянно цеплялись за острые камни, но они не смели останавливаться ни на секунду. Зоркие надсмотрщики неспешно шагали вдоль длинных, тяжёлых цепей, лениво пощёлкивая длинными хлыстами, и каждый из них знал — одно неосторожное, неверное слово, один лишний взгляд, и он сам в ту же секунду окажется по ту сторону этих самых цепей, вместе с остальными рабами. Тоннель медленно, но неумолимо уходил всё дальше и дальше вперёд, вглубь ледяной пустыни, к самой дальней границе северного королевства Атрея.

Глава 3

Торговый район был тих, как никогда прежде. Город словно замер в тягучем, напряжённом до предела ожидании, будто перед страшной грозой, которая никак не могла разразиться. Последствия того, что случилось прошлой ночью, всё ещё витали в воздухе, окутывая пустынные улицы липким, сладковато-горьким страхом, который, казалось, можно было попробовать на язык. Слухи, подобно огромной стае чёрных, наглых воронов, бесшумно расползались по каждому тёмному закоулку, оседая в приглушённых, испуганных шёпотах из-за наглухо закрытых деревянных ставней, в быстрых, украдкой брошенных взглядах из-за углов, которые тут же прятались, стоило только заметить ответный взгляд. Каждый торговец, каждая служанка, каждый житель, трусливо запершийся в своём доме на все засовы, говорил сейчас только об одном:

— Кто отравил Принцессу Севера? — испуганно шипели взволнованные голоса за плотно закрытыми дверями.

— Она уже мертва, точно вам говорю. Я лично слышал, что её не смогли спасти никакие лекари... — неслось откуда-то из полуоткрытого, тёмного погреба, и голос дрожал так, будто говоривший сам боялся каждого своего слова.

— Да нет же! Врут всё! Говорят, она просто уснула после бала и так и не проснулась больше... — доносилось из-за высокого забора, и этот шёпот тут же подхватывал кто-то ещё.

Обрывки случайно подслушанных разговоров навязчиво тянулись за редкими, торопливыми прохожими, словно зловещий шлейф. Незримые нити лжи, отчаянных догадок и самого настоящего ужаса опутывали весь квартал плотным коконом, неумолимо сжимая его в своих ледяных тисках. Молва неслась по городу быстрее самого сильного ветра, и была ли в этом бурлящем потоке хоть одна маленькая капля правды — этого уже не знал никто.

Талли бесшумно скользила в глубокой, спасительной тени, плотно прижимаясь спиной к шершавым стенам старых домов. Тонкая ткань нежно-лилового платья, которое она выбрала сегодня, холодила кожу, заставляя острее чувствовать сырость камня. Изящный корсет, туго стянутый на спине серебристой шнуровкой, сковывал движения, напоминая: этот наряд предназначался вовсе не для слежки. Она ловко использовала любую складку полумрака, любую выступающую балку или покосившуюся водосточную трубу, мгновенно сливаясь с ними в единое целое. Она шла буквально по пятам за Бернаром, держась на дистанции, почти незаметной для постороннего глаза. Но с каждым пройденным кварталом, с каждым километром в груди всё сильнее разгоралось тревожное предчувствие. Оно витало в пустых, словно вымерших переулках, в безлюдных улочках, где даже ветер, казалось, затаился и дышал гораздо тише обычного, боясь нарушить зловещую тишину. Редкие прохожие, те немногие отчаянные смельчаки, что ещё решались выйти из своих укрытий, поспешно, почти бегом перебегали через дорогу, кутаясь до самых глаз в длинные плащи и торопливо опуская взгляды в землю.

Ветер внезапно пробежал прохладным сквозняком по узкому, тёмному проходу между высокими домами, всколыхнув её короткие белые волосы. Несколько непослушных прядей упали на лицо. Девушка невольно замедлила шаг, замерла, настороженно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Острый, тренированный взгляд мгновенно метнулся по окрестностям, лихорадочно выискивая малейшее подозрительное движение, любую скрытую угрозу. Вокруг стояла неестественная тишина. Крупные мурашки противно побежали по коже под тонкой тканью платья. Она вся внутренне напряглась до предела. В обычно шумных, многолюдных и вечно спешащих местах сейчас не было ни единой живой души. Ни привычных криков торговцев, навязчиво зазывающих покупателей. Ни громкого лязга колёс тяжёлых телег по неровной каменной брусчатке. Ни вечных сварливых перебранок лавочников из-за места получше. Никто не торговался до хрипоты, не смеялся громко, не спорил до драки. Лишь отдалённый, одинокий скрип давно незапертой деревянной ставни где-то в конце улицы да торопливый, испуганный шорох поспешно захлопывающейся вдалеке двери изредка нарушали эту тишину.

Она почувствовала, как её пальцы сами собой, машинально скользнули к рукояти острого кинжала. Оружие было надёжно скрыто под тканью нежно-лилового платья. Привычный, успокаивающий холод гладкого металла немного притупил противную, нервную дрожь в кончиках пальцев, но не мог развеять тот страх, что плотным кольцом окутал этот проклятый город.

Бернар шёл далеко впереди неё, не оглядываясь назад, полностью погружённый в пучину своих собственных раздумий. Он совершенно не замечал ни этой зловещей, вымершей пустоты безлюдных улиц, ни притаившихся за наглухо закрытыми ставнями испуганных взглядов, ни той самой неестественной тишины. Он был слеп и глух ко всему, абсолютно ко всему, что происходило снаружи, весь без остатка уйдя глубоко в себя, в свои мысли об Астре. Каждый новый шаг по мостовой отдавался в широкой груди глухой, ноющей болью, которая никак не хотела отпускать. Мысли о ней нещадно давили на сердце, безжалостно сжимая его в тугих ледяных тисках, раздирая изнутри живыми, окровавленными когтями, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Он просто не мог, не в силах был поверить до конца, что уже совсем скоро, быть может, через какие-то несколько часов, ему придётся уйти отсюда навсегда. И что, вполне возможно, он больше никогда в жизни не увидит её. Никогда не услышит её звонкого, счастливого смеха, не почувствует на своей коже тепло её нежной, маленькой руки.

Одна только мысль об этом с силой сдавила горло тугим стальным обручем, перекрывая дыхание, и он с огромным трудом, через силу, проглотил тот горький, подступивший к самому горлу ком, что грозил вот-вот вырваться наружу. Мысль о том, чтобы прямо сейчас развернуться и навсегда уйти обратно на холодный, промёрзлый Север без неё, была просто невыносимой. Юноша вдруг до безумия захотел немедленно развернуться и бежать со всех ног, не останавливаясь ни на секунду, и одним ударом тяжёлого сапога снести с петель дверь и снова, немедленно, увидеть её своими глазами. Схватить в свои крепкие объятия, изо всех сил прижать к груди, вдохнуть родной запах и больше никогда, ни за что на свете не отпускать от себя. Да к чёрту всю эту дурацкую осторожность! Пусть весь белый свет, пусть все вокруг увидят и узнают, что он её спас, что он наконец вырвал её из цепких, жестоких лап этого равнодушного, безжалостного мира, в котором ей не место. Пусть смотрят все — ему абсолютно всё равно, он ничего и никого не боится. Но он не мог себе этого позволить. Пока — не мог, и это разрывало его изнутри.

Его воспалённые, покрасневшие глаза лихорадочно, почти судорожно метнулись куда-то в сторону, и он, ни на секунду не сбавляя быстрого, решительного шага, бросил короткий, полный невыносимой боли и жадной тоски взгляд на знакомые окна второго этажа Дома Роз.

Её окна.

Широкая грудь снова сжалась от той самой знакомой, изматывающей боли, что, казалось, стала уже неотъемлемой частью его жизни. Деревянные ставни на них были плотно, наглухо закрыты изнутри, лишь самый краешек лёгкой занавески едва заметно колыхнулся от внезапного, резкого порыва ветра.

«Она сейчас там... Я точно знаю, что она там...»

Он замедлил шаг, почти непроизвольно останавливаясь, ноги сами начали замирать прямо посреди пустынной улицы, но тут же резко мотнул тяжёлой головой, с силой сгоняя с себя это наваждение.

«Нет... Сначала нужно найти Саймона. Я должен предупредить его о нашем скором отъезде, хотя он скорее всего и так уже знает. Должен попросить его... присматривать за ней, когда меня не будет рядом. Только ему... только ему одному я могу сейчас доверять».

Бернар выдохнул, с силой втягивая в разгорячённые лёгкие обжигающе холодный воздух сквозь крепко стиснутые до боли зубы. Всё его большое, сильное тело ныло и отчаянно протестовало против каждого шага прочь, каждая клетка внутри громко кричала, настойчиво требуя немедленно развернуться и со всех ног броситься обратно, туда, где за этими глухими ставнями осталась она. Но он упрямо, до хруста в суставах, сжал челюсть и заставил себя сделать ещё один шаг вперёд. «Она ни в коем случае не должна остаться там совсем одна...» — эта мысль нещадно жгла его изнутри, заставляя идти ещё быстрее, почти бежать, чтобы поскорее выполнить задание и немедленно вернуться к ней.

Юноша судорожно сглотнул тугой комок, вставший поперёк горла, и его глаза, ещё всего секунду назад полные невыносимой, разрывающей боли, вдруг ярко вспыхнули огнём решимости. Он резко развернулся на месте и, больше ни разу не оглянувшись назад, зашагал дальше по пустынной, вымершей улице, и его длинный, тёмный плащ тяжело развевался за широкими плечами.

Талли, неотступно следовавшая за ним, видела, как он внезапно замедлил шаг прямо у Дома Роз. Видела, как его широкие плечи дрогнули от беззвучного, тяжёлого вздоха, как его полный невыразимой тоски и глухой, бессильной ярости взгляд буквально пронзил насквозь закрытые деревянные ставни. «Куда же ты всё-таки идёшь, Бернар? — лихорадочно билась в её голове тревожная мысль. — Что ты такое задумал? Что ты так упорно скрываешь ото всех нас?» Она затаила дыхание до звона в ушах, продолжая бесшумно красться за ним по пятам, и её гибкая фигура полностью сливалась с тенями высоких домов, ловко петляла в узких, кривых переулках, ни на секунду не выпуская его из виду. И никак не могла избавиться от этого навязчивого, дурного ощущения, которое не давало покоя.

«Не думай даже, что я позволю тебе вот так просто скрыться от меня, Бернар... Не думай, что я отстану ...»

Внезапно ветер с такой дикой, неистовой силой завыл в узком проулке, словно на него внезапно набросилась огромная стая голодных, озверевших волков. По широкой спине юноши противно пробежали крупные мурашки, заставляя вздрогнуть. Бернар сильно нахмурился, невольно замедляя быстрый шаг. Он отчётливо, каждой клеточкой кожи, чувствовал, как прямо между лопаток неприятно жжёт. Он инстинктивно, почти резким, нервным рывком обернулся назад, напряжённо вглядываясь в пустоту позади себя. Но улица была абсолютно безмолвна и пуста. Ни одной живой души, ни малейшего движения в глубокой, зияющей темноте теней. Тихо. Так неестественно, пугающе тихо, что слышен был лишь одинокий, заунывный вой ветра, но навязчивое, сверлящее ощущение чужого взгляда никак не покидало его, продолжая неотступно сверлить затылок, не давая покоя. Он медленно, очень медленно повертел головой, внимательно, с подозрением вглядываясь в каждую тёмную амбразуру, в каждую узкую дверную щель, каждое окно. «Наверное, это просто играет моё уставшее воображение», — попытался он неубедительно убедить самого себя, с силой сжимая ладонями виски, где бешено пульсировала кровь. «Нужно поскорее со всем этим разобраться и... снова увидеть её». Юноша с силой повёл напряжёнными плечами, отчаянно пытаясь сбросить с себя эту невидимую, давящую тяжесть, и снова решительно зашагал вперёд, до боли сжимая огромные кулаки, пытаясь во что бы то ни стало выбросить из головы это навязчивое, тревожное чувство.

Вот наконец и нужная дверь. Старая, облупившаяся краска на ней сейчас казалась особенно мрачной. Маленькие медные колокольчики, висевшие над входом, всегда приветствовавшие посетителей веселым перезвоном, сейчас жалобно, надрывно звякнули, когда он толкнул дверь плечом. Внутри маленькой, всегда такой уютной лавки было непривычно мрачно, пусто и зловеще. Одна единственная деталь тут же больно кольнула его прямо в сердце — повсюду, в каждом углу, стояла абсолютная тишина. Часы на стене, которые всегда тикали с уютной настойчивостью, молчали. Не скрипели половицы под ногами. Даже собственное дыхание казалось оглушительно громким. Эта тишина невыносимо давила на уши, на грудь, на виски, тяжелым грузом оседая внутри. Она заставляла и без того встревоженное сердце биться ещё чаще, ещё беспорядочнее, готовым выскочить из груди. В самом низу живота замер огромный, ледяной ком предчувствия неминуемой беды. Сделав ещё один шаг вглубь лавки, он замер, прислушиваясь, и именно тогда почувствовал его.

Запах.

Слабый, едва уловимый в этом спёртом, затхлом воздухе, но такой знакомый, до тошноты, знакомый каждому, кто хоть раз бывал в настоящем бою. Сладковатый, приторно-тяжёлый и отчётливо металлический, въедливый запах — тот самый, что оставляет после себя свежая, только что пролитая человеческая кровь.

Маленькая, когда-то до уютная и всегда пахнущая сушёными травами и старыми книгами лавка Саймона, теперь была безжалостно разрушена до самого основания, словно здесь совсем недавно пронёсся самый настоящий, дикий смерч. Высокие стеллажи с древними книгами и свитками были опрокинуты на пол. Уникальные, старинные фолианты и скромные, потрёпанные томики в полном беспорядке валялись на грязном, истоптанном полу, и многие из них были варварски разорваны в мелкие клочья, словно обезумевший от ярости зверь в бессильной злобе рвал их голыми руками. Повсюду виднелась грязь и чёткие следы грубых мужских сапог. Их было много, никак не меньше трёх-четырёх пар, и в каждом углу этой маленькой комнаты Бернар с ужасом читал немые свидетельства недавней, ожесточённой борьбы. Вся деревянная мебель была перевёрнута вверх дном, а пол во многих местах был залит лужами и мелкими брызгами ярко-алого, ещё не успевшего до конца засохнуть цвета. Кровь. Она была буквально повсюду — на полу, на стенах, на обломках книг, на перевёрнутой мебели. Юноша сделал ещё один шаг вперёд. Он до ужаса, до дрожи в коленях боялся, что его самые страшные, самые худшие подозрения сейчас окажутся правдой.

— Саймон? — его собственный, неожиданно севший голос с огромным трудом прорвался наружу сквозь тот тугой, удушающий ком, что мёртвой хваткой сжимал сейчас горло. Он нерешительно двинулся вперёд, медленно направляясь к той узкой, скрипучей деревянной лестнице, что вела наверх, в жилые комнаты.

Ответа не последовало.

Бернар резко сорвался с места, одним мощным прыжком взлетел по старым, жалобно скрипящим, неровным ступеням, и его ноги едва касались досок, пока он наконец не оказался на небольшой площадке второго этажа, где его встретила точно такая же картина: кровать была вспорота чем-то острым прямо посередине. Разорванная подушка валялась прямо у его ног, и повсюду, куда ни падал взгляд, на полу и на стенах зияли глубокие борозды, ужасно похожие на отчётливые следы огромных, мощных когтей какого-то чудовищного, дикого зверя, что в припадке нечеловеческой, слепой ярости крушил всё вокруг. Они беспорядочно, хаотично пересекали всю маленькую комнату. Он сжался всем телом, почувствовав, как липкий страх медленно, но неумолимо обвивает его душу холодными, скользкими щупальцами, с силой сжимает горло, перекрывая дыхание. До хруста стиснул огромные ладони в кулаки с такой силой, что острые ногти глубоко впились в кожу, оставляя на ней болезненные, красные полумесяцы, отчаянно пытаясь через эту острую, отрезвляющую физическую боль вернуть себе ускользающий контроль над телом. Он резко развернулся и, не помня себя, помчался вниз по скрипучей лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу, игнорируя каждый внутренний крик, каждое громкое предостережение разума, безудержно устремляясь в самую глубину разгромленного магазина, откуда и доносился этот приторно-сладкий запах свежей крови.

На грязном, истоптанном полу, среди груды разбросанных книг с вырванными, измятыми страницами и тяжёлых обломков когда-то крепкой, добротной мебели, он вдруг заметил маленькие тельца белых птичек. Их тонкие, изящные шейки были неестественно вывернуты, а круглые, остекленевшие глаза-бусинки, казалось, всё ещё были наполнены ужасом и смотрели прямо на него.

С каждым новым шагом в самую глубину разгромленной лавки этот страшный, тошнотворный запах крови становился всё ярче, всё отчётливее. Он висел в воздухе густым, сладковатым туманом, пронизывая насквозь, въедаясь в ткань его одежды и пропитывая собой каждую клетку лёгких, не давая вздохнуть полной грудью. Бернар мысленно, с отчаянием молился, взывая ко всем богам, каких только знал, умоляя их, чтобы Саймон остался жив. Когда он наконец, с трудом переставляя непослушные ноги, пробрался в самый конец небольшого магазина, силы разом покинули его, и он обессиленно рухнул прямо на колени. Его руки безвольно повисли вдоль тела, а сам он не мог больше пошевелиться, не в силах издать из пересохшего горла ни единого, даже самого слабого звука. Около прилавка, среди белых перьев и огромных, тёмных, почти чёрных луж крови, неестественно раскинувшись, неподвижно лежал Саймон. Его бледные веки были сомкнуты, а из широкой груди, чуть левее самого центра, торчала чёрная, резная рукоять кинжала. Густая, алая кровь медленно, но всё ещё, по капле, сочилась из глубокой раны, тонкой, извилистой змейкой растекаясь по неровному полу. Бернар не мог выдавить из себя ни единого слова, чувствуя, будто его со всего размаху, с чудовищной силой огрели тяжёлой кувалдой прямо по голове — острая, почти невыносимая физическая боль мгновенно пронзила виски насквозь, а перед глазами всё вдруг поплыло, закружилось в какой-то белой, слепящей пелене, сквозь которую он с трудом различал очертания предметов. Но вдруг, совершенно неожиданно, окровавленная грудь Саймона слабо приподнялась, и из его приоткрытого рта вырвался тонкий, хриплый, свистящий, едва слышный вдох. Бернар подорвался с колен и в то же мгновение оказался рядом и склонился над ним. Он изо всех сил прижал свои огромные, дрожащие ладони прямо к ране на его груди и отчаянно пытался остановить эту проклятую кровь, но она, назло всем его усилиям, горячими, липкими, неудержимыми потоками всё равно просачивалась сквозь крепко стиснутые пальцы, стекая по дрожащим запястьям.

Саймон медленно, с трудом разлепил тяжёлые веки, и острая судорога боли исказила его измождённое, осунувшееся лицо, неестественно бледная кожа на острых скулах до предела натянулась, безжалостно обнажив под собой жутковатые, отчётливые контуры черепа, проступающие сквозь неё. Он с огромным, видимым трудом перевёл свой затуманенный, уже почти угасший, мутный взгляд на склонившегося над ним Бернара, и тогда его губы дрогнули, пытаясь сложиться в слабую улыбку. Мужчина, несмотря на всю эту боль и близкую, неизбежную смерть, был по-настоящему счастлив увидеть его в последний раз.

— Саймон... Держись, пожалуйста, прошу тебя, держись изо всех сил! Я сейчас, я обязательно помогу тебе, я сейчас позову кого-нибудь на помощь! — голос Бернара дрожал, срываясь на хриплый, отчаянный, полный слёз шёпот, и он, не помня себя, лихорадочно, безумно закрутил головой по сторонам, отчаянно высматривая хоть кого-то живого, но вокруг царила лишь всё та же тишина, которую нарушали сейчас только его собственное, рваное, прерывистое дыхание да редкие, булькающие хрипы Саймона, что вырывались из его груди с каждым новым вздохом.

Кровь продолжала медленно, но неумолимо сочиться сквозь пальцы, но Бернар ни на секунду не ослаблял своей хватки, с какой-то безумной, отчаянной силой вжимая дрожащие ладони в рваную, мокрую плоть, словно мог одной лишь своей волей, одним желанием удержать ту самую жизнь, что с каждой секундой стремительно убегала прочь.

«Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! Только не он!»

Юноша из последних сил отказывался признавать очевидную, страшную правду. Саймон вдруг слабо, едва слышно застонал сквозь стиснутые зубы, и его пальцы с поломанными ногтями прерывисто дрогнули, медленно поднимая непослушную ладонь. Каждое это крошечное движение давалось ему трудно, безжалостно отнимая последние, жалкие крохи сил, что ещё теплились в его теле, и как только его дрожащая рука хоть чуть-чуть приподнялась, густая, тёмная кровь из раны под прижатыми ладонями Бернара вдруг хлынула наружу с новой, просто пугающей, неудержимой силой, заливая всё вокруг.

— Саймон, тебе сейчас нельзя двигаться! Лежи смирно, пожалуйста, умоляю тебя! — с отчаянием в голосе произнёс он.

Глаза Саймона, ещё совсем недавно такие ясные и живые, вдруг резко потемнели, зрачки неестественно расширились, жадно поглощая последние остатки тусклого света. Он медленно, дрожащей от слабости рукой провёл ладонью по небритой щеке Бернара.

— Это... уже совершенно бесполезно, мой мальчик... — едва слышно, на одном лишь последнем, свистящем выдохе прошептал он.

Ладонь Бернара судорожно, до боли сжала холодную руку Саймона, он отчётливо чувствовал, как тот слабый, едва уловимый, затихающий стук жизни с каждой секундой становится всё тише, всё глуше, вот-вот и вовсе замрёт навсегда. Горячие, обжигающие слёзы жгли воспалённые глаза едким, невыносимым огнём, застилая весь окружающий мир мутной, расплывчатой пеленой, сквозь которую ничего не было видно, но он изо всех сил стиснул челюсти и не дал им скатиться по щекам, проглотив эту боль внутрь себя. Его собственные руки предательски, мелко дрожали, выдавая всё внутреннее напряжение, но он ни на секунду не разжимал побелевших пальцев, боясь, что именно это прикосновение — последнее, что ещё хоть как-то связывает уходящего Саймона с этим жестоким миром.

Старик вдруг слабо дрогнул всем телом. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его сухие, до крови потрескавшиеся, уголки губ.

— Сынок... — прошелестел он едва слышно, и его внезапно осипший, севший голос был сейчас таким тихим, таким невероятно хрупким, что больше всего напоминал лёгкий шелест сухих листьев под ногами случайного прохожего.

Бернар услышал, и вдруг всем своим существом почувствовал, как в самой глубокой, потаённой глубине его груди что-то с оглушительным, неслышным миру грохотом внезапно обрывается и стремительно падает в чёрную, бесконечную бездну, из которой уже нет возврата. Саймон повернул голову, и его уже заметно потускневший, мутный взгляд с трудом зацепился за бездыханные, неестественно скрюченные силуэты его любимых белоснежных птиц, что так и остались лежать на полу. «Простите меня, родные... Я не сумел, не смог вас защитить», — без труда прочитал юноша в его беззвучном, едва шевелящемся шёпоте, обращённом к ним.

Окровавленная грудь Саймона медленно, очень медленно опустилась в последний раз и навеки замерла, больше ни разу не попытавшись подняться. Весь тот живой, тёплый, искрящийся блеск в его глазах раз и навсегда ушёл, улыбка окончательно покинула его осунувшееся, посеревшее лицо, уголки губ безжизненно обвисли вниз, приоткрыв рот. Его холодная рука стала вдруг невыносимо тяжёлой и медленно соскользнула из ослабевшей руки Бернара, но тот, словно очнувшись, успел поймать её на лету, прежде чем она с глухим стуком грубо ударилась о пол.

— Саймон... нет, пожалуйста, только не ты... — его собственный, незнакомый, чужой голос неожиданно сорвался в хриплый, сиплый, надрывный крик, в котором смешалась и выплеснулась наружу вся та невыносимая, многолетняя боль, что копилась внутри, и беспросветное отчаяние, что захлестнуло его сейчас с головой, не оставляя шанса на спасение.

Он рывком притянул уже заметно остывающее, безвольное тело старика к себе на грудь, обхватив его руками так крепко, словно пытался удержать, не дать уйти, вдохнуть в него жизнь обратно, до боли впиваясь онемевшими пальцами в его плечи. Дыхание сбилось и беспорядочно путалось в груди, а в ней, прямо под рёбрами, сжимался огромный, колющий ком, что казалось, ещё немного и рёбра просто не выдержат, треснут под этим чудовищным напором изнутри. Внутри у него всё громко кричало, надрывно вопило от ужаса, но голос напрочь застрял где-то глубоко в сведённом судорогой горле, и он мог только беззвучно, одними губами, что-то бессвязно шептать, не отрывая взгляда от этих широкораспахнутых, уже остекленевших глаз, лихорадочно, отчаянно выискивая в их глубине хоть одну крошечную, слабую искорку, хоть малейший отблеск того тепла, что было там всего лишь одно короткое мгновение назад.

Внезапно, с оглушительным, резким стуком, хлопнула входная дверь, и в разгромленный, пропитанный смертью магазин ворвался сильный, порывистый сквозняк, подхвативший с пола пыль, перья и мелкий мусор, закружив их в воздухе и сорвав со стола несколько уцелевших страниц из разорванной книги. Это была Талли. Она застыла на высоком пороге, вцепившись побелевшими, дрожащими пальцами в облупившуюся, старую краску дверного косяка. Её испуганные глаза бегали по комнате, лихорадочно выхватывая из полумрака перевёрнутые, тяжёлые стеллажи, груды разбросанных книг и те огромные, тёмные пятна на полу. Дыхание её стало частым, поверхностным, со свистом вырываясь из приоткрытого рта, а ноги, казалось, намертво вросли в пол, наотрез отказываясь слушаться и сдвинуться с места хоть на шаг.

— Б-Бернар? — её тонкий, испуганный голосок прозвучал в этой тишине неожиданно громко.

Он не ответил. Все нужные слова разом застряли где-то глубоко в саднившем горле, мгновенно превратившись в беззвучный ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Он просто продолжал сидеть на холодном полу, вжимая в свою широкую грудь остывающее тело старого друга, и всем своим существом чувствовал, как внутри него самого, в самой глубине души, неумолимо растёт точно такая же леденящая пустота.

Талли побежала и быстро пересекла весь магазин, найдя Бернара.

— Ч-что здесь, чёрт возьми, произошло? — едва слышно, испуганным шёпотом выдохнула она. Её глаза скользили по застывшему юноше и тому незнакомому седому старику, которого он так отчаянно прижимал к себе. Весь длинный плащ друга был насквозь промокшим и сплошь покрыт тёмными пятнами крови, и на одно короткое мгновение страх мертвой хваткой сжал её перепуганное сердце.

— Ты сам... ты ранен? — она сделала ещё один неверный шаг в его сторону, инстинктивно, не думая, протянув вперёд дрожащую, бледную руку, чтобы прикоснуться, проверить, но Бернар вдруг резко, почти агрессивно отклонился назад всем корпусом, не позволив ей дотронуться до себя.

— Я нет, — его голос прозвучал глухо.

— Что здесь случилось? Это же Саймон, да? — голос Талли невольно срывался на пронзительно высокие, истеричные ноты, наполненные разрастающейся паникой, а её вытаращенные глаза лихорадочно впивались в каждую деталь вокруг: поваленные полки, бесчисленные разбросанные книги, жуткие тёмные лужи на полу и тот удушливый, медный, тошнотворный запах свежей крови, что густым, невидимым облаком висел в спёртом, застывшем воздухе.

Бернар молча лишь коротко кивнул ей в ответ, низко опуская голову на грудь. Он медленно, осторожно уложил безжизненное, остывающее тело Саймона обратно на деревянный пол, и его собственные руки, ставшие вдруг совершенно чужими, онемевшими и непослушными, безвольно соскользнули вниз. Спустя пару секунд, он всё же сжал дрожащие, окровавленные пальцы в кулаки, изо всех сил пытаясь хоть как-то загнать обратно, подавить ту дикую, неконтролируемую дрожь, что пробирала его всё глубже и глубже, до самых костей, и осторожно, кончиками пальцев, навсегда прикрыл старику его остекленевшие глаза.

— Пусть теперь боги оберегают твой вечный покой, Саймон. Надеюсь, ты наконец встретишься там, наверху, со своей семьёй, — его осипший, севший голос неожиданно дрогнул и окончательно сорвался на едва слышный, надломленный, полный слёз шёпот, и эти последние, прощальные слова тяжело повисли в спёртом, удушливом воздухе, навсегда смешавшись с густым запахом старой пыли, крови и приближающейся смерти.

Талли осторожно, едва дыша, опустилась рядом с ним на колени. Её тонкие, нервные пальцы неуверенно, с замиранием сердца коснулись холодной кожи на шее старика, отчаянно выискивая там хоть малейшую, слабую пульсацию, хоть один признак того, что они ошибаются.

«Пульса нет…»

Она невольно задержала испуганное дыхание, не в силах больше оторвать тяжёлого взгляда от своего друга, застывшего рядом. Всё его обычно суровое, живое лицо будто разом осунулось за эти несколько бесконечных минут, серая, мертвенная кожа туго обтянула острые скулы, под глазами залегли глубокие, тёмные тени. Его широкие плечи обмякли, а потухший, отсутствующий взгляд был сейчас устремлён куда-то вглубь самого себя.

Вскоре, с глухим, надрывным стоном, вырвавшимся из самой глубины груди, Бернар поднялся, опираясь дрожащими ладонями о собственные колени. Его широкие, могучие плечи медленно, с хрустом распрямились, и мутный, затуманенный болью взгляд медленно пополз по разгромленному магазину — сломанные полки, разорванные в клочья книги, тёмные, зловещие разводы на полу, что тянулись во все стороны, пока внезапно не упёрся в стену прямо за старым прилавком. В тот же миг его глаза резко застыли, в их глубине мелькнуло сначала искреннее недоумение, а следом, почти мгновенно, пришло обжигающее понимание. Челюсть сжалась с такой силой, что острая, простреливающая боль тут же отдала в самые виски, заставив его поморщиться. Как он мог сразу не заметить этого?

На бежевой, чуть облупившейся стене, широкими, размашистыми, небрежными мазками, чьей-то твёрдой, уверенной рукой был нагло выведен символ — огромный паук, раскинувший свои лапы на полстены. Юноша до хруста, до боли сжал кулаки, и острые ногти глубоко впились в кожу ладоней, оставляя на ней влажные, красные полумесяцы, которые тут же запульсировали болью. Он тяжело, со свистом втянул в лёгкие спёртый воздух, и вместе с ним в нос с новой силой ударил этот густой, приторно-сладковатый, тошнотворно-металлический запах свежей крови. И именно тогда, в самой потаённой глубине его измученного сознания что-то вдруг тревожно шевельнулось — та самая древняя, первобытная тьма, которую он долгие годы, ценой невероятных усилий, держал на крепкой, надёжной цепи, вдруг довольно заурчала, предвкушая скорую свободу.

— Мы хотим крови, — отчётливо прошелестело у него в голове, и этот шёпот раздался сразу отовсюду, заполняя собой каждый уголок сознания.

Бернар резко, почти бешено, с силой мотнул головой, изо всех сил пытаясь сбросить с себя это навязчивое, чужеродное наваждение, не поддаваться ему.

— Убей их всех до одного. Кровь за кровь, только так. Мы тебе поможем, — голос прозвучал снова, на этот раз ещё ближе, ещё отчётливее, медленно, но, верно, обволакивая его истерзанное сознание.

«Уйдите прочь, уйдите! Я не хочу, не желаю вас слушать!» — отчаянно закричал он про себя, с силой сжимая пальцами разрывающиеся виски, но внутренний, проснувшийся хаос лишь тихо, мерзко, довольно рассмеялся в ответ, наслаждаясь его бессильной борьбой. Смерть старого Саймона, его друга, стала тем самым последним, роковым камнем, что непоправимо пошатнул ту хрупкую, надёжную плотину, что он с таким трудом выстраивал в своей душе долгие годы. Тот железный самоконтроль, что он кропотливо, по кирпичику, возводил внутри себя, теперь дал глубокую трещину, и сквозь неё в его душу уже сочилась ледяная чернота. Он чувствовал, как она медленно, но верно растекается по его венам, заполняя собой каждую клеточку пугающей, чужой силой, и он сейчас был совершенно бессилен, ничего не мог с этим поделать, будучи в этот момент просто пустым, разбитым сосудом, до краёв переполненным невыносимой болью и глухой, слепой яростью, слишком потерянным и опустошённым, чтобы хоть как-то сопротивляться.

— Это же знак Гильдии Терзающих душ, — едва слышно, одними губами, прошептала Талли, и в её внезапно севшем, охрипшем голосе отчётливо прозвучал ужас, пока её расширенные, испуганные глаза буквально прилипли к этому жуткому, кровавому символу на стене, заставляя её непроизвольно отшатнуться назад. — Но как же они могли узнать?.. — Она сильно, до побеления кожи, прикусила свою пухлую, нижнюю губу, задумчиво, встревоженно нахмурив тонкие брови.

Бернар не ответил ей, не нашёл в себе сил, потому что в его голове сейчас настойчиво, оглушительно гудел один единственный, навязчивый вопрос, с болезненной силой вытесняя собой всё остальное: «Как, чёрт возьми, они могли узнать?» Ведь никто, абсолютно никто не должен был знать об этом месте. Никто... кроме... И тут внезапно его осенило. Эта мысль ударила в голову с такой пугающей ясностью и болью, словно ему в самую грудь, прямо в сердце, с размаху вогнали раскалённый, докрасна клинок, пробивая насквозь.

«Нет, только не это. Этого просто не может быть, я не верю. Она не могла... Нет, только не она...»

Кадык резко, судорожно дёрнулся, с огромным трудом проглатывая тот горький, удушливый ком отчаяния, что встал поперёк горла. Внутри всё кричало и рвалось наружу, настойчиво, властно требуя немедленных, решительных действий, не терпящих ни малейшего промедления.

«Я должен услышать это от неё!».

Бернар вдруг резко сорвался с места, и его ноги, словно повинуясь не ему, а чьей-то чужой воле, сами понесли его вперёд, прочь из магазина, прочь от ещё не остывшего тела, прочь от этого уродливого паука на стене — к ней, к той единственной, что всё ещё оставалась для него светом в его стремительно погружающейся во мрак, безнадёжной жизни.

— Ты куда это собрался?! Ай, чёрт! — Талли инстинктивно, испуганно дёрнулась в сторону, пытаясь преградить ему дорогу, но он пронёсся мимо, на бегу сильно задев плечом, и она, не удержав равновесия, с глухим стуком рухнула на острые колени, больно, до синяков, ударившись о край разбитого деревянного ящика. Бернар даже не взглянул в её сторону и не замедлил шага.

«Что это с ним такое? — лихорадочно, испуганно промелькнуло у неё в голове, пока она, с трудом поднимаясь с пола и охая, потирала ушибленное, саднящее колено. — Куда он так побежал?» Она растерянно, недоумённо проводила встревоженным взглядом его удаляющуюся, напряжённую до предела широкую спину, что быстро скрылась в тёмном проёме двери. Тревожные, смутные ощущения разом заполонили её душу. Она бросила полный горечи и вины взгляд на безжизненное тело мужчины, до боли стиснула зубы, чувствуя, как по спине противно бегут ледяные мурашки, и со всех ног бросилась вслед за Бернаром, потому что просто обязана была его догнать, не имела права позволить ему в таком состоянии натворить чего-то непоправимого, такого, о чём он потом, будет горько жалеть всю свою оставшуюся жизнь.

Глава 4

Бернар мчался по узким, кривым улочкам, даже не вспомнив о капюшоне — пусть видят, пусть узнают, сейчас ему было плевать на всё на свете, кроме одного: он должен был немедленно увидеть её, заглянуть в её глаза и наконец понять, что его догадка была всего лишь плодом воображения, а не жестокой правдой. Сердце в груди колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвётся на части, но он не сбавлял шага, и ноги сами, послушно, несли его вперёд, к ней. Длинный, тёмный плащ развевался за широкой спиной, тяжёлые, промокшие подолы больно хлестали по ногам.

«Нет… Не может быть… Только не она…»

Вот он, наконец — дом Роз. Высокое, подчёркнуто богатое, почти кричащее своей роскошью здание стояло перед ним с наглухо закрытыми окнами, и за плотно задёрнутыми шторами не доносилось ни единого звука — ни музыки, ни пьяного смеха, ни приглушённых голосов, ведь заведение сейчас отдыхало после ночного разгула, погружённое в дневную дрёму. Бернар, ни на миг не замедляя своего темпа, влетел на широкие ступени парадного входа, рывком дёрнул массивную бронзовую ручку, и дверь неожиданно легко, беззвучно поддалась, распахнувшись перед ним, словно сама судьба впускала его внутрь.

Его сразу встретил просторный, высокий холл, утопающий в мягком, маслянисто-жёлтом, тягучем свете массивных хрустальных люстр, что свисали с высокого потолка на толстых, позолоченных цепях. Воздух здесь был приторно-сладким, пропитанный насквозь той тяжёлой, удушливой смесью дорогих, навязчивых духов, прокисшего, разлитого вина и едва уловимой, но въедливой, острой ноты порока, которая тут же липла к коже. Стены, обитые дорогими, тяжеловесными тканями с богатым узором, жадно поглощали любые звуки, создавая вокруг обманчивое, почти осязаемое ощущение фальшивого, показного уюта и покоя, но за всей этой нарочитой, кричащей роскошью недвусмысленно сквозила въевшаяся в каждую щель гниль, сладкая ложь и давно укоренившийся, привычный грех. Вдоль стен, от пола до самого потолка, висели длинные, бархатные портьеры тёмно-бордового цвета, скрывая собой узкие проходы в укромные альковы. Справа от входа, плавно изгибаясь дугой, уходила наверх широкая, позолоченная лестница с высокими, резными перилами, и к ней Бернар сразу же ринулся, но на полпути его путь внезапно преградила чья-то массивная тень, выросшая прямо перед ним из глубокой ниши.

Мужчина с гладко выбритой, блестящей головой и мощной, бычьей шеей, обтянутой грубой кожей, шагнул вперёд, перекрывая собой все ступеньки лестницы. Его огромные, жилистые руки скрестились на груди, а маленькие, глубоко посаженные колкие глазки смотрели на юношу настороженно и абсолютно неприветливо.

— Дом Роз сейчас закрыт для посетителей, — резко, отрывисто бросил он, выставляя вперёд свой квадратный подбородок в вызывающем жесте. — Приходите вечером, когда откроемся.

Голос его звучал на удивление твёрдо, уверенно, заученно, словно он повторял эту фразу сотни раз, но в крошечных, глубоко утонувших в глазницах зрачках мелькнула на мгновение тень сомнения и неподдельного страха перед асуром, стоящим прямо перед ним.

Бернар взглянул на него сверху вниз холодным, абсолютно пустым, ничего не выражающим взором.

Охранник громко сглотнул, и его кадык судорожно, резко дёрнулся, а рука инстинктивно метнулась к широкому поясу, где висела рукоять короткого меча, и его толстые, грубые пальцы уже скользнули по рукояти, но так и не успели сомкнуться вокруг неё.

Юноша мгновенно уловил это движение, и на его бледных губах мелькнула совершенно хищная улыбка, лишённая всякой тени радости или торжества. Почти небрежный, ленивый взмах рукой, и в воздухе блеснула сталь, его длинный клинок описал короткую, молниеносную, неуловимую для глаза дугу, прочертив на толстой, обтянутой грубой кожей шее охранника тонкую кровавую линию. Мужчина издал булькающий, клокочущий хрип, широко, до предела распахнув глаза, и схватился обеими руками за горло, отчаянно пытаясь зажать ладонями ту алую, пульсирующую жизнь, что мощным, горячим потоком рванула из перерезанного горла наружу, но его пальцы в одно мгновение окрасились в липкий, тёмно-алый цвет, а кровь всё хлестала и хлестала сквозь них неудержимыми толчками, заливая руки, грудь, стекая на сверкающий пол. Он тяжело, с глухим стуком рухнул на колени, всё ещё продолжая бессмысленно, судорожно зажимать рану на шее, отчаянно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Его губы беззвучно ловили ртом воздух, раскрываясь и закрываясь в безмолвном крике. Бернар смотрел на него сверху вниз совершенно равнодушно и ни един мускул не дрогнул на его бледном лице.

Охранник медленно закатил глаза, обнажив белки, и безвольно рухнул на бок, гулко ударившись головой о пол, дёрнулся один раз и сразу же затих навсегда, а сияющий, надраенный до блеска пол моментально покрылся огромными, алыми, быстро расползающимися во все стороны пятнами. И тут же, справа от него, из-за бордовой бархатной портьеры, раздался пронзительный, обрывающийся на самой высокой ноте женский крик. Бернар резко обернулся. У дальней стены, в глубокой тени высокой мраморной колонны, стояла, прижавшись к ней всем телом, совсем юная, почти девочка, облачённая в лёгкую, полупрозрачную, почти невесомую сорочку, которая едва-едва прикрывала её длинные, тонкие ноги и мелко трепетала от крупной, неконтролируемой дрожи, сотрясавшей всё её тело. Её широко распахнутые, огромные, неестественно тёмные глаза, полные ужаса, встретились на мгновение с его ледяным, пустым взглядом, её перепуганное лицо на миг стало совсем белым, а тонкие, искусанные губы мелко, прерывисто задрожали, тщетно, беззвучно пытаясь выдавить из себя хоть один звук, хоть одну мольбу о пощаде, но вместо крика из её узкой, девичьей груди вырвался лишь слабый, едва слышный стон. Её глаза медленно, тяжело закатились, показав белки, и она вдруг безвольно осела на холодный пол, а из самых глубин Дома Роз уже слышались торопливые, испуганные шаги и приглушённые, встревоженные голоса, что с каждой секундой становились всё громче и ближе.

Юноша не колебался ни секунды: грубым движением оттолкнул ногой ещё тёплое тело охранника, не глядя переступил через быстро растущую лужу крови, что жадно расползалась по мраморным плитам, и быстрыми, решительными шагами направился к широкой, позолоченной лестнице. Он взлетел по высоким ступеням, перескакивая через две, не замедляясь, не оглядываясь на поднимающуюся снизу тревогу. Длинный, пустой коридор второго этажа встретил его тишиной и приглушённым светом настенных бра, что горели здесь даже днём. Он сразу, безошибочно нашёл нужную дверь: на тёмном, дорогом дереве висела изящная, чуть вычурная табличка с тонкой гравировкой — «Восточная жемчужина».

Бернар замер на пороге, не решаясь войти. Его пальцы, ещё несколько минут назад мёртвой хваткой сжимавшие окровавленный клинок, теперь мелко, противно дрожали, когда он медленно, словно через силу, коснулся холодной, гладкой бронзовой ручки, а в груди вдруг что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать, и горький, колючий ком подкатил к горлу, заставляя его судорожно, шумно сглотнуть, пытаясь прогнать эту внезапную, душащую слабость. Тихий, едва слышный скрип петли прозвучал сейчас оглушительно громко в этой напряжённой тишине длинного коридора, дверь медленно приоткрылась, и он, пересилив себя, шагнул внутрь, почти беззвучно закрывая её за своей спиной.

Астра сидела у единственного, небольшого окна. Дневной свет проникал сквозь тонкие, почти прозрачные занавески, и её длинные, тонкие смуглые пальцы заметно подрагивали, когда она медленно, осторожно подносила к своим бледным, искусанным губам маленькую фарфоровую пиалу с зелёным, травяным чаем. Девушка задумчиво, отсутствующе смотрела куда-то вдаль, сквозь мутное стекло, пустым, невидящим взглядом, между её широких, идеально очерченных бровей залегла глубокая складка, а тонкие губы беззвучно, едва шевелясь что-то повторяли, в то время как на длинной, изящной шее судорожно билась тонкая голубая венка, выдавая её внутреннее напряжение. При свете дня отчётливо виднелись свежие, тёмные, багровые следы на её запястьях — глубокие синяки, плотным кольцом обхватывающие хрупкие кости, словно от чьих-то грубых, сильных пальцев, и ещё один, большой, уходивший глубоко под тонкий воротник лёгкого платья и терявшийся где-то на груди.

Дверь тихо, но отчётливо скрипнула, и девушка вздрогнула всем телом, вздрогнула так сильно, что пиала в её руке жалобно звякнула, а когда её испуганный взгляд встретился с тяжёлым, пристальным взглядом вошедшего, всё в ней разом замерло, остановилось: тонкая кисть ослабела, и драгоценная пиала выскользнула из внезапно ослабевших, непослушных пальцев, с протяжным, звенящим стуком разбившись о гладкий паркет, и горячий, ароматный напиток тёмной, быстро расползающейся лужей растёкся по полу, пропитывая воздух вокруг густым, горьковатым, терпким запахом целебных трав и цветов.

Бернар не двигался с места, застыв прямо у закрытой двери, и просто смотрел на неё, смотрел долго, неотрывно, жадно, и в этом его пристальном, прожигающем взгляде бушевала сейчас настоящая буря — слепая ярость, отчаянно смешанная с горьким, недоверчивым, почти детским неверием, и та страшная, леденящая душу догадка, что болезненным узлом сводила всё внутри, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться. Он медленно сделал один шаг вперёд, и каждый его шаг по старому, чуть скрипучему паркету отдавался в тишине комнаты давящим стуком, а его израненное сердце с каждым таким шагом становилось всё тяжелее, словно обрастало толстым слоем холодного свинца, неумолимо, безжалостно утягивающего его на самое дно бесконечной тьмы, из которой уже нет возврата.

Вся комната в одно мгновение наполнилась леденящим, пробирающим до костей холодом, спёртый воздух сгустился, стал тяжёлым, вязким, почти осязаемым, и по спине Астры побежали крупные мурашки. Она чувствовала сейчас не только этот явный, физический холод, что исходил от его огромной, напряжённой фигуры, но и его ярость, что витала вокруг него плотным, невидимым коконом, готовая в любую секунду выплеснуться наружу и испепелить всё на своём пути, но сквозь эту ярость она острее всего, острее, чем когда-либо, ощущала другую, гораздо более страшную и разрушительную эмоцию — его боль, что пряталась от неё в самых глубоких уголках его потемневших, помутневших глаз. Она пошатнулась, как от сильного удара, инстинктивно, всем телом желая сделать шаг ему навстречу, отчаянно протянуть вперёд дрожащие руки, коснуться его, но её ноги предательски подкосились, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, словно какие-то невидимые, тяжёлые цепи намертво сковали её по рукам и ногам, не позволяя двинуться с места ни на шаг, особенно сейчас, не после того, что она натворила, не после той чудовищной, непростительной лжи, что навсегда поселилась между ними. Девушка виновато, низко опустила голову, позволяя густым, тёмным прядям длинных волос упасть на осунувшееся лицо и хоть как-то скрыть обжигающую влагу, что против воли выступила на пушистых ресницах.

— Это ты? — его голос прозвучал глухо, надорванно, словно шёл откуда-то из самой глубины израненной души, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик.

Астра судорожно, до боли, стиснула тонкие пальцы в маленькие кулаки, чувствуя, как острые, коротко стриженные ногти глубоко, до крови впиваются в нежную кожу ладоней, но боли она сейчас не ощущала совсем, потому что эту физическую боль полностью, без остатка заглушала слепая паника, что накрыла её с головой. Её и без того измученное сердце колотилось в груди в бешеном, сбивчивом, почти сумасшедшем ритме, в висках гулко, оглушительно стучала кровь, губы, давно искусанные в кровь, снова предательски задрожали, и она снова прикусила их, пытаясь хоть как-то взять себя в руки, на язык тут же плеснул знакомый, до тошноты противный, металлический вкус свежей крови. Она отчаянно мотала головой из стороны в сторону, отрицая, умоляя, взывая ко всем богам, какие только существовали на свете, чтобы он, молчал, чтобы он не произносил вслух того, чего она боялась услышать сейчас больше всего на свете.

— Это не мог быть никто, кроме тебя, Астра… — его голос стал тише.

Её имя, сорвавшееся с его побелевших, пересохших губ, пронзило её насквозь, будто острый, отточенный кинжал, вошёл прямо в сердце, и оно звучало сейчас не так, как раньше, совсем не так — в нём не было больше ни привычного тепла, ни той ласковой, бережной нежности, что заставляла её сладко таять и верить в лучшее, теперь в этом одном единственном, коротком звуке жила только одна огромная боль и то последнее, почти погасшее, отчаянное желание верить, что всё это — лишь ошибка, дурной, затянувшийся сон, от которого можно проснуться. Она почувствовала, как предательские, обжигающие слёзы, против её воли, навернулись на глаза, мгновенно застилая весь мир вокруг мутной, расплывчатой пеленой, в горле пересохло, стало нечем дышать, и она, резко вскинув голову, вцепилась в него своим полным безграничной мольбы и отчаяния взглядом огромных, миндалевидных, тёмных глаз. Он был сломлен, она видела это с первого же взгляда, видела каждую чёрточку его лица: как глубоко сдвинулись его густые, светлые брови, образуя на переносице суровую складку, как его тонкие, бледные губы сжались в одну сплошную, белую от напряжения линию, а острые, красивые скулы резко, хищно очертились, как в его почерневшем взгляде бушевала та самая, неистовая буря, что вот-вот должна была обрушиться на неё всей своей тяжестью. Она хотела что-то сказать, лихорадочно приоткрыла рот, чтобы выдохнуть хоть какое-то жалкое оправдание, хриплую мольбу о прощении, но все слова разом застряли в пересохшем, сведённом судорогой горле.

— Они убили его… — прошептал он едва слышно, и в его низком, надорванном голосе впервые, наконец, отчётливо зазвучала та самая, неконтролируемая, невыносимая дрожь, что так долго копилась внутри, не находя выхода, — убили того… кто обещал тебе помочь…

Каждое его слово обжигало сухие, потрескавшиеся губы, с глухим стуком падая в звенящей тишине маленькой комнаты с тяжестью огромного молота, бьющего по раскалённой наковальне, а перед его воспалённым, мутным внутренним взором снова и снова, невыносимо ярко, вставали безжизненные, остекленевшие глаза Саймона, его последний, едва слышный, прощальный шёпот: «Сынок…».

— Они убили Саймона! — его голос наконец сорвался, не выдержав, и перешёл в отчаянный крик.

Астра вздрогнула, сжалась, её тонкие, хрупкие плечи инстинктивно поднялись вверх, пытаясь спрятаться, стать маленькой, незаметной, ноги окончательно подкосились, и она безвольно рухнула на пол, прямо на острые, колючие щепки от разбитой пиалы, что глубоко, до крови впились в её нежную кожу. Она зарыдала, громко, навзрыд, не в силах больше сдерживаться, горькие, обжигающие слёзы хлынули бурным, неудержимым потоком по её бледному, осунувшемуся, мокрому лицу, тяжело капая на тёмное, холодное дерево пола, она захлёбывалась этими слезами, давилась собственными, душащими её рыданиями, но никак не могла остановиться, не могла перестать, не могла найти в себе силы вымолвить хоть одно слово оправдания, хоть один жалкий, бесполезный довод, потому что прекрасно, всем сердцем понимала — ничто, абсолютно ничто в этом мире не могло теперь искупить её непростительную вину, особенно зная, как сильно Бернар привязался к старому книготорговцу, и зная про его обещание помочь ей, вытащить её из этого проклятого Дома Роз.

— О-они мне у-угрожали... — её голосок, постоянно прерываемый судорожными, захлёбывающимися всхлипами, был едва слышен, — они... они сказали, что убьют мою маленькую сестру... если я... если я не скажу...

Бернар издал низкий, протяжный, горловой рык — вот она, наконец, та самая правда, которой он боялся больше всего на свете, и она, как раскалённый докрасна нож, вошла ему прямо в грудь, в самое сердце, и там, внутри, медленно, с каким-то наслаждением развернулась, разрывая всё на части, на мелкие, кровавые, бессвязные клочья, от которых уже не было спасения.

«Она предала меня! Моя Астра…»

— Я бы спас её! — его голос вдруг превратился в ядовитый, шипящий шёпот, и он сам не узнавал его, не узнавал этот чужой, страшный, змеиный звук, что выползал из его горла, дрожа не от страха, а от той ярости, что неудержимо поднималась из самой глубины его существа и грозила вот-вот вырваться наружу, сметая всё на своём пути, — я бы нашёл её, слышишь?! Я бы перевернул весь этот проклятый город! Её бы никто не посмел тронуть, никто, слышишь?!

Раздался оглушительный удар, от которого содрогнулась вся комната, задрожали стёкла в тонких оконных рамах, — его сжатый кулак со всей силой врезался в стену, и массивная деревянная панель жалобно застонала, оставив после себя широкую, глубокую трещину, что зияла теперь на гладкой, дорогой поверхности. Хаос, что бушевал сейчас внутри него, настойчиво требовал выхода, требовал немедленного разрушения, крика, крови, и лишь эта острая, пронзительная физическая боль могла хоть на миг вернуть ему ускользающий контроль над собой, но привычной, отрезвляющей боли не последовало, только странное, пугающее онемение разлилось по пальцам, по кисти, по руке, словно она больше не принадлежала ему. И в самой глубокой, потаённой, чёрной бездне его измученного сознания что-то заворочалось, зашевелилось, наконец проснулось окончательно, сбросив с себя последние оковы. Та самая древняя, первородная Тьма, что дремала там долгие годы, терпеливо ожидая своего часа, теперь довольно, сыто потянулась и сладко, убедительно, проникновенно зашептала прямо в самое сердце: «Она убила его... Это её рук дело, её вина... Она выбрала чужую кровь вместо твоей верности, вместо вашей любви... Она всё предала, всё, что у вас было...»

Тьма медленно подступала всё ближе, осторожно, ласково обволакивая его воспалённый, обессиленный разум своими холодными, убаюкивающими, мягкими пальцами, нашёптывая на ухо простые, такие соблазнительные решения — месть, гнев, разрушение всего вокруг, и она, Тьма, отлично знала, что его сопротивление, его отчаянная борьба тают с каждой секундой, с каждой новой предательской слезой, что катится по смуглой щеке, с каждым её жалким, лживым словом, и что рано или поздно, неизбежно он всё равно сдастся, устанет бороться, и тогда её воля наконец станет его волей, её желание — его желанием, и они сольются воедино, как и было задумано изначально.

Бернар с нечеловеческой силой вдавил дрожащие, мокрые ладони в виски, сжал голову, пальцы, точно стальные крючья, глубоко впились в кожу, он пытался вырвать, выскрести из собственного черепа этот навязчивый, чужой шёпот, от которого мутилось сознание, вены на его мощной шее напряглись, вздулись толстыми, синими жгутами, во рту скопилась горькая слюна, что он едва, с огромным трудом, мучительно сглотнул.

— Прости... Прости меня, пожалуйста, прости... — Астра лепетала, почти не выдыхая, не размыкая искусанных, окровавленных губ, её слабый, надорванный голос срывался на тонкий, жалобный писк. Она всё мотала и мотала головой, её тело содрогалось в нервной, судорожной дрожи, словно у загнанного в угол зверька. Страх сковывал её, с силой сдавливал горло тугим, холодным обручем, не давая сделать ни одного полноценного, глубокого вдоха.

Бернар резко, с шумным, свистящим выдохом сквозь стиснутые до скрежета зубы, выпустил из лёгких воздух.

— Ах... — этот короткий звук с трудом сорвался с губ, рожденный злостью, острой и жгучей, как расплавленный металл, что медленно, мучительно лился по венам, выжигая из них последние жалкие остатки разума и хрупкие ростки надежды. — Почему... почему, Астра, почему ты не доверилась мне? — его надорванный голос дрожал. — Мы бы вместе нашли выход. Вместе, слышишь? Мы бы всё решили, я бы помог, я бы защитил и тебя, и твою сестру...

В его глазах, обычно ясных, как утреннее небо, застыла такая боль, что смотреть в них было невыносимо.

Астра лишь медленно качала головой, снова и снова, раз за разом, пытаясь отрицать эту жестокую реальность. Горячие, солёные слёзы всё текли и текли по её смуглым, впалым щекам, оставляя на коже длинные, мокрые дорожки, и прозрачные капли одна за другой падали на светлый подол её лёгкого платья, оставляя на нём расплывающиеся пятна.

— Они хотели убить мою сестру... убить её, понимаешь, убить... — она зациклено повторяла одни и те же слова, раз за разом. Её руки судорожно, хаотично дрожали, и она, не чувствуя ничего, кроме той боли, что разрывала её грудь, впивалась острыми, ломкими ногтями в собственную нежную кожу предплечий, проводя по ней длинные, кровавые линии, и алые, сочащиеся полосы тянулись от запястий до локтей, смешиваясь со слезами, что падали на них сверху.

— Я выбрала её жизнь, — наконец произнесла она медленно подняв на него свой потемневший от слёз и усталости взгляд, — она... моя сестра... это самое дорогое, единственное, что у меня есть в этом мире. Я не могла, просто не имела права поступить иначе, понимаешь? Не могла...

В её огромных, прекрасных, полных слез глазах, помимо страха, что сжимал её сердце, вдруг ярко, отчаянно вспыхнуло сожаление, её, искусанные в кровь губы беззвучно, мелко дрожали, белые зубы выбивали нервную дробь, а её голос почти совсем пропал, остался лишь едва слышный, хриплый шёпот:

— Прости меня, умоляю, прости... и... просто отпусти меня, пожалуйста, отпусти...

Бернар закричал. Но это был не крик ярости, не крик гнева, и даже не крик отчаяния, а низкий, горловой вопль, что вырвался откуда-то из самой глубокой, потаённой, израненной глубины его души — это был звук, наполненный такой болью, будто кто-то огромный, жестокий, рукой безжалостно вырвал из его груди ещё бьющееся, трепещущее сердце и медленно, с наслаждением, прямо у него на глазах раздавил его в своих ладонях, превратив в бесформенный, кровавый комок.

«Больно, как же мне больно. Это просто невыносимо, я не хочу, не могу это чувствовать. Пожалуйста, я больше не могу...»

Он физически, каждой клеточкой чувствовал, как предательство вонзается снова и снова, нанося всё новые кровоточащие раны. Ещё немного — и он умрёт прямо здесь, на этом мокром от пролитого чая и её горьких, солёных слез паркете, задохнётся, захлебнётся этой невыносимой болью. Где-то глубоко внутри, в самом неприкосновенном уголке души, что-то надломилось, и на его место пришёл холод. Он разливался по венам, уничтожая собой всё живое, что там ещё оставалось, и в эту пустоту шагнула Тьма. Она вошла тихо, ласково, как самый верный друг, и молча обняла его изнутри, заполняя своим плотным, непроглядным мраком каждую трещинку, каждый острый осколок разбитого существа. И в этой странной, пугающей, но сладкой тьме ему вдруг стало легко, спокойно, почти хорошо.

— Она предала тебя... Она сделала свой выбор... Теперь твоя очередь, — сладко прошептала Тьма ему прямо в самое сердце.

Бернар больше не мог сопротивляться, не было сил, и всё, чего он хотел сейчас, — это забиться в самый дальний угол и просто исчезнуть, провалиться в благословенную, безмолвную темноту, где эта невыносимая боль больше никогда, ни за что не сможет его достать. Грудь сдавило невидимыми ледяными тисками, и с каждым коротким, судорожным, хриплым вздохом они сжимались всё туже, всё больнее, не давая вдохнуть полной грудью, перекрывая дыхание. Мир вокруг него поплыл, все яркие краски расплылись, превратившись в мутные, бесформенные пятна, звуки стали приглушёнными, отдалёнными, и он уже совершенно не понимал, где заканчивается реальность и начинается наваждение, порождённое Тьмой. Его ясные, голубые глаза медленно затянуло алой пеленой. По его бледному, осунувшемуся лицу, от самых висков к острым скулам, пробежали первые, едва заметные чёрные всполохи. Они медленно оплетали его, обволакивая тело паутиной, проникая глубоко под бледную кожу, насыщая каждую клеточку древней силой. Они охватывали его, поглощали без остатка, превращая в нечто иное, во что-то такое, что больше никогда не сможет чувствовать боль.

Астра вскрикнула, но этот пронзительный, отчаянный звук застрял где-то глубоко в пересохшем горле, превратившись в едва слышный стон. Она видела, как он меняется прямо на её глазах, и это было страшнее, чем любая смерть, страшнее всего, что ей доводилось видеть. Бернар… но это был уже не он, не тот человек, которого она знала, которого любила, которого предала: в его взгляде не осталось и следа той боли, что разрывала её сердце всего секунду назад, не осталось и тёплых, светлых воспоминаний, что навсегда связывали их, теперь в этих чужих глазах светилось только одно — безумие. Его бледное, заострившееся лицо вдруг расслабилось, уголки его губ медленно, очень медленно поползли вверх, складываясь в кривую, неестественную, совершенно хищную улыбку, и он с каким-то извращённым наслаждением провёл кончиком шершавого языка по губам, оставляя на них влажный блеск.

Она чувствовала, как тело мелко дрожит от неконтролируемого ужаса: руки бились в истерике, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Крик о пощаде так и не смог вырваться из перехваченного спазмом горла, когда она увидела, как он неспеша двинулся к ней. Его обычно мягкие черты заострились, глубокие тени легли под скулами и глазами, превращая знакомое лицо в жуткую маску чего-то беспощадного. Из его широкой груди, сквозь прерывистое дыхание, вырывался низкий, вибрирующий, угрожающий рык, пугающе похожий на тот звук, что издаёт огромный, голодный хищник, застывший в последнем прыжке перед тем, как вонзить клыки в беззащитную плоть своей жертвы. Бернар медленно наступал, заполняя собой всё пространство комнаты, и с каждым его тяжёлым шагом воздух вокруг словно сгущался, наполняясь удушающей силой. Перед её внутренним взором, ярко, как в бреду, всплыл образ младшей сестры — её детская наивная улыбка, ямочки на пухлых щеках, её любящий взгляд.

«Я пыталась тебя защитить. Прости меня только, что не смогла сдержать своего обещания, не вернулась к тебе...»

Астра смиренно опустила голову. В её душе не осталось места для сопротивления — она знала, что всё так и закончится, с того самого момента, когда сделала свой выбор. Сквозь страх и боль она даже почувствовала странное, почти спокойное облегчение, будто с её уставших плеч наконец свалился непосильный груз, который она тащила так долго, что почти забыла, как это — дышать свободно. Жизнь была слишком тяжела для неё, слишком жестока. Даже ради той, кого она любила больше всего, ради маленькой сестры, она больше не могла выносить эту бесконечную, мучительную боль. Каждую тёмную ночь она беззвучно молила богов о конце, о том, чтобы они просто забрали её, наконец, закончили эти бесконечные, изматывающие муки, и в один из дней они, странным образом, услышали её — привели к её окну его, северного асура. Она сразу поняла их знак. Ещё в самую первую встречу она уже знала, предчувствовала, что всё закончится именно так.

Бернар зарычал снова. Этот низкий, гортанный звук клокотал в его груди, словно неумолимый раскат грома перед бурей. Хаос, бушевавший внутри, был недоволен её покорностью, этому жалкому смирению. Он жаждал большего: хотел слышать её отчаянные крики, видеть боль, чувствовать липкий, удушающий страх, испить его до дна, до последней горькой капли. Но она не отпрянула в ужасе, как он ожидал. Она медленно подняла голову и спокойно встретила его взгляд — тот самый, в котором бушевала древняя тьма. Её глаза были наполнены сейчас не страхом, а удивительной нежностью и тихой надеждой. Она больше не дрожала, не молила о пощаде, не пыталась отползти в бесполезной попытке продлить свою жизнь, нет, она просто смотрела на него — пристально, почти ласково, будто сама подталкивала его, будто молча принимала неизбежный финал, лишь её тонкий, острый подбородок слегка вздрагивал, а зубы тихо постукивали друг о друга, но это была не паника, не ужас, это было лишь предательство её собственного, испуганного тела, которое никак не хотело слушаться разума,

«Она насмехается над тобой, смотри... Взгляни внимательнее на её руки... Они все в крови Саймона, в крови твоего друга».

Бернар замер, перед его, затянутыми кровавой пеленой глазами всё поплыло, и он медленно, словно во сне, перевёл свой взгляд вниз и увидел: её руки были теперь по самый локоть залиты кровью. Его широкие ноздри затрепетали, судорожно, жадно уловив знакомый медный запах, в памяти вновь и вновь всплывал образ Саймона: его безжизненное тело, распластанное на грязном полу книжной лавки, его последняя, прощальная улыбка.

«Сынок...»

Его широкую грудь разорвала острая, невыносимая боль, и он снова дико закричал. Ладони сжались в кулаки с такой чудовищной силой, что в пальцах что-то хрустнуло и кольнуло — возможно, треснули кости, но он не чувствовал этой боли. Он не чувствовал ничего, кроме чёрной, ледяной пустоты, что неумолимо разрывала его тело изнутри.

Астра молча, не дыша, наблюдала за ним, видя, как внутри него сражаются две силы — его израненная душа и та, что пришла из самой глубокой бездны. Она горько, безнадёжно улыбнулась ему в последний раз. Её искусанные губы дрогнули, и едва слышный, надломленный шёпот, полный любви и вины, коснулся спёртого воздуха между ними:

— Это я виновата во всём... Прости...

Юноша дико, нечеловечески взвыл, и его рука дёрнулась вперёд сама, повинуясь слепому порыву уничтожить. Длинные пальцы сомкнулись на её хрупкой шее. Девушка коротко, отрывисто вскрикнула, но он уже совершенно не слышал её, не замечал, его огромная, горячая ладонь почти полностью, плотно обхватила её тонкую, беззащитную шею. Он чувствовал, как под грубыми пальцами бешено пульсирует её нежная венка. Что-то острое неведомым образом выросшее из его ногтей, легко, без малейшего усилия, прорвало её нежную кожу, и по её шее тут же побежали алые капли. Сладковатый, дурманящий запах свежей крови ударил в ноздри, окончательно застилая помутневший разум. Она дёрнулась, забилась в его железной хватке, инстинктивно схватилась обеими руками за его руку, с силой впиваясь короткими, ломкими ногтями в его запястье, пытаясь ослабить его хватку. Бернар легко оторвал её от пола, и её ноги судорожно заболтались в воздухе, тщетно ища опору. Она извивалась, била его по руке, царапала поломанными ногтями, дыхание сбилось в хриплые, мучительные глотки. Из пережатого горла вырывались лишь булькающие, предсмертные звуки. Она впивалась в его кожу с нечеловеческой силой, оставляя глубокие, кровавые борозды, но он даже не дрогнул, словно не чувствовал ничего — ни боли, ни её отчаянного сопротивления. Её сломанные ногти дошли до самого мяса, обнажив его густую, чёрную кровь, что медленно сочилась из рваных ран, но для него это было ничто, абсолютная пустота. Его пальцы, превратившиеся в железные тиски, не ослабевали ни на мгновение.

Астра чувствовала, как тело окончательно предаёт её: кончики пальцев немели, посылая последние слабые сигналы, ноги, ещё секунду назад судорожно искавшие опору, теперь бессильно обвисли. Голова безвольно откинулась назад, из рта вырывался лишь слабый, хриплый выдох. Все её прежние мысли, вся недавняя покорность, готовность принять неизбежное — всё вдруг испарилось, уступая место ужасу. на из последних сил цеплялась за ускользающую жизнь, хотя мгновение назад была готова смиренно принять свою судьбу. Но теперь, оказавшись на самом краю, перед лицом неотвратимой гибели, её обезумевший разум отчаянно рвался наружу из этой железной хватки.

«Нет... Я не могу так... Я не хочу умирать! Пожалуйста, только не сейчас! Не так, не так, умоляю!»

Тёмные пятна медленно застилали её угасающий взор, постепенно затмевая искажённое яростью лицо Бернара. И всё же, сквозь нарастающую слабость, она находила в себе силы для отчаянной борьбы: её поломанные, окровавленные ногти снова и снова впивались в его руку, скребли, пытались разжать смертельный круг, но он даже не вздрогнул. Лишь его губы медленно растянулись в ещё более хищной улыбке.

— Ты так быстро сдаёшься? — его голос прозвучал низко и хрипло. — Я ожидал большего.

Астра попыталась глотнуть воздух, которого не существовало, её грудь судорожно вздымалась.

— Пр-... прошу… — она выдавила из себя и не узнала собственный голос.

Бернар больше не слышал её, его сознание тонуло в низком, тягучем гуле, который заглушал всё вокруг. Но когда её голос снова пробился сквозь этот оглушительный грохот, что-то в самой глубине его души дрогнуло.

— Бернар… — она выдохнула его имя, и в этом звуке была не просто мольба, это была единственная нить, ещё связывающая его с тем, кем он был, — прости меня. Я была так глупа.

Юноша моргнул, и реальность на мгновение проступила сквозь кровавую пелену: Астра висела в воздухе, её хрупкое тело беспомощно болталось в его железной хватке, щёки мокрые от слёз, губы посинели от нехватки воздуха, по её шее, там, где впились его когти, струились тонкие ручейки крови, а глаза, уже затянутые пеленой, смотрели на него не с обречённостью, а с запоздалым желанием жить, с горьким осознанием, что смерть — это не избавление, а конец, что её сестра останется совсем одна, если она сейчас закроет глаза. По её щекам снова потекли слёзы — как же она была слепа и глупа, и снова, уже в последний миг, она сделала неправильный выбор.

— Прошу… — выдохнула она, едва слышно, — отпусти…

И в этот миг Хаос внутри него засмеялся, глухо, с довольным, утробным урчанием, как сытый зверь, упивающийся страхом своей добычи.

«Вот оно. Истинный страх, искренняя мольба. Сладчайшая из эмоций. Наполнись ею, вдохни, насладись этим моментом. Она твоя».

Дверь в комнату с оглушительным треском распахнулась, ударившись о стену, а в проёме, опираясь о косяк, стояла Талли. Её грудь вздымалась от быстрого бега, белоснежные волосы растрепались и прилипли ко лбу и щекам.

«Что это за место? Что здесь делает Бернар? Кто эта девушка?»

Но все вопросы разом испарились, когда её взгляд упал на центр комнаты. Бернар, её друг, сейчас он походил на обезумевшего зверя: лицо искажено хищной гримасой, глаза налились алым огнём, а длинные когти глубоко впились в хрупкую шею незнакомки. Талли никогда не видела его таким, сердце сжалось, на мгновение забыв, как биться.

Незнакомка, уже почти теряющая сознание, с трудом перевела на неё мутнеющий взгляд, и в глубине этих угасающих глаз вспыхнула крошечная искра надежды, а её посиневшие губы беззвучно сложились в слово: «Помоги».

— Бернар, остановись! — крикнула Талли.

Юноша замер, но пальцы не разжал, всё его тело было напряжено до предела, дыхание вырывалось хриплым, рваным рыком, а глаза, в которых она привыкла видеть доброту и упрямую решимость, теперь были поглощены тьмой, наполненной лишь мраком и ненавистью. Хаос держал его в цепких объятиях, и каждый удар сердца отдавался в тишине комнаты зловещим стуком.

— Бернар, это не ты, послушай меня. Это хаос говорит твоими устами, он управляет тобой. Отпусти её. — Она говорила мягко, почти шёпотом, пытаясь достучаться до него, и делала осторожные шаги вперёд, чувствуя, как страх сковывает её тело. Колени подкашивались, но она не могла позволить себе слабость — одно неверное движение, одно резкое слово, и он уйдёт в эту тьму безвозвратно.

— Бернар, — повторила она его имя, уже совсем близко.

Он медленно перевёл на неё взгляд, в его глазах плескалась непроглядная тьма, но где-то в глубине, сквозь кровавую пелену, мелькнула искра узнавания. Он прищурился, пытаясь разглядеть её сквозь туман, хватка на шее Астры чуть ослабла, и она судорожно, с хриплым всхлипом втянула в себя глоток воздуха, цепляясь за жизнь изо всех сил, но он всё ещё держал её, словно заворожённый, не в силах выбрать между жаждой мести и зовом того, кем он был когда-то.

Талли подошла вплотную, бросив быстрый взгляд на незнакомку.

— Она предала, — прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим, полным горечи.

Талли метнула взгляд на Астру, безвольно повисающую в железной хватке Бернара: та судорожно, с хрипом ловила ртом воздух, её глаза, полные слёз, метались в панике, но сквозь страх проступало что-то ещё… Глубокая вина?

«Что, чёрт возьми, здесь происходит?»

Мысли путались, не желая складываться в понятную картину, это была сложная головоломка, а у неё в руках не хватало самых важных деталей. Брови сдвинулись на переносице, и с каждой секундой вопросов становилось только больше, а подозрения росли, как снежный ком.

Очередная слеза скатилась по смуглой щеке Астры и упала на его руку. Бернар вздрогнул: его зрачки на мгновение сузились, а затем расширились, и в их глубине что-то дрогнуло, пошевелилось — то, что помнило свет, помнило её, а хаос внутри него недовольно заурчал, ощущая угрозу.

— Бернар, — Талли снова произнесла его имя, — я не знаю, что именно случилось, но мы не убийцы. Мы не можем просто так отнять чью-то жизнь. Это не мы.

Юноша рассмеялся, звук был хриплым, горьким и совершенно чужим. Смеялся не он, а нечто, поселившееся в нём.

— Это из-за неё убили Саймона.

Мир вокруг Талли перевернулся и замер. Ледяная волна прокатилась по позвоночнику, сковывая каждую мышцу, её взгляд снова прилип к незнакомке: девушка вся дрожала, но не отрицала, не кричала, что это ложь.

«Не понимаю, ничего не понимаю.»

Пазлы начали сдвигаться с мёртвой точки, складываясь в ужасающую картину: внезапные вспышки гнева друга последние дни, его отстранённый взгляд, вина, пожирающая его изнутри.

«Всё из-за неё, из-за этой незнакомки?»

Талли по-новому, пристально всмотрелась в её черты. Вопросов стало ещё больше, но сейчас главным было не это — сейчас нужно было остановить катастрофу.

«Но даже если это правда… даже тогда нельзя позволить ему совершить непоправимое. Нельзя позволить тьме его поглотить».

Она глубоко вдохнула и, преодолевая дрожь в коленях, сделала шаг ещё один шаг вперёд, видя борьбу в его глазах.

Хаос, чувствуя её влияние, зашептал ему настойчивее: «Она предала тебя. Она виновна в его смерти. Убей её. Отомсти.»

Бернар стиснул зубы до хруста, его дыхание стало частым и прерывистым, он замотал головой, пытаясь отогнать навязчивый голос, но тот лишь нарастал. С низким рычанием он перевёл взгляд вниз, на её руку, лежащую поверх его.

— Отпусти её, прошу, — ласково прошептала Талли, чуть сжимая его окровавленную, напряжённую ладонь, и её прикосновение стало островком в бушующем море его ярости.

Хаос взревел внутри него с новой силой, юноша зажмурился, череп трещал от боли, от противоборствующих мыслей, каждая из которых рвала сознание на части. Что было правдой? Что ложью? Глухой, сдавленный стон вырвался из его пересохшего горла.

— Вспомни себя, прошу… Вспомни нас… Не дай ему победить… — она продолжала шептать, едва дыша, её голос дрожал, срывался, но она не умолкала, вцепившись в его руку так, будто могла удержать его от падения, и лихорадочно пыталась вспомнить, как Мелисса тогда вытаскивала её саму из когтей тьмы.

«Как же мне быть? Я совсем не знаю, что делать. Как наставники возвращали нам контроль?»

Талли до боли прикусила нижнюю губу, чувствуя вкус крови.

Юноша замер, его грудь тяжело вздымалась, на лбу и висках выступили крупные капли пота, мускулы на руках неестественно вздрагивали, и в его глазах, почти полностью затянутых алой пеленой, мелькнула крошечная искра. Талли затаила дыхание, сердце бешено колотилось, питая слабую надежду, что он борется, что у него получается…Но в этот миг дверь с грохотом распахнулась во второй раз, и в проёме стоял Брайан: волосы растрепались от бега, щёки пылают румянцем, а взгляд метнулся от Талли к Бернару, а затем — к бледной, почти безжизненной девушке в его железной хватке. На мгновение он застыл, не веря своим глазам, а затем его пальцы рефлекторно сжали рукоять меча.

— Что здесь происходит? — вырвалось у него, — отпусти её, Бернар! — рявкнул он уже громче, выхватывая клинок.

Резкий звук стал спусковым крючком: асур медленно повернул голову, и его глаза изменились — та крошечная искра разума была мгновенно затоплена алой дымкой. Вспышка ярости, спазм в груди — и его сознание вновь потонуло во тьме. Он низко зарычал, спина выгнулась дугой, мышцы напряглись буграми, а когти с новой силой вонзились в шею Астры, и девушка издала хриплый звук, её ногти в бессилии заскребли по его запястьям, оставляя красные полосы.

— Бернар! Нет! — отчаянно вскрикнула Талли, бросаясь вперёд, пытаясь встать между ним и Брайаном.

Но хаос, управлявший им, оказался быстрее: он резко развернулся к ней, и его свободная ладонь с длинными, чёрными когтями взметнулась в воздухе, едва не распоров ей лицо. Талли вскрикнула и отпрянула назад, почувствовав, как острая грань скользнула по щеке, оставив тонкую, жгучую линию, и кровь тут же выступила на коже.

Астра, всё ещё зажатая в его железной хватке, захлебнулась беззвучным всхлипом, её широко распахнутые глаза, полные ужаса, лихорадочно метались по сторонам.

— Брайан, не подходи! Стой! — закричала Талли, изо всех сил стараясь поймать взгляд Бернара, пробиться сквозь ту пелену безумия, что затянула его глаза.

«Нельзя его провоцировать. Ни в коем случае, нельзя!»

Но её предупреждение опоздало на какую-то секунду: яростный рык Брайана и резкий лязг выхватываемого из ножен меча стали той последней каплей, что переполнила чашу. Бернар издал хриплый, гортанный рык и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, инстинктивно силой сжал пальцы. Его длинные когти глубже вонзились в тонкую, беззащитную шею Астры, и в тишине комнаты отчётливо раздался тихий, влажный хруст — девушка судорожно захлебнулась, пытаясь сделать вдох, но вместо воздуха из её приоткрытого рта брызнула алая, пенистая кровь, и он с силой, почти с отвращением, отшвырнул её от себя.

Астра рухнула на пол, закатилась на бок и замерла, а алые струйки быстро расползались по её шее, пропитывая тонкую ткань платья багровым пятном. Она дрожащими, окровавленными пальцами вцепилась в своё горло, пытаясь зажать глубокие, рваные раны, её ногти скользили по липкой коже.

— Гх… кх… — хриплый, прерывистый звук сорвался с её губ, и на мгновение в уголках рта вспенились кровавые пузыри.

Бернар, уже не различая ни друзей, ни врагов, повернулся к Брайану, и его губы были испачканы чужой кровью, а глаза пылали неистовым, багровым светом, в котором не осталось ничего человеческого. Талли едва успела сделать шаг, пытаясь снова встать между ними, но он двинулся быстрее: толкнул её с такой силой, что она отлетела через всю комнату и спиной врезалась в острый угол массивного комода. Острая боль пронзила позвоночник, и воздух с шумом вырвался из лёгких.

— Ах… — Она всхлипнула, и мир перед глазами поплыл, затягиваясь чёрными, мерцающими пятнами, сознание начинало медленно уплывать, но она из последних сил цеплялась за него, пытаясь подняться.

Брайан уже бросился в бой: с резким, яростным выпадом он встретил асура, и их клинки сошлись в оглушительном лязге, высекая снопы ослепительных искр. Бернар двигался с пугающей, нечеловеческой скоростью, которую дарила ему тьма, его удары сыпались градом — быстрые, мощные, не знающие усталости. Губы Брайана сжались в напряжённую линию, он парировал, отскакивал, скользил по полу, снова шёл в атаку, и визг стали о сталь сливался с его прерывистым дыханием.

— Нет… — голос Талли сорвался в хриплый, едва слышный шёпот, она попыталась приподняться, но острая боль в спине снова пригвоздила её к полу, сковала тело, не давая пошевелиться, — Брайан… остановись, прошу! Не трогай его! — Но её отчаянный крик потонул в грохоте боя.

Бернар видел мир сейчас сквозь густую, багровую пелену, он не различал лиц, не помнил имён, в его груди бушевало лишь одно-единственное желание — уничтожить.

Талли, задыхаясь от боли, с трудом приподнялась на локтях, и в её глазах плескался тот же ужас, что и у Астры, но только не за себя. Она резко повернула голову к незнакомке: девушка всё ещё дышала, но слабо и прерывисто. Она лежала на боку, её тело время от времени дёргалось в мелких судорогах, пальцы всё ещё судорожно сжимали шею, пытаясь сдержать поток крови, но хватка с каждой секундой становилась слабее, а губы, испачканные алой пеной, беззвучно шевелились пытаясь что-то сказать.

— Держись… — прохрипела Талли, подползая к ней, преодолевая мутный туман в голове. Её дрожащие пальцы накрыли руки незнакомки, усиливая давление на открытую рану, — ты не умрёшь, слышишь меня? Не смей умирать, не смей!

Тёплая, липкая кровь продолжала сочиться сквозь их сплетённые пальцы, пропитывая тонкую ткань платья всё тем же тёмным пятном, которое неумолимо расползалось вширь, захватывая всё новые участки, Астра захлёбывалась собственным дыханием, её мутный взгляд терял фокус, стекленел, но в самой глубине потухающих глаз всё ещё теплилась крошечная, упрямая искра.

Талли трясло. Пальцы, вцепившиеся в рваную плоть на шее девушки, скользили. Кровь текла по её запястьям, стекала на локти, оставляя на коже длинные, липкие, багровые дорожки.

— Ну же… прошу… — хрипло, срываясь на всхлипы, шептала она, вглядываясь в бледное, почти прозрачное лицо незнакомки, — оставайся… оставайся со мной…

Её голос дрожал и ломался, глаза жгли непролитые слёзы, она изо всех сил сжимала хрупкую шею девушки, пытаясь сомкнуть края рваной раны, мысленно взывая ко всем богам, которых знала, умоляя остановить кровь, но та упрямо продолжала сочиться. Талли отчаянно повернула голову, её взгляд лихорадочно метался по комнате в поисках чего угодно, что могло бы помочь: перевёрнутый стол, осколки разбитой чашки, плавающие в луже воды, обломки мебели — повсюду была лишь разруха, ничего полезного.

В нескольких шагах от неё Брайан едва сдерживал яростный натиск Бернара: их мечи с оглушительным лязгом и визгом сталкивались снова и снова, высекая снопы ослепительных искр, которые оставляли на стенах и полу чёрные, опалённые следы. Брайан отступал шаг за шагом, его руки дрожали от перенапряжения, дыхание сбивалось в хрип, но он только крепче сжал рукоять меча до побеления костяшек.

«Что же делать? Чёрт возьми, что мне делать?»

Паника сдавила ей горло, на миг она отчаянно взглянула на Бернара, цепляясь за последнюю слабую надежду, что в нём ещё осталась хоть крупица того, кого она знала, но, встретившись с его взглядом, замерла: в его глазах не было ничего, кроме ярости. Он зверел с каждой секундой, мышцы неестественно вздувались под кожей, натягивая её, а из стиснутых зубов вырывался непрерывный, хриплый рык, длинные острые когти на руках побелели от напряжения, готовые разорвать всё на своём пути.

«Если всё так продолжится… Мне придётся его убить, чтобы остановить.»

Холод пронзил всё тело. Пальцы, сжимавшие рану незнакомки, на мгновение ослабли.

«Нет! Я не могу! Не хочу»

Она бессильно мотнула головой, срываясь на короткий нервный вздох, пытаясь отогнать эту ужасную мысль, но руки дрожали всё сильнее. Внезапно слабые, похолодевшие пальцы Астры сжали её запястье, и Талли перевела взгляд на умирающую девушку: лицо той побелело до мраморной бледности, губы посинели, но в глубине потухающих глаз всё ещё тлела искра. Она что-то пыталась сказать, губы беззвучно шевелились, формируя слова, но из-за оглушительного грохота битвы, звона стали и рёва Бернара Талли не могла разобрать ни звука. Она склонилась ниже и прижалась ухом к её окровавленным губам, её собственные спутанные волосы упали на лицо незнакомки, смешиваясь с тёмными прядями и запёкшейся кровью.

— Моя… сестра… — прошептала девушка, и её голос был едва слышным прерывистым выдохом, — прошу… спаси… её…

Талли едва разобрала слабый угасающий шёпот, как лёгкий, почти неощутимый вздох вырвался из груди незнакомки и замер в воздухе. Её ладонь, лежавшая в её руке, дрогнула и обмякла, став тяжёлой и безжизненной, пальцы разжались, бессильно соскользнув с запястья, и мягко шлёпнулись на пол. Она вздрогнула, застывшим взглядом провожая эту руку, ещё секунду назад цеплявшуюся за жизнь, в широко распахнутых остекленевших глазах Астры не было ни страха, ни боли, только бесконечная вина — последнее чувство, что застыло в её взгляде, обращённом в никуда, губы остались чуть приоткрытыми, будто она собиралась сказать что-то ещё, но не успела. Талли глухо всхлипнула, её собственные губы задрожали, горло сдавил тугой, болезненный спазм.

— Она… умерла, — слова сорвались с её губ хриплым шёпотом.

Бернар услышал и замер на полпути, пропустив удар, в его глазах, ещё секунду назад пылавших алым безумием, мелькнуло внезапное замешательство. Меч Брайана, воспользовавшись моментом, скользнул по его предплечью, вспоров кожу и плоть до белой кости, но юноша даже не дрогнул, не отдёрнулся, не зарычал от боли, только глухо, с присвистом выдохнул, а в его голове, внезапно оглушённой тишиной, застучало: «Она мертва. Мертва. Мертва…» Он сделал неуверенный шаг назад, споткнувшись о собственные ноги, и густая багровая пелена в его глазах дрогнула, начала медленно рассеиваться, а из-под неё проступил знакомый голубой свет. Бернар медленно повернул голову, и его глаза распахнулись от шока: Талли, вся дрожа, прижимала к своей груди безвольное тело Астры, её лицо было испачкано кровью, руки, одежда — всё пропиталось алым. Он смотрел на эту картину, и его сердце сжалось в ледяных тисках, остановившись на мгновение, он моргнул, зажмурился, снова открыл глаза, но кошмар не исчезал — Астра, его Астра, лежала неподвижно в чужих, трепетных объятиях.

— Нет… — сиплый звук сорвался с его губ.

Он бросился вперёд, грубо оттолкнув Талли, даже не заметив, как она с тихим стоном ударилась о пол, и рухнул на колени рядом с безжизненным телом, подхватывая его на руки. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог их контролировать, когда обхватил её холодное лицо, ладони, липкие от крови, скользили по бледным щекам, пытаясь стереть багровые следы. Он провёл дрожащими пальцами по её полуоткрытым безжизненным губам, словно пытаясь разбудить её.

— Астра… — его голос сорвался, захлёбываясь рыданиями, что подступали к горлу, душили его, — Астра… прошу… открой глаза… посмотри на меня…

Он звал её снова и снова, молил, шептал её имя, тряс за плечи, обнимал, прижимал к груди, пытаясь пробудить, вернуть ускользающую жизнь.

— Вернись… вернись ко мне… — голос его ломался, превращаясь в хриплый надрывный шёпот, — не оставляй меня одного… пожалуйста…

Но она оставалась неподвижной, её голова безвольно откинулась на его плечо, тёмные волосы растрепались по груди. Бернар сдавленно, с болью всхлипнул, а затем закричал. Слёзы хлынули из его глаз неконтролируемым потоком смешиваясь с кровью на щеках, тёплые солёные капли падали на её холодную кожу, не оживляя её. Он вжимался лицом в её волосы, вдыхая её запах, уже смешанный с запахом смерти, качал её в руках, как ребёнка, срывался в рыдания, которые сотрясали всё его тело.

Талли не знала, что делать. Она сидела на полу, чувствуя, как её собственное сердце сжимается в тисках чужой боли, дрожь пробежала по плечам, она сдавленно выдохнула, облизала пересохшие потрескавшиеся губы, но не могла избавиться от металлического привкуса крови, въевшегося в язык, её пальцы всё ещё были липкими, а грудь сдавила тупая удушающая тяжесть, она вдруг осознала, что почти не дышит, застыв в оцепенении. Внезапно кто-то осторожно, но твёрдо обхватил её за плечи, она вздрогнула, инстинктивно дёрнулась, готовая отбиваться, но перед собой увидела знакомое взволнованное лицо.

— Талли!

Брайан опустил меч, который ещё мгновение назад был занесён для удара, клинок, запятнанный тёмной кровью, с глухим лязгом упал на пол, и мужчина, не раздумывая, опустился перед ней на колени, его глаза, полные тревоги и немого вопроса, искали её взгляд.

— Талли… — повторил он, обхватывая её руками, сдавливая крепко, но бережно.

Всё происходило слишком стремительно, слишком жестоко и несправедливо. Девушка с трудом подняла на него взгляд, она едва могла сосредоточиться на его лице, оно расплывалось перед глазами, размытое пеленой слёз, которые она изо всех сил пыталась сдержать.

«Почему так больно? Почему?»

Она судорожно втянула в себя воздух, почувствовав, как в груди что-то обрывается и падает в бездну, и в следующий миг уже прижалась к нему, вцепившись пальцами в ткань его рубашки. Брайан обнял её крепче, его ладонь легла на её затылок, пальцы мягко запутались в белоснежных волосах, успокаивающе поглаживая, пытаясь снять дрожь. Второй рукой он обвил её плечи, притягивая к себе, пытаясь укрыть своим телом от всего кошмара, что разыгрался вокруг. Она глухо, сдавленно всхлипнула и зарылась лицом в его плечо, вдыхая его запах, мгновение ей показалось, будто она снова в безопасности.

— Я здесь… — тихо, почти шёпотом, прошептал он, губами касаясь её виска, чувствуя, как она мелко дрожит, — всё хорошо… я с тобой…

Но они оба знали, что это сладкая, утешительная ложь — ничего хорошего не было и не будет ещё очень долго. Она дрожала в его объятиях, цеплялась за него, как за единственный якорь, способный удержать её в этом бушующем море боли, её пальцы впились в его спину, сминая ткань рубашки, не желая отпускать.

— Брайан… — её голос сорвался на хрип, предательски дрожа, — что ты… что ты здесь делаешь?..

Она подняла на него заплаканное лицо, полное растерянности и недоумения. Он медленно, почти виновато, провёл ладонью по её спутанным, влажным от слёз и крови волосам, старательно убирая пряди, прилипшие к щекам.

— Я… — голос его был низким, чуть хриплым от недавнего боя и сдавленных эмоций, — я следил за тобой…. Хотел увидеться… поговорить.

Он слабо, безрадостно усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли прежней лёгкости.

— Знал бы, что такое произойдёт… пришёл бы раньше, — он тяжело сглотнул, сжав её в объятиях ещё крепче, пытаясь заглушить внезапно нахлынувшую вину, что сдавила горло, — поздно… слишком поздно почувствовал, что дело пахнет бедой…

Брайан опустил голову, прижимаясь лбом к её виску, его дыхание было тёплым и неровным, чуть прерывистым, а Талли, едва слышно всхлипнув, в ответ сжала его плечи, чувствуя под пальцами напряжение его мышц. Она ощущала, как его большие шершавые ладони нежно, скользят по её спине, пытаясь унять дрожь, пальцы мягко сжали её шею, осторожно массируя зажатые мышцы, и от этого простого движения её веки дрогнули, в затылке приятно кольнуло тепло, разливаясь по плечам. На какой-то миг ей захотелось просто закрыть глаза, забыться, провалиться в эту иллюзию полной безопасности и остаться в ней навсегда. Она выдохнула, затихая в его руках, и он обнял её ещё крепче, почти болезненно, словно пытаясь удержать в этом хрупком, мимолётном спокойствии.

Талли постепенно переставала дрожать, дыхание выровнялось, стало глубже, она почти расслабилась в его объятиях, но стоило ей случайно перевести взгляд через его плечо на безжизненное тело незнакомки, как всё внутри снова сжалось в ледяной ком, и боль вернулась. Она медленно, нехотя отстранилась, с трудом поднявшись на дрожащих, ватных ногах.

— Нельзя её так оставлять, — произнесла она, ощущая, как с каждым взглядом на мёртвую девушку горький тугой ком подкатывает к горлу, перекрывая дыхание, — нельзя…

Она сглотнула, с огромным усилием оторвав взгляд от Астры, и подняла глаза на Брайана, в её взгляде горела твёрдая решимость.

— Отведи его… — её голос был хриплым, — во дворец… сопроводи его туда… Он не должен оставаться здесь.

Бернар сидел на холодном полу, прижимая к груди безжизненное тело Астры, его руки, перепачканные её кровью, судорожно дрожали. С безумной силой вцепившись в неё, он прижимал её так крепко, что её тёмные волосы спутанными прядями прилипли к его мокрой от слёз щеке, а запёкшаяся кровь размазалась по его лицу грязными разводами, но он не отпускал, не мог заставить себя разжать пальцы.

— Нет… — голос сорвался.

Он наклонился к её лицу, касаясь губами её холодного лба, пытаясь найти хоть каплю тепла.

— Нет, нет, нет… — повторял он снова и снова, почти безумно покачиваясь на месте. Он гладил её бледные щёки, отчаянно пытаясь стереть с них тёмные багровые пятна, боялся, что они навсегда осквернят её красоту, его пальцы дрожали, неумело размазывая засохшие потёки, и всё это время он не умолкал, шепча:

— Астра… милая… родная… открой глаза… прошу… я умоляю тебя… — его губы касались её закрытых век, её полуоткрытых губ, которые так и не успели произнести последние слова.

Он всматривался в её лицо, в эту жуткую, неподвижную маску, выискивая малейшую дрожь ресниц, намёк на вздох — хоть крошечный, мимолётный признак того, что жизнь ещё теплится где-то внутри.

— Ты же дышишь… дышишь, да? — он прикоснулся к её губам своими, надеясь ощутить хоть тёплый намёк выдоха, но губы были холодными, безжизненными.

— Дыши! — его голос дрогнул, надломился и сорвался в тихий, отчаянный стон, он закрыл глаза, прижимая её к себе так крепко, что кости могли хрустнуть, а плечи затряслись в беззвучных, но от этого ещё более пронзительных рыданиях, которые сотрясали всё его тело.

Талли наблюдала за ним, за этой сценой безмерного отчаяния, и чувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, в самой глубине груди.

«Боги…»

Сердце сжалось от острой, беспомощной жалости — перед ней был не яростный монстр, а сломленный друг, потерявший всё, что имело для него значение. Она медленно, на негнущихся ногах, подошла к нему.

— Бернар…

Он не слышал, погружённый в своё горя, он всё ещё звал Астру, голос срывался, переходил в хриплый, надорванный шёпот, а затем и в бессвязное, жалобное бормотание, уткнувшись лицом в её волосы и вдыхая уже чужой, холодный запах.

— Ты не можешь… ты не могла так… — его слова ломались, разрывались на части, не в силах выдержать тяжести реальности, — прости меня… прости… я не сберёг… прости… — он продолжал качать её в своих объятиях, словно пытаясь убаюкать, не отпускал, будто она просто крепко спит и вот-вот проснётся.

Талли замерла рядом, чувствуя, как её собственная дрожь усиливается, она медленно протянула руку и осторожно коснулась его напряжённого плеча.

— Бернар… — повторила она мягко, но настойчиво.

Юноша вздрогнул от прикосновения, его плечи резко дёрнулись, он обернулся, и в его глазах, залитых слезами, было столько боли, что она невольно сжала губы, с трудом сдерживая подступающий к горлу ком.

— Прошу, отдай мне её, — выдохнула она, и её собственный голос прозвучал хрипло и чуть слышно, но с невероятной нежностью.

Она потянулась к безжизненному телу Астры, бережно пытаясь разжать его сведённые судорогой пальцы.

— Я позабочусь о ней… я заберу её отсюда… — каждое слово в её голосе дрожало от печали, — ты… ты должен отпустить её…

Бернар резко отпрянул от её прикосновения, он инстинктивно вцепился в Астру ещё сильнее, вжимая её холодное тело в свою грудь, сжимая так, что кости могли хрустнуть, лишь бы не отпускать, не отдавать.

— Нет! — вырвалось из его груди дико и отчаянно, он замотал головой, отползая от неё, прижимая Астру к себе, боясь, что её силой вырвут из его рук, — не трогай её! Не смей трогать! Она жива! Она дышит!

Его голос сорвался на истеричный, надрывный хрип, полный безумия и отрицания.

— Ты не понимаешь… она… она просто спит… я чувствую… я чувствую её… — он судорожно, почти машинально поглаживал её спутанные волосы, пряди которых липли к его окровавленным пальцам.

Талли сглотнула ком, подступивший к горлу, изо всех сил сдерживая собственные рыдания, она снова осторожно, боясь спугнуть, коснулась его руки.

— Бернар, она… — её голос дрогнул, — её больше нет. Её нет с нами.

Юноша резко вскинул на неё взгляд, в его глазах, залитых слезами, читался настоящий ужас. Он замотал головой, отползая ещё дальше, не в силах принять, впустить в себя эти страшные слова.

— Нет… — прошептал он, и слёзы текли по его лицу непрерывным потоком, — не говори так… не смей этого говорить!

Он снова обхватил её лицо дрожащими руками, покрывая бесконечными, отчаянными поцелуями её холодный лоб, веки, синие губы, гладил её застывшие руки.

— Открой глаза… открой же глаза… умоляю тебя… прошу… — он снова и снова шептал, звал, молил, его голос становился всё тише, всё безнадёжнее, — вернись ко мне… я умоляю… вернись…

Талли не выдержала, она крепко, почти грубо сжала его запястье, не давая ему продолжать это мучительное раскачивание.

— Бернар, достаточно… — её голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, — позволь мне забрать её… пожалуйста… отпусти её…

Он замер, всмотрелся в её глаза, и в них не было жалости, только глубокая, настоящая боль, такая же, как и его собственная, его пальцы на руке Астры слабо дрогнули, он почти выронил её, но в последний миг инстинктивно сжал ещё сильнее, прижимая к себе.

— Я… я не могу… — прошептал он, вдавливаясь лбом в её холодный лоб, — я не могу отпустить…

Талли тяжело сглотнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, она перевела взгляд на Брайана, стоявшего в рядом, его лицо было напряжённым и скорбным.

— Помоги ему… — тихо, почти беззвучно выдохнула она, не отрывая глаз от сгорбленной фигуры Бернара, — пожалуйста, Брайан… отведи его во дворец… ему нельзя здесь оставаться.

Брайан молча, без лишних слов, медленно кивнул, лязг его меча, убираемого в ножны, прозвучал оглушительно громко в давящей тишине комнаты, он опустился на колени рядом, его большая, сильная рука осторожно легла на вздрагивающее плечо Бернара.

— Вставай, — произнёс он мягко, но с той неоспоримой уверенностью, что не допускала возражений.

Бернар не шелохнулся, казалось, он вообще не слышит, его губы беззвучно шептали что-то, а плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

— Она… она умерла… — наконец прохрипел он, уставившись в пустоту перед собой мутным, невидящим взглядом.

Брайан лишь крепче, почти болезненно сжал его плечо, пытаясь через прикосновение вернуть его в реальность.

— Вставай, — повторил он твёрже.

Юноша, словно движимый чужой волей, позволил ему поднять себя на ноги, его пальцы до последнего судорожно впивались в платье Астры, не желая отпускать, и лишь когда Брайан осторожно, но настойчиво разжал его замёрзшие пальцы, он позволил её телу мягко соскользнуть в ожидающие объятия Талли. Он не смотрел, не мог заставить себя, опустил голову, и бесконечные слёзы продолжали катиться по его лицу, падая на залитый кровью пол. Брайан молча, крепко обнял его за плечи, удерживая на ногах и чувствуя, как тот весь дрожит.

Талли осторожно, с невероятной нежностью прижала к себе безвольное тело незнакомки, она аккуратно, дрожащими пальцами убрала тёмные волосы с её бледного лица, смахнула с ресниц несуществующую пыль, пальцы её дрожали, когда она мягко закрыла ей веки, сквозь слёзы прошептав:

— Прости нас…

Затем она с трудом поднялась на ноги, чувствуя, как они подкашиваются, не желая держать её, повернулась к Брайану, всё ещё поддерживающему Бернара.

— Отведи его… я… я догоню… — выдохнула она, уставившись в пол, не в силах встретиться с его взглядом.

Брайан коротко, но сильно сжал её руку и, не говоря ни слова, повёл обессилевшего, сломленного юношу прочь, к выходу, а девушка осталась стоять посреди разрухи, одна, пока звук их удаляющихся шагов не растворился в тишине, оставив её наедине с незнакомкой и тишиной, давящей на уши.

Глава 5

Мелисса вышла на балкон, тихо прикрыв за собой стеклянную дверь, пытаясь оставить за спиной не просто дворец, а весь тот груз ожиданий и тревог, что давил на плечи последние часы. Едва ступив на прохладный камень под ногами, она глубоко вдохнула полной грудью, надеясь, что свежий ветер унесёт прочь тяжесть, сковывающую грудь, но упрямая, назойливая тревога лишь сильнее застучала в висках.

«Значит, коронация совсем скоро…»

Мысль ударила резко и болезненно, губы её дрогнули, и она с силой закусила нижнюю, стараясь заглушить внезапно нахлынувшую досаду — так сильно, что на языке тут же выступил знакомый металлический привкус. Её беспокойный взгляд устремился к горизонту: солнце, стоявшее в зените, безжалостно заливало спящий город почти ослепляющим светом, небо было пустынно и чисто, без единого облачка. Тёплый, почти ленивый ветерок шевельнул полы её белоснежной рубашки, лёгкая ткань взметнулась вверх, длинные, идеально прямые белоснежные волосы струились по спине шёлковым водопадом, отдельные пряди, подхваченные ветром, извивались лаская шею, касаясь щёк, щекоча подбородок. Мелисса прищурилась, следя за стаей птиц, что свободно парила в вышине над крышами домов, они кружили высоко в небе, наслаждаясь каждой секундой своей абсолютной, ничем не ограниченной свободой.

«Как же я им завидую… Они такие свободные…»

Её брови невольно сдвинулись, образуя тонкую складку на переносице, а линия губ поджалась, выдав внутреннее напряжение, в глубине глаз мелькнуло едва уловимое, но оттого не менее горькое отчаяние.

«Я совсем не готова стать королевой…»

От этой мысли сердце сжалось в груди с такой физической болью, что она едва не вскрикнула. Она склонила голову, ощущая, как невидимая, но такая реальная ноша неумолимо давит на плечи, тянет вниз, грозя сломить хрупкую волю. И дело было не только в этом — гнетущая неизвестность, томительное ожидание и страх за друзей — всё это сплелось в один тугой узел у неё в груди, не давая покоя.

«Почему их нет? Что, если…?»

Внезапный звук шагов вырвал её из пучины раздумий. Глухой, отчётливый топот сапог по каменным плитам донёсся со стороны дверного проёма. Мелисса едва заметно вздрогнула, возвращаясь в реальность из мира своих тревог. На балкон, нарушая уединение, вышел воин. Высокий, могучего телосложения, он, казалось, занимал собой половину проёма. Широкие кожаные ремни, перехватывающие тёмную броню, плотно облегали плечи и грудь, а на пряжках тусклым серебром отливали заклёпки.

— Прошу прощения, принцесса, но с вами настаивает поговорить незнакомый юноша, — его голос был низким и глуховатым. Широкая, иссечённая шрамами ладонь протянулась вперёд, — он просил передать вам это.

В ладони воина лежал небольшой предмет — чёрный кожаный браслет, простой и без изысков, но с одной деталью: маленькой, искусно вырезанной серебристой птичкой. Пальцы её дрогнули, прежде чем она аккуратно, почти с благоговением, взяла браслет с его руки. Она молча кивнула, давая разрешение пропустить гостя, и сжала браслет в кулаке, ощущая, как холодный металл птички врезается в ладонь, оставляя на коже чёткий, узнаваемый отпечаток.

Вейт, ожидавший в коридоре, нервно переступал с ноги на ногу, сжимая и разжимая руки в кулаках, пытаясь унять дрожь. Как только его впустили в покои, он тут же ощутил на себе тяжесть множества суровых, недружелюбных взглядов: воины, стоявшие вдоль стен, смотрели на него, не моргая. Они казались внушительными, настоящими асурами, теми самыми легендарными северными воинами, перед чьей свирепостью трепетали даже самые закалённые бойцы, их тяжёлая аура давила на него, словно невидимая рука сжимала плечи, пригибая к полу. Он сглотнул комок нервов, чувствуя, как пересыхает в горле. И в этот момент с балкона, залитая ослепительным солнечным светом, вышла Принцесса Мелисса: на фоне ярких лучей её силуэт казался почти неземным — лёгкая рубашка из тончайшего полотна мягко струилась по фигуре, подчёркивая изящные линии, белоснежные волосы рассыпались по плечам роскошным водопадом, а глаза, сияющие в потоках света, казались бездонными озёрами.

— Ваше Высочество… — хрипло выдохнул он, делая неловкий, запинающийся шаг вперёд и пытаясь склониться в неуклюжем поклоне, но голос предательски дрогнул, сдавленно сорвавшись на полуслове, а ноги внезапно подкосились, заставив его едва удержать равновесие.

Мелисса резко, почти отрывисто подняла ладонь, решительным жестом пресекая его попытку заговорить, и холодно, чуть заметно качнула головой.

— Не нужно.

Не удостоив его взглядом, она направилась к широкой софе, обитой светлым бархатом, и плавно опустилась на неё, с лёгкостью подвернув под себя правую ногу. Левой рукой она продолжила теребить в ладони чёрный кожаный браслет, её тонкие изящные пальцы нервно перебирали кожаную полосу, бессознательно прокручивая её. Внезапно, голубые глаза впились в юношу — они больше не сияли безмятежной лазурью, а превратились в ледяные, отточенные клинки, готовые пронзить его насквозь.

— Я помню тебя. Вейт, да?

Он вздрогнул, едва сдерживая порыв сделать шаг назад, совсем не ожидал, что она вспомнит его, ему показалось, что сердце сжалось в тугой, болезненный узел — как она могла запомнить его имя? В его глазах, вопреки страху, вспыхнуло немое, потрясённое восхищение.

— В-верно, Ваше Высочество, — с трудом выговорил он, снова склоняя голову, чувствуя, как жар заливает щёки.

На её бледных губах промелькнула слабая, едва уловимая улыбка, но в глазах не появилось ни капли тепла, только лёгкая насмешка.

— Тогда я повторю свой вопрос, — она слегка склонила голову набок, и взгляд её стал ещё тяжелее, давящим, — откуда у тебя этот браслет, Вейт?

В её тихом, ровном голосе ясно прозвучало предупреждение, он уловил этот опасный оттенок — едва ли стоило ему сказать неверное слово, и он не успел бы даже осознать, как окажется на коленях, а клинок в чьей-то невидимой руке уже прижмётся к горлу. На секунду ему показалось, что в роскошных покоях резко похолодало, спина покрылась мурашками, а по рукам пробежал неприятный озноб — он сглотнул нервный комок, чувствуя, как пересыхает в горле.

— М-мне… мне его отдали, — голос его дрогнул, предательски выдав страх, а на виске медленно проступила единственная капля холодного пота.

Мелисса чуть прищурилась, и её пальцы медленно, почти бесшумно скользнули по гладкой обивке софы. Она покачала головой, и во взгляде её читалось недоверие.

— Это правда! — поспешно, почти отчаянно выдохнул он, видя, как её глаза становятся всё темнее, и продолжил: — В детстве… я пытался перелезть через Ледяную стену. Хотел увидеть, что там, за пределами… — он опустил голову, словно вновь переживая тот момент: как тряслись его онемевшие, замёрзшие руки, как колючий ветер жалил кожу, а пальцы судорожно вцеплялись в неровный лёд, — но я сорвался, упал вниз. Меня нашли едва живого, почти замёрзшего.

Он поднял глаза, и в их глубине мелькнуло что-то почти детское.

— Мой дедушка, Арчибаль, глава пограничной деревни. Он… он позвал асуров.

При этом имени веки её едва заметно дрогнули, но лицо осталось неподвижным.

— И один из них откликнулся, — продолжил Вейт, его голос чуть сорвался на высокой ноте, но он заставил себя не останавливаться, — мужчина. Я помню его глаза, они были синими, почти как ночь, глубокими и… печальными. Он спас меня, вытащил с того света, а потом… подарил этот браслет. Сказал, что он поможет мне в моих начинаниях, если я буду верен своему слову.

Взгляд Мелиссы опустился на браслет, зажатый в её руке, сердце сжалось в тугой, болезненный комок, она перестала дышать — сомнений не оставалось, это был он, её отец, Андрэ, именно его ладони когда-то сжимали эту кожаную полоску так же, как она сжимала её сейчас. Её тонкие пальцы сжали браслет чуть крепче, почти до боли, пытаясь через холодную кожу ощутить призрачное тепло его руки, удержать ускользающую тень прошлого, в груди что-то остро царапнуло, невидимые когти тоски принялись нещадно скрести душу, рваться наружу.

В роскошных покоях повисла давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием юноши. Её пальцы, всё так же методично скользившие по гладкой обивке софы, на миг замерли в воздухе, а взгляд вновь вернулся к Вейту. Она медленно выдохнула, будто выпуская из лёгких последние сомнения. Внутри всё сопротивлялось, рассудок шептал об осторожности, но некое судьбоносное решение, с которым она была не совсем согласна, было принято.

— Ну что ж, Вейт, — произнесла она, — считай, что это твой золотой билет.

Он замер на месте, моргнул, не веря своим ушам, и на миг ему показалось, что он ослышался, что это игра воображения, порождённая страхом и надеждой. Он стоял не в силах пошевелиться, а Мелисса наблюдала, как в его широко распахнутых глазах зажглись крошечные, неуверенные искорки надежды, смешанные с полным неверием в происходящее.

— Я возьму тебя с собой, раз уж это твоё самое заветное желание, — её голос стал тише и жёстче. — Но помни и вбей себе в голову раз и навсегда: став частью Севера, ты никогда оттуда не уйдёшь. Обратного пути не будет

Её холодный, пронзительный взгляд, без малейшей тени снисхождения или сомнения, впился в него.

— Ты готов к этому? Готов навсегда отречься от старой жизни?

Вейт вздрогнул и тут же закивал.

— Д-да, Ваше Высочество! Клянусь!

Голос его дрожал, в нём звучала странная смесь полупаники и полувосторга. Ему казалось, что он наконец услышал те самые заветные слова, о которых тайно мечтал всю свою недолгую жизнь. Широкая, мальчишеская улыбка медленно расползлась по его лицу, разглаживая напряжённые черты и делая их моложе и мягче. Он сиял изнутри. Зелёные глаза распахнулись невероятно широко, он был слишком счастлив и ошеломлён, чтобы пытаться скрыть это, и всё ещё не мог поверить, что это не сон.

— Держи! — неожиданно, резко крикнула она.

Вейт инстинктивно вскинул руку, едва успев поймать на лету небольшой предмет, металлическая застёжка браслета больно ударилась о его пальцы, и он рефлекторно сжал кулак, чтобы не уронить его. Раскрыв ладонь, юноша замер в полном недоумении, увидев в ней знакомый кожаный браслет с серебристой птичкой, он в замешательстве поднял глаза на принцессу, ища в её бесстрастном лице объяснения — зачем она возвращает ему его?

Она сидела неподвижно, пальцы были так сильно сцеплены, что костяшки побелели. В её взгляде, устремлённом куда-то в пространство за его спиной, читалась целая буря эмоций — слишком сложных и противоречивых, чтобы он мог разгадать их все сразу. На мгновение в уголках её глаз блеснула влага, но она резко, почти грубо моргнула, загоняя слёзы обратно. Отдавать этот браслет было физически невыносимо. Последняя осязаемая память об отце, последняя его частичка, крошечный символ, который всегда был при нём. Она отдала бы всё, чтобы оставить себе хотя бы этот осколок прошлого, но она помнила заветы: у воинов Севера не должно быть слабостей, не должно быть личных привязанностей, которые тяжелее доспехов.

— Тебе ещё понадобится оберег, — хрипло, с усилием выдавила она, с трудом сглатывая ком, вставший в горле.

Юноша не сразу осознал смысл её слов. Он смотрел на браслет в своей ладони, словно видя его впервые, и лишь спустя секунды осторожно, почти благоговейно прижал его к груди, сжимая так крепко, что металлическая птичка впивалась ему в ладонь, его пальцы отчаянно дрожали. Он опустил голову, не в силах поднять взгляд на неё.

— Вы не пожалеете, — выдохнул он срывающимся, полным эмоций голосом, — я обещаю.

Мелисса коротко, сдержанно хмыкнула, пытаясь сохранить маску равнодушия, но её собственный голос выдал лёгкую дрожь.

— Я на это надеюсь… — тихо, почти шёпотом ответила она, резко отворачиваясь к окну, чтобы он не увидел, как в уголках её глаз вновь предательски заблестели слёзы, — а теперь иди, собирай вещи. Мы отбываем сегодня.

Вейт всё ещё потрясённый, неуклюже поклонился, порывисто развернулся и почти побежал к выходу, спотыкаясь на ровном месте, и в спешке едва не врезался в сэра Брайана, который вёл по коридору совершенно измученного, почти бесчувственного Бернара. На секунду в глазах его промелькнул страх, когда он встретился взглядом с командиром — непроизвольная, мгновенная вспышка паники, но сэр Брайан лишь скользнул по нему безучастным, усталым взглядом, не видя в нём ни угрозы, ни интереса, ведь всё его внимание было приковано к асуру, которого он практически волочил за собой. Тот едва держался на ногах, тело его обмякло, он почти полностью висел на командире, своим весом давя на его плечо, шагая, спотыкался на каждом шагу, неуклюже цепляясь за руку спутника.

Когда они наконец добрались до дверей покоев, Брайан, не церемонясь, резким рывком распахнул их, даже не потрудившись постучать. Дверь с оглушительным стуком ударилась о стену, а воины, стоявшие в покоях, инстинктивно обнажили клинки, их тела напряглись в боевой стойке, заметив непрошенных гостей. Мужчина, тяжело и шумно дыша, с огромным усилием втащил асура в покои, тот с трудом переступил через порог, но ноги его подкосились, и он начал оседать. Брайан едва успел перехватить его, не давая рухнуть на пол. Бернар был безвольным, как тряпичная кукла, его бледное лицо напоминало искусно высеченную из мрамора маску — застывшую, абсолютно безжизненную, под скулами залегли глубокие синеватые тени, а под глазами тёмные, почти чёрные круги, будто их нарисовали углём, побелевшие губы мелко, беспрестанно дрожали, а в покрасневших, воспалённых глазах стояла пугающая, мрачная пустота. Он выглядел так, словно через него пронёсся ураган, сокрушив всё внутри и оставив лишь хрупкую, опустошённую оболочку.

— Что ты с ним сделал?!

Крик Мелиссы прозвучал резко и обвиняюще, она бросилась к другу, отталкивая мужчину в грудь, пытаясь отстранить его, а в тот же миг Бернар, лишившись поддержки, рухнул на пол, даже не попытавшись смягчить падение или подняться. Его пальцы беспомощно скользнули по холодному камню, слабо сжавшись в кулак, губы беззвучно шевелились, и из пересохшего горла вырывался едва слышный, хриплый, бредовый шёпот:

— Астра… Астра…

Он повторял это имя снова и снова, с навязчивой, болезненной настойчивостью, словно это было заклинание, последняя нить, связывающая его с реальностью.

— Ничего, — резко, почти грубо бросил Брайан, прерывая её. Голос звучал сдавленно, на низких нотах, похожих на рычание. — Я только помог ему дойти. Всё.

Мелисса ошеломлённо повернулась к нему, грудь её всё ещё высоко и часто вздымалась.

— Он напал на Талли, — продолжил Брайан. Взгляд его был тяжёлым и полным скорби. — На незнакомую девушку… и убил её.

Тишина, последовавшая за этими словами, оказалась оглушительной. Она повисла в воздухе густым, удушающим одеялом, давила на грудь, заставляла замереть.

— Что?! — выдохнула она, и голос сорвался на хриплый, беззвучный шёпот. Она не верила, отказывалась верить. В широко распахнутых глазах застыло потрясение, настолько сильное, что она инстинктивно сделала полшага назад. — Где Талли?!

— Она осталась с телом девушки, сказала, что скоро придёт. Просила… чтобы я отвёл его.

Он коротко, устало кивнул в сторону Бернара, всё так же лежащего на полу. Тот всё так же лежал на полу, бессвязно, на одном выдохе, шептал одно и то же имя:

— Астра…

Его губы беззвучно дрожали, а пальцы слабым, судорожным движением цеплялись за пустоту перед собой, пытаясь ухватить и удержать призрачный, ускользающий образ.

Мелисса сжала виски пальцами, пытаясь унять нарастающую, ноющую боль, что пронзала голову насквозь. Новая волна проблем обрушилась на неё, давя грузом на и без того сгорбленные плечи.

— Ничего не понимаю… Что, чёрт возьми, произошло?!

— Я сам не знаю всех подробностей, — устало ответил Брайан.

Он медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя и усталость, и тяжесть увиденного.

— Думаю, стоит дождаться Талли. Она знает больше, чем я. Я… я лишь оказался там в нужное время.

Девушка пристально, почти пронзительно вгляделась в него, она заметила, что в его голосе не было обычной уверенности. Он выглядел измождённым, опустошённым до самой глубины: его каштановые волосы, обычно аккуратно убранные, теперь прилипли ко лбу влажными, растрёпанными прядями. На скуле, пересекая её по диагонали, алела свежая царапина. Одежда была в беспорядке — изодрана в клочья, местами ткань прорвалась, обнажая загорелую кожу и тёмные, запёкшиеся пятна крови. Своей или чужой — не разобрать.

— Ты бился… — беззвучно, одними губами прошептала она, разглядывая его.

Ответ на вопрос о том, с кем именно, не заставил себя ждать. Её взгляд сам собой, против воли, скользнул к распластанной на полу фигуре Бернара. Она стиснула зубы до боли, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна — ярости, отчаяния, бессилия.

— Ты прав… Я дождусь Талли, — её голос стал чуть мягче. — А тебе стоит пойти отдохнуть. Ты выглядишь… измождённым.

Она коротко кивнула стоявшим на страже воинам, и те тотчас, без лишних слов, бросились к Бернару. Двое из них подхватили его под плечи, почти волоком подняв с пола. Тело друга было абсолютно расслабленным, обмякшим, словно он окончательно порвал все связи с реальностью. Его голова безвольно откинулась на плечо одного из воинов, а руки беспомощно свесились вниз, болтаясь при каждом шаге.

— Осторожнее с ним, — попросила она, провожая их нечитаемым взглядом.

Воины перенесли его к софе и осторожно опустили его на мягкую обивку. Тот не сопротивлялся, не издал ни звука, лишь тихо, почти стонуще выдохнул. Его губы продолжали беззвучно шевелиться, но разобрать слова было невозможно.

Брайан слабо, с облегчением выдохнул, облокотившись спиной о стену. Мышцы гудели и ныли, протестуя против перенапряжения. Он чувствовал, как усталость сковывает плечи, а в затёкших, онемевших руках едва слушались пальцы. Бернар весил немало, и тащить его через полгорода практически в одиночку оказалось испытанием на прочность. Но выдохнул он не только от физической усталости. Его ждало ещё одно, куда более тяжёлое испытание — неизбежный разговор с Адрианом.

— Вы уедете сегодня? — спросил он, бросив на принцессу быстрый, испытующий взгляд.

Она не ответила сразу. На миг в её глазах промелькнула тень нерешительности, но лишь на миг. Затем её взгляд снова стал холодным и непоколебимым.

— Да, — чётко, без колебаний произнесла она, — ничто не удержит меня здесь больше. Ничто.

Он едва заметно кивнул, принимая её решение. Напоследок бросил ещё один взгляд на неподвижную фигуру Бернара и решительно вышел из покоев. За дубовой дверью его тяжёлые, мерные шаги вскоре затихли, растворившись в тишине длинного коридора.

В комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Бернара и тиканьем старинных часов. Мелисса тяжело выдохнула, опустившись на край софы рядом с ним, но не касаясь его. Она сгорбилась, опустила локти на колени и сжала пальцы в белые от напряжения кулаки. Внезапно в животе скрутило от болезненного спазма, её будто выворачивало наизнанку — от нахлынувших переживаний, от яростного чувства собственного бессилия что-либо изменить. Воины стояли неподвижно, ожидая дальнейших указаний.

— Оставьте нас, — приказала она, не поднимая головы.

Асуры молча, в унисон склонились в почтительном поклоне и беззвучно вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь. За ней почти сразу раздался приглушённый звук сапог и металлический лязг.

Мелисса наконец подняла голову и медленно, почти машинально провела дрожащей рукой по лицу, отбрасывая белоснежные, прилипшие к влажной щеке пряди. Её пальцы были ледяными. Как же ей до боли хотелось кричать — заорать во весь голос, выплеснуть наружу всю эту боль, весь этот гнев, всю эту беспомощность, но не могла, не позволяла себе такой роскоши. Она просто выдохнула, опуская плечи, с силой заглушая рвущийся из груди крик, и приблизилась к другу.

— Бернар… — тихо, почти шёпотом позвала она, стараясь вложить в голос всё своё сострадание.

Но он не отозвался, даже не вздрогнул, не поднял головы. Он лишь притянул к груди свои ослабевшие руки, судорожно сжав их, словно пытаясь удержать что-то невидимое и хрупкое. Всё его тело мелко, лихорадочно дрожало, а он сам продолжал монотонно раскачиваться взад-вперёд.

— Бернар… — повторила она, опускаясь перед ним на колени и стараясь поймать его пустой, отсутствующий взгляд, — я здесь. Это Мелисса.

Но он её не видел и не слышал. Жестокие воспоминания заперли его в прошлом, в том самом кошмаре, и он не находил выхода. Он всё ещё был там, среди крови, боли и потери, и продолжал своё бесконечное раскачивание, шепча сквозь сжатые, побелевшие губы:

— Астра… прости… прости…

Его глаза, налитые кровью и болью, были неестественно широко распахнуты, но он не видел ни роскошных покоев, ни её — своего друга.

Мелисса досадно, почти болезненно поджала губу, чувствуя, как острое, разъедающее нетерпение начинает сверлить её изнутри. Вопросов становилось всё больше — они роем вились в голове, а ответов не было. Ни единого. Она беспокойно встала, резко шагнула в сторону, нервно сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

«Как?! Как он, один из сильнейших, мог оказаться в таком состоянии?»

Мысли вихрем носились в голове, сталкиваясь и не находя выхода. Они же шли к Саймону, а теперь Бернар был здесь — весь в чужой крови, сломленный, бледный, словно только что вырвался из самых глубин тьмы.

«Кто, чёрт возьми, такая эта Астра? Почему он бредит её именем? И где, наконец, Талли?»

Горло сдавило так сильно, что она едва удержалась, чтобы не закричать от бессилия, ей нужны были ответы, немедленно.

На секунду её взгляд смягчился — сквозь стену раздражения пробилась жалость. Заставив себя успокоиться, она вновь опустилась перед ним на колени. Насильно, но без жестокости обхватила пальцами его влажный, холодный подбородок и подняла голову. Ногти непроизвольно впились в осунувшиеся, заострившиеся скулы, но Бернар даже не дрогнул, не проявил ни малейшей реакции. Он лишь безвольно позволил ей поднять своё лицо. Она вгляделась в его потухшие, расфокусированные глаза, затянутые мутной пеленой.

— Бернар…

Снова позвала его, вложив в голос больше настойчивости, почти приказа, но он не отреагировал, не моргнул. В груди закипела беспомощная злость — на него, на себя, на эту пустоту в его глазах, которую она не могла пробить. Она стиснула зубы до хруста, пальцы на его лице на миг дрогнули от наплыва эмоций. А следующее её движение было резким, молниеносным. Она отдернула руку и со всей силой, со всей своей яростью и отчаянием ударила его по щеке. Громкий, сухой хлопок разнёсся по тихой комнате, эхом отозвавшись от стен. Голова Бернара дёрнулась в сторону, но он даже не вздрогнул. Она смотрела в его глаза, надеясь увидеть хоть искру, хоть проблеск узнавания, но там по-прежнему была только пустота.

— Нет… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, отказываясь принять это, принять его полное отсутствие, — это не конец. Я не позволю.

И снова её рука взметнулась в воздухе, на этот раз с ещё большей силой. Ладонь с оглушительным хрустом ударила по его щеке, оставляя на бледной коже яркий, алый отпечаток, его голова резко, почти неестественно мотнулась в другую сторону и тогда, наконец, в глубине его потухших глаз что-то дрогнуло на долю секунды.

— Бернар, — снова позвала она, и в её голосе теперь звучала не только настойчивость, но и отчаянная мольба.

Он медленно, тяжело моргнул, словно пробуждаясь от тяжёлого сна. Его взгляд стал чуть менее мутным, с трудом фокусируясь на её лице. Губы его дрогнули, он едва слышно, хрипло, с усилием прошептал:

— Мме…ллисса..

Его взгляд забегал по комнате, выхватывая детали, — он пытался сообразить, где находится и как сюда попал. В глазах плескалось непонимание. Бернар медленно, растерянно обвёл взглядом роскошные покои, не узнавая их. А потом его взгляд упал на собственные руки.

Кровь.

Она была повсюду: тёмные, почти чёрные сгустки запёкшейся крови на пальцах, забившейся под ногти, липкие, бурые пятна на запястьях, красные, ржавые разводы на исцарапанных, в синяках ладонях. Он резко вскинул руки ближе к лицу, разглядывая их с внезапным, нарастающим ужасом. Зрачки расширились, словно только в этот момент он осознал масштаб содеянного.

— Нет…

Лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения к самому себе, но Мелисса не дала ему снова ускользнуть в это саморазрушительное состояние.

— Нет, не смей, — резко выдохнула она и, не дав ему опомниться, снова ударила его.

Пощёчина пришлась по уже воспалённой щеке, и она вспыхнула алым. Он моргнул, и его взгляд снова сфокусировался на ней.

Bepul matn qismi tugad.

20 300,86 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
29 aprel 2026
Yozilgan sana:
2026
Hajm:
530 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: