Kitobni o'qish: «Девочка, которая зажгла солнце»

Глава 1

По залитому лунным светом кладбищу гулял осенний ветер, холодные порывы которого чуть слышно перегоняли успевшие опасть листья. Туман, ставший постоянным и совершенно обыденным явлением Бостона, на этот раз осел, затерявшись где-то в траве, словно разлитое молоко. Несколько утоптанных дорожек, ведших от центрального входа-арки к полукругу могил, растущие поодаль тонкие деревья, в темноте кажущиеся тощими, или даже костлявыми, ожившими чудовищами… Вот одно из них будто бы вновь зашевелилось, замахнулось когтистой лапой на кладбищенскую пустошь, а после замерло в угрожающем жесте, как бы говоря: «Я никогда не сплю, и не мечтайте. Моя работа – сторожить мертвецов, ведь именно из-за меня, из-за моего присутствия они не покидают свои деревянные постели!» И, в последний раз покачнувшись во время очередного сильного порыва, затихает, убаюканное лунным сиянием.

Вдруг чья-то тень скользнула по серым и безмолвным надгробиям, пронеслась мимо лысеющих ветвей деревьев, и секунду спустя на одной из тропок вырос человеческий силуэт. Немного постоял, завороженный ледяной красотой ночи, прошел вперед к ничем не примечательной плите и медленно, словно каждое движение приносило неимоверную боль, опустился на колени.

Звук соприкосновения тонкой джинсовой ткани с сухим мхом, наверняка уже пожелтевшим, сменился другим, более продолжительным – незнакомец закатал длинные рукава толстовки и бережно вытер пыль с мрамора, водя по нему ладонями и замирая, чуть только дрожащие пальцы задевали выпуклые очертания букв.

Шарлотта Дауни-Уинтроп

1970 – 2011

– Я пришел. Скучала? – тихо, но с такой нежностью в голосе прошептал таинственный ночной гость. – Прости, что так долго не заходил. Мэг никак не хотела угомониться и выпустить меня, но это ничего. Теперь уже ничего.

Темный человек чуть приподнялся и подогнул под себя ноги, становясь похожим на уставшего странника-йога. Застыл в таком положении, и только когда ветер встрепенул его густую копну волос, кудрявящихся на самых кончиках, продолжил, не переставая упрямо глядеть на именную табличку:

– За эти дни не произошло почти ничего нового. Учебный год едва начался, а я уже думаю о его окончании, забавно, правда? Кстати, вчера один подонок… – юноша резко прервался и шутливо шлепнул себя по губам, расплываясь в грустной улыбке. – Один молодой человек, именно это я имел в виду! Прошу прощения, мэм. Так вот, один крайне нехороший человек подошел ко мне и плюнул прямо в лицо, сказав: «Где твоя мамочка, малыш Джеки? Очень хочу повидаться с ней! А твоя тетя не подкинет мне травы?» А потом заржал, как конь, и его огромное жирное тело сотрясалось в такт смеху…

Незнакомец закрыл глаза, видимо, погружаясь в пелену еще свежих воспоминаний: вот он идет по слабо освещенному коридору школы; старается перешагивать каждый второй черный квадратик плитки, совершенно не заботясь о времени до начала урока, потому что явиться на химию вовремя – что-то ему несвойственное, а репутацию нужно поддерживать. (Да и к тому же, если все в этом мире будет правильно, и каждый человек начнет чистить зубы, помогать соседям, перестанет опаздывать и будет пить только по воскресеньям, планета сойдет с орбиты, и люди потеряют баланс. А, как известно, гармония и равновесие являются важнейшей частью человеческого существования.) Видит, как проходящие мимо девушки – кажется, у одной из них нос с небольшой горбинкой, а другая гордо носит струящиеся шоколадом до самого пояса кудри – недвусмысленно подмигнули ему и бросились прочь, намеренно виляя ягодицами, торчащими из-под ну слишком коротких юбок.

«Боже, как это можно носить…» – вздохнул про себя Джек и тут же почувствовал удар в плечо.

– Джеки! Я-то думал, тетка снова тебя обкурила!

– И тебе привет… – промычал парень, пытаясь проскользнуть как можно дальше от жирной туши Тоби Рокуэя. «Интересно, ему хоть раз говорили о пользе душа?»

– Я тут подумал… Не хочешь пойти на футбол сегодня вечером? Пышногрудые красотки из группы поддержки White School…

Джек уже было раскрыл рот, ведь любой вечер, проведенный вне компании Мэг и стен ее грязной прокуренной квартиры, считался подарком свыше, как вдруг наткнулся на злобный, ничем не отличающийся от крысиного, оскал.

– Погоди, мы же не берем с собой сопливых сироток! Но не грусти, Джеки, ты всегда можешь пожаловаться маме! Вот только где же она? – Тоби неуклюже огляделся по сторонам, изображая искреннее недоумение. – Где твоя мамочка…

Парень почувствовал, как все внутри закипает от ярости и праведного гнева. Сердце заколотилось в груди быстрее, дыхание участилось, и неслабая дрожь охватила сжатые в кулаки руки. Казалось, весь окружающий мир замер в немом ожидании – шаги бегущих учеников раздавались все медленнее, да и сам Джек словно погрузился в густой туман, марево, а теперь четко, как в замедленной съемке, видел что-то говорящего Рокуэя, его пухлые и слюнявые губы в движении, подбородок, трясущийся от смеха так же, как и складки торчащего из-под майки живота трутся друг о дружку.

Еще мгновение, и кулак стремительно приближается к чужому лицу, насмешка в глазах Тоби превращается в испуг, а рот вытягивается в небольшое кольцо…

– Поверь, Тоби получил по заслугам! – расплылся незнакомец в довольной улыбке. – Стоило видеть, как он улепетывает со всех ног к учительскому кабинету, а под его глазом расползается фиолетовое пятно! Но, знаешь… – парень замялся, кашлянул в ладонь, сдерживая горький приступ грусти, но все же продолжил:

– Мне тебя все еще не хватает, и что-то в его словах не дает покоя. Прошел целый год, и все наперебой говорят: «Время лечит. Смирись. Ты себя накручиваешь…» А у меня не получается забыть. Очень сложно, знаешь ли, обрывать связи с прошлым, когда оно так прочно срослось с сердцем, а теперь приходится голыми руками отдирать с кровью, кожей и… Ну, не будем о грустном, хорошо?

Черная тень вновь дернулась, когда дрожащий юношеский голос замолк. Послышался глухой хруст вырываемой с корнем травы.

– С Мэг все в порядке, но она так и не завязала. Я стараюсь ее переубедить, так она тут же свирепеет, становится слишком опасной, и говорить с ней уже нет толку.

Парень вздрогнул, почувствовав, как по запястью что-то ползет. Поначалу он подумал, что это ожившая мертвячка тянет к нему руки сквозь земляные комья, хочет схватить и забрать ТУДА, вниз, тянуть, пока он будет давиться грязью и задыхаться от этой ужасной хватки… «Я, может, и не прочь», – всплыло где-то на краю чужого сознания, в то время как по пальцам маленький жук усердно молотил крошечными лапками. Тихий щелчок раздался в сером воздухе, и насекомое отлетело в жидкие кусты, затерявшись в них и замолкнув.

– Пожалуй, мне пора, – пробормотал ночной гость, поднимаясь с земли с хрустом затекших ног. – Я постараюсь придти на этой неделе, если не произойдет никаких неприятностей.

Ладонь снова коснулась идеально гладкой поверхности надгробия, но тут же отдернулась прочь, будто вспыхнувшая от раскаленных докрасна углей.

– Пока, мам. До скорого.

Стоило этим словам растаять в ночной тишине, тень сорвалась с места и бросилась по тропинке в сторону входной арки.

Еще минуту слышен был удаляющийся топот и шлепанье кроссовок по грунтовой дороге, а после кладбище вновь погрузилось в мрачную дремоту, убаюканное светом уходящей луны и ласками холодного осеннего ветра.

Глава 2

В старшем классе школы было на удивление тихо и спокойно. Воздух в кабинете медленно перегонял старый, периодически выплевывающий из себя пыль вентилятор, но духота все равно тяжело давила на виски расплывшихся по партам учеников.

– Психология человека – невероятно глубокая и занимательная тема, – восторженно рассказывал мистер Фредерик, чуть прикрыв глаза, как он всегда делал, начиная все больше и больше удаляться от основной темы урока. – Представьте только, сколько различных способов манипулировать другими людьми было найдены учеными! К примеру, легкие кивки головой и доброжелательная улыбка позволяют без особых усилий расположить к себе собеседника…

Мужчина резко крутанулся на месте и, обойдя огромный грязно-зеленого цвета учительский стол, рухнул в кожаное кресло. Мебель протяжно застонала.

– Возьмем следующую ситуацию. У вас возникла срочная необходимость вновь наладить контакт с человеком, как вы знаете, вас недолюбливающим. Вы мигом оказываетесь между двух ям – с одной стороны, унижаться и подобным путем вымаливать прощение вы не намерены, с другой же повернуть назад не является возможным, ибо общение с этим человеком представляет из себя немалую ценность. То есть, возникает проблема, над которой можно ломать голову долгие недели. Секрет в том, что разгадка до смешного проста! К человеку – объекту данного эксперимента, если можно так выразиться – нужно всего лишь обратиться с личной просьбой. Не имеет значения ее суть – будь то щепотка соли для приготовления супа или сотня в долг до следующей пятницы – этот жест, по мнению исследователей, поможет вам добиться расположения…

Джек Дауни что-то промычал себе под нос, улегшись на рукав толстовки, и закрыл глаза. Иногда отключить разум и слух бывает сложно, но многолетняя практика не прошла даром – цепляйся он к каждому слову, а тем более запоминай сказанное, давно стал бы похож на заучку-Линси. «Ну, давай же…» – взмолился парень, еще сильнее зажмуривая глаза и с облегчением ощущая, как окружающие звуки начинают угасать и растворяться, а мягкая темнота обнимает за плечи, нежно баюкает и несет вместе с темным потоком мыслей, туда, где грань сна…

– Джек! – настойчивый укол в плечо чем-то острым стал своего рода предупреждением, сродни надоедливому звону разрывающегося ранним утром будильника, и позволил, хоть и с трудом, вырваться из забвения. – Не смей засыпать! Мало прошлого раза?

Правый глаз юноши лениво распахнулся. Кудрявая бестия по имени Кэтрин снова уже было замахнулась карандашом, но, увидев, что вечно-во-все-вляпывающийся-сосед соизволил взглянуть на нее, проворчала:

– А потом мы будем жалостливо умолять и мило улыбаться, когда придет время теста, и протяжно мямлить: «Ну Кэ-э-эти… Мы же друзья…»

– Я слушал лекцию, – отрезал Джек и приподнялся на локтях, выпрямляя сгорбленную спину и пытаясь изобразить на своем лице полную сосредоточенность и равнодушие к адресованному ему упреку. Иногда людям нужно дать волю посмеяться, чтобы после они не отравляли мир своими серыми кислыми лицами. Таков закон жизни – вероятно, мистер Фредерик пока еще его не усвоил.

– И что же ты о ней думаешь?

Брюнет наградил усмехнувшуюся девушку усталым взглядом. «Слабо отключиться прямо сейчас?» – зашептал предательский голосок в голове, в то время как Дауни заворожено уставился на россыпь веснушек на чуть заостренном носике. «Нет, пожалуй, не время».

– Она ошибочна. Сама посуди, если я сейчас встану и вежливо попрошу Фредерика заткнуться, он не станет лучше ко мне относиться.

Джонс прыснула, прикрыв рот ладонью, и с озорным упреком взглянула на Джека. Вот такой он ей нравился – открытый, веселый, пытающийся шуткой развеять душную скуку в классе. Пожалуй, если бы Кэтрин спросили о том, кому бы она отдала звание «обаятельный красавчик старшего класса», она бы объяснила: «Все предельно просто, особенно, когда усердно занимаешься литературой – в конце концов привыкаешь к бесконечному сравнению характера героев того или иного произведения. Нет, здесь ГОРАЗДО проще. Начнем с чисел – класс состоит из 20 человек. Из них 11 – девушки, следовательно, вариантов осталось 9. Толстяка Тоби в счет не берем, как и Ника с Робом – зубрилы не в моем вкусе. Итак, всего шестеро, один из которых приходится мне братом (если вы это записываете, то добавьте, что Дарэл – очаровашка, и для меня всегда был, есть и будет первым красавцем). Фишер и Уилсон также отпадают, иначе наладить отношения с их девушками я не смогу, даже воспользовавшись этой несчастной лекцией по психологии… Что до Джона Картера, то злых и самоуверенных в себе футболистов я недолюбливаю. Следовательно, осталось не так уж и много: Майки, милашка Брэд и Джек. Первого из них я вычеркну – по личным причинам, иначе вся школа прознает мои секретики – словом, у нас есть два финалиста. Правда, иногда Дауни меня пугает. Может начать нести какую-то чушь, а один раз закричал на улице во весь голос про свою покойную мать… Так, стоп! Достаточно подробностей, господа. Интервью окончено, спасибо, что были с нами, а мне пора бежать!»

У мисс Джонс отличнейшее воображение.

Да, это уж точно. Еще в детстве малышку Кэти показывали друзьям и знакомым, как редкостный предмет выставки, и все смотрели на нее, ожидая, что сейчас у нее вырастут крылья или покажется змеиный язык. А мать тем временем приговаривала, взирая на удивленных гостей с высоты задранной к небу от гордости головы: «У нее очень богатый внутренний мир! Вот если бы только ваш ребенок был хоть капельку похож на Кэйт (она часто называла дочь так, холодно отчеканивая глухие согласные). У нее…»

Замечательное воображение…

Чей это голос? Да и зачем так настойчиво повторять?

Кэтрин вырвалась из окружившего ее выдуманного кабинета с десятками телекамер, микрофонов и что-то записывающих людей в реальность, сфокусировав пока еще мутный взгляд на Джеке. Он почему-то вытянулся, будто проглотил палку, и стрелял глазами куда-то влево. Туда, где рассерженный учитель сверлил взглядом их третью с конца парту.

– Благодарю вас, мисс Джонс, за то, что, наконец, соизволили обратить на меня свое внимание, – протараторил мужчина, вытерев ладонью морщинистый лоб. – Как я сказал ранее, вы слишком мечтательны, юная леди…

Не прошло и минуты, как девушка вспыхнула от накрывшей ее волны стыда: вот чертов Дауни слегка улыбается, насмехаясь над ее положением и предполагая, что этот жест останется благополучно незамеченным; спиной она чувствует укоряющий взгляд Дарэла; десятки глаз уставились ей прямо в лицо, как бы спрашивая: «Она это серьезно?»; а кончики кудрявых волос из темно-бурого начали светлеть и отдавать красным, сливаясь с лицом их обладательницы.

Неловкую и явно слишком уж затянувшуюся паузу прервал глухой стук в дверь.

– Всем доброго дня, класс. Здравствуйте, Мартин, – обратилась к Фредерику вошедшая женщина лет тридцати пяти, чья стройная фигура была упакована в бежевый пиджак и коричневую юбку-карандаш. – Я не отниму у вас много времени. Джек Дауни и Тобиас Рокуэй! – огласила она и пробежалась взглядом по застывшим ученикам. Названные юноши встали у своих мест.

– Прошу вас обоих незамедлительно проследовать в кабинет директора.

Женщина сделала шаг назад, в сторону двери, кивком головы показывая, что требование действительно срочное. Укладывая в рюкзак пенал с канцелярскими принадлежностями, Джек наклонился к соседке и прошептал:

– Если я не вернусь, закопай на заднем дворе все мои личные вещи.

Из класса он вышел, чувствуя спиной блеклую улыбку Кэтрин.

Глава 3

Тишину огромной светлой комнаты с расположенным посередине дубовым столом нарушил звук рвущейся бумаги. Лысый мужчина, который, кажется, своими габаритами полностью соответствующий немалому размеру мебели, да и самого кабинета, протяжно вздохнул, склонившись над кипой листов.

– И что же мне с вами делать, молодой человек?

Сидящий напротив парень неопределенно пожал плечами и закинул в рот обрывок мятой бумажки, усердно его жуя. «Чтоб я подавился прямо здесь», – пронеслось в его голове, в то время как очередной кусочек таял под языком от размочившей его слюны, – «это же будет просто сенсация. Внимание, внимание, ученики худшей в Бостоне (да и в Массачусетсе, и во всей Америке) школы White School! Срочное объявление! Вчера один из учеников старшего класса по имени Джек Дауни подавился бумагой и задохнулся. Да, этот парень совершил СМЕРТЕЛЬНУЮ ошибку! А сейчас давайте взглянем на этого умору!» Картинки с невероятной скоростью сменяли друг друга и проносились в сознании Джека, но суть их он явно уловил: огромные плакаты с его посиневшим лицом на переднем плане, закатившиеся мертвые глаза и несколько ярких надписей под ними.

«Отсутствие средств – не помеха суицыднику!»

«Бумажный скандал, первая смерть в стенах школы!»

«Несчастный случай или осознанное самоубийство?»

– Выдать аттестат и отпустить на свободу, – заключил Джек, бросая на директора короткие испытывающие взгляды.

– Глупая шутка, мистер Дауни. Я подумываю, что недельное отстранение от занятий будет подходящим наказанием.

Стоило этим словам вылететь из-под пухлых губ Лоуренса, и юноша болезненно содрогнулся. Неприятные образы, прятавшиеся долгое время в глубинах его памяти будто почувствовали «то-самое-время» и с новой силой выскочили из своих нор, являя омерзительные отрывки прошлого.

Узкий, ничем не освещенный коридор. Всюду разбросаны банки, бутылки, а в углу, между входом в кухню и ванной, кажется, лежат чьи-то вещи. Невыносимо воняет сигаретным дымом. От него вскоре начинает неприятно першить в горле, будто пропитанный никотином воздух корябает горло и оседает тонким слоем прямо на языке, глаза заволакивает слезная пелена, и дорогу приходится искать почти наощупь.

– Джеки, солнце мое! – грубым голосом зовет кто-то стоящего в проходе мальчика. Тот испуганно отшатывается, до боли щипая себя за кожу (а ведь после останутся некрасивые черточки-рубцы, которые можно будет обвести ручкой в какое-нибудь невиданное никем прежде созвездие), чтобы только не вскрикнуть от страха.

– Что заставило тебя прийти в мой дом, детка? Кончился хлебушек? А может, твоя мамочка привела дядю и велела тебе пойти погулять?

Худощавая женщина с зажатой в правой руке сигаретой отделяется от стены и ласково манит к себе ребенка.

– Не нужно меня бояться, тетя Мэг никогда тебя не обидит…      

Откуда-то сзади, быть может, из спрятанной от посторонних глаз спальни, доносится звон бьющегося стекла. Джек пятится к двери, через которую только что вошел, и случайно задевает ладошкой торчащий в стене гвоздь. Из маленькой ранки вытекает пара алых капель, но мальчик не позволяет себе даже всхлипнуть. Прежде, чем он вновь собирался просить денег, мама раз за разом повторяла, что тетя Мэг добрая, и ее нельзя ни в коем случае злить. Хороших людей ведь расстраивать ни к чему, верно? Иначе они уже перестанут быть такими хорошими.

Дверь спальни распахивается, и на пороге вырастает огромная человеческая фигура, чуть покачивающаяся из стороны в сторону. Мужчина смотрит на мальчика сначала с удивлением, потом трясет мощной головой, поворачивается в сторону улыбающейся Мэг и скалится, получив в ответ легкий кивок. Корчит некое подобие улыбки и начинает громко хохотать, указывая на царапину:

– Бедный мальчик! Тебе, наверное, бо-о-ольно… Хочешь, заражу тебя СПИДом?

Он тянет к заплаканному личику волосатые руки, но Джек срывается с места и пулей вылетает из квартиры. Вслед его крикам долго еще летят отзвуки безумного смеха.

Сцена первого визита Дауни к Мэг Стилсон блекнет, пропуская новую, более четкую и светлую картину на воображаемый экран.

– Сдохни, тварь! Вали из моего дома!

Женщина замахивается на несопротивляющегося и застывшего от ужаса подростка туфлей, и острый каблук пролетает в опасной близости от лица, слегка его задев.

А ведь она могла раскроить мне череп.

Или взять нож, чаще всего лежащий где-то у раковины, и вскрыть горло. Без колебаний и страха, с горящими от гнева и решительности глазами занести надо мной оружие и, подобно палачу средневековья, спрятать эмоции под тканевой маской. Ее бы оправдали, как умалишенную, но я бы вряд ли смог отметить это событие праздничным пуншем.

«Перестать так думать», – сморщился Джек, пытаясь вернуться в нынешний разговор.

– … не глуп, ведь понимаешь, что мистер Рокуэй активно участвовал в строительстве школы и регулярно перечисляет средства для ее содержания…

– Пожалуйста, только не отстранение… – прошептал парень, силясь подавить появившийся образ рассвирепевшей Мэг, замахивающейся для удара. – Он виноват так же, как и я, а значит, это несправедливо. Я соглашусь на дополнительные занятия в классе после уроков или даже утром; могу брать листы с тестами и прорешивать их отдельно; принять участие в каком-нибудь очередном благотворительном концерте…Что угодно. Прошу вас.

– Боюсь, твои слова сейчас мало что значат. Учителя будут в курсе, ты свободен.

Джек выскочил из кабинета, на ходу закрывая рюкзак. «А этот чувак знает, как испортить жизнь людям», – подумал он и тут же ощутил сильный толчок в грудь. Инстинктивно отшатнулся, краем уха отмечая стук чего-то о плитку пола, и злобно уставился на врезавшуюся в него девушку.

– Осторожнее! Под ноги смотри!

– Извини, – покраснела она, – я не…

– Засунь свои извинения… – начал было Дауни, но, вспомнив, где находится и чем карается сквернословие, выдохнул и зашагал к гардеробу.

Растерянная и возмущенная, девушка присела на корточки, отводя рукой от лица прядь рыжих волос и поднимая с пола оброненную грубияном мелочь.

В ее ладошку легла маленькая медная подковка.

Глава 4

В небольшом доме на пересечении Бейкон Стрит и Сторроу Драйв все еще горел свет. Одно лишь окно на втором этаже ярко светилось и, по сравнению с мрачной чернотой дома Робертсонов, казалось нелепо нарисованным пятном на фоне затихающего города. На улицах все еще яркими пятнами горели огни шоссе и перекрестков, и фонари мутнели желтым, раскрашивая уходящие вдаль улицы грязными тенями. Казалось бы, разве можно придумать лучше – приглушенный свет за окном, тихий шум проезжающих мимо автомобилей, свежее дыхание осени наполняет легкие через приоткрытую форточку… Лечь бы на холодные простыни и забыться долгим сном, что-то обдумывая и рассчитывая в уме или же просто с головой погрузившись в кавардак мыслей, не пытаясь разобрать их и получая истинное наслаждение от воцарившегося хаоса. И все же кому-то не спалось.

Рэйчел Робертсон спрыгнула с кровати, кубарем скатилась на ложе сестры и, закинув ноги на стену, вопросительно посмотрела на Хлою, которая, хоть и была ее старше всего на каких-то там четыре года, уже носила пирсинг и одевалась так, словно собирается прожить всю оставшуюся жизнь без родительского контроля. В ответ на такую выходку раздалось сонное и несколько даже раздраженное мычание:

– Чего тебе, Рэй?

– Да так… Почти ничего, – девочка замолкла, давая ей время прийти в себя после легкой дремоты, и затем продолжила на удивление громко и звонко:

– Скажи, смогла бы ты опознать человека, допустим, примерно твоего возраста, который учится в нашей школе?

– Опознать его труп? – улыбнулась блондинка, полностью развернувшись и напустив на себя как можно более загадочный вид. В карих глазах ребенка вспыхнул ужас:

– Нет, что ты! Его личность по внешности, конечно. Он был одет в такую темную толстовку с капюшоном, я еще подумала: «Как ему не жарко, бедняга». А еще у него темные густые волосы, немного кудрявые, и серый рюкзак.

Хлоя высокомерно взглянула на сестру и наклонилась к ней еще ближе, так, что Рэйчел почувствовала ледяной укол от прикосновения серег-колец к своей шее. На самом деле, этот вопрос в течение всего дня наводил на Робертсон уныние и странную грусть; то ли вспоминалась грубость, с которой незнакомец с ней говорил, то ли собственная нелепость и неуклюжесть заставляли краснеть снова и снова…

– Кажется, я знаю, кого ты имеешь в виду, пчелка. Он учится в моем классе – Дауни Джек.

Рыжеволосая подавила в себе дикое, требовательно рвущееся наружу «не называй меня так» и полностью обратилась в слух, от нетерпения покачивая ногами в разноцветных носочках. Время на часах давно перевалило за полночь.

– По крайней мере, это единственный из моих знакомых, подходящий под описание. Только вот зачем он тебе сдался? Неужели ты…

Хлоя победно улыбнулась и села чуть поодаль от сестры, наблюдая за ней с присущей хищникам внимательностью. Ее ставшие львиными глаза задержались на смущенном личике (ночные тени так кстати перекрывали собою его настоящий цвет, что нельзя было определенно сказать, изменился ли хоть на каплю его оттенок).

– Нет, даже думать об этом не смей! – рассердилась младшая из Робертсонов и вцепилась что есть силы в наволочку своей подушки. Секунда – и мягкий квадрат превращается в оружие, приземлившись прямо на макушку умолкнувшей девушки. Та принялась отчаянно бороться и высвобождать запутавшиеся из-за небольшой застежки волосы.

Рэйчел вернулась в положение ноги-стена, решив не дожидаться рассерженного шепота сестры – наверняка громкие вскрики родители случайно могли услышать. «Какого было бы их удивление, – подумала она про себя, – если бы они узнали, что «юные леди» давно не спят и занимаются обсуждением… О чем мы вообще говорим?»

«Ах, да, я зачем-то пытаюсь узнать хоть что-то о том парне, с которым столкнулась в коридоре, потому что моя чистейшая совесть не позволяет оставить себе ЕГО ВЕЩЬ.

Ведь мамы всего мира будут теперь являться ко мне во снах и наперебой причитать: «На чужом добре счастья не построить! Ты можешь оставить эту безделушку себе, и через месяц-другой она затеряется в твоем шкафу, заживо похороненная массой скопившихся там вещей, или… ты найдешь настоящего владельца и вернешь. Вернешь немедленно».

Девочка представила, как сотни разъяренных женщин, одетых в старые рваные тряпки, босиком и с копнами немытых колтунов вместо волос ползут со всех сторон, тянут к ней худые, покрытые пятнами руки. Как одна из тех, кому удалось подобраться максимально близко к веснушчатому лицу, вонзает обгрызаннные ногти в мягкое плечико и наклоняется к самому уху, опаляя кожу смрадным дыханием, и хрипло стонет: «Вернешь…». И Рэйчел будто наяву чувствует исходящее от женщины зловоние и прикосновение к себе страшных костлявых пальцев.

Мягкая пяточка розового носка начала тереться о шершавую поверхность обоев.

Все то время, пока маленькая-проблема-семьи рассматривала белоснежный потолок, видимо, глубоко погрузившись в собственные мысли, Хлоя выбиралась из своей ловушки, опасаясь повредить остро заточенные ногти.

– И зачем тебе нужен Джек? – пропыхтела она наконец и отбросила в сторону ненавистную подушку. – Личный интерес или что-то еще?

Рэй медленно вынырнула из задумчивого облака и повернулась к говорящей, начиная бурить карим взглядом маленькое колечко в ее носу. Мысли никак не хотели выстраиваться в ровную линию, и теперь девочка барахталась между ними, то и дело ухватываясь руками за одну, а после тут же ее отпуская и принимаясь за другую. И так снова и снова, пока особо сильная волна не захлестывала с головой, погружая под воду ее тело и не позволяя ей вырваться, а некогда спасительные островки тыкались в живот, грудь и ребра, отдаваясь в ушах мерзким бульканьем.

– Я… – пробормотала рыжеволосая, когда комната перестала казаться темным морским дном, и перед глазами чуть посветлело. – Это долгая история, – загадочная улыбка разорвала продолжительную паузу, и, усевшись ближе друг другу, «юные леди семьи Робертсонов» тихо перешептывались, время от времени поглядывая на приоткрытую входную дверь.

***

– Черт возьми, ты серьезно? – Хлоя силой подавила рвущийся наружу смешок, и тут же прикрыла рукой рот, понизив голос. – Нет, ты это серьезно, правда? Так заморачиваться из-за какой-то подковы?

– А вдруг она ему нужна? – парировала Рэйчел, уперев кулачки в щеки и поджав губы. Теперь идея возвращения найденного показалась такой непрочной, с каждым словом все более и более расшатывающейся из стороны в сторону башней, готовой обрушиться на маленькую голову. – Вдруг эта какая-то дорогая ему вещь, что-то вроде моего блокнота или твоих наушников? То, без чего ему ОЧЕНЬ ПЛОХО? Или это не его вовсе, и он должен вернуть ее в срок, иначе возникнут проблемы, а теперь…

– А теперь успокойся, пчелка. Ты слишком сильно беспокоишься из-за пустяков, – прервала ее блондинка и встала с кровати, чуть не стянув вслед за собой одеяло. Посмотрела на себя в зеркало, глубоко и широко зевнула и засунула стопы в мягкие тапочки. – Выпьем чаю?

Рэйчел недоуменно посмотрела на сестру, уже направившуюся к двери, и прошептала:

– В такое время?

– По-моему, время – полная чушь, согласна? С какой стати кто-то поставил временные рамки на наши действия? То есть завтрак должен быть утром, а вечером – исключительно ужин и ничего кроме? Глупости – вот, что я думаю. А если кто хочет покончить с собой, неужели он будет дожидаться определенного часа? Нет, потому что в этом нет смысла, – выпалила Хлоя, переходя с шепота на недовольное тихое ворчание и обратно. Голос ее из мягкого и певучего сразу стал грубее и звучнее, таким, что каждое сказанное слово вдалбливалось в подсознание собеседника, а затем крутилось в нем и отдавалось эхом в ушах. Но, осознав, что немного заболталась, и разговоры о висельниках-самоубийцах на ночь могут плохо повлиять на детскую психику, она добавила, как бы извиняясь или оправдываясь:

– Чай поздней ночью гораздо вкуснее.

Рэй весело сверкнула глазами, спрыгнула с мягкой простыни, поддаваясь свойственной всем детям беззаботности, и сестры направились в сторону кухни, едва сдерживая рвущиеся наружу смешки и не переставая грозно «шикать» друг на друга, как будто только это способно было усмирить хотя бы одну и приглушить разгорающееся внутри веселье, какое нахлынет волной в самое замечательное время, будь то обыкновенный вечерний чай или лучшая в мире медовая вафля в самом дорогом ресторане какого-нибудь вычурного Парижа.

Глава 5

Несколькими днями позже Рэйчел бодро шагала по парковой аллее. Рыжую копну волос то и дело трепал легкий осенний ветерок, подошвы кроссовок весело шлепали по чуть влажному после дождя асфальту, и настроение было просто великолепным. Давно в Бостоне не припоминали таких теплых дней, тем более сегодня юная Робертсон выполнит свой священный долг – избавится от этой ненавистной ей подковы, а вместе с ней и от гложущего чувства вины.

Ты слишком сильно заморачиваешься по пустякам…

«По-другому будет скучно», – вывела она в своем маленьком блокноте во время семейного ужина. «Если не задумываться о мелочах, станет неинтересно жить». Привычка вести регулярные записи появилась у нее с того самого ночного разговора с Хлоей, то есть около недели назад, однако для Рэй эти дни медленно ползли, подобно дождевым каплям на оконном стекле. Если бы не отвратительная погода, девочка, не задумываясь, вскочила бы с места и направилась прямиком к дому Дауни (благо, адрес ей подсказала сестра), чтобы, наконец, увидеть его и признаться: «Да, это я взяла то, что принадлежит тебе, да, это я наткнулась на тебя в коридоре тем днем и до сих пор жалею об этом, а теперь забери ЕЕ, забери, иначе я брошу прямо тебе в лицо».

К счастью, девочка записывала не все, о чем думала.

– Прекрасная погода… – пробурчала Рэйчел, когда ей на плечо приземлился очередной сухой лист. – Идеальная для того, чтобы забыть всю эту историю.

Подарок осени был тут же отправлен в полет небрежным движением руки, и Робертсон погрузилась в глубокую задумчивость, вынырнув из нее, лишь когда оказалась перед лестницей к входу в дом.

С виду он был непримечателен: кирпичные стены с какими-то черными пятнами краски в некоторых местах, уныло выглядывающее из углубления окно без штор (полное отсутствие приличия, по словам Марго Робертсон) и черный смоляной фонарь около деревянной двери с металлическим глазком посередине. «Интересно, зажигают ли фонарь каждую ночь?» – почему-то подумала про себя рыжеволосая, поднимаясь по плотным ступеням. Наверное, иначе

монстры, отвратительные и ужасающие, приходят в дом к Дауни и играют с ним в карты на его душу, и поэтому он такой мрачный и безрадостный

из него просто выкрутили бы лампочку. Совсем нет ничего страшного, верно?

Рэйчел занесла кулак, и уже было первый удар глухо отразился от дерева, как рука замерла в воздухе.

«А если он прогонит меня? Обсмеет или опозорит, а после расскажет всем своим знакомым (да и незнакомым тоже), и те будут шептаться и показывать на меня пальцами… Может быть это и не его вещь, она могла зацепиться за замочек от рюкзака, ее могли подкинуть, нарочно спрятать, а я подумала…»

Робертсон крепко зажмурилась и нащупала в заднем кармане подкову. Взяла ее во вторую ладонь и, стоило холодному металлу прикоснуться к нежной коже, кулак дернулся, набрал силу и врезался в дверь. И еще раз. И еще.

Тук – тук – тук, Рэйчел, назад пути нет

Послышался быстрый топот ног, словно кто-то опрометью несется через комнаты, перескакивает вещи прыжками (шаги тогда затихают, раздается стук, и бешеный бег продолжается снова), очень спешит, почему-то ужасно торопится, желая поскорее встретить незваную гостью. Дверь неприветливо распахивается, и девочке приходится отступить на пару шагов, чтобы не получить еще один подарок, но не от осени, а на этот раз от Джека Дауни, стоящего перед ней.

Волосы парня выглядели взъерошенными, сонные глаза лениво блуждали по открывшемуся виду на улицу. Казалось, он специально не поворачивает голову в сторону пришедшей, и не просто не желает никого видеть, так еще и уши готов закрыть руками (или даже вырвать, и ничего не слышать) для избавления от ее тихого, немного растерянного приветствия:

– Эм… Привет, я…

– Что-то срочное? – резко перебил ее Джек, по-прежнему почему-то избегая зрительного контакта и то и дело оборачиваясь назад, туда, где темнел вход в коридор.

Поначалу девочка не поняла сути вопроса и глупо уставилась на брюнета. «О чем это он? Где же вежливость и манеры, где заходи-присаживайся-не-хочешь-чаю? Он что, просто…»

просто издевается?

– Я хотела отдать…

– Ты пришла в ОЧЕНЬ неподходящее время, – снова отрезал Дауни и, проверив в очередной раз мрак за своей спиной, продолжил, – так что давай отложим болтовню на потом. Мне некогда. Быть может вечером… да, в парке, часиков в семь. А теперь мне пора. Жду не дождусь нашей встречи.

Рейчел уже открыла рот, чтобы закричать на него, выразить все свое недовольство, сказать этому мерзавцу: «Неужели ты даже не спросишь, зачем я здесь? Это ведь в твоих интересах – получить свою несчастную подкову! Как будто к тебе часто приходят гости! Ты невоспитанный хам, Дауни, который испортил мне настроение!» Но не успела – парень схватился за ручку, и дверь стремительно понеслась назад, оглушив стоящую у порога громким хлопком.

Девочка недовольно топнула ногой и хотела снова постучать, но резко остановилась. «В доме могут быть люди», – размышляла она, нерешительно двигаясь по улице в неясном ей самой направлении. «Ты помешаешь, если будешь ломиться – или уже помешала – иначе почему ОН так странно себя вел? Как будто боялся чего-то… Но это теперь не имеет значения. Надо решить, куда идти».

Все зависит от того, куда ты хочешь попасть

Жаль, что у Рэйчел нет собственного чеширского кота и личной сказки, где она получит все, чего только пожелает.

Короткий взгляд на дисплей мобильника – время всего четыре часа дня, то есть скоротать придется немало. Девочка в который раз мысленно обругала Джека и направилась в сторону книжного магазина, своими яркими синими вывесками притягивающего прохожих. Разве нет чего-то лучше, чем прогуляться по рядам с сотнями книг, затеряться где-то между полками и, возбужденно водя глазами по блестящим обложкам забыться, начать читать, погружаясь с каждым мигом глубже и глубже в вымышленный автором мир? Тем более когда время не поджимает, как обычно (прогулки по книжным лавкам Рэй могла позволить себе только в выходные), а балует своим количеством, позволяя распоряжаться как угодно подаренными минутами…

Предвкушая удовольствие от выбора (и, возможно, даже покупки) книги и таком своеобразном времяпрепровождении, Робертсон распахнула белоснежную дверь и твердой походкой двинулась к дальним полкам, желая обойти все и не обделить вниманием ни один роман, напрочь забыв о встрече в парке, недавнем инциденте и своей бесконечной, но, как оказалось, не такой уж и сильной злости на Дауни.

***

В то время как расстроенная Рэйчел покидала порог дома Джека и утешала себя всевозможными способами, парень тихо прокрался на кухню и уже две минуты стоял у холодильника, замерев и напряженно прислушиваясь к ворчанию мотора за окном.

«Мэг вернулась? Нет, не неси чушь, Джон или Майкл или кто-то там еще привезет ее только к вечеру, когда меня здесь не будет. Тогда почему я сомневаюсь? Можно же выглянуть из-за двери, всего на секундочку, и посмотреть, кто же приехал – вероятность попасться очень мала, но она всегда есть. Давай, Джек, перестань вздрагивать от каждого постороннего звука!»

Парень потянулся к лежащему на полупустой полке банану, держа вход в дом под постоянным наблюдением.

Знаешь, почему ты боишься? – зашептал предательский голосок в его голове. Все просто, как дважды два, Джеки. Страх – постоянное твое состояние, так тебе комфортней и легче жить. Ты привык к ЕЕ сумасшедшим выходкам, и потому тебе проще бояться все время, без перерывов на рекламную паузу… Никогда ведь не знаешь, с чего начнется следующая серия – накормит она тебя тортом или разобьет об стену бутылку в опасной близости с перепуганным лицом, попытается наброситься или завалится пьяная и тут же рухнет в коридоре. Проблема в том, что ты знаешь цену временного спокойствия, только и всего. Понимаешь, что, если Мэг приведет друга – возможны побои, или чего хуже. Сама же она не представляет из себя опасность для жизни, ее женская вечно дрожащая рука не поднимет что-то тяжелее чугунной сковороды. А ты всегда сможешь убежать от НИХ. Что бы ни случилось, черт возьми, ты убежишь, и ничего плохого не произойдет, а потом ОНИ забудут про тебя, и ты вернешься через окно в свою комнату, и уснешь, только перестань думать обо всем этом.

Ты же не боишься ИХ, Джеки?

Не боишься ЕЕ, правда?

Они не имеют права причинить тебе зло или навредить, и мы с тобой прекрасно об этом знаем, такие мысли придают нам уверенности и не позволяют окончательно свихнуться…

Тогда почему ты все еще дрожишь и до сих пор вслушиваешься?

Джек несколько раз моргнул и сфокусировал блуждающий взгляд на открытом нараспашку холодильнике. Интересно, как долго он стоит здесь и препирается со своим внутренним «Я»?

Не желая больше терять ни секунды, парень проворно схватил банан, захлопнул небольшую дверцу и осторожными шагами направился в дальнюю комнату.

– А недельное отстранение – не такое уж плохое наказание, – подумал он вслух, чуть вздрогнув от такого приглушенного звука собственного голоса, и довольно растянулся на кровати, откусывая первый кусочек сладкого фрукта.

По крайней мере, есть время подумать, да, Джеки?

Например, о вреде той-самой-всего-одной-сигареты-в-день.

«Это мелочи, так ведь? Эта маленькая тайна

раньше срока сведет тебя в могилу

никому не повредит, к тому же всего одна штука ничего не изменит. В моей жизни шансов умереть от чьей-нибудь тяжелой руки в десятки раз больше, нежели заполучить рак или болячку в этом роде. Тем более сегодня я постараюсь воздержаться. Что там дальше по списку?»

Спланировать следующий визит на кладбище. Так, чтобы Мэг не догадалась.

«Как-нибудь на следующей неделе. Если ОНА узнает о наказании, то быть может немного разозлится, а вот о маме… Не стоит близко подходить к клетке со львами, если от тебя за километр разит свежим мясом и ты не уверен, закрыт ли сегодня засов».

А как же встреча в парке? Ты ведь не забыл о ней, Джеки?

«Рыжая девчонка? Да, я помню. Интересно только, что ей нужно от меня? Если бы ее послала Кэти или Роджер – другое дело, но они бы заранее позвонили. Значит, сама пришла».

Чем тебе поможет знакомство с малолеткой? Будешь обмениваться с ней фантиками или обсуждать новые сериалы? Нет, это бред какой-то, проще

«прийти в парк чуть раньше и смыться оттуда под предлогом нехватки моего времени и ее отсутствия. Блестяще!»

Джек дожевал последний кусочек банана и разблокировал телефон, отмечая время на небольшом черном экране и устанавливая сигнал на 6:30 вечера. Проделав это, парень откинулся на подушки и натянул одеяло по самую шею. Больше никаких отвлекающих мыслей, ничего плохого, только сладкий послеобеденный сон, который в любую секунду может нарушить скрежет входной двери или, чего хуже, шлепки чужих ног по полу.

Топ-топ… – раздалось где-то в воображении, но так явственно и правдоподобно, что Дауни приоткрыл один глаз, готовясь подобраться и тут же вскочить с места.

Топ-топ… – совсем близко, так, что снова приходится насторожиться. Это всего лишь стук сердца, Джеки, его же не выключишь по одному щелчку, правда? Иначе зашипит, как телевизионный экран в пятницу вечером, и вскоре совсем погаснет, так и не показав ночной матч.

Топ-топ… – и сердечная мышца оборвалась; звук шагов отразился от стен полупустой квартиры, как цокот заведенных часов-маятников. И снова тишина, гложущая изнутри и пугающая до тряски костей своей тяжестью – именно такую, наверное, и включают в страшных фильмах, чтобы зрители могли слышать только свое и чужое дыхание, шевеление грудных клеток, биение пульса прямо в голове. Мелодия собственной плоти гораздо страшнее, и они умоляют мысленно, чтобы уже закончилась эта отвратительная для ушей сцена, и раздались крики, смех или пусть даже обыкновенный всхлипы – только бы не эта ненавистная тишина.

Топ-топ..

Глава 6

Если долго смотреть лжецу в глаза, он не сможет продолжать обманывать. Ведь поддерживать зрительный контакт и одновременно с этим сочинять крайне сложно – более того, ложь будет звучать сухо и совершенно неубедительно. Именно так считала Мэг Стетлер, и, когда вошла в квартиру, обнаружив спящего Джека у себя в комнате, бесцеремонно схватила его за волосы:

– А теперь немедленно объясни мне, почему директор школы только что позвонил мне с жалобой на твое поведение?

Женщина намертво вцепилась в темные пряди еще сонного, но уже отчаянно вырывающегося мальчишки, и что есть сил заорала, с каждым словом все сильнее и сильнее оттягивая волосы.

– Почему он позвонил мне? Ах, да, наш малыш ПЛОХО СЕБЯ ВЕДЕТ!

Мэг сделала рывок в сторону, желая сбросить провинившегося с постели, но, когда услышала его жалобные стоны, продолжила, как ни в чем не бывало:

– Нравится распускать кулаки? Тогда чего ты ждешь, Дауни, давай, врежь мне, сделай, что умеешь! Почему же сейчас ты уже не такой смелый?

Женщина бросила на раскрытое настежь окно короткий, но расчетливый взгляд. Джек встретился с тетиными грязно-коричневыми глазами и на миг время для него вновь остановилось. Совсем как тогда, посреди ненавистного школьного коридора, но в прошлый раз за этим, казалось бы, секундным промедлением последовал приток сил. Теперь же отчетливее видна была каждая тоненькая ресничка Стетлер, ее вздернутая в яростном припадке губа, дряблые щеки и пожелтевшие от курения, едва виднеющиеся из-за приоткрытого рта, зубы. Всем своим видом она словно говорила: «Даже не вздумай закричать, парень. Мы оба знаем, чем это может закончиться, правда? Так что давай без глупостей, иначе я потрачу уйму своего драгоценного времени, рассказывая прохожим, как ты случайно прищемил дверью палец и неистово орал».

Они смотрели друг на друга чуть больше минуты, и, когда Мэг прочитала понимание и повиновение во взгляде напротив, рванула снова и сильной рукой закрыла последний-шанс-на-спасение-Джека-Дауни.

– Неужели ты до сих пор не понял, что твое существование в этом доме – не более прихоти моей доброй души? – тихо начала она после этой, кому-то показавшейся вечностью, паузы. – Я кормлю тебя, дарю тепло и крышу над головой, и вот чем ты решил мне заплатить? Так ты благодаришь свою тетю, Джеки?

Парень терпел, когда острые ногти прошлись по коже на макушке, терпел, в то время как ОНА снова и снова бросалась на него, брызжа ядовитой слюной, но стоило слезам боли выступить на глазах, Дауни начал сопротивляться. Выбрав удобный момент, извернулся, несмотря на хруст вырываемых с корнем волос, и всем своим телом навалился на ошарашенную противницу, сбивая ее с ног и не позволяя подняться.

– Отпусти меня, урод! Живо слезь, иначе я вспорю тебе глотку ножом, и ты очень пожалеешь об этой выходке!

Джек изменил свое положение, по-прежнему не реагируя на выкрики и угрозы, и посмотрел в сторону выхода из комнаты. Вон там, в сером сумраке, должна быть спасительная дверь, нужно всего лишь…

«Успеть, вот, что тебе действительно нужно. Ты уже не маленький мальчик, которого она не ударит за просто так, нет, чувак, тебе скоро восемнадцать. Ни для кого не секрет, что будет, если ты сейчас смоешься и оставишь ее – вряд ли после этого ты сможешь вернуться сюда».

Но ты знаешь кое-что наверняка: если покажешь себя слабым, она накажет тебя. Или даже убьет. Теперь точно может убить, Джеки, и ты сам виноват в том, что разозлил голодного зверя. Им положены клетки. Так может ты оставишь ЕЕ наедине с железными прутьями? Кажется, тебе пора на выход. Посещение зоопарка несколько затянулось.

Более не медля ни секунды, парень сгруппировался, ожидая возможного удара, и дернулся вправо, к заветному выходу и свободе. Он уже мысленно распахивал дверь дома, вылетая в осенний вечер, слышал быстрый победный топот ног по дороге, вдыхал влажный, пахнущий травой и гниющими листьями воздух…

Костлявая рука вцепилась в запястье Джека, не давая ему сдвинуться, и на мгновение Дауни увидел повернутое к себе женское лицо. Глядя на него, на искаженное злобой и ненавистью выражение, на прилипшие к потному лбу пряди волос, он подумал: «Она ни за что не позволит мне вернуться».

Резкий рывок, и кожа тут же отозвалась острой болью.

Еще один – до серебристой ручки меньше метра.

Последний, и от свежего городского воздуха чуть не закружилась голова, а Джек все бежал и бежал, слыша за собой крик Мэг, по-прежнему несясь без остановки, перепрыгивая ямы и расталкивая идущих людей. Стюарт – Стрит, следом Арлингтон, Тремонт…

Только убедившись, что погони не намечается, и дом давно исчез вдали, скрытый фонарными столбами, деревьями и перекрестком, он остановился, судорожно глотая воздух.

«Такому не учат в колледже или школе, это уж точно. Можно часами грызть корки книг по физической культуре и упасть в грязь на первом же повороте… Лучше не думать о том, что случилось бы, упади я где-нибудь недалеко от НЕЕ».

А что теперь, Джеки? Тебе некуда идти.

Парень взглянул на наручные часы и вздохнул. Еще полчаса до этой импровизированной встречи в парке, а он без сотового и совершенно не знает, как скоротать время. Лучше и быть не может.

Посуди сам, ведь теперь тебе не придется убегать от этой девчонки и предстоящего с ней разговора – скука не позволит. И что бы ты там сейчас не говорил, это правда, ведь твое подсознание машинально отторгает одиночество и приветствует любое общение, будь то даже простой секундный контакт. У тебя нет выбора, конечно, если ты не хочешь вернуться обратно. Радушные объятия и вкусный ужин – по-моему, тебе не следует ожидать чего-то особенного. Чего-то хорошего.

– По-моему, общением с людьми я уже сыт по горло, – усмехнулся Дауни, поднимая поврежденную руку на уровень глаз. Проходящая мимо женщина в бежевом пальто недоуменно посмотрела на парня, что-то пробормотала про себя, и ускоренным темпом двинулась дальше.

Джек вздрогнул и подпрыгнул на месте, когда ему на голову плавно опустился оранжевый лист. Немного придя в себя и успокоив бешено колотящееся сердце («А вдруг это была бы ОНА, бросилась за мной и, увидев, что я остановился, напала сзади, схватив за шкирку и, как строгая мать, причитая на всю улицу, волокла бы к дому, а там…), он смахнул мусор и, бодро развернувшись, пошел по Тремонт – Стрит к бостонскому парку.

***

Едва миновав полукруглую арку входа с выведенным на ней белой краской «Добро пожаловать» и огромный разноцветный стенд с подробным расписанием мероприятий на всю будущую неделю, Джек огляделся по сторонам. Всюду, куда только падал взгляд, пестрели трехцветные дубы; некоторые из них были сплошь зеленые, и сухое дыхание осени не успело их коснуться, кое-где на других верхушки уже пожелтели, а растущие вдоль заасфальтированных дорожек кусты полностью иссохли, став похожими на уродливые колючки. Немного спереди из-за редкой листвы выглядывал серый памятник, жаль, его название по-прежнему остается для парня загадкой, ведь урок истории на свежем воздухе он благополучно прогулял.

мы ведь никогда не упустим возможность упустить возможность, верно?

Вновь смерив статую печально-холодным взглядом, Дауни продолжил прогулку, внимательно вглядываясь в лица сидящих на лавочках. Какое-то странное и навязчивое чувство все более и более нарастало, стремясь полностью его поглотить – казалось, что именно сейчас, здесь, в этом несчастном парке, что-то должно случиться, нечто крайне важное и значимое; и теперь он слишком внимательно и подозрительно смотрел на людей, напрягал слух, готовясь получить какой-либо сигнал, будь то простой удар в плечо или звук знакомого голоса… «Привет, паранойя», – подумал Джек, увеличивая скорость ходьбы, но тут же себя одернул. «Тебе некуда спешить, идиот. Ты умудрился вляпаться в сильнейшие неприятности, но это ничего, нужно лишь дать ЕЙ остыть, и все будет в полном порядке».

Брюнет плелся по подметенной аллее до тех пор, пока не увидел свою новую знакомую на одной из скамеек. Она что-то быстро печатала в телефоне, временами не сдерживая улыбку и выпуская из себя тихий смешок, из-за чего заправленная за ухо прядь рыжих волос то и дело попадала ей в глаза. Синяя джинсовая куртка была распахнута, своей длиной почти перекрывая черную, доходящую до колен, юбку. Обыкновенно люди сидят с кислыми лицами на этих самых скамейках, подложив под себя какую-нибудь кофту или сумку и таким образом спасаясь от холода; поднимают грустные глаза к небу, и в двух бездонных стекляшках отражаются серые облака и изредка расчерчивающие их точки-птицы; а эта улыбается, как будто ей далеко не все равно, и так странно смотреть было ей в лицо, будто в том есть что-то запретное или стыдное.

Пока есть время – беги, Джеки, и к черту эти детские игры. Общение с ней не принесет…

Дауни уже было хотел нырнуть за растущее неподалеку дерево и медленно, шаг за шагом, пятиться к выходу, чтобы остаться незамеченным, но девочка оторвала глаза от дисплея и обвела взглядом аллею. Приветливо улыбнулась, поправив непослушные волосы, и помахала рукой застывшему в полной нерешительности парню.

Ты упустил шанс на спасение, чувак. Теперь тебя ждет смертная скука, сопровождаемая щенячьим блеском в глазках этой рыжей.

– Привет, меня Рэйчел зовут, но сокращенно – Рэй, – поздоровалась она, освобождая половину места для пришедшего. – И, между прочим, я здесь уже очень давно. Жду тебя.

– Да, я знаю. Приношу свои извинения, – съязвил он и театрально откланялся, усаживаясь рядом. – Так о чем же ты хотела поговорить – неужели это было настолько срочно, что ты не поленилась прийти в мое скромное обиталище?

– Помнишь, мы однажды виделись в школе? – осторожно начала девочка, засовывая руку в карман джинсовки и ощущая уверенность при сжатии в ладони лежащей там подковы. Джек ухмыльнулся и уже открыл было рот, но тут же оказался бессовестно прерван пылкой речью. – Наверное, ты сейчас скажешь: «Вообще-то я учусь в ней одиннадцать лет, а ты, быть может, пять или шесть», – и я легонько тебя ударю, потому что перехожу уже в восьмой класс, и мне далеко не двенадцать. Но затем ты снова продолжишь, вернувшись к сути вопроса, ведь вероятность нашей встречи в помещении школы очень велика, и, наверняка, мы уже не раз друг друга встречали…

Рэйчел выпалила все это почти на одном дыхании, отчаянно жестикулируя и не желая показаться глупой в чужих глазах. «Ты думаешь, что говоришь с ребенком, Дауни, хотя разница в три, четыре или сколько-там года не делает тебя взрослым».

– Я не собирался придираться к твоим словам, – поправил ее парень и прервал этот, возможно очень долгий и неинтересный, монолог. – Меня больше беспокоит причина твоей настойчивости.

– Ах, точно… Так вот, когда мы столкнулись в коридоре несколько дней назад, ты обронил кое-что…

– То есть это ты та самая рыжая, которую я очень вежливо попросил отвязаться и в чужие дела не совать нос?

Джек громко хохотнул и впился глазами в новую знакомую, отмечая детали ее внешности. Ну, конечно – те же самые веснушки, покрывающие щеки, зеленоватые с ореховыми вкраплениями глаза, плотно сжатые, но постоянно растянутые в улыбке губы, голос… Как можно было раньше всего этого не заметить?

У тебя были дела куда важнее, помнишь?

– Почему твое «рыжая» звучало как оскорбление? – насупилась Рэйчел и встала с лавочки, теперь возвышаясь над брюнетом.

– Каждый воспринимает фразы так, как ему больше нравится. Это психология, рыжик, и ты…

– Как ты только что меня назвал?!

Не дожидаясь обидного подзатыльника или пинка, Дауни сорвался с места и побежал по аллее, иногда оборачиваясь назад и смиряя догонявшую победным взглядом. «Эта пробежка куда лучше той, правда?» Девочка старалась не отставать, но слезы смеха делали свое дело, и она остановилась в нескольких метрах от Джека, все еще смеясь и пытаясь отдышаться. Дауни подскочил к ней и пропел прямо над ухом:

– А ты редко балуешь себя физическими упражнениями. Может, тебе стоит всерьез заняться спортом?

Робертсон слабо замахнулась на него. «Ты не ошиблась, пчелка», – раздался в ее голове голос Хлои, услужливо озвучивающий непрошенные мысли. «Он, конечно, не подарок, и характером не блещет, но друг из него ничего так. На твердую тройку».

– Сделаю вид, что не слышала этого, – парировала девочка, как вдруг радостно облизнулась, краем глаза заприметив тележку мороженщика. Удивительно, что в такой поздний час он еще не повесил тяжелый замок на свой белоснежный вагончик. Джек сунул руку в карман, почти выпотрошив его, и извлек оттуда мятую десятидолларовую купюру.

Это почти все твои сбережения, Джеки, и ты решил потратить их на сладкое для себя и какой-то (как ее там зовут, надо бы вспомнить) Рэйчел. Сейчас не время для благородства, особенно если ты собираешься провести эту ночь неизвестно где без единого цента и крошки хлеба на ужин

«Уверен, оно того стоит», – успокоил себя парень и ровным шагом направился к продавцу.

– Какое будешь? – спросил он девочку, и в ту же секунду был по уши засыпан извинениями и бормотанием:

– Да нет, что ты, я просто… Просто увидела, только и всего… И вообще, я равнодушна к мороженому и всякому такому…

– Если не хочешь брать его, как угощение или подарок, сделаем так: сегодня я куплю два рожка, а в следующий раз придется заплатить тебе. Идет?

– Конечно! – снова повеселела пристыженная некогда Рэйчел и с важным видом нависла над прилавком. Каких только вкусов не предлагал купить этот полноватый мужчина в смешной приплюснутой сверху шапочке – темно-желтое «лимонное», белоснежный «пломбир», сливочное с шоколадной крошкой, манящее фиолетовым «черничное», «банановое», «персик»… Казалось, глаза уже готовы разбежаться, а сделать выбор не так уж и просто. Слишком много притягивающих цветов, слишком яркие образы подбрасывает одурманенное открывшимся видом воображение, ведь можно вечно думать о покрытом взбитыми сливками стаканчике с холодным лакомством, или же горе различных шариков в глубокой розовой миске…

Тишину нарушил поежившийся от порыва ветра мороженщик:

– Никак не можете выбрать? С моей дочерью та же беда – как увидит в магазине полки с конфетами или печеньем, замирает около них и всматривается, оценивает каждую пачку, а простоять так может с час и больше!

– А я, сэр, пожалуй, все же определился, – подал голос Дауни и указал пальцем на коричневую массу, – одно шоколадное.

Мужчина удовлетворенно кивнул и медленно натянул прозрачные перчатки, изогнутой ложкой начиная соскребать десерт в вафельный рожок. Проделывая все это, он бросал на обоих своих покупателей короткие удивленные взгляды.

– Знаю, что не должен этого говорить, но… в такую-то погоду… и мороженое… Признаюсь честно, хотел уже было уезжать из города – к счастью, эта малышка моя собственная, – мужчина гордо указал кончиком локтя на свой вагончик, но после несколько помрачнел и добавил с нескрываемой грустью:

– Эмили просила не закрываться до первых дождей. А там что будет, как знать…

Он демонстративно вздрогнул и передал лакомство Дауни. Тот выглядел снова помрачневшим и равнодушным, а вот его спутница дружелюбно улыбнулась и поспешила восторженно пояснить:

– Моя сестра говорит, что временные рамки, придуманные людьми – полные глупости. Не важно, жарко сейчас или такой холод, что зуб на зуб не попадает, главное искренне хотеть, и тогда любое, даже самое абсурдное на первый взгляд действие будет казаться нормальным. Человек не обращает внимания на помехи и прочие препятствия, когда чего-то отчаянно желает, верно?

– А вы абсолютно правы, юная леди, – ответил ей мужчина, теперь замерев над прилавком с ложкой и новым, на вид хрустящим и очень аппетитным рожком. – Каким вкусом я смогу вас порадовать?

Рэйчел прикусила губу и в последний раз пробежалась глазами по контейнерам с названиями – этикетками. «Ну же, не испытывай судьбу и не заставляй его ждать тебя. Ты же помнишь, что он все еще с недоверием к тебе относится и может в любую секунду развернуться и уйти прочь, так что… Выбери уже это чертово мороженое!»

– Черничное, пожалуйста.

– С вас пять долларов, – произнес, наконец, продавец, протягивая десерт девочке и в ожидании теребя пухлыми пальцами пуговицы плаща. Казалось, что он хочет поскорее получить сумму и избавиться от этих странных людей, поведение которых предсказать немыслимо, ведь, если они в эту же секунду бросятся бежать, догнать их будет невероятно сложно.

Джек рассчитался и засунул сдачу в карман, небрежно прощаясь с мороженщиком и вновь располагаясь к Рэй. Та не медлила, а нижняя губа уже была измазана фиолетовым сиропом. Словно не замечая этого, девочка продолжала неспешно есть, особое внимание уделяя каждому кусочку и при этом блаженно жмурясь.

– Только не говори мне, что уже несколько лет не ела мороженого, – предупредил Дауни, расправившись с большей частью своего лакомства.

– А что будет, если скажу?

– Я разочаруюсь в тебе, рыжик.

– Да почему… Ладно, неважно. На самом деле раньше, то есть довольно-таки давно, отец привозил нам вкуснятину каждые выходные – будь то фруктовый лед или шоколадные конфеты, – начала Робертсон и захрустела вафлей. – Мы с Хлоэй этого не ценили, а относились больше как к должному. Поэтому подарки скоро прекратились.

– Хлоя… Она твоя сестра, да? – уточнил Джек, почему-то поднимая голову к небу и бормоча себе под нос имена. – Ты хочешь сказать, Хлоя Робертсон?!

Так вот, откуда она знает твой адрес… Неплохо они подготовились, да? Теперь под твоим боком вечно будет вертеться ее информатор.

– Да. Я думала, ты знаешь. Она же вроде учится вместе с тобой.

– Ты на нее непохожа, – после некоторого неловкого молчания произнес Джек, откашливаясь и сжимая в ладони с десяток крошек от съеденного рожка. – Не знаю, как такое бывает, вы же вроде сестры, но… Просто поверь, что вы очень разные. Никогда бы не подумал…

Парень улыбнулся собственным мыслям, еще не понимая, были они озвучены или до сих пор мирно покоятся в его голове. «Значит, Рэйчел Робертсон… Неплохо звучит».

Девочка вдруг подскочила на месте и начала шарить рукой в кармане джинсовой куртки. Спустя минуту напряженных поисков она выудила оттуда что-то маленькое, по цвету напоминающее камень, и протянула изумленному брюнету.

– Я пыталась отдать ее еще утром, но ты меня очаровал своей любезностью, поэтому держи.

Медная подковка, подаренная Дауни его отцом еще в детстве, аккуратно легла в раскрытую юношескую ладонь.

– Я… потерял ее? – неверяще спросил Джек то ли у спутницы, то ли у самого себя, боясь прикоснуться к вещице.

– Еще тогда, в школе, но я не знала, твое это…

Но брюнет уже ничего не слышал. Слова быстрым потоком проносились мимо ушей, а в голове снова кто-то случайно включил проектор. Черно-белые картинки мгновенно превратились в целостный фильм, и теперь перед глазами был не парк и аллеи с опавшими листьями, а далекое-далекое всеми забытое воскресенье. Солнце тогда еще не грело,

но весенняя оттепель лучше всякой жары поднимала серое настроение, придавая ему радужных красок. В небольшом доме Дауни готовился праздничный обед; с минуты на минуту должен вернуться из длительного отъезда глава семьи. Шарлотта нарядилась в свое любимое, и потому свято оберегаемое от пыли, но редко сидящее на самой женщине, белое платье до колена, с завязанным на боку в виде банта шелковом поясом. Сам же Джек наряжаться не хотел, но, видимо, мамина ласка и пару теплых слов сделали свое дело – выглаженная и отутюженная рубашка и клетчатые штанишки делали мальчика похожим на насупившуюся куклу.

Только-только из духовки хозяйка вытащила румяную утку, покрытую золотистой корочкой, и начала быстрыми отточенными движениями шинковать зелень, как дверь дома распахнулась и впустила на порог высокого мужчину лет тридцати. Взлохмаченные ветром темные волосы так и норовили попасть ему прямо в лицо, а бежевая сумка болталась на сильном плече. Джек бросился к отцу:

– Папа! Почему ты так долго?

– Прости, малыш, злые акулы в серых костюмах никак не давали поскорее уйти. Им снова нужны были разные бумажки – а разве можно оставить акул без помощи? Пусть лучше едят бумагу, чем кого-то еще.

Джордж бросился на кухню и стиснул в объятиях свою улыбающуюся жену, что-то прошептав ей на ухо, а когда та в ответ легонько шлепнула его по губам и отстранилась обратно к плите, вернулся к сыну. Присел на корточки и вытащил какую-то мелочевку из сумки.

– Угадай, что я тебе принес?

Джек заворожено уставился на сжатый кулак.

– Печенье?

– Нет, это гораздо лучше любого печенья, – рассмеялся Дауни и раскрыл ладонь, передавая мальчику небольшую подковку на тонкой серебряной нити. – Теперь она твоя. Эта штучка может исполнять желания, но только если ты веришь в то, что они действительно сбудутся.

– Правда, папа?! – охнул малыш и крепко-крепко прижал подарок к груди. – Любое желание?

– Все, что ты захочешь. Просто подумай об этом и подержи подкову в руках – но помни, что без твоих собственных усилий она не будет работать. Если ты просто будешь что-то хотеть и ничего не сделаешь для осуществления своей мечты, она так и останется всего-навсего желанием в голове, понял меня?

– Да… – младший в семье Дауни тут же посерьезнел, но тон отца мигом изменился на прежний, искренне-радостный:

– А кто у нас проголодался? Малыш Джеки, давай поцелуем маму, и тогда она разрешит нам съесть эту чудесно пахнущую утку!

Джордж подхватил сына и усадил к себе на плечи. Шарлотта уже накрыла на стол, а ласковая улыбка не сходила с ее счастливого лица.

Когда спустя год отец ушел из дома, собрав свои вещи и оставив записку с просьбой не искать его и никогда не звонить, Джек не отчаялся. В то время как миссис Дауни глушила печаль алкоголем, он каждый вечер подходил к окну и просил у всего, что только видел – у звезд, ночного неба и своей медной игрушки – чтобы папа вернулся. Позже выяснилось, что Джордж переехал в Нью-Йорк и счастлив с новой семьей.

Когда еще спустя пять лет семья Дауни была на грани банкротства, и Шарлотта соглашалась на любые унижения в попытках наскрести несколько долларов на оплату счетов и погашение долга. Мальчик снова просил, но уже не так рьяно и настойчиво, чтобы в их жизни произошло чудо. Через пару месяцев женщине пришлось продать загородный дом и переехать с сыном в Бостон.

Долгие два года отозвались Шарлотте Дауни тяжелейшей болезнью, которую она, к сожалению, перебороть не смогла. В течении недели женщина мучилась и бредила, и в конце концов умерла от лихорадки.

Джек перестал просить.

В этом все равно не было смысла.

Тогда почему ты до сих пор не избавился от этой дешевки? На что-то надеешься?

«Это память», – ответил парень внутреннему голосу и, немного помедлив, добавил, – «о тех временах, когда я действительно считал себя счастливым, думал, что лучше быть не может, и оказался чертовски прав».

– Джек? – раздался взволнованный голос откуда-то издалека. – Джек, все хорошо?

«Со мной всегда все хорошо», – грустно подумал парень и вытащил пленку. На сегодня кино закончилось.

– Да, разве что-то не так? – Дауни состроил непонимающее лицо и посмотрел на говорящую. Ее маленькие, но выразительные зеленые глаза беспокойно искали подвох и пытались уловить каждую перемену в движениях брюнета.

Рэйчел невольно поежилась и нехотя ответила:

– Ты немного странно себя вел. Я не сразу заметила, что ты меня не слушаешь, но когда ты уставился прямо перед собой и не обращал ни на что внимания… Кстати, мимо нас проходила женщина с миленькой собачкой, так она и вовсе подумала, что ты болен. Пришлось убеждать ее в обратном, – девочка подавила смешок, вспомнив, с каким недоверием смотрела на нее эта леди, и как пес заинтересованно обнюхивал кроссовки парня, но тут же посерьезнела и продолжила. – О чем ты думал?

– Да так… мелочи… – Джек скорчил жалкое подобие улыбки, не желая снова погружаться в эти не сулящие добра воспоминания, – забудем об этом. Готова наперегонки до вон того фонаря, рыжик?

И, не дожидаясь ответа, он рванул с места и понесся вперед под радостные крики бегущей сзади Рэй.

Чуть позже Джек понял, что теперь ни за что не отвяжется от этой веселой рыжеволосой девчонки, и, быть может, простое общение в скором времени перерастет в настоящую дружбу. Он подумал об этом спустя пару дней, когда пытался всеми силами унять колотящееся от страха сердце и крался к входной двери, ожидая увидеть там Мэг, но на пороге стояла Рэйчел

В руках она держала два небольших вафельных рожка с шоколадным мороженым.

Глава 7

– Привет, Фиш.

Парень поежился и сунул руки в карман толстовки, продолжая удерживать телефонную трубку между ухом и подбородком. Осенний вечер выдался куда холоднее, чем он того ожидал.

– Джек? Это же не твой номер, – растерянно послышалось с того конца провода. Связь на мгновение прервалась, и отвратительное, безжалостно режущее слух шипение заставило Дауни зажмуриться. – У тебя там все хорошо?

– Да, я звоню с уличного аппарата, – нехотя признался он и снова печально посмотрел вокруг себя. Плохая погода и надвигающиеся на город темные серо-лиловые тучи мигом разогнали с улицы прохожих-гуляк; остальные же либо выглядывали из-за стеклянных витрин магазинов, ожидая, что вот-вот разразится дождь, другие спешили по тротуарам быстрым шагом, то и дело бросая короткие оценивающие взгляды на хмурое небо.

– Серьезно? Такие что, еще существуют?

– Всего двадцать центов, Роджер, и могу говорить с тобой целый час, если у тебя не отсохнут уши.

Сквозь трубку донесся приглушенный смех, и собеседник ответил:

– С радостью на это посмотрел бы. Осторожнее, Джеки, иначе у Николь могут появиться поводы для ревности!

Дауни через силу улыбнулся и подул на ледяные ладони. «Если ты и дальше будешь продолжать мямлить, то проведешь ночь на улице. Эта глупая болтовня бесполезна, перестань тратить свое время зря. Роджер твой друг, он не сможет тебя выгнать, даже если посчитает это правильным или необходимым, да?»

Так в чем же дело? сомневаешься в вашей «дружбе»?

– Фиш, понимаешь, я снова попал передрягу, – начал медленно рассказывать парень, делая продолжительные паузы и пытаясь услышать хоть какую-нибудь реакцию, касающуюся сказанных им слов, будь то простое дыхание или даже короткий зевок. – Мэг настолько рассвирепела, что, кажется, готова любыми способами выкурить меня из дома, смешно, правда?

– Мэг – твоя та-самая-безумная-тетка, которую давно уже пора сдать в дурку или клинику, чтобы прочистить ее закуренные мозги?

– Именно так я думаю, но вслух не говорю, – немного повеселел Джек и продолжил, – иначе ты помнил бы обо мне только из-за совместных фотографий.

– Ты на улице? Деньги, мобильный – что-нибудь при себе? – участливо раздалось в трубке, и парень снова пожалел, что взвалил на Фишера тяжесть собственных проблем.

Сколько не пытайся твердо держаться, но когда человек жалуется окружающим, в девяноста шести процентах случаев получает слова утешения и лепет о сочувствии, в трех – равнодушие и холодное безразличие, и только один несчастный процент, быть может, уже спешит тебе на помощь.

– Около пяти долларов. Скажи, ты не будешь против, если… если я…

– Нет, стоящий под ветром в какой-нибудь своей дурацкой толстовке идиот, я не буду против. Мой дом полностью в твоем распоряжении, так что постарайся не медлить или, чего хуже, не схватить простуду.

Дауни никак не мог выдавить из себя ни звука, удивляясь странной удаче и невероятной легкости, с которой эти слова, некогда стоявшие камнем поперек горла, вырвались наружу.

– Эм… спасибо… А как же Николь? Она не будет против?

– Чувак, ты это серьезно? – даже не видя собеседника, парень почувствовал, как тот слегка постучал кулаком по виску. – Мисс Голдман категорически отказалась жить у меня, а наши отношения еще не заходили дальше обыкновенных поцелуев. Так что оставь при себе свои нелепые отговорки и быстро топай сюда. Я жду.

– Да, конечно… Слушай, ты просто не знаешь, как я тебе благодарен, Роджер, я даже…

– Конец связи!

Дауни пришлось через силу проглотить все те добрые слова, что он успел наскрести в знак признательности, когда из трубки раздались ритмичные нудные гудки. Аппарат вернулся на место, звякнув и тем самым предупреждая о своей готовности к следующему звонку. Джек еще раз глупо улыбнулся самому себе, представив, как Фишер теперь плюхнулся в кресло и, наверняка, взял с чайного столика свои любимые печеньки с арахисовым маслом, желая таким образом скоротать время до прихода нежданного гостя.

«Этот мир иссох бы без сладостей, – заявил как-то Роджер, в очередной раз кладя в рот квадратик Hershey’s, – ведь они обеспечивают работу дантистам и кондитерам. Пожалуй, если меня спросят, выберу я симпатичную девушку или десерт, то без раздумий налью горячий шоколад в чашку и поставлю ее к тарелке, на которой меня уже будет ждать бисквитное пирожное с шоколадом в шоколадной глазури с кусочками шоколада в белом шоколаде и стружке».

Вспомнив этот разговор и то, как Фишер с набитым ртом разъяснял ему все прелести этого лакомства и происходных от него блюд, Дауни бодро зашагал по улице, вдыхая сухой воздух перед начинающимся дождем и глядя на расчерченный серыми облаками закат.

***

Джек только переступил порог скромного на первый взгляд жилища друга, как тут же был окружен легкой приятной музыкой и запахами чего-то аппетитного и кажущегося очень вкусным. Издалека раздалось приглушенное приветствие:

– Привет, а я уж думал, ты и не придешь вовсе. Вещи бросай на тумбу, рюкзак можешь оставить, где хочешь.

Дауни облегченно выдохнул, и тут же почувствовал, как заныли от усталости натруженные бегом и ходьбой ноги. Глубоко зевнув и потянувшись так, что спина приятно захрустела в ответ, парень снял с себя толстовку, оставшись в одной плотной черной майке, и прошел по небольшому коридору вглубь квартиры.

Несмотря на то, что Фишер жил здесь один (более того, он был единственным из всех друзей Джека, у кого уже было собственное жилье), комнаты пребывали в относительном порядке. Ковер в средних размеров гостиной был хорошо вычищен, на бархатистой спинке дивана – ни одного пятнышка от соуса, а библиотечные шкафы доставали до потолка и хранили в себе не меньше сотни книг. Парень застыл перед деревянными полками и крикнул, стараясь донести слова до колдующего на кухне друга:

– Вот уж не думал, что вы, мистер Фишер, увлекаетесь литературой и чтением! Быть может, мы могли бы с вами обсудить некоторые произведения классиков?

Джек ухмыльнулся, и, не получив никакого ответа, прошел дальше через узкую дверь. Следующими комнатами на пути к кухне были ванная и личная комната Роджера, в которой сам Дауни был не раз, а потому знает ее главный секрет. Если дизайном и обстановкой прочих частей квартиры занималась миссис Фишер с вероятной помощью своего мужа, то над собственным уголком парень трудился самостоятельно. В нем не было никаких ящиков с мелочевкой или прочим мусором, отсутствовал стол (вернее, полностью был занят техникой) и окна были занавешены темно-синими тяжелыми шторами… Но посередине комнаты, оттеснив скромную кровать к одной из стен, высился огромный компьютер с десятками исходящих от него проводов к наушникам, планшету, колонкам и микрофону, рядом с ним в жалостном ожидании своего хозяина покоились черные блестящие пульты и джойсы. Казалось, это место – истинный идеал любого геймера, и каждый приходящий в этот дом фотографировал волшебный уголок, а после разносил приукрашенные сплетни о нем по улицам и подворотням Бостона.

У брюнета эта комната уже не вызывала столь ярких эмоций и восторга, как это было несколько лет назад (правда, тогда в этом доме обитала вся семья Фишеров), поэтому он лишь окинул коротким взглядом черный гладкий бок компьютера и прошмыгнул на кухню.

– Еще минута, и я подумал бы, что ты умудрился заблудиться, – заметил светловолосый парень в помятой футболке, стоящий у плиты. Его серые глаза медленно просканировали Дауни, и, видимо, не заметив ничего неладного, Роджер вернулся к приготовлению ужина.

– Слушай, знаю, что странный вопрос, но… это твои книги в гостиной?

– Нет, хотя я подумывал заняться самообразованием. Но сам посуди: кто-то переносит свои мысли на бумагу и, что очень вероятно, страдает какой-нибудь душевной болезнью, а я должен читать этот бред? К чему мне чужие фантазии, когда и своих более, чем предостаточно? Это все оставили родители на те редкие времена, когда они приезжают в гости. А ты подумал…

– Нет, – резко оборвал его Джек, но тут же смягчился и оправдал свою грубость, – я слишком хорошо тебя знаю.

Роджер что-то хмыкнул себе под нос и, наконец, отстранился от кухонного стола. В руках он держал два блюда со спагетти.

Еще мгновение – и вот золотистые макароны уже расположились перед носом сидящего брюнета, а теплый пар и аромат заставили желудок чуть слышно заурчать.

– Фиш, я же не…

– Это не обсуждается, – рявкнул парень и уселся напротив, уже накручивая на вилку длинную масляную нить. – Держу пари, ты ничего не ел с самого утра.

На это Джек лишь неопределенно пожал плечами, но поспешно принялся за еду.

Некоторое время оба напряженно молчали, сосредоточившись на пище, и окружающую их тишину прерывали лишь звуки жевания и редкие звонкие удары вилки о дно тарелки. Наконец, Фишер заговорил, но размеренно и не торопясь, словно давая другу возможность впитать в себя все услышанное и как следует обдумать:

– В школе ходит множество разговоров о том инциденте с Рокуэем. Говорят, ты сломал ему нос, и теперь он подаст на тебя жалобу через своего отца.

Дауни никак не отреагировал на эту новость, но видно было, что он уже не так сильно наслаждался горячими спагетти.

– И что с того? Угрозы избалованного неженки не сильно меня беспокоят.

Роджер отложил приборы и наклонился к сидящему напротив, для большей убедительности понизив голос и почти перейдя на шепот, словно опасаясь, что кто-нибудь посторонний ненароком его услышит:

– Ты не понимаешь, да? Из-за твоей вспыльчивости тебя могут ждать огромные неприятности, уж поверь мне. Его папаша приложит все усилия, возможные и не очень, чтобы обидчик дорогого сынка получил по заслугам. Только не думай, что я на стороне Тоби, – неожиданно добавил юноша. – Просто я пытаюсь стянуть розовые очки с твоих глаз.

Сказав все это и сделав небольшую паузу для закрепления своих слов, Фишер вышел из-за стола и забрал тарелку у помрачневшего Джека. Свою он также отправил в раковину. Затем, не говоря ни слова, приблизился к небольшому буфетному шкафчику и выудил из него пачку лимонных бисквитов, немного улыбнувшись, когда твердая картонная упаковка коснулась пальцев руки.

– Как насчет десерта? Все еще пьешь кофе или поумнел и разделишь со мной чай?

Парень поставил угощение на стол, сняв с него упаковку, и теперь шесть пирожных, покрытых тонким слоем желтой глазури, уютно выглядывали из оборачивающих их бумажек. Дауни усмехнулся:

– Некоторые вещи не должны меняться. Ты всегда будешь пить это полупрозрачное и безвкусное недоразумение из травы…

– А ты и дальше станешь давиться горькой гущей, с виду больше похожей на землю или разбавленный водой помет, а по вкусу напоминающей сигаретные окурки, – парировал блондин, ставя наполненный водой электрический чайник на подставку.

– Согласен, мистер Фишер, ваш пример звучал оскорбительнее, – согласился Дауни писклявым голосом, парадируя известного одному ему человека, – но это не делает вас лучше в моих глазах. Долго вы придумывали эту шутку?

Роджер задумчиво почесал затылок, отрывая все еще голодные глаза от десерта на столе, и язвительно ответил:

– С тех самых пор, мистер умник, как вы покинули мой чудесный дом, озадачив меня своим едким комментарием насчет вкуса великолепнейшего медового чая. Я не смог стерпеть нанесенное вами тогда оскорбление, а потому принялся за свое, то, которое смогло бы затмить любое ваше. Если хотите взглянуть, в гостиной лежат два исписанных блокнота с остротами.

Джек тихо засмеялся, но тут же прекратил, стоило веселью в глазах друга перемениться на легкую тревогу.

Ты же понимаешь, Джеки, что вы рано или поздно вернетесь к этому разговору? Он беспокоится о тебе. Заодно услышишь лучшие сплетни, накопившиеся за время твоего отсутствия в школе. Уникальное предложение, а главное, только сегодня! Два по цене одного!

Когда в комнате раздался глухой щелчок, напоминающий о том, что вода давно уже закипела, Фишер резко развернулся к плите, скрывая свою злость и волнение под маской непринужденного равнодушия. Дауни внимательно следил за каждым его движением: вот рука сняла с крючков два стакана, а тот, что был чуть левее, брюнет сам подарил Роджеру на один из его дней рождений (разумеется, из-за отсутствия более привлекательной идеи), наклонила чайник, и кипяток тонкой струей начал заполнять пустоту кружек.

– Без сахара и молока? – бросил парень, так и не поворачиваясь к сидящему позади гостью. На довольное хмыканье он ответил легким кивком головы и поставил около коробки с лакомствами две полные до краев чашки. Джек с удовольствием сделал первый обжигающий глоток, ощущая, как горячий кофеин растекается вместе с кровью по венам и несет заветное расслабление и тепло всему телу. Фишер тоже хотел было испробовать свой напиток, но отложил стакан в сторону и глубоко вздохнул.

– Поговаривают, что старший Рокуэй очень зол, хотя еще не знает твоего имени. Он очень влиятельный человек, и ему не составит большого труда просто покачать головой, чтобы тебя выставили из школы. Что ты об этом думаешь?

Выпалив эту мысль, долго хранящуюся в светловолосой голове, парень взял из коробки лимонный бисквит и мгновенно освободил его из плена бумажной обертки, готовясь сделать самый первый и сладкий укус. Дауни тоже решил взять пирожное.

– Ничего. Нет, я серьезно, – добавил он, заметив, что таким односложным ответом друг явно не удовлетворился. – Да и вряд ли я смогу что-то сейчас сделать. Мы оба знаем, что в этом случае два пути – действие и, что меня больше привлекает, бездействие. Первое представляет из себя унижение перед Тоби и попытка вновь наладить с ним отношения, второе же не требует от меня невозможного. Я просто буду жить и надеяться на лучшее. Есть проблемы куда хуже этой.

Оба юноши замолчали, обдумывая эти слова и тщательно пережевывая десерт.

Роджер знал, конечно же, он знал о всем том кошмаре, что начал твориться в доме Дауни с недавних времен. Не раз слышал, как во время телефонного разговора с Джеком тишина сменялась криками и бранью, видел побои и многочисленные, не успевающее сходить с рук друга синяки, а иногда, проходя по Стюарт-Стрит мимо дома двадцать один замечал состояние заходящей в него женщины и мысленно молил о том, чтобы Джек не подвернулся под ее горячую тощую руку.

А еще он знал о том, сколько Дауни готов терпеть, лишь бы не привлекать к своей персоне лишнего внимания, а потому осторожно перевел тему разговора, в то время как уже второй бисквит растворился в его желудке:

– Извини, что вот так набросился на тебя с этим. Просто хочу понять, что с тобой происходит в последнее время.

Брюнет грустно улыбнулся и отхлебнул еще немного горького кофе. «Что со мной происходит? Хотел бы я рассказать тебе, но ты не сможешь понять меня, мистер доброе-сердце-и-чистые-побуждения. Почему-то я не могу разобраться с этим даже внутри себя».

– Даже не знаю, что на это ответить, – бросил Джек, и вновь наступила тишина, растворяясь в застывшем от напряженного молчания воздухе.

***

Несколькими часами спустя Дауни вскочил с дивана, часто дыша и обхватив горло потной рукой. Сердце нещадно колотилось в груди, словно внезапно начавшаяся барабанная дробь в тишине улицы. Казалось, этот звук оглушает и сводит с ума, заставляя перебирать в голове все известные науке цифры в жалкой попытке хоть немного успокоиться… Часы показывали почти полночь.

Что с тобой происходит, Джеки?

Ему снился кошмар, хотя такие видения практически перестали быть редкостью – каждая ссора с Мэг сопровождалась подобным сном, хуже дело обстояло, когда парень наведывался на кладбище. Тогда он и вовсе не мог сомкнуть глаз, постоянно выслушиваясь в шум улицы и пьяное бормотание людей в соседней комнате, ожидая, что вот-вот к нему снова придет мамочка, обнимет и крепко прижмет к себе, заставляя забыть о том, что он давно уже не маленький и беспомощный мальчик… Правда, Джек постоянно ловил себя на страхе больше не проснуться после такой встречи.

Так и сейчас чьи-то костлявые и уродливые руки безжалостно его душили, но впервые ощущение нехватки воздуха не вызвало искреннего ужаса. Было страшно, и в то же время хотелось узнать, чьи пальцы желают принести ему столь быструю смерть, кто (неужели Шарлотта?) будет виноват в произошедшем, кого благодарить за это короткое страдание…

А не душишь ли ты себя сам?

Джек потряс головой, пытаясь выкинуть из нее остатки пережитого кошмара, и прошлепал в сторону ванной. Немного побродив по дому, нашел ее и наполнил стоящий на раковине стакан.

«Кричал ли я во сне?» – подумал он, залпом выпивая всю воду и открывая кран для новой порции.

«А вдруг я разбудил Роджера? Да и где он, и почему квартира не сотрясается от его храпа?»

«Черт, как же хочется курить…»

Парень вливал в себя жидкость до тех самых пор, пока не почувствовал, что после еще одного стакана его точно вывернет наизнанку. Отставив стеклянный бокал в сторону, он посмотрел на человека, уставившегося на него по ту сторону зеркала.

Серые круги под глазами и немного слипшиеся между собой ресницы, опухшее лицо и спутанные темные волосы этого незнакомца не вызывали ничего, кроме молчаливого сожаления. Да и у самого Джека появилось навязчивое желание приласкать к себе беднягу, выкупать и накормить, ни на секунду от себя не отпуская и не переставая шептать ему слова утешения.

Теперь ты понимаешь, почему Роджер ТАК на тебя смотрел?

В который раз проклиная появляющийся в самые неподходящие моменты и знатно раздражающий голос в собственной голове, брюнет начал красться обратно в гостиную. Если Фишер до сих пор сладко спит, ему точно не смогут помешать легкие шаги, но… Джек замер на месте, стоя в раскрытых дверях кухни и разглядывая стоящую впереди, за стеклянной балконной дверью, фигуру. Она была неподвижна; только изредка рука черной тени тянулась куда-то вверх и затем незамедлительно возвращалась на место, словно чуть выше кто-то тянул за невидимую нить, изображая из себя кукловода.

«Это точно Роджер?» – подумал Дауни, медленно приближаясь к балкону. «А вдруг кто-то…»

влез в дом посреди ночи и решил прежде всего постоять на свежем воздухе и полюбоваться ночным городом? Браво, детектив, может принесешь вору плед и теплое какао, мало ли он замерз и проголодался?

По-прежнему игнорируя едкие комментарии, появляющиеся в ушах, парень задержал дыхание и потянул на себя пластмассовую ручку двери. Фигура вздрогнула и поспешила обернуться.

– Джек? Черт возьми, чувак, не пугай меня так больше.

Дауни виновато пожал плечами, догадываясь, что этот жест друг не увидит в темноте, но точно почувствует, и пристроился рядом. Из открытого окна в лицо пахнул свежий ночной воздух, от которого поначалу прижлось слегка поежиться.

– Не спится? – шепотом спросил Фишер то ли парня, то ли себя самого, и в черной гуще вздрогнул маленький огонек зажигалки. Немного повилял из стороны в сторону, а затем рядом с ним вспыхнул заранее подставленный кончик сигареты, одинокой оранжевой точкой теперь выделяющийся из тьмы. Роджер блаженно улыбнулся.

– Ты это серьезно, Фиш?

Блондин подавил в себе смешок и выпустил изо рта первые клубы дыма. Тут же этот запах ударил в нос Джеку, и тот голодно облизнулся, продолжая дырявить глазами крошечный огонек.

– Я могу дать тебе, но только если ты сам попросишь. Предлагать тебе из своих рук я не буду, и не надейся.

Дауни сделал глубокий вдох, по-прежнему ощущая сигаретный дым на языке. Роджер не глуп, он отлично знает каждую из его слабостей, потому и ведет себя с виду как самый настоящий… «Это для твоего же блага», – раздалось в голове предупреждение, но парень поспешил отмахнуться от него и с ненавистью, в которой четко выражалось дикое и непреодолимое желание, взглянул на сигарету в чужих руках.

Мы платим деньги за свою смерть…

Так однажды сказал им учитель по истории, немного отойдя от темы лекции и углубляясь в смысл сказанных слов. «Если, упаси Бог, вы когда-нибудь, даже в самом страшном сне потянетесь к табаку, вспомните времена Второй мировой войны. Эту дрянь использовали, чтобы убивать людей и ослаблять мощь американской армии. Просто задумайтесь, что держите в собственной руке пистолет, неизвестно, заряженный или пустой, и каждый раз спускаете курок, выкуривая сигарету. Поначалу шансов умереть крайне мало, но позже вам все чаще и чаще будет попадаться пуля».

Подумай о своем будущем.

Джек протянул вперед руку, не решаясь произнести эту фразу, давая себе последний шанс и одновременно с этим борясь с внутренним голосом.

Вряд ли Шарлотта обрадовалась бы, узнав, что ты делаешь.

В темноте встретился глазами с Роджером, который стоял в беззвучном ожидании и тоже о чем-то думал.

Остановись, не совершай глупых вещей… что ж, ты сделал свой выбор.

Брюнет на мгновение перестал дышать, чувствуя пульсирующую в висках кровь и легкое головокружение. «Это будет лучшая сигарета в моей жизни. Давай, Джеки, просто скажи ему, что ты хочешь, что тебе ЭТО нужно».

– Пожалуйста, Фиш. Пожалуйста…

Роджер помедлил, но только самую малость, и темноту раскрасил еще один кусочек яркого пламени. Джек заворожено смотрел на огонь.

Еще не поздно отказаться, – раздалось в голове, но парень отмахнулся от этих слов, как от назойливой мухи. Казалось, он вечно может вечно стоять здесь, на этом балконе, вдыхая ночную прохладу и с радостным блеском в глазах принимая подрагивающими пальцами свою дозу яда. Ощутив в пальцах приятную легкость сигареты, Дауни сделал глубокую затяжку, с диким восторгом поглощая дым легкими.

Наконец, Фишер прервал давящую тишину:

– Как тебе?

– Это великолепно, – растаял в теплой улыбке брюнет, – пожалуй, лучшее, что случалось со мной за последний год.

– Но ты же понимаешь, что именно мы сейчас делаем?

Фишер высунул руку из окна и стряхнул скопившийся серый пепел. Джек замер, глядя на эти кружащиеся в воздухе серые песчинки.

– Думаю, да. Ты отдаешь предпочтение давней привычке и не хочешь отказывать себе в удовольствии. Не думаешь о последствиях – тебе глубоко наплевать, сколько осталось в пачке, если ты действительно хочешь курить; все равно на то, какой час, если эта имбирная печенька лежит прямо перед носом и просится в твои объятия, – парень замолчал, обдумывая свои слова, и также тихо продолжил, – тебя это совершенно не волнует. Знаешь, одна моя новая знакомая говорит, что такие люди не ограничены временными рамками, и потому чувствуют себя лучше. Гораздо лучше остальных. Что до меня, так я просто наслаждаюсь хорошими вещами в хорошей компании.

Оба дружно рассмеялись, но ненадолго, и прежде чем отправить в полет сигарету, Джек добавил:

– Все равно мы рано или поздно умрем. Не в наших силах это изменить.

Как бы невзначай бросив эту фразу, Дауни широко зевнул и, улыбаясь самому себе, между тем чувствуя в темноте невидимое присутствие стоящего где-то сбоку Роджера, развернулся к раскрытому окну. Холодные порывы разыгравшегося ветра умыли горячее лицо, принося с собой приятную слабость и умиротворение. На Бостон огромным ледяным куполом опустилась октябрьская ночь.

Глава 8

Спустя еще пять холодных до дрожи, серых и безрадостных осенних дней, Дауни шагал по Бейкон-Стрит, вздрагивая и поворачиваясь спиной к сухому ветру. На удивление, настроение парня было немного приподнято, и причин этой странности оказалось несколько. Одна из них, и, пожалуй, самая значимая и влиятельная – отсутствие проблем в школе. Джек долго не мог поверить в то, что его «отвратительный, аморальный поступок, не достойный воспитанного молодого человека» остался более-менее безнаказанным (единственным неприятным нюансом была ссора с Мэг во время его пребывания под домашним арестом). Совсем недавно, плетясь по школьному коридору, он ожидал самого худшего обращения, уже отрабатывал в голове ответы и ругательства, в то время как надоедливый голос услужливо их подсказывал, и приготовился к неприятностям.

Поэтому, когда брюнет осторожно скользнул в раскрытые двери кабинета истории, несколько любопытных пар глаз обратились к нему, но тут же потеряли всякий интерес, вновь возвращаясь к прерванным делам. Остальные же либо пожелали сохранять глубокое и презрительное молчание, либо и вовсе забыли о том инциденте. Только Кэти, сидевшая до этого времени одна и что-то сосредоточенно выводившая в собственной записной книжке, обернулась, и, всеми силами скрывая дикую радость и рвущийся наружу восторженный крик, бросилась другу на шею, едва не опрокидывая его:

– Наконец-то вернулся! Ты не представляешь, сколько всего интересного произошло за это время… А ты, кажется, немного похудел, – Джонс озабоченно оглядела потухшие глаза и глубокие серые синяки под ними. – И вообще перестал спать. Хэй, чувак, у тебя была целая неделя беззаботного отдыха, куда ты ее дел?

Я бы с радостью отдохнул, детка, – подумал про себя Дауни, – если бы не тратил все свое свободное время на размышления об угрозах Рокуэя и постоянное бегство от Мэг и ее дружков, зная, что моя безопасность полностью зависит от ее расположения духа.

Вместо того, чтобы выпалить это на одном дыхании и гневно оттолкнуть от себя девушку, Джек слегка приобнял ее за плечи и прижал к себе, но не переступая границу дозволенных дружбой правил:

– Не получилось хорошенько оттянуться. Ну, так что там с новостями, или ты повторишь все то, что рассказала по телефону?

Несмотря на ежедневные звонки, Джонс все же сумела выудить из своей памяти кое-что любопытное. К примеру, то, как огромный толстяк с именным бейджем на правой стороне груди, заключенной в узкую и слишком сильно обтягивающую каждую складку тела рубашку, ввалился на один из уроков и очень настоятельно попросил показать ему Джека. Правда, не понятно, что он впоследствии испытывал – злорадство или легкое разочарование – когда чуть позже покидал школу после продолжительного разговора с директором. Более того, она пересказала слух о том, что теперь Дауни терпеливо ждет исключения, и на этот раз все не ограничится недельным отстранением.

– Но это было давно, – успокоила его Кэтрин, увидев в глазах друга искренний ужас. – Сейчас все более-менее замялось, поэтому поводов для паники нет. Да и о тебе все на какое-то время забыли – скоро же осенние экзамены.

Брюнет тогда неловко плюхнулся на стоящий неподалеку стул и от навалившейся усталости на мгновение закрыл глаза.

Даже спустя столько дней, пролетевших слишком незаметно для Дауни, он помнил те секунды с невероятной точностью, словно они продолжались бесконечно долго и растянулись на весь октябрь. До сих пор ощущал слегка заметное покалывание в кончиках пальцев, какой-то непонятный звон в голове, словно кто-то поместил туда два металлических шарика и без устали колотил их друг об друга. Джек опустил веки, ставшие невероятно тяжелыми, и глубоко вдохнул, пытаясь снова обрести потерянный контроль над своим телом.

«Давай, соберись, если ты прямо сейчас заснешь или грохнешься без сознания – наживешь себе кучу неприятностей и привлечешь внимание. Тебе же это не нужно? Мало проблем, которые уже не дают тебе ни шагу спокойно ступить?»

А еще он прекрасно помнит руку, опустившуюся на плечо и доверительно его сжавшую. Парень, не глядя, накрыл ее своей, и впервые холод серебряных колец придал ему уверенности и помог сделать над собой усилие. Джек все же открыл глаза и удивленно посмотрел на склонившуюся к нему девушку, чьи кудрявые волосы щекотали шею.

– Знаешь, я все равно волновалась. Сложно это объяснить, но… Пожалуйста, будь осторожнее. Никогда не угадаешь, какой будет цена твоей следующей выходки.

Затем она тут же отстранилась, и весь оставшийся день вела себя совершенно обычно.

Об этом интересном случае и размышлял Джек, но, когда подошел к дому, который указала ему новая знакомая, застыл и не мог пошевелиться. Все это время под словом «дом» он понимал квартиру, ну или, быть может, занятый семьей целый этаж, потому, подойдя вплотную к железным воротам и окинув взглядом возвышающееся перед ним двухэтажное строение, не смог сдержать короткого: «Вот, черт…»

Дом был действительно огромен; небольшие окна на втором этаже и средних размеров дверь только сильнее подчеркивали чистоту светло-коричневых стен, а подстриженный сад и выложенная темным камнем дорожка вела прямо к деревянному крыльцу, которое, вероятно, с другой стороны дома превращалось в терассу.

Джек неловко улыбнулся, представив в своем воображении следующую картину. Вот вся семья Робертсонов приготовилась к ужину на свежем воздухе. Отец и мать очищают место на этой самой терассе, быстрыми и слаженными движениями переставляют кресла, чтобы в итоге расположить их полукругом, а в центре устанавливают небольшой стол. Из дверей дома показывается Хлоя, обеими руками придерживая круглый поднос с запеченной рыбой, и, оставив блюдо под родительским присмотром, убегает за следующим. Позже она появляется вместе с Рэйчел, неся сервиз, чайники и различные соусы в узких баночках.

Когда все основные приготовления завершены, Робертсоны, наверняка, приступают к трапезе (хотя в их случае нельзя исключить возможность предобеденной молитвы). Дауни как наяву увидел Хлою, аккуратно разрезающую свой кусок семги и обильно поливающую его пастой; Рэйчел, что-то оживленно рассказывающую и ковыряющую кусочки зелени в тарелке с салатом; миссис Роберстон, которая оценивающим взглядом пробегает по кушаньям и мысленно отмечает, что овощи надо бы нарезать солонкой, а не кружками; и, мистера Робертсона, увлеченно слушающего дочь и за обе щеки уплетающего свой обед. Полная идиллия.

Размышляя о хозяевах дома, Джек не сразу заметил, что перед ним возвышается чья-то невысокая фигурка. Женщина недоверчиво оглядела брюнета с ног до головы и открыла калитку, выходя ему навстречу.

– Вы что-то хотели, молодой человек? Если вам нужен мистер Джефферсон, то, огорчу вас, он уже год как переехал на кладбище. Обычно его почту оставляют вот здесь, в этом ящике, но я советую спустить письма в ближайший мусоропровод. Всего доброго.

Выпалив это, она осторожно прикрыла за собой дверцу, не позволяя незнакомцу заглянуть внутрь их уютного двора.

– Нет, мисс…

– Миссис Робертсон, – довольно холодно представилась леди и пристально уставилась в глаза нежданному гостю. Короткие светлые пряди волос женщины бережно укрывали ее плечи, словно легкий шарф.

– Оу, простите, – Джек в нерешительности почесал затылок. «Сказать ей, зачем я пришел? Глупости, а вдруг Рэйчел не объявила матери об этой прогулке, и я подставлю всех нас? Вдруг она сейчас рассвирепеет и бросится искать рыжую, а та будет плакать и кричать, умолять не трогать ее, потому что это все большая ошибка, и она понятия не имеет, кто я такой и что здесь забыл…»

Не все люди такие же, как Мэг, – ответил голос его мыслям, – так что давай, Джеки, смелее. Не заставляй никого ждать.

– Так зачем пришли? Вы не похожи на разносчика газет, – миссис Робертсон опасливо отступила на шаг от парня, назад, ближе к железной калитке и помощи, если такова ей потребуется. – Слушай внимательно и говори, что хочешь, но если ты со своими дружками снова разрисуете забор, я вызову полицию.

– Нет, что вы… Я пришел за вашей дочерью, она в курсе, но просила немного ее подождать…

– Странно, но Хлоя ни словом не обмолвилась о твоем приходе, – немного повеселела женщина и неуверенно посмотрела на стоящего перед ней молодого человека своими медового цвета глазами. – Наверное, подзабыла, но это ничего, она вечно витает в облаках в последнее время. Уж не из-за тебя ли?

Дауни улыбнулся и позволил себе засмеяться вместе с этой очаровательной дамой. Его удивляла абсолютно все, вплоть от самого дома и до каждого из живущих в нем; это казалось таким естественным, ненаигранным, таким живым и правильным, что создается ощущение, что это место оградило себя от тяжелого городского воздуха, грязных людей и похоти. Как будто после месяца пребывания в пустыне ты находишь небольшой островок, несешься к нему что есть сил, но все больше и больше сомневаешься в его реальности, а потом… боишься прикоснуться к зеленым листьям, опасаешься, что мираж исчезнет так же быстро, как и появился. И поначалу угрюмая недоверчивость, а затем веселый и жизнерадостный смех, эти переливающиеся на солнце глаза и пропускающие через себя лучи тонкие волосы не могли давать поводов даже для незначительной плохой мысли.

Я и не сомневался, что такие люди рождаются только в счастливых семьях. Нельзя излучать тепло и радость, если ты не был обласкан ими еще с раннего детства.

– Мне позвать ее? – снова нарушила на этот раз приятную тишину миссис Робертсон и уже было потянулась к ручке калитки, желая нырнуть в сад и первой обрадовать девушку, наверняка ничего и не подозревающую о приходе гостя, но Дауни быстро остановил ее:

– Нет, вы немного меня не поняли. Мне нужна Рэйчел.

– Рэйчел?!

Женщина отшатнулась от Джека и замерла с раскрытым ртом и застывшими в уголках глаз слезинками от смеха. Парень же твердо смотрел на ее лицо, пытаясь собраться с мыслями, но не зная, как успокоит эту любящую и теперь очень взволнованную и испуганную мать.

Чем дольше ты медлишь, тем быстрее возрастает вероятность того, что она сейчас закричит и бросится обратно в свой уютный замок, не забыв позвонить кому нужно. Поверь, после таких звонков ты сможешь навсегда забыть о поступлении в университет, работе, да и просто жизни в этом городе. Но как на это отреагирует Мэг…

– Выслушайте меня, только не бегите, пожалуйста, – Джек приблизился к женщине и с облегчением заметил, как та начинает успокаиваться и все более и более внимательно и заинтересованно его слушает. – Мне кажется, вы неправильно поняли мои слова. Да, я пришел именно за Рэйчел, а не за Хлоэй, и она об этом знает. Наверное, уже обе, но не в этом суть. Мы с вашей младшей дочерью просто друзья, ничего больше, вам не стоит беспокоиться. Я ни в коем случае не рассматриваю ее как девушку, хотя она великолепный друг, о котором можно только мечтать.

Выпалив все это буквально на одном дыхании, парень затих и выжидающе уставился на миссис Робертсон, улавливая каждую перемену в ее настроении и лице. К счастью, та полностью смягчилась и двинулась в сторону дома, маня Дауни за собой и рассказывая на ходу:

– Я провожу тебя внутрь, пока эта копуша будет собираться. Поверь, ждать придется, хоть и не очень долго – обычно Рэйчел не сильно заморачивается с выбором одежды. Интересно, почему она о тебе так ничего и не рассказала?

Миссис Робертсон обиженно хмыкнула и продолжила путь вдоль аккуратно подстриженных кустов. Джек же покорно шел за ней следом и не замечал, что и вовсе не слушает бормотаний женщины; его полностью поглотило окружающее здание великолепие. Ровный, без единой травинки газон с сочной на вид травой (вряд ли искусственной), небольшие пестрые клумбы, расположенные по какой-то особой, известной одним хозяевам, схеме, круглые шары-деревья, строгой колонной возвышающиеся около забора из темно-серых пик – все это выглядело слишком хорошо, чересчур вычурно и торжественно. Особенно странным казался сад на контрасте собственного жилья Джека, где привычным делом была ужасная вонь от тухлых продуктов и разбросанный по комнатам мусор. Парень не мог перестать удивленно оглядываться по сторонам.

– Чудесный вид, правда? – гордо спросила женщина, улавливая сильнейший восторг в чужих глазах, и легко поднялась по ступенчатому крыльцу. – Мой муж, Элиот, сам построил этот дом еще несколько лет назад, когда мы с детьми только собирались поселиться в Бостоне. По правде тебе скажу, здесь довольно шумно – гораздо спокойнее живется в Бруклине или Медфорде, уж я то знаю, о чем говорю. Мы колесили по всему Масачусетсу, прежде чем обустроиться в этом месте.

Сам того не заметив, Джек очнулся уже сидя на небольшом диванчике в гостиной чудного дома. Комнаты, казалось, были сделаны для проведения в них танцев или чего подобного – множество свободного от мебели и цветков в горшках (которые стояли на каждом подоконнике и в каждом углу) места давало немыслимый простор воображению. Глядя на уютно примостившуюся под белоснежным потолком хрустальную люстру, парень задумался: «Когда они успели обзавестись всем этим, если переехали несколько лет назад? Такой расклад кажется немного необычным, верно? Сначала семья живет где-то в другом месте, затем внезапно дается в путешествия по штату, а после покупает себе дом на немалую сумму денег…

«Нет, перестань так думать», – одернул сам себя Джек и благодарно улыбнулся миссис Роберстон на ее предложение поторопить Рэйчел. «Ты не хочешь так думать, но думаешь, потому что не можешь по-другому. Мэг научила тебя, что, если у людей хорошая жизнь, то они обязательно мошенники, убийцы или скрываются от уплаты долгов и налогов».

Наверху раздался быстрый топот маленьких ног, видимо, перескакивающих ступеньки лестницы, и другой, чуть менее спешащий и потяжелее. Не прошло и минуты, как в гостиную влетела рыжеволосая девочка, тормозя перед сидящим на диване Дауни. Ее средней длинны волосы на этот раз были аккуратно собраны в конский хвост, теперь уныло болтающийся на худеньких плечиках, а голубая блузка аккуратно заправлена в оранжевого цвета юбку.

– Ты сегодня решила полностью соответствовать своему прозвищу?

Рэйчел громко, но коротко засмеялась и задрала вверх губу, наигранно поворачиваясь к гостю спиной. Пышный подол юбки крутанулся вслед за ней.

– А ты, видимо, все такой же непроходимый зануда, – парировала девочка, но, мигом сообразив, что мама где-то поблизости, и подобными фразочками в стенах дома разбрасываться не стоит, добавила:

– Пойдем уже, если ты не хочешь просидеть в гостиной весь день. Который час?

Джек встал и двинулся за маленькой хозяйкой дома к выходу, бросая короткий взгляд на крошечный кружок циферблата и одновременно с этим сверяя свое время со временем на настенных часах комнаты.

– Половина второго. Ты стояла прямо перед часами, почему сама не посмотрела?

Рыжеволосая улыбнулась и, не реагируя на этот вопрос, словно и вовсе его не слышала, начала накидывать на себя куртку. Ненадолго замерла, борясь с десятком пуговиц и петель, а после снова удивленно посмотрела на Джека. Тот в нерешительности стоял в дверях.

– Это называется общение, мистер всезнайка. Какой смысл тогда двум людям находиться в одном помещении, если они оба молчат и могут самостоятельно завязать себе шнурки или налить стакан воды? Скучно. Поэтому я и спросила – поддерживаю нашу беседу.

Снова раздался звук шагов, и с кухни вышла миссис Робертсон, держа в руках заварочный чайник и в недоумении глядя на уже почти одетую дочь и ее друга. В чужих глазах мигом промелькнули калейдоскопом десятки всевозможных чувств, что бывает, когда на один и тот же предмет через прошедшие годы глядишь по-разному – будто в зрачки установили две новенькие блестящие линзы, и теперь все чудно и кажется совершенно другим и новым. Наконец, женщина обиженно воскликнула:

– А как же чай? Рэйчел, милая, неужели ты даже ничего не предложишь гостю…

Но девочка холодно перебила укоряющий материнский тон и засунула ноги в черные кроссовки.

– Мы пообедаем в кафе, мама. Это тоже часть нашей прогулки, так что, будет неправильно, если Джек наестся дома печенюшек или каких-нибудь конфет и потом примется язвить каждый раз, когда я захочу что-нибудь съесть. Так что нет, к сожалению, мистер Дауни вынужден будет пересилить себя и отказаться от такого заманчивого и щедрого предложения.

Закончив кутаться во всевозможные шарфы и размышлять над необходимостью зонтика, Рэй подбежала к матери и чмокнула ее в щеку, в то время как Джек продолжал извиняющее пятиться к выходу. Девочка тоже не стала терять свое драгоценное время, и вот уже через несколько минут они шли по Беркелей-Стрит, молча и быстрыми шагами разрезая улицу вдоль на две невидимые полосы.

«Эта та самая неприятная тишина, – подумала вдруг Рэйчел, – которая иногда просачивается между делом, и не дает тебе вымолвить ни слова. С одной стороны прекрасно понимаешь, что это всего лишь неловкая паузы, и ее легко можно прервать сказанной невзначай шуткой или чем-то подобным, но с другой… не хочется бросить что-нибудь глупое или неловкое, чтобы потом чувствовать себя пристыжено – тогда правильнее и вовсе не говорить, а только внимательно смотреть себе под ноги. Именно из-за такой тишины люди быстро прощаются и с головой окунаются в свое гордое одиночество, полагая, что, верно, здесь они никому не нужны».

– Как тебе моя мама? – тихо спросила девочка, не чувствуя на себе вопрошающего взгляда идущего рядом парня.

– Очень заботливая. И гораздо гостеприимнее, чем ты, рыжик.

– Да, она такая. Ярая перфекционистка. Все в ее жизни должно быть безупречным – если дочери ругаются, то это «неподобающее для леди поведение», если в спальне бардак, «нужно немедленно прибраться, неужели поддерживать чистоту так сложно», ну а ее грандиозное «чтение книг легко может заменить тебе общение с друзьями, хотя, будь Моэм или Шекспир одними из них, я бы забрала обратно свои слова». Ты не поверишь, как же сильно это выводит из себя! Иногда мне кажется, что я живу в совершенно другом мире с другими правилами, – вздохнула рыжеволосая и поникла еще больше.

– Чьи-то странности не должны влиять на твое восприятие мира, – пояснил Джек, сворачивая с улицы и перестраивая их маршрут в сторону Чайнатауна. – Если твоей матери нравятся правильные вещи – в этом нет ничего плохого, ведь в любом случае можно прийти к компромиссу. Ты не представляешь, как важно ценить то, что имеешь. Особенно семью.

Дауни глубоко вдохнул и с большим трудом сдержал начинающуюся в пальцах дрожь. Каждый раз воспоминания о прошлом отдаются ему вот так, не как у всех, будто он чертово исключение из общего слаженного и стройного уравнения. Некоторые сидят вечером под теплым пледом и пьют какао с плавающими в нем зефирками, пересматривают старые фотографии, кассеты, смеются и шепчутся о прошедшем – они ложкой черпают золотистый мед из своих банок, доставая его из самого низа и с любопытством глядя, как тягучая масса переливается на солнце и стекает обратно, мягкой гущей укрывая верхние слои… Джек же видит это совсем иначе, для него на дне банки только сухой шиповник, и чем больше ковыряешь его ложкой и пытаешься достать, чтобы хоть одним глазком взглянуть и вспомнить, тем листья с каждым разом все более и более мельчают, оставляя на своем месте колючие шипы, а ягоды переминаются в отвратительную кашу.

Такая вот банка со сладким.

Рэйчел виновато посмотрела на нахмурившегося парня и осторожно, почти шепотом спросила его, раздумывая, как бы ненароком не обидеть:

– А что случилось с твоей семьей? Что-то плохое?

От девочки не укрылось, как Джек вздрогнул и сильнее стиснул кулаки, так, что костяшки пальцев чуть побелели. Он явно не хотел говорить о таком личном с новой (и совсем недавней) знакомой, это было слишком сокровенное, слишком тайное, чтобы выкладывать первому встречному. «Эта мелкая не поймет, точно не поймет, с ее-то воспитанием. Гораздо лучше…»

оставить свои проблемы при себе, запереть их где-нибудь глубоко-глубоко и терпеливо ждать, пока не начнут гнить прямо внутри тебя – это ты имеешь в виду, Джеки?

– Я позже расскажу тебе, – коротко бросил парень, снова закутываясь в мысленный кокон и по-настоящему жалея, что прогулка не задалась с самого ее начала. Теперь даже ненадолго выглянувшее солнце слепило глаза и раздражало, и казалось, будто весь окружающий мир решил «помочь Джеку сойти с ума».

– Хорошо, извини.

Рэйчел опустила голову, пытаясь не смотреть никуда, кроме как под ноги. «Черт, ну зачем я спросила! Видно же, что это него для колкая тема, а ты… Глупая, глупая! Не можешь ни слова сказать, никого не обидев. Интересно, почему он еще не ушел от тебя? Да и куда мы вообще?»

Девочка осторожно посмотрела на лицо Дауни, как бы случайно отмечая его мрачность и холодное безразличие. Затем огляделась по сторонам и резко стукнула нового друга по плечу, разыгрывая искреннее удивление:

– Куда ты нас завел? Хочешь меня похитить, а потом продать каким-нибудь злостным типам в подворотне?

Дауни выдавил из себя слабую улыбку и, не сбавляя шаг чуть быстрее прогулочного, разъяснил ровным тоном:

– Если бы я и хотел сделать с тобой что-нибудь в этом роде, то, во-первых, не стал бы показываться на глаза твоей родне. Во-вторых, не позволил бы тебе узнать обо мне столько всего, иначе ты можешь использовать эту информацию против. Ну, и в-третьих, я не пошел бы сейчас с тобой в Старбакс.

– Старбакс? Серьезно!? Я не была там сто лет! Он маленький и уличный, где можно брать только напитки, или это действительно кафе?

– Поверь, ты сможешь накупить там столько сладкой гадости, сколько тебе захочется. Ты ведь так и не начала заниматься спортом?

Брюнет предусмотрительно отодвинулся на шаг от закипающей Рэйчел, именно в тот момент, когда ее кулак набирал скоростью и просвистел в воздухе точно там, где прежде была рука Джека. Рыжеволосая на это только презрительно фыркнула.

***

– Вы уже готовы сделать заказ? – грузная женщина с румяным дружелюбным лицом подошла к столику, легонько постукивая кончиком карандаша о твердую корочку блокнота. Джек театрально поднял вверх руки, всем своим видом показывая, что уступает даме, и официантка обратилась к Рэй с подобным вопросом.

После того неловкого разговора они шли в ноющей тишине, прерываемой лишь короткими указаниями парня касательно дороги к кафе, поэтому, когда двери заведения распахнулись, и в лицо ударил терпкий аромат свежего кофе и пекущегося теста, девочка не смогла удержаться от облегченного вздоха. Все же шум столовых приборов, чужих спокойных голосов и льющейся откуда-то сверху приятной музыки в разы лучше молчаливой враждебности. Похоже, Дауни придерживался того же мнения.

– Мне, пожалуйста, один ванильный коктейль со взбитыми сливками и клубникой, – начала перечислять Рэйчел, задумчиво глядя в меню и в очередной раз пересчитывая в уме данные матерью деньги, – и творожный пудинг. И, будьте так любезны, одну лишнюю ложечку.

Женщина понимающе кивнула и испытывающее посмотрела на второго посетителя. Тот наклонился и неотрывно глядел на собственные руки, будто желая прожечь в них огромную дыру. Очнулся он от глухого и кислого голоса:

– Молодой человек, вы будете что-нибудь заказывать, или я могу идти?

«Тебе же на самом деле некуда спешить», – подумал про себя Джек, переводя более осмысленный взгляд на официантку. «Это твоя работа. Ждать, пока гость не сделает свой выбор и, наконец, не закажет свой несчастный капучино или яблочный пирог, и уйти с полностью испорченным настроением, устало положить листок с заказом на стол бармена, а после бросить короткий взгляд на наручные часы и терпеливо вынести последние шесть часов рабочего дня, натянув на лицо бессовестную и неискреннюю ни на цент улыбку. И ты прекрасно знаешь, по моим глазам видишь, что я сдерживаюсь от какой-нибудь неприличной грубости только из-за присутствия этой рыжей… Считай за подарок свыше».

– Мне один черный кофе без сахара, молока, сливок и всего того, что вы захотите туда положить. Благодарю.

– Отлично, – женщина сделала пару черточек в записной книжке и с видимым облегчением отчеканила, – ваш заказ будет готов спустя несколько минут. И, последнее, могу я узнать ваши имена, чтобы мы могли написать их на ваших напитках?

– Нет. Не стоит.

Дауни демонстративно закатил глаза, предвидя, что девочка захочет вмешаться и мысленно проклиная ее за это, но в то же время с легким интересом наблюдая происходящее. Робертсон не стала медлить:

– Извините его, он просто не знает ваших правил. Меня зовут Рэйчел, а этого грубияна – Джек.

– Замечательно, – с напускным весельем ответила работница, борясь с сильным желанием отвернуться от парня и продолжить общение с милой гостьей. – Ждите, пока не услышите, что заказ готов. Хорошего дня.

– До свидания, – крикнула Рэй вслед удаляющейся тучной фигуре, и сердито посмотрела на все еще молчащего Джека. Он так и сидел, чуть повернутый в сторону окна от основного прохода между столиками, задумчивый и слишком унылый для сегодняшнего дня.

«Давай, Рэйчел, ты знаешь, что его гложет, знаешь, что ему срочно нужно высказаться. Можешь либо подтолкнуть его к рассказу, либо перевести тему, хотя во втором случае шансы развеселить или просто вернуть в обычное состояние этого ненормального крайне малы. Действуй, или он и дальше будет пожирать глазами тебя и остальных посетителей этого кафе».

– Джек? – девочка позвала находящегося в прострации парня и, наконец, спросила первое, что только смогло прийти ей в голову. – Почему ты выбрал именно это место?

Брюнет несколько раз глухо щелкнул пальцами, и, когда звук стал громким и более четким, тут же утонув в шумной суете помещения, пожал плечами:

– Не знаю. Если честно, сегодня утром, прежде чем выйти из дома и направиться к тебе, я думал о конечном пункте нашей прогулки. Мы, конечно же, могли бы побродить по городу или снова зависнуть в парке, но я не успел перехватить ни куска с того момента, как только встал. Ну или самую малость. Так что кафе или закусочная – лучший вариант. Да и вообще… В этом что-то есть, понимаешь?

Не успел парень договорить, как со стороны кассы прозвучал короткий звонок, и звучный мужской голос отчеканил:

– Мисс Рэйчел и мистер Джейкен, ваш заказ ожидает у кассы. Мисс Рэйчел и мистер Джейкен…

Рэй тут же беспрерывно захохотала, едва только диктор произнес последнее слово, и кафе вновь поглотили другие звуки. Джейкен… А она, в свою очередь, так долго размышляла над прозвищем, хотя бы таком же обидном, как «рыжик», делала записи, сравнивала. Кто бы мог подумать, что обыкновенный поход в Старбакс так ей в этом поможет!

– Джейкен, будь другом, – девочка едва ли могла внятно говорить, постоянно давясь раздирающим горло смехом и чувствуя, как тот отдается легкой, но приятной болью в висках, – забери заказ.

Молчаливый и серый, как одна большая и недовольная жизнью туча, Дауни выплыл из-за стола и, одновременно с этим проклиная каждого человека в этом здании, подошел к кассе. Обеими руками ухватил поднос, на котором опасно раскачивались два стакана, а затем установил его перед уже успокоившейся Робертсон.

– Спасибо. Выглядит аппетитнее, чем в меню, правда?

Действительно, прозрачный стаканчик с небольшими холодными каплями снаружи, в котором плавала шапка из сливок с клубничной посыпкой, и целая тарелка молочного цвета пудинга, заправленного шоколадом, были восхитительны. Даже кофе Джека – казалось бы, самая невзрачная часть обеда – выглядел привлекательно за счет приятного запаха и поднимающегося от крышки пара.

Девочка притянула коктейль ближе, а тарелку с лакомством оставила на середине стола. Невозмутимо взяла свою ложечку и отломила первый кусочек, медленно жуя и при этом блаженно улыбаясь.

– Вторая – тебе, – пояснила Рэй, делая ледяной глоток из стакана. – И даже не думай отпираться, я знаю, что ты тоже голоден, и, более того, одна я с такой порцией не управлюсь.

Джек с радостью в душе согласился и даже позволил себе растаять в довольной улыбке. Только спустя минуту его лицо вновь стало серьезным и сосредоточенным, как тогда, во время прогулки в парке – даже глаза будто потемнели и превратились в два задумчивых карих огонька.

Ты же не собираешься делать того, о чем думаешь, правда? Мы оба знаем, к чему это может привести – ты зависим и слаб, когда люди знают твои секреты. Не позволяй этой девчонке прикасаться к своим демонам…

– Рэйчел, ты можешь меня выслушать?

Рыжеволосая уверенно кивнула и отпила еще немного коктейля, подаваясь вперед и тем самым давая понять, что она полностью готова впитывать в себя каждое слово.

– Понимаешь, это не так просто, как ты думаешь – взять и рассказать что-то человеку, которого ты едва знаешь. В этом, конечно, есть свои плюсы – можно выстроить историю так, как тебе того хочется, и она не будет ложью, а так, лишь небольшой недомолвкой, ведь слушающий тебя не сможет это проверить. Но какой смысл лгать? Поэтому я чувствую, что стану свободнее и чище, если доверюсь кому-то, посвящу в свои проблемы, но… Могу ли я рассчитывать на взаимную поддержку и преданность, Рэй?

Джек опять крепко стиснул кулаки под гладкой крышкой стола, выжидающе и почти умоляюще глядя на девочку. Та растерянно мешала напиток трубочкой, а недоеденный кусочек пудинга так и лежал на ложке в ее руке. Наконец, она тихо, почти не своим, а каким-то тонким и хриплым в то же время голосом ответила:

– Люди бывают жестокими. Эта как лотерея, и ты никогда не сможешь предугадать, какой человек находится перед тобой в данный момент. Он может говорить одно, а думать о совершенно ином и гадком – только тебе решать, веришь ты ему или нет. Я не стану принуждать тебя к рассказу. Ни в коем случае. Сделай это, когда почувствуешь себя ужасно или когда поймешь, что поделиться нужно немедленно, иначе тебе сорвет крышу. Главное, чтобы ты сам захотел мне довериться – тогда я пойму и выслушаю, даже не сомневайся.

После этих слов девочка как ни в чем не бывало принялась доедать свою часть десерта, а Джек с раскрытыми от удивления глазами наблюдал за каждым ее движением.

«То есть, она согласилась, но дала мне шанс передумать. Неплохо, очень даже неплохо. Пожалуй, оставим на потом сопливые откровения и переживания».

– Знаешь, – Рэйчел быстро дожевала и участливо улыбнулась парню, – ты можешь попробовать кое-что. Да, это великолепная идея!

Последняя фраза была произнесена слишком уж громко, и теперь два соседних столика с любопытством замолкли и обернулись в их сторону. Робертсон поспешила исправиться и понизила голос, все еще восторженно повторяя:

– Просто замечательно! Если ты не можешь рассказать о своих проблемах, так напиши! Заведи свой личный дневник и записывай все, что вздумается.

Дауни протестующее замычал и покачал головой:

– Ты хочешь присоединить меня к армии маленьких девочек, клеющих бабочек и милых щенят в свои разрисованные каракулями тетрадки? Глупости, взрослые люди не решают так свои проблемы. Они беседуют с друзьями за кружкой хорошего пива в баре, ходят на приемы к психотерапевту…

– Тогда почему ты просишь моей помощи? – Рэй удивленно уставилась на Джека, и, видя, что ответ дается ему крайне тяжело, добавила: – Почему не идешь к своим друзьям?

Дауни усмехнулся, представив на мгновение, как он сидит перед Кэти, в то время как та наносит тысячный слой пудры на накрашенное лицо, и слезно рассказывает о своих проблемах. Или как Роджер увлеченно играет в компьютер и краем уха слушает причитания друга, изредка и почти всегда наугад поддакивая и со всем соглашаясь.

– Хорошо, я тебя понял. Что мне нужно сделать? Чертить закорючки в блокнотах и приносить их тебе?

– Нет, что ты. Все куда проще. Во-первых, не обязательно доверять кому-то свои записи – важен сам факт того, что ты пересилил себя и высказался, пусть всего лишь на бумаге. Если появится такое желание, ты можешь показать мне, но этого не случится, верно? Во-вторых, не относись к этому, как к заданию или пытке, а преврати в ежедневное правило. Если будет сложно что-то написать, можешь пожаловаться на ужасную Рэйчел, которая жестоким образом заставляет тебя вести этот глупый и бесполезный дневник.

Робертсон с довольным лицом положила ложечку на поднос и грустно оглядела свой недопитый коктейль. «Почему-то мне кажется, что это ему поможет. Я не практикующий личный психолог, но, когда грустно или тошно, нужно вытаскивать из себя этот гной, неважно, куда – на бумагу или делиться им с кем-то и медленно размазывать по чьему-то лицу. Иначе можно просто свихнуться от груза накопившихся проблем».

– Ты закончила, рыжик? – спросил Джек и встретился с виноватой улыбкой и легким кивком головы в сторону молочного напитка. – Это ничего, попробуем по-тихому пронести мимо персонала. Давай сделаем так: я заплачу и отвлеку официантов, а ты тихо вынырнешь из кафе со стаканом. Встретимся на улице, идет?

– А если нас поймают? – Рэй испуганно вжала плечи и с опаской огляделась по сторонам. – Что они могут нам сделать?

– Думаю, устроят истерику на всю улицу и сообщат в школу. Может быть даже пойдут к родителям, – Джек озабоченно скривил губы и, как и ожидалось, отметил в чужих глазах неподдельный испуг. Он поспешил добавить:

– Но этого не произойдет, если будешь точно следовать моим указаниям, ясно? Жду на выходе.

Бросив это, Дауни протянул руку, требуя части денег за заказ, и, когда получил из дрожащих пальцев чуть измятые купюры, двинулся к кассе. Девочка не стала провожать брюнета глазами и терять драгоценное время, а потому схватила стакан и юркнула влево, встав за угол и осматривая зал в поисках возможной опасности. Щупленький паренек в фартуке и моющая окно снаружи уборщица – мелочи, но и их нужно учесть для успешного проведения операции.

В детстве Робертсон часто играла с сестрой и отцом в подобные игры: они делились на отряды и рассыпались по саду, создавая себе воображаемые крепости и убежища в кустах, на деревьях или в высокой траве, и, когда из дома раздавался сигнальный гудок, ползли по земле, перебегали из одного укрытия в другое, только бы остаться незамеченными. Из-за такой неплохой подготовки в летнем лагере Рэй присвоили значок «смелого и проворного бойца», который она потом с гордостью носила на правой стороне кофточки, словно это и вправду была боевая награда. Тогда эта картонная звездочка с прикрепленной к ней булавкой казалась рыжеволосой чем-то восхитительным, воплощенным в предмете идеалом, к которому она так долго стремилась и, наконец, заслужила в непростой битве.

Если бы сейчас тебе дали такой же бумажный ошметок, ты бы недоуменно улыбнулась и избавилась от него спустя несколько минут. Печально это осознавать.

Выбросив из головы лишние мысли, девочка прижала стакан с напитком ближе, прямо к быстро колотящемуся сердцу. «Всего десять шагов, Рэй, давай, сделай их, ведь сейчас ты вызываешь больше подозрений, чем если бы шла к выходу». Равнодушная маска на лицо, расправленные плечи, задумчивый взгляд – и Робертсон осторожно пошла к двери.

Шаг – кажется, или кто-то посмотрел на нее слишком вызывающе?

Второй – почему в кафе стало так тихо? Неужели на нее обратили внимание все посетители, и теперь затаили дыхание, разом умолкли, изредка перешептываясь и насмехаясь над каждым ее действием?

«Перестань думать об этом, у остальных есть дела поважнее, нежели наблюдать за идущей на улицу рыжеволосой девчонкой… Ты уже почти у своей цели, почти пришла, осталось только протянуть руку, и…»

Дверь легко распахивается наружу, позволяя Рэйчел вылететь из помещения и глотнуть свежего теплого воздуха. Но девочка не давала себе передышку до тех самых пор, пока не оказалась на достаточно большом расстоянии от Старбакса, таком, с которого совершающий свою вылазку Джек смог бы ее увидеть. Облегченный вздох тут же вырвался из напряженной груди.

Так глупо гордиться тем, что ты сделала, хоть ты и гордишься. Наверняка, Дауни пришлось куда хуже, или его уже поймали и вот-вот поведут в полицию, а ты стоишь здесь и чему-то радуешься.

Не успела Рэй подумать о всех тех бедах, которые могут ожидать парня в случае провала, как он невозмутимо вышел из кафе и, даже не оглянувшись назад, подошел к замершей от волнения подруге. Та не смогла не похвалиться:

– У нас получилось, да? Вышло же? О, Господи, я так старалась, чтобы меня не поймали, уже несколько раз успела пожалеть…

– Слушай, рыжик, – брюнет бесцеремонно перебил девочку и отхлебнул остатки горького кофе, слегка при этом поморщившись, – я должен тебе кое-что сказать. То, что мы сделали – совсем неплохо, и я не хочу, чтобы ты грустила или винила себя. Все обошлось.

Парень начал медленно и незаметно удаляться в сторону от замешкавшейся Рэйчел, и, когда возможные пути отхода были им отмечены, продолжил чуть живее и с наигранным сожалением:

– Правда, есть один маленький нюанс. Дело в том, что… выносить напитки из этого кафе не было запрещено. Конечно, я хотел тебе рассказать, но ты так живо отреагировала на мою шутку, что я решил тебя не трогать и позволить отыграть роль до конца…

После Дауни еще не раз мысленно возвращался в тот день, проигрывая его в памяти снова и снова. Ведь не зря же самые великие и не очень люди так восхваляют чудесные способности нашего мозга и советуют уделять размышлениям хотя бы несколько свободных минут – Джек тоже старается придерживаться этого простого правила с тех пор, как умерла Шарлотта, и свободного времени появилось более, чем достаточно. Поначалу было сложно справляться с быстрым и сильным потоком несущихся и накрывающих с головой мыслей: они захлестывали, не давали вынырнуть, сдавливали быстро поднимающуюся и опускающуюся в сдавленном крике грудь и постоянно долбили по голове, заставляя ее раскалываться на части от боли. В такие моменты парень мог лишь лежать и молча глотать слезы, не в силах справиться с собой и некогда ничтожными, но теперь такими дорогими и неприкосновенными воспоминаниями. Потом медленно начало приходить осознание, и блокировать такие мысли стало чуть легче. Этот выводящий из себя звук в его голове сперва был далеким эхом нежного маминого голоса, а теперь окончательно изменился, превратившись в язвительное и надоедливое, хотя иногда даже услужливое, «Я» Джека – своего рода броня, спасающая от ностальгии и грусти.

Наконец, спустя долгие несколько месяцев, Дауни удалось обрести контроль над разумом, а рассмотрению и расщеплению предавалось лишь то, что хотел сам хозяин. Больше никаких ненужных эмоций, истерик и долгих терзаний – на смену всему этому пришли рациональность и холодная расчетливость.

Потому, бродя по городу или же уставившись в потолок спальни отстраненным взглядом, Джек в тысячный раз вспоминал то самое семнадцатое октября, когда посиделки в кафе вылились в задушевный разговор, и парень впервые почувствовал свою зависимость от этой рыжеволосой девочки. Он мог в любой момент описать выражение ее лица, когда в пропахших свежей выпечкой стенах впервые раздались предложения о помощи; как Рэй сосредоточенно смотрела в глаза напротив, в задумчивости касаясь пальцем кончика веснушчатого носа и иногда слегка прищуриваясь, словно она действительно хотела помочь. Как будто ей было не все равно, не наплевать. Но это воспоминание тут же сменялось другим, еще более интересным – Дауни помнил каждую малейшую детальку. То, как он сам не смог удержаться от рвущегося наружу смеха, и, вопреки своему желанию скрыться от рассерженной девочки, подошел к ней и не сопротивлялся, когда ее кулаки слабо, но все же весьма ощутимо, колотили по плечу и спине. Или бледное лицо, мигом покрасневшее от смущения и злости, а затем крики, смех, полусерьезное возмущение, оправдания и пролитый на холодный асфальт давно всеми забытый молочный коктейль…

Глава 9

Тем же вечером, когда Рэйчел, уставшая, но довольная и счастливая, заперлась в своей комнате от всяческих расспросов и любопытных взглядов, миссис Робертсон не находила себе места. Еще в обед, стоило только дочери и ее сомнительному на вид другу покинуть дом, Джанетт тут же бросилась в гостиную, туда, где после утреннего перекуса муж читал свежий газетный выпуск.

– Дорогой, ты это видел? Видел же?

Привыкший к чрезмерной эмоциональности и раздражительности жены Элиот поднял на нее глаза, все еще держа «Таймс» раскрытой в своей руке. Его обыкновенно задумчивое овальной формы лицо кажется, вытянулось еще сильнее (обе девочки не забывали отпустить шутку о том, что оно очень похоже на длинный воздушный шарик, из каких обычно вяжут надувных собак или фламинго):

– О чем именно ты хочешь мне сказать, Джанетт?

Женщина принялась выписывать по комнате маленькие круги, что-то непрестанно бормоча себе под нос и то кивая, в знак согласия, то прицокивая и качая головой. Ее всегда безупречные волосы окрасились оранжевым в отблеске солнечного света. Наконец, Роберстон решился прервать этот непонятный для него спектакль:

– Что-то случилось, милая?

Она резко остановилась и посмотрела на мужа так, словно впервые его видит и не имеет ни малейшего понятия о том, что они вместе делают в гостиной. У Джанетт случались подобные выходки, но не очень часто – слишком глубоко закрываясь в собственных мыслях, хозяйка дома порой очень долго выпутывалась из этого плена, тяжело осознавая происходящее вокруг нее. На этот же раз все прошло более-менее мягко; женщина решительно направилась в сторону стоящего неподалеку дивана и села на самый его краешек, не переставая удивленно смотреть на мужчину.

– Ты сейчас серьезно? Смеешься надо мной, да? Случилось, кое-что случилось, занятый только собой папаша, которого не волнует жизнь и проблемы собственной дочери! Если бы ты хоть немного обращал внимания на свою семью, на наших детей, то заметил бы, что именно произошло!

Элиот устало выдохнул и отложил утреннее удовольствие в сторону, полностью обращаясь к бьющейся в истерике супруге и ласково, немного даже взволнованно, спрашивая:

– Ты имеешь в виду того молодого человека, который зашел за Рэйчел несколько минут назад? Я слышал их голоса, уверен, ты напрасно переживаешь.

Джанетт хрустнула пальцами и грустно посмотрела на сидящего напротив нее мужчину так, словно он был ничего не понимающим ребенком. Подобные споры, едва не перерастающие в ссору, случались в этом доме довольно редко, и единственной их причиной был характер миссис Роберстон. И если с ее желанием окружить себя идеальными вещами, людьми и безупречной жизнью домашние могли иногда мириться, то иногда этот отчасти нездоровый перфекционизм становился поводом для всплеска эмоций.

– Почему ты так спокойно на это реагируешь, Элиот? Ей всего тринадцать лет, а он выглядит как затравленный наркоман, ищущий легкую добычу в лице нашей малышки! Все его слова о дружбе и честности – полная чушь, и я ни за что в это не поверю. Моя дочь никогда не будет общаться с такими персонами! Вставай, поднимайся сейчас же, мы должны поехать…

Робертсон резким взмахом руки оборвал кричащую жену и протянул руку к небольшому чайному столику, на котором высилась гора всевозможных печенек и маленьких шоколадных конфет. По-прежнему не говоря ни слова, взял кружочек шоколадной вафли и отправил в рот, усердно жуя и намеренно громко хрустя своим лакомством. Затем запил молоком с этого же стола и только после мягко и тихо, едва слышимым шепотом, ответил:

– Ты себя не слышишь, дорогая, – начал он, с неохотой выдавливая из себя последнее слово и делая на нем особое ударение, – ни себя, ни меня тем более. Перестань так голосить, иначе и моему терпению скорее придет конец.

Робертсон сделал небольшую паузу, ожидая, что сейчас в его адрес вылетят пара-тройка гневный оскорблений и обвинений, или вот-вот истеричная Джанет гордо поднимется с дивана и, бросив презрительный взгляд назад, быстро уйдет по направлению к кухне. Нальет бокал красного вина и с жадным блеском и невыразимой, наигранной всеми силами тоской в светло-карих глазах сделает глоток, затем еще и еще один, сдерживая рвущиеся наружу рыдания и размышляя о своей ненужности и никчемности.

Вопреки всему она осталась на месте, поникшей и опущенной книзу головой напоминая сломанную куклу.

– Вот и отлично. А теперь вернемся к нашему разговору. Тебя не устраивает новый знакомый Рэйчел, и поэтому ты хочешь вмешаться, я правильно тебя понял? – Элиот требовательно протянул раскрытую ладонь, и, получив неуверенный кивок, резко сжал ее в кулак, и на запястье отчетливо проступили вены. – Поддерживая мысль о равенстве всех людей в мире и уважении их прав, ты не считаешься с правами своей дочери, если намерена запретить ей общаться с теми или иными лицами только из-за собственной неприязни к ним. Теперь понимаешь? Она не будет вечно под твоим колпаком, Джанетт, и чем быстрее ты это осознаешь и примешь, тем проще будет твоя дальнейшая жизнь.

Закончив рассудительный монолог, мужчина прошел на кухню и вернулся оттуда с новым стаканом молока, полным до краев. Мгновенно осушил его и, отставив в сторону, присел к жене на диван, приобняв ее за острые плечи.

Сама же Робертсон никак не могла принять свою очевидную ошибку, и потому не шевелилась, ожидая реакции и следующих слов супруга. Она прекрасно знает, что мягкость Элиота не позволит ему уйти и оставить поникшую жену в одиночестве, он слишком нежен, слишком заботлив и трогателен этой своей вечной обеспокоенностью. Не требовалось никаких скандалов и криков, чтобы заставить этого человека почувствовать себя виноватым, а потому ей оставалось просто сидеть и терпеливо ждать, пока жалость не возьмет верх над справедливостью. Наконец, Роберстон примирительно поцеловал любимую в шею и прошептал в ее ухо:

– Я хочу поступить честно, как по отношению к тебе, так и к Рэй. Давай на время отложим эту ситуацию, так же, как ты откладываешь семена в надежде посадить их потом, как-нибудь на следующей неделе, когда погода будет благоприятнее всего, – оба слегка улыбнулись, и хозяйка дома расслабилась в теплых объятиях. Да, она действительно грешила, оставляя некоторый дела на будущие дни, и вся семья Роберстонов знала, что неделя незаметно растягивается на месяц, тот на сезон, а злосчастное «потом» превращается в липкую бесконечность, к которой не следует прикасаться. – Отложим, но не забудем. Не думаю, что сейчас от Рэйчел можно будет услышать что-то трезвое и убедительное, когда она вернется с прогулки. Признаться честно, я и сам очень часто держу некоторые слова при себе, а делюсь ими только после тщательного обдумывания – такова уж привычка. Давай поговорим с ней об этом новом знакомом завтра утром? Не сомневаюсь, что за столом она будет чувствовать себя комфортнее, чем припертая допросом к стенке, да и твои фирменные оладья могут сделать ее куда сговорчивее.

Джанетт счастливо закивала головой и вскочила с места, заранее начиная строить примерный план грядущей беседы и набрасывая опорные фразы на воображаемый бумажный лист. Элиот только тяжело вздохнул и продолжил чтение газеты, думая про себя: «Сумасшедшая. Таким законы не писаны».

***

На следующий день, как и было задумано в голове у Джанетт, утренний прием пищи представлял собой не просто ее поглощение. Пересмотрев десятки книг с различными советами о проведении важных разговоров с детьми, два часовых фильма на эту же тему и бесконечное число интернет-советов от обеспокоенных этой темой мамочек, женщина теперь сидела за столом, с привычной радостью наблюдая за тем, как члены ее семьи расправляются с завтраком. Сама же она нисколько не спешила и переводила хитрый, но немного заспанный взгляд с одной дочери на другую, затем на мужа и обратно на уплетающую горячие оладьи Рэйчел, ждала подходящего момента и, наконец, решилась.

Стоит понимать, что подобные «выуживания» информации из детей не могут привести ни к чему хорошему, – утверждал один из сидящих перед камерой психологов, чье лицо и голос заметно искажались на экране, а сидящая с банкой пломбира Джанетт увлеченно кивала и перекладывала планшет из одной руки в другую. – Вы должны на начальном этапе воспитания создать атмосферу дружелюбия в ваших с детьми отношениях. Иначе все дальнейшие действия будут просто бессмысленны. Однако, камера в очередной раз перескочила на другое, чуть полноватое и потное лицо, и завязался обыденный для передачи спор. – А что, если изначально мать не смогла найти контакт со своим ребенком и не нащупала эту самую нить, с помощью которой может его контролировать без всяких помех? Вы хотите сказать, что она должна опустить руки и прекратить любые попытки, ведь, послушав вас, мой дорогой, молодые мамочки скорее всего так и сделают. Зал ахнул, и вместе с этими невидимыми людьми замерла в ожидании и миссис Роберстон. Первый человек спокойно возразил, уверенно глядя на телезрителей и поднимая руку в успокаивающем жесте: Ни в коем случае. Я не спорю с тем, что, разумеется, бывают случаи, когда отношения между детьми и родителями не залаживаются изначально – возможно всякое, и, пожалуй, не будем углубляться в подробности. Но при таком раскладе как раз самое важное, так это не сдаться и не опустить руки. Понемногу, по капельке, быть может даже без видимого прогресса вы должны расположить к себе свое чадо, стать верным другом и надежным защитником в его глазах. Попытайтесь просто поговорить с вашим ребенком, и я уверен, что результат не заставит долго себя ждать.

Поэтому сейчас был самый подходящий для такого рода беседы момент. Лучше и придумать нельзя. Сделав небольшой глоток обжигающего какао и затем тщательно облизав губы, женщина ненавязчиво, как бы между делом, спросила:

– Как прошел ваш вчерашний день? Что-то интересное или новое?

Элиот грозно уставился на мило улыбающуюся жену и хотел уже было погрозить ей пальцем, но Хлоя довольно сухим голосом начала рассказывать:

– Ничего необычного, мам. Мне даже кажется, что выходные гораздо отстойнее школьных будней.

– По-моему, ты глубоко заблуждаешься, детка, – ответила сладким голосом блондинка и добавила, уже развернувшись ко второй дочери, – просто найди занятие себе по вкусу. А ты, Рэй? Как дела у тебя?

То ли из-за слишком странного поведения мамы, то ли всему виной были эти лживые участливые нотки в каждом ее слове, но Рэйчел мгновенно насторожилась. Аппетит, словно по команде, исчез, и теперь девочка задумчиво ковыряла вилкой подостывшее тесто, пропитанное сладким сиропом.

– Тоже неплохо. Наверное, даже немного лучше, чем у Хлои, – ограничившись таким коротким ответом, рыжеволосая с неохотой отправила очередной кусочек в рот, усердно жуя и всем своим видом показывая, что на длительный разговор можно и не рассчитывать. Джанетт, кажется, была совершенно иного мнения.

– Ну, детка, не скромничай. Кстати, а как там твоя прогулка с тем юношей?

Рэйчел задумчиво опустила глаза в тарелку. Ответить честно и подробно было бы правильным, но, учитывая характер миссис Робертсон, почти немыслимо. И не потому, что она не внушает доверия или не заинтересована в рассказе, нет, ни в коем случае – дело в том, как эта женщина умеет слушать. Поначалу молча, позволяя тебе полностью раскрыться и передать все свои накопленные эмоции через слова, затем – начиная постепенно задавать легкие и непринужденные вопросы, словно хочет всего-навсего уточнить ту или иную деталь. И, в конце концов, напирает с нравоучениями, жизненными и бесценными советами, которые девочка больше ни от кого в этом жестоком мире не услышит. После нескольких минут нудных нотаций остается лишь побежденно уткнуться в согнутые руки и тысячу раз пожалеть о том, что вообще решился прийти в эту комнату и чем-то поделиться.

Таких безрадостных рассуждений Рэйчел придерживалась всегда, но ситуация повторялась снова и снова.

Раскроешь рот – и будешь слушать ЭТО до конца завтрака, а в школу пойдешь с отвратительным настроением. Чего ты добиваешься, пчелка? Мало проблем, верно? Помолчи, соври какую-нибудь чушь и не рассказывай ей ничего, иначе вся семья будет «безмерно тебе благодарна» за будущее шоу.

Рэй глубоко вздохнула и посмотрела на маму. Та спокойно и не подавая виду допивала утренний напиток, ловко запечатывая рвущееся из нее любопытство глубоко внутри.

– Было весело, – девочка медленно обдумала скрытую сторону каждого сказанного слова, но, убедившись, что придраться не к чему, ласково улыбнулась почему-то хмурому папе и отложила вилку в сторону.

– А как его зовут, милая? Кто он и откуда? Нам же всем жутко интересно!

Женщина чуть приподнялась на локтях и заглянула смущенной дочери в глаза, как бы беззвучно повторяя: «Я знаю, конечно же, знаю, почему ты молчишь, детка, и это очень глупо. Поверь, никто не будет ругать тебя, если ты расскажешь о своем новом друге еще немного. Папочка будет в восторге, я с замиранием сердца выслушаю твою речь, и Хлоя тоже раскроет рот от удивления, ведь у нее нет таких хороших знакомых. Давай же, Рэй, только начни, и, будь уверена, я с радостью помогу тебе закончить».

– Джек. К сожалению, я пока не знаю, где он живет, – Рэйчел прикусила губу, старательно делая задумчивое лицо и якобы вспоминая адрес. – Но он очень хороший человек, мама, и мне нравится проводить с ним время.

– Замечательно, Рэй, – вклинился в разговор до этих пор молчавший Элиот и, отметив искреннюю благодарность в глазах дочери, продолжил, – на этом, я полагаю, можно закончить. Будет неприятно, если дети опоздают на занятия в первый же день после выходных, да, Джанетт? Мне было очень вкусно, но теперь нам и вправду пора ехать.

Миссис Робертсон осторожно повернула голову к мужу и изумленно, отчеканивая каждое свое слово, воскликнула:

– Еще слишком рано, Элиот. Ты же не хочешь, чтобы девочки сидели под дверями и терпеливо ждали назначенного часа? К чему спешить, если мы можем потратить это время на общение друг с другом. Мы ведь так редко…

– Джанетт, – мужчина оборвал ее сначала немного грозно, но после гораздо мягче предупредил, – не надо, прошу тебя.

Робертсон снова стрельнула глазами на уже умолкнувшего супруга и злорадно подумала, насколько же хороша ее выдержка, если этот безвольный тюфяк сломался и растаял от первых капель дождя, в то время как ей удалось стойко выдержать натиск бури. С победной ухмылкой она пропела:

– Этот Джек, дорогая, он… не обижает тебя? Не подумай, что я имею что-то против вашего общения, просто безумно за тебя волнуюсь. Он ведь не заставляет тебя гулять с другими незнакомыми и подозрительными людьми, правда?

– Нет, мама, не заставляет, – сквозь зубы выдавила Рэй и мысленно досчитала до десяти, пытаясь справиться с клокочущими в горле слезами.

«Она опять сделала это», – раздалось в голове девочки звонко и плаксиво. «Как всегда непринужденно и незаметно. А я позволила ей, дала слабину, и теперь она просто разорвет меня в этой глупой словесной перевалке».

Так уйди, – подсказало что-то внутри рыжеволосой и забилось в ушах настойчивым гулом, – оставь это все. Не поддавайся ее расспросам и просто выйди из-за стола. Это ты можешь сделать?

– А какой он сам из себя? – Джанетт обвела голодными глазами комнату и, остановив взгляд на висящих в углу и постоянно цокающих часах, продолжила, лихорадочно перечисляя: – У него есть родители? А друзья? Может быть ты знаешь хотя бы некоторых персон, с которыми можно связаться? Хотя это не столь важно, нет, нужно обратить внимание совсем на другую сторону! Его плохие привычки – он курит? Выпивает? Если так, то, Рэйчел, я не переживу, увидев тебя с сигаретой в зубах и бутылкой пива или еще чего хуже! Детка, ты обещаешь мне…

Девочка с застывшими на ресницах слезами посмотрела на умолкнувшего и не смеющего перечить отца. Тот опустил голову и что-то увлеченно рассматривал в тарелке, не обращая внимания на обращенные к нему и полные мольбы глаза. Перевела взгляд на Хлою. Блондинка тоже опустила взгляд в ответ, и по ее влажным от чая и чуть подрагивающим губам можно было отчетливо прочесть: «Прости, пчелка, пожалуйста, прости меня. Я не могу, понимаешь, не могу помочь тебе… Я все вижу и понимаю, но не имею права так рисковать. Сделай что-нибудь и перестань пожирать меня своими щенячьими глазками».

В отчаянии Рэйчел оттолкнула от себя недоеденное блюдо и еще не допитый шоколад и воскликнула:

– Нет, мама, я не обещаю! Не обещаю делать все, как ты хочешь, и повиноваться каждому твоему слову, общаться только с подобранными тобой людьми и жить под твоим вечным контролем. Твои слова… Ты делаешь людям больно, и сама этого не замечаешь. Если ты не поймешь, что не права, не осознаешь своей ошибки и не попытаешься искоренить ее из жизни…

Девочка не договорила, а на красном от злости и горячности лице выступили первые полупрозрачные капли. Тонкими струйками спустились вниз, к жадно глотающим воздух губам, и Рэй почувствовала солоноватый привкус собственного отчаяния. Не позволяя себе разреветься и после этого позорно выбежать из комнаты, так и не сказав самого важного, она шмыгнула носом и крепко стиснула зубы, как можно более грозно и внушительно продолжая:

– Ты не понимаешь, мама… Глупо искать идеальное во всем, что тебя окружает, если сама далека от подобного стандарта. И знаешь, если ты все же проигнориуешь эти слова и не захочешь над ними подумать, то… мне тебя искренне жаль.

Бросив последнюю фразу в тишину застывшей столовой, Робертсон выскочила за дверь и кинулась в свою спасительную комнату. Еще несколько минут после ухода девочки три пары изумленных и пристыженных глаз провожали ее удаляющиеся быстрые шаги.

Глава 10

«Здравствуй, нисколько не дорогой дневник, вести который у меня нет ни малейшего желания. Одна маленькая рыжая дьяволица заявила, что ЭТО может помочь мне разобраться с самим собой и проблемами внутри меня, а также дала понять, что кроме нее никто не собирается помогать мне с подобными вещами. Она сказала, что я могу писать здесь все, что вздумается – связное и не очень, какие-то отрывки историй из моей жизни или даже списки дел на день и того, что я не хочу забыть. Можно попробовать включить описание людей, окружающих меня событий или чего-то непонятного, например, моих философских размышлений.

Признаться честно, не знаю, нужно ли мне это, и помогут ли глупые записочки хоть в чем-то. Пока нужно поставить себе цель. Пусть это будет что-то легкое, но требующее небольших усилий, быть может жалобы на Рэйчел или рассказ о прошедшем дне жизни – не суть важно – главное, зачем я это делаю, моя нынешняя мотивация и желание или же его отсутствие. Рыжик велела написать и об этом и выделить фразу как-нибудь по-особенному. Что ж, я, Джек Дауни-Уинтроп, начинаю вести этот ничтожный и бесполезный по своей сути дневник, потому что

меня заставили сделать это, использовав запугивание и прочие угрозы

я на самом деле хочу разобраться в своей голове и своих мыслях

большинство людей на этой планете ведут дневники и утверждают, что такая привычка способствует развитию мышления и базовых писательских навыков

как бы я ни пытался отрицать это при разговоре с Рэйчел, мне действительно страшно доверить свои сокровенные размышления пусть даже более-менее приближенному к себе человеку, а эта тетрадь вряд ли сможет использовать мои секреты против меня самого

когда я вырасту и стану хоть чуточку серьезней, мне захочется понастольгировать и удариться в былые времена; я перечитаю эти записи, сделаю определенные выводы и сожгу все написанное в собственном камине, в то время как моя ирландская кошка будет жалобно мяукать в одной из огромных комнат двухэтажного коттеджа в Калифорнии

последняя и самая незначительная причина, которую я все же включу в этот список – гордость. Будущий восторг от вспыхнувшего в глазах рыжей удивления, радостная улыбка из-за ее широко раскрытого рта и быстро бегущих по исписанным страницам глаз».

Джек отложил в сторону ручку и пробежался сонными глазами по только что написанному. Поначалу слова выходили очень медленно и тяжело, как комья кашля, которые с силой нужно вытолкать из горла, а затем потекли сами собой, преобразовываясь в весьма сносный текст.

Парень впервые за несколько дней снова оказался в ставших родными, но все еще ненавистных стенах квартиры на Стюарт-Стрит. Все происходящее трое суток назад казалось не более чем бредовым сном или каким-то продолжением одного из многочисленных фильмов, просмотренных Джеком во время пребывания у Роджера – Дауни просто пришел домой. Заглянул в каждую из комнат по пути к кухне и подпрыгнул на месте от страха, держась рукой за сотрясающуюся от гулкого биения сердца грудь, когда раздался женский плаксивый голос:

– Джеки?! Мальчик мой, это ты?

Парень неверяще выпрямился и медленно заглянул за угол, уже было приготовившись к удару или летящей в него посуде. Мэг Стилсон сгорбилась на одном из стульев и чуть ли не каждую минуту вытирала серым платком слезящиеся глаза. Ее руки сухими плетьми болтались между деревянных ножек.

– Я так рада, что ты вернулся. Куда пропал так надолго? Я не видела тебя со вчерашнего вечера, милый, и очень беспокоилась.

Джек тяжело плюхнулся на стул и вопрошающе посмотрел на спокойное лицо тети. «Да, чувак, ты невероятно везучий», – подумал он, разглядывая более подробно темные мешки под глазами и широкие, закрывшие собой почти всю радужку, зрачки женщины. «Этой действительно наплевать. Для нее ты не шатался черт знает где, не коротал все шесть дней у друга, в то время как тот смерял тебя сочувствующим взглядом и щедро делился кровом и пищей – она не видела тебя всего сутки, парень. Хороший пример для антирекламы наркотических препаратов».

Словно прочитав чужие мысли, Мэг искренне удивилась:

– Ты чем-то встревожен, верно? Расскажи мне, может, мы вместе сможем решить твою проблему?

Дауни грустно улыбнулся и на секунду прикрыл глаза.

«Я никогда, ни за что на свете не доверюсь этому человеку. Тот, кто унижает тебя и относится, как к собаке, не может любить. Она лишь временно делает вид, что любит меня, копит свою гниль внутри, а после извергает эти помои. Чувства такого человека не могут быть искренними».

Если ты не можешь получить того, чего хочешь, – подсказал тут же появившийся голос, – попробуй взять максимум из возможного. Сейчас ты спросишь ее о чем угодно, не боясь последующего за твоим любопытством наказания. Используй свой шанс.

Джек как можно правдоподобнее зевнул и тихим голосом спросил:

– Могу я лечь в своей комнате? Просто очень соскучился по этой кровати.

– Да, конечно, солнце. Обнимешь любимую тетю перед сном?

Джек попытался заглушить кричащие в голове мысли и подавить подступившую тошноту. Они обнимались всего два раза – когда все семейство Дауни некоторое время гостило у Стилсон и чуть позже, но в похожих обстоятельствах. Теперь же любое прикосновение к этой растекшейся в довольной улыбке обкуренной женщине вызывало неподдельное отвращение.

Парень встал и на гудящих ногах подошел ближе к Мэг, наклонившись почти к самому ее лицу. От исходящего из ее рта зловония табака и чего-то еще непонятного, но не менее омерзительного, свербило в носу.

Перебори себя, Джеки. Она хочет почувствовать твою поддержку и заботу, ощутить своим тощим телом твое тепло… Если это не побудило тебя сдаться, подумай о завтрашнем и последующим за ним дне, когда ОНА, наконец, вспомнит о той самой проблеме. Представь в деталях, как рассвирепевшая женщина будет носиться за тобой по дому, осыпая ругательствами, и на этот раз бродяжничать уже не придется. Даже твой дружок Фишер не сможет прийти на помощь. Ты останешься совершенно один. Подумай об этом.

Дауни крепко-крепко зажмурил глаза и вцепился в плечи сидящей перед ним женщины, всячески отгораживая себя от реальности любыми способами. «Это все неправда, тебе просто кажется, Джек. Всего лишь сон, и на самом деле ты спокойно лежишь в постели и обнимаешь подушку. Обыкновенную мягкую подушку и ничего кроме».

Рука Стилсон легла на спину парня и прижала к себе, так, что голова брюнета оказалась между ее плечом и правым ухом. Сухие кудряшки волос теперь щекотали кожу лица.

«Только не кричи, умоляю тебя, не кричи. Она отвратительная, ты знаешь, но, прошу, не подавай виду, постарайся терпеть, ты же сильный, ты очень даже сильный. Вспомни, как однажды ты убегал от огромной собаки, будучи маленьким мальчиком. Несся по дороге к загородному дому, поднимая за собой клочья коричневой пыли и с усердием перепрыгивая песчаные комья, постоянно оглядывался назад и, завидев сквозь тучу земли черную шерсть, бежал еще быстрее, хотя такая скорость прежде казалась тебе немыслимой. Ты не думал ни о чем другом, кроме как о больших когтистых лапах и, наверняка очень острых, клыках. Представлял, что эта собака разрывает тебя на куски за твою слабость, бросается на тебя и всем своим телом придавливает к грунту, а ее горячая слюна капает прямо на шею – только такие мысли еще больше подстегивали тебя, открывали внутри второе, третье дыхание и не позволяли сбавить темп. Так неужели сейчас ты боишься больше?»

В тот день ты всего лишь убегал от собаки, – услужливо прошептал внутренний голос и после некоторой тишины добавил, – а сейчас находишься у нее в объятиях. Разница не столь уж и велика, верно?

Простояв в таком положении с минуту, Джек поспешил отстраниться, и на недоуменный взгляд тети ответил:

– Извини, но я очень устал. Ты ведь не против, если я пойду спать?

– Конечно, иди, – нараспев сказала она и уставилась отсутствующим взглядом в стену напротив. – Да, иди, Джеки. Ты можешь идти.

Не желая терять такую блестящую возможность избавиться от общества этой странной женщины, Дауни чмокнул ее в щеку и бросился в комнату. Запер дверь, подставив под ручку спинку стула, и медленно осел на пол, стараясь хоть немного переварить только что случившееся. На губах надолго осел привкус соленого пота и используемого хозяйкой дома крема.

Именно после этого он решительно схватил первую попавшуюся в руки тетрадь и принялся писать, постоянно что-то зачеркивая и исправляя, ставя на полях вопросительные знаки и украшая заглавные буквы закорюками. Ему было, что рассказать этим страницам.

«И хотя я еще не совсем уверен, хорошая ли это идея – вываливать все из своей головы сюда, на пока еще чистые листы. Тут есть свои риски, ведь, прочитай Мэг посвященный ей абзац, она пришла бы в ярость. Снова.

Рэйчел сказала писать каждый день, даже в те минуты, когда предложения приходится клещами выуживать изнутри. Хотел бы я сейчас посмотреть ей в глаза и спросить, осталась ли она довольна моим сочинением?

Что ж, будет лучше писать по определенной теме, которую я сам себе задам – так получится избежать большой путаницы и уложить хоть что-то в своей голове. Пусть первой темой будет сама тетя, ее поведение и… а что в ней еще есть? Жестокость, грубость, зависимость от всевозможных веществ, будь то трава или алкоголь – и эта женщина воспитывает меня и собирается делать это и впредь? Глупости, глупости

(здесь ведь я могу писать любую чушь, все, что только вздумается)

ведь у нее нет серьезных резонов для содержания меня в этом доме. Хотя, один все же имеется, и это не совесть, как того можно было ожидать, а закон. Мы боимся федералов, полиции, представителей судебной власти, потому что нам страшно отвечать перед ними за свои поступки, разве нет? Тогда почему же не слышим голоса своей совести, а только топчем ее, и, когда та кричит, что это неправильно и бесчеловечно, делаем задуманное без единого промедления, опасаясь разве что позора и будущих сплетен. Людям стало наплевать на самих себя, они перестали слушать, и потому не слышат. Великолепное получилось сочинение по философии.

Наверное, Рэй, ты все же удостоишься великой чести прочитать мое творение, поэтому я хочу, чтобы ты улыбалась, читая эти строки. До сих пор я много размышляю о том дне, когда ты впервые пригласила меня в парк (ты ведь была инициатором, так еще и вытащила меня из дома в ну очень не подходящий момент), и мы ели мороженое и о чем-то болтали. Тогда я почти рассказал тебе кое-что, но вовремя одумался и не уверен, правильно ли поступил. А после, в кафе, я осознал, что просто не могу выжать из себя ни единого слова; я был физически и эмоционально нем. Правда, и дневнику доверяться не стоит. Кто знает, в какой из прекрасных дней жизни эти буквы будут использованы против меня самого, так что… Не будем торопить события, рыжик, ведь свою ежедневную норму я выполнил.

(Интересно, прощаются ли маленькие девочки-подростки со своими дневниками, укладывают их спать или просто желают сладких снов?)

Конец записи (21.10.12)»

Глава 11

В рутине холодного октября Джек Дауни в очередной раз пересекал Арлингтон-Стрит, прижимая ближе к треплемой ветром куртке пакет из кондитерской. «Почему я всегда, каждый раз выхожу на улицу только в невыносимый холод и отвратительную погоду?»

До школьных каникул или, как их еще называют, единственной-недели-отдыха-от-постоянных-мучений, оставалось несколько дней, а точнее всего три несчастных и обычно самых тяжелых осенних будня. Именно поэтому, чтобы скрасить оставшееся время и не растечься на диване, уткнувшись в экран телефона, парень с большой радостью принял приглашение Рэйчел. Правда, вела она себя немного странно и, даже не видя ее лица, а слыша только искаженный динамиками голос, Джек отметил про себя что-то неладное. Быстро поздоровавшись и незамедлительно перейдя к сути дела, она подавила в себе малейшие нотки волнения:

– Я знаю, что у тебя могут быть какие-то свои планы на этот день или учеба, задания, которые тебе нужно срочно доделать именно в этот день, поэтому не обижусь, если ты не придешь. Постараюсь не обидеться, – весело добавила она, и Дауни тут же почувствовал перемену в настроении подруги. – Но тем не менее, не могу не пригласить тебя. Правда, есть один ньюанс. Уверена, ты не будешь против, если мы проведем время не за общим столом в гостиной, выслушивая похвалы о твоем характере и попытки выудить из тебя хоть пару интересных историй, а у меня в комнате. Но веселье я все равно обещаю.

Парень тогда мило поблагодарил девочку и обещал явиться к назначенному часу, захватив с собой что-нибудь съестное. Таков был уговор – на Рэйчел лежала организация уборки (если такова была нужна) и подготовка спальни, в то время как Джеку досталась почти что самая трудная задача.

Ты ведь и представить себе не мог, что однажды будешь стоять у прилавка в магазине и вспоминать, какие пирожные любит Робертсон, думать о цвете глазури для пончиков и с таким трудом выбирать напитки, которые вам обоим могут понравиться?

На самом деле Джеку такие хлопоты доставляли одно удовольствие. Именно сейчас, уверенно шагая вдоль уже знакомых домов и ощущая приятную тяжесть сумки в руке, он чувствовал свободу, ту самую, которой ему так не хватало. Все проблемы и суета стали такими несущественными и призрачными по сравнению с предстоящей вечеринкой, и пусть она обещала быть небольшой и тихой, это превратится в нечто уютное и домашнее, согревающее душу изнутри, как разливающийся по венам горячий куриный бульон.

Сопровождаемый этими приятными мыслями, Дауни достиг дома Робертсонов и, поставив пакет с покупками на холодный асфальт, позвонил в дверь. Тут же на первом этаже зажегся свет, раздался хлопок открывающейся входной двери, и Рэйчел бросилась к гостю по одной из тропинок вдоль стриженного газона.

– Джейкен! Ты сегодня быстро, как раз во время! А что это в сумке? – девочка потянулась к лакомствам, но брюнет быстро перехватил ее руку.

– Пока это сюрприз, рыжик. И, да, еще раз назовешь меня так, и я не буду разговаривать с тобой целый день, уж поверь мне. Это глупо, и то, что какие-то там слепые или глухие официанты не разобрали мое имя – не повод для смеха.

– Конечно, конечно, как скажешь, – рыжеволосая состроила серьезное и заумное лицо, но тут же охнула и потянула Джека внутрь сада. – Пойдем, скорее, ты же гость, а гостей не принято долго держать в дверях!

На это парню осталось только вздохнуть и проследовать за юной хозяйкой, сдерживая всеми силами улыбку.

***

– Так что там? Ты ведь принес то, что я просила?

Робертсон шутливо насупилась и легонько толкнула Джека в бок, в то время как тот пытался справиться с перекрещенными ручками На удивление, появление Дауни в этом доме не вызвало бурю эмоций, но и не оставило равнодушными его обитателей – Элиот поприветствовал парня крепким рукопожатием, Хлоя всего лишь перебросилась пару слов касательно какого-то общего школьного проекта, а Джанетт снова предложила гостю чай, немного странно смерив его глазами, когда услышала быстрый и вежливый отказ. И теперь подростки расположились в комнате Рэй и ее сестры, провернув защелку на двери и усевшись на мягкий ворс ковра.

– Черт, рыжик, ты слишком любопытная и нетерпеливая. Тебе говорили об этом?

Наступила напряженная тишина, и парень начал осторожно извлекать из пакета еще горячую выпечку и сладости. Сперва в его руках показался крепкий бумажный пакет с шоколадными пончиками, которые пришлось сразу же выложить на подставленное девочкой блюдо, затем две упаковки творожных эклеров с мелкой клубничной посыпкой и, в завершении, небольшого размера упаковка светло-зеленого цвета.

– Это конфеты? Или что-то еще?

– Думаю, тебе понравится. Это не мое; считай, что только что ты получила подарок от Роджера Фишера, моего щедрого, но иногда слишком заботливого друга. Он узнал о нашей вечеринке и передал через меня чай со вкусом карамельных ирисок. Попробуем?

– Конечно! – рыжеволосая выскочила из комнаты и примчалась через минуту, прижимая к себе теплый чайник с водой и пару полупрозрачных стаканов. Джек занялся приготовлением напитка.

«Зачем людям нужно общение друг с другом? Почему бы не ограничиться чем-то простым и незатейливым, не требующим никакой отдачи и участия, как, например, обмен сообщениями по мобильному или телефонный звонок? Казалось бы, идеальный вариант, если бы ты был уверен хотя бы на пятьдесят процентов в том, что улыбающийся смайл, который высвечивается на экране в ответ на какое-то твое слово, действительно передает настроение друга, и он не сидит с каменным лицом, думая, какую же хорошую вещь сделал. Или разговор по телефону – никогда нельзя угадать, о чем думает человек там, на другом конце провода, правда он спешит и вынужден наскоро попрощаться, потому как ему всего-навсего лень говорить с тобой. Это занимает целых пять минут, те самые пять минут, которые он может потратить впустую, лежа на кровати и размышляя о смысле своего пустого существования, то есть это время ему крайне необходимо. Люди переносят встречи, потому что работают в поте лица, уделяют время семье и детям, ссорятся, глотают свое одиночество и навечно застревают между диваном и новой серией бесконечно любимого сериала, который никогда в их жизни не закончится, но никто не говорит о других причинах, более существенных. К примеру, ты никогда не сможешь признаться себе в том, что ехать на другой конец города к другу глупо не из-за дефицита твоего времени или неотложных дел, которые появились спустя пару секунд после вашей договоренности; мешает самая обыкновенная лень. Нам жалко платить за проезд, мы не видим причины идти пешком в течение целого часа; нежелание покупать дорогие продукты или десерты к столу не заставляет нас бросаться к плите и вкладывать душу в пусть даже простой, но вкусный домашний пирог – вот основная человеческая проблема. Постучать пальцами по клавиатуре куда проще, нежели искать встречи, не так ли? К чему эти пустые слова и бесполезная трата времени?

Вот, что происходит с людьми.

И опасаться нужно не глобального потепления или каких-то природных катаклизмов, не войн, хотя последнее еще стоит нашего внимания – нет, нужно бояться обесценивания личного общения. Ни в коем случае не допустить, чтобы виртуальное поглотило его полностью, оставив только пару рыхлых крошек, а смотреть в глаза, говорить, следя за движениями чужих губ, чувствовать телесный контакт. Иначе в один прекрасный день мир всего лишь сойдет с ума от недопонимания и собственной беспомощности».

– И… готово! – Дауни вырвался из задумчивого облака и разлил приятно пахнущую чем-то сладким жидкость в чашки. – Не знаю, как ты, а я готов умять все, что здесь есть.

Рэйчел на это ничего не ответила, а только выключила свет и зажгла небольшой ночник в дальнем углу, из-за чего вся комната погрузилась в приятный полумрак. Затем вытащила из самого центра тарелки темный пончик и откусила кусок, перемазав губы и щеки шоколадной глазурью. Джек почему-то никак не решался притронуться к своему лакомству.

– Знаешь, Рэй, я решил кое-что… – парень взволнованно посмотрел на чумазую подругу и тоже отправил в рот сладкий десерт. Медленно прожевал, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь молчанием, а после глухим голосом продолжил:

– Все-таки я могу рассказать тебе. Пришлось очень долго идти к этому, не поверишь, но я даже этот несчастный дневник веду, но все равно… оно не проходит во мне, это непонятное и странное чувство. Его не получается выгнать или заглушить чем-то другим, более ярким – оно по-прежнему долбится где-то внутри меня, и я подумал, что, если я тебе расскажу, то… мне может стать легче.

Девочка отложила сладость в сторону и сделала глоток чая, перед этим вытерев лицо и руки влажной салфеткой. Конечно, никто не сомневался, что эта беседа случится именно сегодня, ведь старания Рэй не могли пройти даром. Правда, она не рассчитывала, что он соберется с мыслями и сам начнет этот сложный разговор, но все же результат не заставил долго себя ждать.

Главное, не скажи лишнего, просто слушай и впитывай его слова. Ему плохо, тяжело, и потому ты должна, даже обязана понять и дать дельный совет. Иначе ты снова все испортишь.

– Ты, наверное, меня сейчас не поймешь, да и не захочешь понять – у тебя идеальная семья, Рэйчел. Любящие тебя родители, сносная сестра, и эти люди всегда готовы помочь тебе, приласкать или что-то вроде этого. Черт, я жалуюсь, как недовольный капризный ребенок.

Джек отправил в рот пончик целиком, с трудом его жуя и заглатывая кусками, чтобы поскорее продолжить рассказывать и, наконец, освободиться от тяжести. Рыжеволосая же восприняла такое молчание по-своему:

– Так кажется только со стороны. О, Господи, это лучшие эклеры, которые я когда-либо ела!

Дауни неуверенно кивнул и теперь уже с сомнением посмотрел на сидящую напротив девочку. Он прекрасно помнил тот сорвавшийся разговор в кафе: как Рэй всеми силами пыталась вытащить из него слова, а затем грубо оттолкнула одной только фразой.

Она легкомысленна, – пронеслось в голове парня и после долго еще там вертелось, – и вряд ли сможет тебя понять. Посуди сам, Джеки – как избалованная девчонка сможет войти в твое положение? Ты еще не понимаешь и, как слепой котенок, тычешься в подошвы чужих ботинок, не подозревая, что когда-нибудь эти самые люди оттолкнут тебя, сломав крохотную челюсть. Ей нет смысла вникать в чужие проблемы, потому твой рассказ выйдет из тебя еще раз, всколыхнет воздух и бесследно исчезнет в стенах этой комнаты, растворится, а вы с рыжей будете и дальше есть свои пончики и пирожные. Высказавшись, ты ничем не заполнишь образовавшуюся дыру внутри себя, а затем будешь копить там ненависть и обиды.

Никогда не поздно одуматься и не совершать неисправимых ошибок.

– Да, действительно, вкусные, – парень пересилил себя и не стал тут же продолжать. Взял творожный десерт, никак не желающий быть съеденным и вырывающийся из рук, отправил его в рот, почти не чувствуя вкуса, а после, наконец, выдал:

– Как думаешь, сколько людей на этой планете готовы тебя послушать? Сотни, тысячи? Печально то, что за бесплатно это сделают лишь несколько человек.

Рэйчел помрачнела и изменилась в лице, вдыхая теплый пар карамельного чая. Что он пытается сделать? Проверить ее? Тогда к чему эти философские размышления?

– Ты может быть и не поверишь, но у меня есть друзья. Хорошие и доверяющие мне люди, только знаешь, что? Давай я лучше превращу это в маленькую сказку. Однажды волк пришел к одному из них и попросил бросить ему кость – не евши несколько дней, он уже не мог охотиться и готов был скончаться от голодной смерти. Друг поспешил помочь, и в следующий раз зверь пришел с другой просьбой, но на этот раз его товарищ был не в настроении. Когда волк спросил, где можно взять чистой воды, ведь он болен, и ему срочно нужно залечить свою ужасную рану, он услышал ответ: «Видишь поле с яркими желтыми цветками, похожими на крошечные солнца? Иди прямо, только скорее, приятель, и никуда не сворачивай». Тот с радостью послушал совет и отправился в путь – сначала пытался бежать, одержимый желанием и благодарностью за помощь, несмотря на рвущую боль, затем медленно шел, полз, и потом, лежа на боку и жадно глотая воздух, он почувствовал, как силы уходят из тела и более не возвращаются, оставляя на месте себя только приятную слабость. На следующее утро волк умер, совсем один, заблудившись в бесконечном мягком одуванчиковом поле.

Дауни сделал небольшую паузу, ощутив, как у него самого мигом пересохло горло, а говорить становится все труднее и труднее. Рэйчел же больше не могла взять лежащий перед ней сладости, осторожно не спросив:

– Но зачем же волк полностью доверился этому самому другу? Неужели он не понимал, что это может быть обман или какая-то ошибка?

– Все просто – ему всего лишь нужно было во что-то поверить. Волк потерялся и, обретя цель, рванул к ней сломя голову, не подозревая о предательстве. Вот, что я пытался объяснить тебе, когда ты советовала вести дневник и во всех красках расписывала прелести будущих записей. Иногда бумага тоже может лгать, но не сама, а когда кто-нибудь другой ею воспользуется. Так скажи теперь, Рэйчел, могу ли я доверять тебе?

«Можешь, всегда и во всем, но я так боюсь тебя разочаровать, боюсь, что какой-нибудь мой поступок станет решающей каплей в твоем сознании, и ты усомнишься в людях только из-за одной меня».

– Можешь, Джек. Всегда.

Снова повисла неловкая пауза, во время которой каждый занялся своими собственными мыслями. Рэйчел растерянно разглядывала обои за спиной парня и думала, точнее, очень старалась думать, но выходило не совсем то, что нужно – эта небольшая история о волке произвела на девочку сильное впечатление. И теперь она в нерешительности ждала, ведь говорить что-то уже не было смысла. «Если он все же рискнет, и я хоть чем-то смогу помочь ему, пусть даже самую малость, я буду чувствовать себя гораздо лучше. Только бы прервать это тяжелое молчание».

Видимо, уловив настроение подруги, Дауни кашлянул, сел поудобнее, подвернув под себя ноги, и не отрываясь смотрел ей в глаза, едва шевеля губами:

– Мы переехали в Бостон около трех лет назад, когда маме по дешевке предложили купить квартиру в районе Чайнотауна. Признаться честно, мне тогда было все равно до финансовых дел нашей семьи, я беспокоился только о продаже загородного дома, в котором так хорошо было летом отдыхать на веранде. Да, я был тем еще ворчуном, с этим не поспорить. Мы с мамой собирались начать новую, лучшую жизнь без отца и воспоминаний о нем, планировали закрыть долги и чуть позже, поднакопив средств, выбрать жилье подальше от шумного центра. Разумеется, в новой школе меня приняли не сразу, но было глубоко наплевать на мнение других людей – именно в тот период у нас началась погоня за любым центом. Мы экономили, как могли, но я до сих пор не могу простить себе некоторых вещей. Только недавно вдруг осознал, насколько глупо было просить в магазине мороженое, учитывая то, что за такую же цену можно купить кукурузной крупы или риса на несколько дней вперед.

Джек рассказывал размеренно, теперь немного прикрыв глаза и все глубже погружаясь в историю своего детства, заодно вместе с этим сортируя воспоминания по разным полочкам. Кажется, он полностью совладал с эмоциями и больше не ощущал непонятного жара в груди и подступающих к глазам слез. Более того смог спокойно доесть пончик и, не прерываясь, продолжать некогда тяжелую для него беседу:

– Но дело не в том, что бедность мешала нам радоваться жизни – мы по-прежнему гуляли в парке по воскресениям, проводили время вместе, иногда наведывались в гости к новым знакомым в городе. Правда, потом все начало меняться. Даже слишком быстро, так незаметно, но стремительно, что я с трудом отковыриваю в памяти эти моменты, – брюнет поморщился и залпом выпил очередную чашку чая. – Мама не могла смириться с нашим положением и искала любые способы заработать хоть самую малость. Тогда я не понимал, как, пропадая из дома на целую ночь, можно на следующее утро вернуться с деньгами в кармане. Мы не жаловались на жизнь, не просили у кого-либо помощи или поддержки, только однажды я заметил, что мама стала как-то странно и натянуто улыбаться. В течение всего дня она позволяла этой некрасивой и искусственной улыбке портить свое лицо, а потом… Потом я увидел правду. Одной ночью (хотя я не был уверен, что это единичный случай) мне не спалось; на душе было так гадко и неспокойно, что я решил рассказать об этом матери – черной тенью скользнул от своей комнаты на кухню, откуда слышались какие-то звуки. Казалось, что человек, сидящий у окна и согнувший до невозможного спину, поет грустную песню, но потом мне стало ясно, что это были судорожные всхлипы. Она плакала, Рэйчел, но делала это тихо и бесшумно, лишь бы только не разбудить меня, понимаешь?

Джек опустил голову и проглотил рвущиеся наружу слезы. Не нужно было этого делать, ни к чему было начинать, ведь прошлое уже не вернуть. Он бы не сидел сейчас здесь и не корчился от душевной боли под жалостливым взглядом рыжеволосой счастливой девчонки.

Все люди рано или поздно ломаются, Джеки. С этим нужно просто смириться. Они крошатся, как сухие веточки, с громким хрустом и треском. Однако, некоторые сучки не сдаются и пускают свежие ростки на месте старой трухи, зеленеют и вновь наполняются жизнью… Другие же, сломанные под самое основание, гибнут и в конце концов превращаются в бесполезный мусор.

– Слушай, я вижу, как тяжело тебе говорить об этом, – вмешалась молчавшая до сих пор Рэйчел. Ее всегда веселые глаза потемнели и потеряли бьющуюся в них живую искру. – Давай закончим. Возьмем эти несчастные пончики и эклеры и пойдем смотреть какой-нибудь глупый фильм, только, умоляю тебя…

Она не договорила и встала с пола, тут же отворачивая свое лицо в сторону и с таким трудом сдерживая дрожь в голосе. Разумеется, глубоко в душе Дауни ее ненавидит – ей никогда не испытать того, что он пережил, не прочувствовать самой эту горечь разлуки с близким и дорогим человеком. Девочка может только удрученно кивать, втайне радуясь своей нынешней жизни и постоянно сравнивая ее с рассказом парня, отмечая все новые и новые преимущества, прежде казавшиеся пустыми мелочами.

– Я не вру, Рэй, это правда. Если бы я хотел тебя обмануть, сыграл бы на чем-нибудь другом. Просто та ночь… Тебе, наверное, не понять, какого мне было стоять там и смотреть на плачущую маму, чьи рыдания иногда заглушал шум проезжающих по улице автомобилей. Я тогда не мог сдвинуться с места, хотел утешить ее, обнять и растаять в ее заботливых и ласковых руках, но ноги будто приросли к полу, не давая мне пошевелиться. А потом она обернулась на меня. Как сейчас помню ее теплые живые глаза, появившуюся на тонких губах извиняющую улыбку… Она не хотела, чтобы я видел, как ей грустно. Для всех она должна была выглядеть самой счастливой.

Джек прикусил губу и почувствовал, как его настойчиво тянет назад, в эти воспоминания, как он проваливается в них и летит сквозь пустоту, а мимо проносятся ожившие картины. На одной из них маленький пятилетний Джек плачет из-за разбитой чашки, пытается склеить разбитые кусочки и постоянно оглядывается на дверь – не идет ли кто. Другая показывает более радужные события; на ней семья Дауни осматривает новый дом, купленный в новом городе, распаковывает коробки, и по квартире разносится приятная для ушей мелодия. Парень тогда мечтал, как останется здесь навсегда, только он и Шарлотта – они бы ни за что не ссорились, а сам он был готов защищать свою дорогую маму от всех на свете опасностей.

Правда, следующий момент Джек с радостью бы вытащил из этой копилки, порвал купюру и с жадным блеском в глазах наблюдал, как чернеют в пламени огня и превращаются в пепел бумажные кусочки.

Это был зимний вечер, кажется, середина декабря – весь город готовился к предстоящему Рождеству, и по морозным улицам уже растягивались яркие гирлянды и цветные украшения. Из-за плохого самочувствия Шарлотты пришлось вызвать доктора, который что-то тихим и спокойным голосом объяснял женщине. Та только изредка кивала, поднимала на пришедшего свое осунувшееся изможденное лицо и что-то бормотала себе под нос – жаль, разобрать слова Джек был не в силах. Затем, когда мужчина ушел, парень подошел к матери и нежно сжал ее руку в своих ладонях, успокаивая:

– Это ничего, мы быстро поднимем тебя на ноги. Из-за обыкновенной простуды не стоит так расстраиваться, тем более, подхватить что-нибудь в такую погоду проще простого. Давай, я заварю тебе лекарство.

И оба вымученно улыбнулись, никак не желая смириться с осознанием своей беспомощности. Дауни тогда долго не мог оторваться от материнских глаз, все всматривался в них, пытался уловить хоть толику радости и надежды на благополучный исход, но находил в их отражении лишь свое испуганное лицо.

Спустя еще одну неделю, долгую и мучительную, Шарлотте Дауни не стало лучше – наоборот, состояние ее только усугубилось, из-за чего было принято решение о госпитализации женщины. Парень яростно отвергал все уговоры матери о ненадобности лечения, ее желании остаться дома и побыть с любимым сыном подольше, на что больная тихо ответила:

– Не важно, что произойдет со мной, Джек, просто мне кажется, что… Ты поступаешь правильно, споря со мной, но какое-то странное чувство преследует меня повсюду. Оно шепчет мне, что я не смогу найти силы и поправиться, но это ничего. Я люблю тебя, милый, но очень боюсь…

Сухая рука прикоснулась к лицу брюнета и бережно погладила его, по-прежнему сохраняя блеклую улыбку, и как бы продолжая: «Того, что уже не смогу вернуться в наш дом».

Все же пересилив себя, Джек вынырнул из поглотивших его мыслей и услышал тихий голос Рэйчел, едва слышимый и полный нескрываемой грусти:

– Что с ней случилось? У вас отобрали и этот дом?

Парень смерил подругу насмешливым взглядом и как можно спокойнее и равнодушнее произнес, тщательно подбирая слова:

– Она умерла, рыжик. От лихорадки в течение нескольких недель, – за этой фразой последовал вполне ожидаемый вздох, и брюнет заметил, что Робертсон зажала рот рукой. – Но это не самое страшное или ужасное, хотя, казалось бы, что может быть хуже смерти любимого человека? Гораздо тяжелее видеть, как этот самый дорогой тебе человек угасает, а вместе с ним утекают его силы и жизнь; заглядывать в знакомые глаза и раз за разом молиться, чтобы те не оказались стеклянными; знать, что будущее неизбежно, и ты не в силах его изменить.

Сказав это, Джек подошел к окну и отдернул плотные шторы – комнату мигом залил оранжевый свет заходящего за горизонт солнца. Оно медленно и почти невидимо для глаз опускалось к земле, а небо пестрило мягким персиковым, желтым, красноватым оттенками и темноватой синевой по краям, словно какой-то неуклюжий художник опрокинул на ночной холст акварельные краски. Рэйчел все еще не могла пошевелиться, замерев на раскрашенном лучами заката полу.

– Да, наверное, мне стало немного легче, – признался парень, не отрываясь от вида за окном. – Все-таки было тяжело хранить все это внутри себя. Я больше всего боялся быть непонятым, обсмеянным, думал, что мои проблемы касаются только меня одного и потому разбираться с ними я должен самостоятельно. Спасибо тебе.

Девочка осторожно подошла сзади к резко умолкнувшему парню и положила руку ему на плечо. В свете уходящего дня черты лица брюнета казались еще острее, а темные глаза, как у ворона, заворожено наблюдали за наступлением вечера. Наконец, Дауни выдал:

– Солнце стало садиться гораздо раньше, правда? С наступлением зимы день будет становиться еще короче.

– Да, ты, пожалуй, прав. Прости, что просила тебя рассказать об… этом. Мне правда жаль, Джек. Очень жаль.

Рэйчел крепче сжала подставленное плечо, но реакции не последовало. Парень не вздрогнул от неприязни, не повернул головы в сторону юной собеседницы и ничего больше не сказал.

«Я не понимаю, что сделал не так», – подумал он, любуясь видом темнеющего неба. «После выхода всех этих мыслей я должен был почувствовать легкость и свободу, а на самом же деле не ощущаю ничего. Совершенно. Меня словно выжали, выпотрошили и бросили в угол, пустого и никому не нужного Джека».

Так они стояли вдвоем, молча, размышляя о разных вещах, но незаметно друг для друга схожих в одном и том же:

закаты в Бостоне одни из красивейших.

Глава 12

Многие зачастую говорят, как бы невзначай: «В тот момент для меня как будто заново зажглось солнце». Для чего они это делают и какой вообще смысл несет в себе эта фраза? Разве можно перебрасывать ее с одних губ на другие, играться, трепать, а после удивленно вздыхать, из-за того, что безвозвратно утерян ее первоначальный вид и значение? Но ведь именно так люди и поступают, верно?

Почему малолетний несмышленый школьник, решающий какую-то сложную задачку и неожиданно для себя нашедший верный ответ, позволяет себе так думать? Разве его солнце представляет из себя правильное решение и, следовательно, хорошую отметку?

Как можно жить в мире, где разбрасывать подобные слова может каждый, втаптывать в грязь подошвами своих ботинок, чтобы они смешивались с мусором, пылью, превращаясь в сложноотделимую от земли лепешку? Разве будут после этого люди ползать на коленях и собирать такие «подарки», или же им куда проще забыть о них и последовать чужому примеру, приперчив брошенные фразы своей слюной?

В тот момент для меня как будто заново зажглось солнце

Джек бережно вывел строку на обложке своей школьной тетради и обвел в жирный овал серым карандашом. Сегодня в классе было довольно тихо, и пока миссис Редж увлеченно рассказывала о свойствах металлов и их строении, у парня было предостаточно времени на размышления. Легкий гул только помогал потоку мыслей течь быстрее, а направление им задавал непосредственно сам Дауни. Он еще раз пробежался глазами по написанному и вывел чуть ниже знак вопроса, украсив его внушительного размера точкой.

Если воспринимать слово «солнце» в другом его значении, как, например, что-то ценное и имеющее для человека большое значение, то теперь картина предстает в совершенно ином свете. Заново зажглось солнце – и кто-то обрел столь желанный смысл в действии или предмете; заново зажглось солнце – потому что некто небезразличный к тебе поднес спичку и терпеливо ждал, пока горячее пламя не охватит торчащий фетиль, а после не убирал руки, несмотря на жгучую боль приближающегося к пальцам огня; заново зажглось солнце – в то время как этот человек сгорает и позволяет красным языкам обгладывать себя, только бы поддержать свет и не дать ему снова погаснуть.

Парень подумал немного и вывел «жертва» под первой строкой. Затем почесал затылок и, переведя взгляд на внимательно наблюдающую за каждым его действием соседку, зачеркнул слово, рядом написав

Самопожертвование

«Да, так, действительно, лучше», – согласился он и поставил еще один вопросительный знак рядом. Кэтрин недоуменно хмыкнула и прокомментировала:

– По-моему, урок химии гораздо полезнее вечных мыслей на тему смысла жизни и подобных проблем.

Дауни нахмурился и раскрыл тетрадь на чистой странице, заодно спрятав обложку с записями от раздражающей своим любопытством девушки, и начертил карандашом в правом углу разлинованного листа:

нет

– Даже если подумать, хотя бы немного, то из лекции можно вынести для себя новый материал, который потом поможет тебе на контрольном тесте, а твои размышления о зажженном солнце – бесполезны, – Кэти тихонько цокнула языком и вновь устремила свои светло-коричневые глаза в сторону молчащего парня.

Джек отлично знал этот прием. Джонс не умеет (или не хочет) говорить «мне скучно». В то время как в ее голове вертится раздражающее «кто-нибудь, развлеките меня», с языка слетают либо поучительные упреки, либо бесконечные и иногда игнорируемые Дауни советы. Правда, обычно эти нападки со стороны девушки прекращались в течение пяти или десяти минут после того, как сосед давал понять, что не в настроении или отвечал односложными фразами. Сейчас же брюнет был в отвратительном состоянии – голова раскалывалась от пульсирующей в висках боли, спина ныла болью в любом положении тела, а до звонка с урока и столь желанной перемены придется ждать еще около получаса. Поэтому на очередное «о чем ты думаешь?» он резко ответил:

– Ни о чем не думаю, Кэти, у меня просто не получается думать. Представляешь, насколько плохо может быть от твоего надоедливого нытья?

Джонс тут же покраснела и набросилась на обозленного Джека, хлыща его по лицу своим шепотом:

– Да что с тобой? С каких пор ты стал таким занудой?

Видимо, восприняв гнев парня за очередную незначительную шутку, Кэтрин только легонько толкнула его локтем и принялась что-то усердно писать в собственной разрисованной конспектами тетради.

«Ты бываешь просто невыносима», – Джек крепко сжал челюсть, чтобы ни одно слово случайно не вылетело наружу, и этот зубной скрежет только придал ему и его рассуждениям больше смысла. «Я никогда тебе не признаюсь, что порой вижу, как моя рука бьет наотмашь по твоему слишком самодовольному и умному лицу. Ты поначалу неверяще озираешься по сторонам, в то время как на скуле и щеке расцветает розовый след от ладони, снова переводишь на меня взгляд, и собираешься вскочить, уже раскрыв рот в обозленном крике. Но я замахиваюсь снова и снова. Ты не представляешь даже, какое удовольствие приносят раз за разом подобные мысли».

Девушка же как ни в чем не бывало что-то усердно выводила шариковой ручкой, то ли намеренно не замечая направленного на нее прищуренного взгляда, то ли полностью отдавшись своему занятию. Закончив, она пододвинула листок ближе к Дауни и с веселой улыбкой на губах кивнула на написанное.

Кто-то в очередной раз не выспался или переел сладкого у Фишера. Завязывай с этим, иначе придется посещать стоматолога с Роджером на пару.

Джек непонимающе бегал глазами по тексту, думая о том, что же выводит его из себя больше: ее глупые упреки и проявление таким образом заботы или этот длинный веснушчатый нос в его личной жизни. Желание выпотрошить из Кэти радость усиливалось с огромной скоростью.

«Почему ты не можешь умолкнуть и развернуться к себе на время оставшегося урока? Ведь закрыть свой болтающий без передышки рот проще простого, особенно, когда видишь, что он ужасно мешает окружающим. Черт, почему же здесь так жарко?»

Дауни вытер невидимый пот с абсолютно сухого лица и вернул запись соседке. Та нахмурилась и нагнулась к самому уху парня, стараясь говорить как можно четче и тише:

– С тобой все хорошо, Джек? Не думай, что я не замечаю, будто что-то не так. Какие-то проблемы с Мэг, да? Расскажи мне, если хочешь…

– Не хочу, – рявкнул брюнет и почувствовал спиной обращенные на себя взгляды с задних парт. – Мне не о чем говорить. У меня все замечательно, и было бы еще лучше, если бы ты перестала приставать с вопросами.

Джонс мрачно кивнула и отодвинулась на свою часть парты, игнорируя появившийся в глазах парня торжествующий огонек.

От этой кудрявой дьяволицы легко отделаться, – озвучил знакомый голос вертящиеся на кончике языка слова. Позже скажешь ей, что погорячился и загладишь вину (которой на самом деле нет вовсе) маленьким шоколадным батончиком. Давай лучше вернемся к нашему солнцу.

Но больше поток мыслей не был таким же спокойным и ровным, как раньше – капля за каплей выплескивались из него, мгновенно иссыхая, и вскоре на месте некогда сильного течения стали проглядываться острые темно-серые куски камней и мелкого щебня. Джек попытался крепко зажмуриться и повторял про себя фразу до тех пор, пока та не потеряла первоначальный смысл и не начала путаться о свое же начало, эхом разноситься по всей голове, заполняя собой каждую свободную клетку тела.

Заново зажглось солнце, для меня заново зажглось солнце, солнце для меня…

больше не светит

Дауни несколько раз поморгал и осмотрелся в поисках произнесшего последние слова, но тщетно. Класс по-прежнему был частично сосредоточен на уроке, а остальные лениво сопели друг другу в плечо. Только Джонс испытывающее глядела прямо на парня, верно, ожидая, что он это заметит и обратит, наконец, на нее внимание. Не выдержав, она сказала:

– По-моему, ты немного изменился. Раньше тебя невозможно было застать спокойно сидящим и о чем-то так глубоко задумавшимся – ты вечно двигался, что-то вытворял и выглядел живым, понимаешь? Не уверена, что дело только в твоем похудевшем и осунувшемся лице, Джек, но это становится серьезным. Нельзя убегать от проблем бесконечно, перестань мусолить их по отдельности и просто выкинь куда подальше. Охапкой. В кучу. А потом полей бензином и смотри, как этот мусор медленно горит, поднимая вверх клубы бледного дыма.

Брюнет немного грустно посмотрел на расстроенную девушку и согласно кивнул, как бы подчиняясь ее правоте и признавая поражение. Нет, он действительно представил, как в кольце его рук оказывается гора того, что он раньше считал важным и трудным, чего боялся и всячески откладывал расправу на потом. Почти ощутил, как пыль сыплется с этого вороха вещей, похожих на старые газетные листы, и покрывает вспотевшие ладони тонким шершавым слоем. Затем руки расходятся в разные стороны, и хлам падает на сухую землю с глухим шлепком, а следом на него тонкой струей льется горючая жидкость. Вспыхивает спичка – маленькая горящая точка исчезает в страницах, а после те охватывает тепло, и языки пламени пожирают одну за другой. Правда, потом неожиданно появляется Кэтрин; встает напротив огня, тычет пальцем в грудь застывшего перед ней парня и начинает громко хохотать. Дауни отвечает на ее смех легкой и доброй улыбкой, после чего толкает девушку в плечи. Кудри тут же подхватывает холодный ветер; догорающее пламя возрождается вновь, когда тело падает прямо на пепел и жженные клочья бумаги, взвивается над кричащей от боли жертвой и поглощает ее с невероятной скоростью. Сначала волосы, которые исчезают с глаз в течение нескольких секунд, следом загорается одежда, а бардовые ожоги начинают покрывать нежную кожу спины и шеи. Кэти извивается на костре, плачет, давится жгучей гарью, не в силах посмотреть на своего убийцу в последний раз.

А у Джека на лице – пустая улыбка с горьким привкусом полыни и едкого дыма, в руках полупустая канистра бензина, и глаза жадно ловят каждую искру, вылетающую из-под горящего тела.

Разве не весело вышло, Кэти?

Все ли у тебя там в порядке?

Отогнав от себя ужасную картину, почему-то слишком хорошо закрепившуюся в памяти и не желающую оттуда уходить, Джек более осмысленно перевел взгляд с доски на подругу и как можно дружелюбнее ответил:

– Очень странный совет, если честно. Но ты зря стараешься – я в норме. Может, разве что стал чуть больше прежнего размышлять об окружающих меня вещах и по-другому взглянул на мир. Ничего необычного. Можешь расслабиться.

Кэтрин недоверчиво хмыкнула, но все же не спешила так быстро сдаваться. Она некоторое время рассказывала ему о собственных проблемах, периодически поглядывая на ведущую урок Редж и то и дело прерываясь в поисках нужного слова или выражения. Слушая этот порядком ему надоевший бред, Дауни попытался снова отключиться и оказаться внутри себя, побеседовать с этим всегда не вовремя появляющимся голосом и заняться хоть чем-то, отвлекающим от беседы, когда Джонс решила выбрать иной путь. Она выждала небольшую паузу и как бы совсем невзначай спросила:

– Знаешь, кто-то распустил слух о том, что ты теперь водишься с младшей сестренкой Хлои. Из средних классов. Это правда? – и спешно добавила, видя появляющуюся на лице друга злобу:

– Не думай, что я правда верю в эту чушь, Джек, ни в коем случае. Это не больше сплетни глупых и ноющих вечно школьников, я всего лишь хочу помочь тебе избавиться от этого нелепого недоразумения.

Дауни тупо уставился на Кэтрин и долго не мог вникнуть в смысл сказанных ею слов. «Она хочет убедиться в том, что кроме нее и Фишера у меня больше никого нет. Что я зависим только от них, и помощь могут оказывать лишь эти двое». Взял карандаш и, старательно закрывая лист от посторонних глаз, написал на обложке как можно ровнее

друг?

Затем все же повернулся к Кэтрин и медленно, совершенно забыв о ведущей лекцию женщине, скучающих учениках и оставшемся, но более никому не важном времени до окончания затянувшегося урока, выдал:

– Да, я дружу с Рэйчел Робертсон. Довольна? Ты не одна, к кому я могу подбежать, поджав хвост, и унизительно заскулить – перестань так думать. Возомнила себе, что хорошо меня знаешь, хотя половина из имеющихся у тебя фактов обо мне – обыкновенная ложь. Грязь, которой я запачкал твои ноги, чтобы, разнося ее по улицам и делясь сплетнями, ты оставляла за собой жирные следы, размазывала ее, а потом долго оттирала щеткой с подошв ботинок.

Брюнет хотел остановиться, ведь ужаса и неприязни в глазах напротив было вполне достаточно, но вдруг осознал, что не может перестать говорить. Словно тот мысленный ключ иссох, и теперь возродился в другом, словесном, более мощном и разрушающем потоке, вырывающемся из его рта с огромной силой. Парень опять – вернее, во второй раз в своей жизни – почувствовал настолько сильное желание выговориться, что все остальное становилось блеклым по сравнению с этой потребностью. Правда, если в прошлый раз разговор шел комьями, какими-то старыми отрывками воспоминаний из детства и бесконечной жалобой на жизнь, но ближе к концу начал литься довольно мягко и размеренно, то теперь всплывающие в голове острые фразы и оскорбления непроизвольно вырывались наружу.

Как тебе такое, Кэти? Или твое солнце еще не потухло?

– Знаешь что, Джонс, я устал скрывать от тебя свои настоящие чувства. На самом деле ты меня раздражаешь, выводишь из себя каждый своим поступком. Нравится такое? Это же ты хотела от меня услышать? Или думала, что я тут же брошусь к тебе на шею и стану хныкать о том, какой же я неудачник? Нет, милая, я счастлив, а вернее, буду таковым, когда перестану ежедневно видеть твое глупое лицо!

Кэтрин смотрела на соседа широко раскрытыми глазами и старалась вникнуть в суть его слов. Вечно веселые и пахнущие лимоном кудряшки словно поникли, облепив бледное лицо и визуально сделав его только уже, а дрожащие губы то и дело подергивались в жалкой попытке возразить или хоть как-нибудь ответить.

Дауни мог продолжать еще очень и очень долго, припоминая все накопившееся в нем за эти годы и не боясь выплескивать злость и гнев на бедную девушку, но ему помешал раздавшийся в коридоре звонок. Не глядя в глаза Джонс и не обращая внимания на тихие вопросы одноклассников, обращенные к замершей Кэти, Джек сгреб в рюкзак все лежащие на столе вещи и быстрым шагом вышел из класса.

Вслед ему раздались слабые рыдания.

Глава 13

Спустя несколько минут Джек уже медленно брел по направлению к школьной столовой, ощущая надоедливое урчание в животе и какое-то другое, чуть более сложное, но все же важное и гложущее чувство. Не вина, потому что стыдиться ему совершенно нечего, и не обида или грусть – нет, он был немного разозлен перепалкой с Кэти, хоть и не придал этому конфликту никакого значения.

Если тратить жизнь на людей, которые тебе не нужны – не останется времени на самое важное, – подумал он, спускаясь по лестнице и постоянно оглядываясь назад в ожидании следующей за ним рассерженной Джонс. Ему безумно не хватало еще одной ссоры, может даже более громкой и эмоциональной, хотелось выплеснуть из себя все, до самого дна, чтобы потом и дальше ходить опустошенным и заново накапливать в себе крупицы от разговоров, действий и событий окружающего мира. Нужно было хорошенько все обдумать.

«Я ведь всего лишь высказал то, что думаю. Разве не это является высшим человеческим счастьем – говорить без лжи о наших ощущениях и тех или иных мыслях, сравнивать и критиковать без малейших прикрас и сладких деталей, но в то же время быть принятым обществом? Почему, если Кэти раздражает меня своим поведением, я вынужден покорно ей улыбаться и только машинально кивать, на самом деле не получая удовольствия от общения? Друзья ведь должны понимать друг друга, учиться на ошибках и замечаниях – разве это настолько тяжело? Такое впечатление, будто сейчас людям куда проще поднять двухсоткилограммовую штангу и пробежать с нею кругом, чем признаться в том, что они действительно думают о человеке».

Но кому нужны друзья, которые неуважительно к тебе относятся и требуют соответствовать своим стандартам? Кому вообще нужны такие люди?

Дауни никак не отреагировал на прозвучавшую в ушах фразу и уверенно распахнул стеклянные двери внутрь. В нос мигом ударили запахи чего-то горячего и жареного, выпечки и прочих блюд незамысловатого меню для учеников, а каждую клеточку мозга заполнил шум и бормотание сотни детей. Одни жевали, увлеченно рассказывая друг другу какие-то новости или истории и вовсе не замечая, как добрая половина пищи вываливается изо рта обратно в тарелку; некоторые стояли в сторонке и судорожно всматривались в толпу находящихся в помещении людей; другие же нетерпеливо переминались с ноги на ногу у прилавков с едой, видимо, ожидая свою порцию от нерасторопной полной женщины в темно-синем фартуке. Парень нехотя пристроился к этой своеобразной очереди.

«Я не требую невозможного, ясно? С каких это пор мое мнение о вещах стало восприниматься так остро?»

С того самого момента, Джеки, как ты начал высказывать его вслух. Ты удобный, с тобой не нужно заморачиваться по поводу одежды, манер или речи – тебе ведь все равно, правда? Со временем твоя молчаливость и угрюмость стали восприниматься как должное и что-то абсолютно естественное. Ты молчишь, значит, согласен с человеком и нисколько не возражаешь против его слов; ты хороший слушатель и всегда можешь дать если не дельный, то наверняка подбадривающий совет; о своих проблемах ты широко не распространяешься, а потому с тобой превосходно общаться. Не напрягающий своими скелетами в шкафу парень рад любому знаку внимания, которого ему так сильно не хватает. Именно из такой серой массы выгоднее всего выделиться.

Брюнет невольно поежился и под недовольным взглядом буфетчицы забрал полный поднос. Что ж, сегодня этот замечательный бургер и салат он съест в полном одиночестве, разве что увлеченный пререканиями с внутренним и не менее паршивым двойником. Лучше и быть не может.

Выбрав глазами один из спрятанных в самом углу столовой столиков, парень направился к нему, не прекращая этот странный мысленный спор.

«Я действительно нужен им. И они мне… тоже».

Тогда почему ты оправдываешься передо мной, Джеки? Где уверенность в собственных словах?

Дауни решил больше не размышлять на эту неприятную тему и принялся за свой скромный обед. Полуразвалившийся бургер был немного примят с одной стороны, а его торчащие внутренности не добавляли ни каплю привлекательности, хотя салат был вполне сносным. Все же взяв первое блюдо в руки, Джек широко раскрыл рот и надкусил, усердно жуя жесткое мясо.

«И все-таки, что я делаю не так? Может, дело и правда не в Кэти, а во мне? Она всего лишь проявляла заботу и внимание, была одной из немногих, кто действительно интересовался моей жизнью и занимал в ней достойное место…»

Самое время найти ее, упасть на колени и слезно умолять о прощении. Иначе рано или поздно ты можешь остаться один. Совсем один. Тебе не за что будет зацепиться и ты начнешь тонуть в самом же себе.

Брюнет только задумчиво засовывал в себя безвкусную пищу, машинально кромсая ее зубами и тут же проглатывая, когда сзади к нему кто-то приблизился. На поверхность стола упала тень невысокого человека, а затем тоненькая ручка настойчиво начала теребить плечо парня, возвращая его таким образом в реальность. Джек обернулся – перед ним стояла Рэйчел с подносом в руках.

– Привет. Не против, если я присоединюсь? – девочка уже поставила свои тарелки рядом с Дауни и извиняюще улыбнулась, заправив за ухо выбившуюся из хвоста рыжую прядь. – Никак не могу найти свободного места.

Парень понимающе кивнул и обернулся назад. Ученики по-прежнему занимали добрую половину всей столовой, но все же несколько пустых столиков одинокими серыми пятнами выделялись среди множества спин и рюкзаков. Видимо, заметив недоумевающий взгляд Джека, Робертсон тяжело вздохнула и пояснила, откусывая от своего сэндвича небольшой кусочек:

– Нормального свободного места, Джейкен, не смотри на меня так. Да и вообще, я думала, ты обрадуешься, что я пришла. Знаешь, как сложно было найти тебя в школе – как серая мышь, честное слово! Хорошо, что ты не призрак и хоть чем-то питаешься, иначе понятия не имею, сколько бы еще пришлось искать повода для встречи.

«Зачем ей это?» – подумал про себя брюнет, накалывая вилкой очередную порцию влажного и хлипкого салата. «Какой смысл возиться с таким, как я? Она не получает из общения со мной никакой пользы, так для чего же? Уверен, что в классе ее дожидаются друзья, с которыми ей действительно весело, но почему она не разделяет свой обед с ними?»

Жалость, Джек. Зачастую именно это одурманивает людям рассудок. Они умиляются, увидев на улице брошенного голодного котенка; бросают печальные взгляды на пробегающую мимо бродячую собаку, чья редкая шерсть покрывает выпирающие кости; маленькая рыжеволосая девочка с добрым сердцем не может оставить тебя в одиночестве, потому что чувствует, что необходима тебе. Придется смириться. По-другому в этом мире не живут. Ты либо находишь в себе сострадание к людям и всячески стремишься им помочь, ощущая при этом превосходство и осознавая цену собственного счастья, либо сам вызываешь жалость окружающих. И, кажется, мы оба знаем, к какой стороне ты относишься.

– Нет, что ты, я правда рад. Просто думал, что у тебя наверняка есть дела поважнее, нежели времяпрепровождение в моей компании.

Как и ожидалось, на лице Рэй вспыхнул красноватый румянец. Она тут же ответила:

– Стоп. Хватит нести чушь, иначе я запущу в тебя этим… О, Боже, это что, горчица? – девочка поморщилась и отодвинула от себя чужое блюдо. – Никогда ее не любила. Куда лучше сладкий соус или кетчуп. Но не суть, главное, прекрати копаться в себе! Кстати, я тут подумала и поняла, что знаю, как решить твою проблему. Будешь слушать?

Джек сосредоточенно кивнул и начал внимательно следить за каждым движением подруги. Сначала ее пальцы распрямили салфетку и выложили на нее с десяток зубочисток, а затем подняли одну и сделали небольшую дырку. Закончив все это, Рэйчел взяла вторую и сказала:

– Представь, что эта маленькая деревянная палочка – некоторая часть тебя. Ты можешь бережно гладить ее, когда чувствуешь себя хорошо или надламывать каждый раз, стоит в твоей жизни случиться чему-то плохому. Итак, ты от нечего делать начинаешь постоянно прикасаться к зубочистке – сгибаешь ее то в одну, то в другую сторону, но не очень сильно, теребишь ее в руках и думаешь про себя: «Я отвратителен. Моя жизнь бессмысленна. Окружающие меня люди заносчивы и высокомерны, я никому не нужен». Повторяешь это бесчисленное множество раз и не замечаешь, как тоненькая деревянная шпажка переламывается пополам. А затем следующая. И еще одна. Так до тех пор, пока не испортится последняя, на которую тебе, к сожалению, уже глубоко наплевать. Какие выводы можем сделать?

Робертсон отхлебнула чай из пластикого стакана и выжидающе посмотрела на сидящего напротив парня. Тот снова ушел в себя, хоть и не слишком глубоко, а потому нужно было дать ему немного времени. Но не больше нескольких минут. Этого вполне хватит.

– Теперь я могу с полной уверенностью заявить, что у тебя отсутствует литературный талант. Сравнение меня и моих проблем с зубочистками было самым глупым, что я когда-либо слышал.

– И все же ты меня понял. Отложи их в сторону, перестань зацикливаться на определенных вещах и просто начни жить. Не существовать, а именно жить, как большинство людей на этой планете.

Дауни все еще слушал и не отрывал глаз от спокойного лица девочки. Этот приподнятый кверху носик, россыпь веснушек на щеках и навечно застывший в улыбке рот очаровывали, наталкивали на теплые и приятные мысли. Сразу вспоминалось странное спокойствие с толикой счастья и тепло, разливающееся по всему телу, когда пьешь горячий кофе, сидя на подоконнике в огромном уютном свитере; или странный восторг при виде высокого стога сена – колющиеся соломинки и дивный сушеный запах долго еще остаются на одежде. Кажется, будто эта девочка появилась сама по себе: раздвинула тоненькими ручками крупные головки маков и громко засмеялась подхватившему рыжие пряди ветру. Она явно пришла босиком с цветочного луга, напевая под нос мотив излюбленной песенки. Наверняка по воскресениям эта мелодия звучит на кухне, когда детский голос старательно тянет каждое слово, порой не попадая в ноты, но тем самым делая музыку еще прекраснее.

Дауни попытался представить, как Рэйчел стоит у кухонного стола и осторожно раскатывает деревянной скалкой присыпанное мукой тесто; ее лицо немного измазано белым, а руки до локтей испачканы кусочками сладкой смеси. Она что-то едва слышно бормочет себе под нос, ловко превращая тягучий пласт в аккуратные кругляши, затем бережно выкладывает их на протвень и отправляет в духовку, каждые пять минут следя за изменениями через прозрачное стекло в крышке.

Почему-то этот образ засел в голове парня настолько крепко, что избавиться от видения оказалось не так уж и просто – Джек с минуту бессмысленно глядел на свои ладони, и только после этого заметил, что к столику, за которым они сидели, кто-то подошел. Странный мальчишка в темном пиджаке, вдвое больше его самого, незаметно вырос между говорящими, поправил прилипшую ко лбу челку потными руками и, обращаясь только к Рэйчел, как будто полностью игнорируя Дауни, выдал:

– Тебя ищет Тара. Сказала, что хочет показать кое-что. Она настаивает, чтобы ты сейчас же пришла.

Робертсон медленно дожевала сладкий пирожок и, даже не удосужившись вытереть джем с уголков смеющегося рта, ответила пришедшему:

– Если тебе не сложно, Ник, передай ей, что я задержусь. У меня обед с другом.

От этих слов мальчик еще больше покраснел и смущенно кашлянул в кулак, просто отвратительно стараясь изобразить внутреннее спокойствие. Он пару раз переминулся с ноги на ногу, бросил жалостливый и умоляющий взгляд на рыжеволосую, а после унесся прочь, размахивая руками из стороны в сторону во время бега.

Джек надолго запомнил этот момент. Более того, придя после обеда домой и сев за письменный стол, извлек из тубмочки записную тетрадь и быстрым, небрежным почерком переписал это небольшое событие в своем видении. На самом же деле оно почти не отличалось от действительности, только в конце этой заметки Дауни вывел излюбленный вопросительный знак и добавил чуть более ровно:

Отказалась. Видимо, на то были причины.

Но парень еще давно уловил скрытый за извиняющей улыбкой девочки мотив – она и вправду не хотела, чтобы он ел в одиночестве, или же ей самой доставлял удовольствие обед с ним. Значило ли это, что за обыкновенным желанием помочь есть что-то еще, нечто гораздо ценнее и значимее, чем искренняя забота и доброта?

Ты боишься признаться себе в том, что она запросто могла тебя полюбить. Тогда ты легко смог бы объяснить ее непреодолимое желание быть рядом с тобою, слушать твое нытье, давать какие-то советы. Рэйчел ничем не отличается от этих вечно хихикающих и строящих глазки во время длительных перемен девчонок, но тебе нужны доказательства. Хотя, какой с них прок – так или иначе ее отношение к тебе уже не изменить. И все же тебя до мурашек пробирает мысль о том, что это милое создание привязано к тебе мимолетной симпатией. Интересно, почему? Может, сам ответишь самому же себе?

«Потому, что мне страшно», – Джеку пришлось даже отложить в сторону остатки своего ланча и внимательно вглядеться в уплетающую десерт девочку. Та иногда довольно жмурилась и не замечала уставившегося на себя друга. «Я не хочу, чтобы она ушла так же, как другие. Все они рано или поздно уходят. Мама, папа, Кэти, Роджер – те, кто любят меня или привязаны, хоть самую малость, в итоге меняются и становятся совсем другими. Словно чувства отравляют их души. А что, если в один прекрасный день Рэйчел тоже проникнется нечто похожим и потеряет себя? Самое ужасное в том, что я не смогу исправить этого, в то время как вина за совершенную ошибку сожрет меня целиком».

Потому Джек решил не медлить. Собравшись с силами и раздумывая в поисках нужных слов, он, наконец, напрямую спросил:

– Рэйчел, что ты ко мне чувствуешь?

Робертсон недоуменно моргнула и на время оторвалась от поглощения лакомства. Она и сама не раз задавалась подобным вопросом, но спустя минуты раздумий так и не найдя подходящего ответа, легко забывала и переключалась на другие, не менее важные и требующие внимания размышления. Теперь же девочка видела, насколько сильно взволнован сидящий перед ней брюнет, а потому как можно мягче начала объяснять, стремясь ни в коем случае не задеть друга за живое:

– Сложно сказать вот так сразу, понимаешь? Да, я тоже думала об этом, но не смогла прийти к однозначному ответу, – она потерла переносицу кончиком пальца и подавила внутри себя тяжелый вздох. – Говорить о простых вещах всегда трудно. И еще я очень волнуюсь, как бы наши взгляды насчет этой темы не разошлись, и…

«Ну давай уже, давай, скажи это, рыжик! Признайся, наконец, в том, что возишься со мной только из-за этих чертовых бабочек в животе. Я обещаю, что не буду злиться. По крайней мере, сделаю над собой усилие».

Но, вопреки ожиданиям Джека, Рэй выдала залпом:

– Я не хочу встречаться с тобой, если ты об этом. Прости. Умоляю, извини, если ты рассчитывал на то, что я соглашусь, хоть ты и не озвучил свое предложение. Я не знаю, поймешь ты или нет, а может и вовсе теперь будешь причислять меня к бессовестным лгуньям, но я считаю тебя замечательным другом. Одним из немногих, которыми я сильно дорожу. Я так и знала, что однажды ты спросишь меня об этом, – рыжеволосая уткнула ставшую тяжелой голову в сложенные замком руки и уже тише продолжила, – и все надеялась, что до разговора дело не дойдет. Пообещай мне, Джек, скажи, что мы все равно останемся друзьями. Что все будет по-прежнему. Пожалуйста, даже если это ложь, произнеси вслух ее.

Рэйчел подняла глаза и встретилась с карими глазами Дауни. Поначалу ей казалось, что они густого шоколадного цвета, но только теперь смогла разглядеть в них нечто особенное. Небольшие вкрапинки посветлей, словно кто-то случайно капнул молоком в темную кофейную гущу.

Девочка попыталась по этому обращенному к ней взгляду прочитать то, что должно твориться в глубоко спрятанной душе Джека, и какого же было ее удивление, когда парень попытался слегка улыбнуться.

– Не волнуйся из-за пустяков, рыжик. Я ведь не просто так это начал. Хотел намекнуть, что в наших отношениях нет места романтике и чему-то в этом роде; для меня ты не больше, чем друг. Спасибо тебе за это.

Когда фраза выпорхнула наружу, подобно подгоняемому ветром древесному листу, Дауни не мог сдержать ликования. Невероятное облегчение пришло на смену беспокойству и тревоге – наверняка Рэй чувствовала тоже самое. Эта не сравнимая ни с чем легкость, когда после долгого учебного дня можно растечься на кровати или диване и блаженно уставиться в пустоту; когда долго держишь в руках неподъемную тяжесть и освобождаешься от груза, а мышцы на руках и спине отзываются легкой, но приятной болью.

Джек долгое время не мог понять, как на самом деле должен относиться к своей юной подруге. Общаться с ней также, как с Кэтрин, он, конечно же, не мог, ведь это были совершенно разные люди – в отличие от вспыльчивой и иногда черезчур обидчивой Кэти, Рэйчел была более рассудительной и озорной. На Роджера она также не походила. Контактировать с такого рода людьми Дауни не умел, потому что и не пытался раньше.

Парень по-новому взглянул на свою знакомую – теперь уже совершенно другими глазами и точно зная в глубине души, что именно он к ней испытывает. Больше никаких намеков, притворств и наигранностей. Все оказалось куда проще на деле, нежели в мыслях.

– Как насчет фильма в выходные? – брюнет наткнулся на озадаченное выражение лица и поспешил пояснить свои слова. – У нас с Роджером – одним моим хорошим знакомым – есть небольшая традиция, вернее, она была раньше. Около двух или трех лет назад. Ее суть заключалась в том, что мы собирались вечером в свободное от учебы и дел время и… смотрели какое-нибудь кино. Обычно попкорном и снэками занимался он, а моей работой был выбор хорошего фильма на добрые полтора часа. Это позволяло забыть о проблемах или каких-то напрягающих тебя вещах. Поверь, ощущение тепла чужого тела рядом, хруст вкусняшек и поглощающий все внимание экран телевизора – бесценны. Хочу предложить тебе нечто похожее. Или у тебя уже были планы на эти дни?

Рэйчел легко помотала головой и встала из-за стола, подтянув резинкой растрепавшуюся прическу. Звонок должен был прозвенеть с минуты на минуту, и тогда девочка, быть может, растворилась бы в толпе бегущих учеников, как тает крупинка сахара в обжигающем кипятке. Но она никуда не спешила:

– Замечательно. Нет, я серьезно, – девочка взяла в руки поднос, но Джек тут же его перехватил вместе со своим. – Спасибо. Предлагаю встретиться у меня, около семи или шести вечера, как тебе? Или знаешь место получше?

– Нет, по-моему, это хорошая идея, – тихо ответил Дауни и благодарно улыбнулся Рэй. Удивительно, что она не стала задавать лишних вопросов или язвить насчет собственного дома Джека – подумав об этом, казалось бы, небольшом ньюансе, парень тысячу раз пожалел о своем предложении. Робертсон ничего не знала о его взаимоотношениях с Мэг, о постоянных скандалах и пьяных ссорах, и все же почему-то постаралась не затрагивать эту тему. Как будто внутри нее сидело маленькое нечто, которое иногда высовывалось снаружи и шептало девочке на ушко, так, чтобы поучения слышала только она одна: «Сейчас помолчи. Ответь уверенным кивком головы и больше не произноси не слова. Отлично. А теперь слегка коснись пальцем щеки, дай ему понять, что вам обоим пора идти».

В подтверждение этих чудных мыслей Рэй действительно кивнула и потянула ладонь к лицу. Но, остановя ее на полпути, сказала:

– Можно кое о чем у тебя спросить? Я знаю, что это, наверное, личное и далеко не мое дело, просто мне вдруг стало интересно…

– Рыжик, если ты будешь мямлить еще хотя бы минуту, я не выдержу и запущу в тебя салфеткой. Честное слово, потом не вздумай обижаться.

Рэйчел смешно нахмурилась и бросила короткий взгляд на огромные настенные часы. Время так некстати заканчивалось. «Хочешь получить максимальное удовольствие, – раз за разом повторяла миссис Робертсон обеим дочерям при любом удобном и не очень случае, – прервись на самом интересном моменте. Позволь себе прочувствовать этот пик каждой клеточкой своего тела, дай ему растечься и закрепиться где-нибудь глубоко внутри. Рецепт хорошей встречи мало чем отличается от принципа приготовления абрикосового сиропа – передержав, можно бесповоротно испортить вкус, сделав его горьким и отдающим гарью». Так и теперь нужно было прощаться, чтобы после встретиться с искренней радостью в глазах, но один самый важный вопрос так и остался незаданным. Снова боясь все испортить, Рэй приглушенным голосом спросила, надеясь, что ее слова поглотит стоящий вокруг шум и гул голосов:

– Почему вы перестали смотреть кино с Роджером? Что-то случилось или это всего лишь стечение обстоятельств?

Джек озадаченно посмотрел на смущенную девочку и пожал плечами, как бы отказываясь обсуждать это и тем самым меняя направление разговора. Правда, от него не укрылось, что Рэй все же заметила эту неестественную перемену настроения, потому коротко бросил:

– Люди бывают злыми. Ты доверяешь человеку, всецело ему отдаешься, а в итоге разбиваешься о жестокую правду, – парень замер посреди столовой и задумчиво, больше говоря это для себя, нежели для подруги, продолжил, – так что порой оно и к лучшему. Иногда куда легче отказаться от чего-то, чем сквозь боль и неприязнь это терпеть. С Роджером вышло нечто похожее. Он больше не хочет смотреть со мной фильмы. Я не собираюсь его упрашивать.

Дауни быстрым шагом направился к огромным столам с грязной посудой, взгромоздил туда два подноса и вернулся к Рэйчел. «На этом лице написана безысходность и грусть всего человечества», – подумала она, едва слушая, что говорит ей парень. «Почему он не может больше улыбаться? В мире столько поводов для радости! Как бы я хотела сделать его счастливее, хоть чуточку, самую малость, только бы он сказал, что теперь ему гораздо лучше, нежели раньше. Разве я многого прошу?»

– Тогда завтра в шесть, договорились? – в последний раз уточнил он, уже разворачиваясь в сторону выхода и поправляя широкие лямки рюкзака. – Я позабочусь о закусках. Надеюсь, что смогу тебя удивить.

И, не говоря больше ни слова, по-прежнему с холодным выражением лица, парень вышел из столовой. Рэйчел так и стояла на одном месте, не в силах сдвинуться ни на шаг, пока не раздался пронзительный звон из коридора. Но даже ринувшийся в классы поток учеников не смог вернуть девочку в реальный мир, а потому она стояла так несколько минут. Когда к ней подошла буфетчица и легонько тронула ее за плечо, рыжеволосая как-то странно посмотрела на женщину и тихо извинилась. Затем медленно прошла к выходу и после еще некоторое время брела по длинному, довольно широкому и увешанному различными копиями картин проходу.

«Таких, как Джек, тысячи или даже сотни. Всем не поможешь. Остается только держать эту суровую истину внутри себя, просыпаться с ней и точно также засыпать, зная, что ничего сделать уже нельзя. И эта самая мысль закрепится в сознании, так прочно, что оторвать будет невозможно – потому люди и сходят с ума, от собственного бессилия».

***

В маленькой комнатке на Прескотт-Стрит двое мальчиков увлеченно следили за каждым движением на экране небольшого телевизора, изредка вздрагивая, когда из-за угла на главных героев набрасывались привидения, больше походящие на одетых в воздушные простыни людей, чем на настоящих монстров. Не сказать, чтобы комната и вправду была недостаточных размеров – она, наоборот, казалось еще уютнее из-за прикрепленных к стене полок с кактусами и парой книжек, одиноко опирающихся друг на друга. А мягкий ковер, ворс которого делал шаг абсолютно бесшумным и приятно ласкал детские пятки, как нельзя лучше вписывался в общий интерьер.

Но один из растянувшихся на полу смотрел фильм поверхностно, закрыв глаза и лишь краем уха слушая крики или напряженную музыку из включенного ужастика. Он думал

вернее, старался думать, хоть мысли и были похожи на один большой спутанный колтун, нуждающийся в долгом и кропотливом разборе каждого волоска

о том, что, наверное, нет ничего, что могло бы заменить человеку его лучшего друга. Это не то же самое, что семья или близкие – те воспринимают тебя как ребенка, несмотря на возраст, и не упустят случая вставить одно лишнее наставление или подбросить жизннено важный совет. Их будет интересовать здоровье, успехи в школе и прилежность твоего поведения, ведь все происходящие в жизни вещи они оценивают с высоты никогда не дремлющего родительского могущества. А друг… Это совсем другое тесто.

Человек знает тебя и одновременно нет, а точнее лишь догадывается об умалчиваемых тобой вещах – но и врать ему не имеет смысла. Иначе, накладывая один слой лжи, пусть даже тоненький, на другой, ты сформируешь огромный ком, поднять который в конце-концов окажешься не в состоянии. Человек может поддержать так, как этого не сделают другие, ведь не всегда ребенок в первую очередь рассказывает о чем-либо родителям. А друг похлопает тебя по плечу и горестно вздохнет, тщательно делая вид, что искренне тебе сочувствует, и ты все равно уже почувствуешь себя куда лучше.

Джек почему-то ассоциировал дружбу с мармеладными конфетами. Да, как бы по-детски это не звучало, он действительно представлял, что два существа склеиваются друг с другом липким сиропом и крупинками сахара, сначала слегка, так, что одним неверным и неосторожным движением руки можно оторвать, а затем все крепче и крепче, пока не превращаются в единую сладкую массу. И от смеси обязательно должно было пахнуть мятой или лимоном – мальчик воображал эти чудные запахи, словно сейчас перед ним взаправду лежал только что срезанный цитрусовый или мятные листья, источающие свой аромат.

Так и теперь юный Дауни верил в силу вечной и почти что братской дружбы, которую не способны разрушить никакие побочные силы. Ведь это невероятно сложно – найти такого же человека, как глупо уставившегося в мелькающие картинки Роджера Фишера, за столь малый промежуток времени. Из-за внезапного и незапланированного переезда, организованного по желанию Шарлотты, Джек в один миг лишился всего, чего так долго и с таким отчаянным трудом добивался. Авторитет в классе, прежние друзья, не менее дорогие и близкие для мальчика – все это осталось там, в их старом загородном доме, забытое и брошенное на произвол судьбы.

Новое настоящее представлялось Джеку серым и лишенным всякой радости, как бы заботливая мать не старалась привить сыну любовь к новому месту.

Так было до появления Роджера.

Он пришел незаметно, как-то медленно влился в жизнь пятнадцатилетнего, замкнутого и отталкивающего всем своим существом Дауни, едва появившегося в стенах еще незнакомой ему школы. Поначалу знакомство было сухим и не обнадеживающим, а потом парень сдался. Понял, что без чьей-то поддержки и помощи не сможет удержаться на плаву, а потому с радостью принял протянутую ему руку, не замечая, как с каждым днем все больше и больше привязывается к светловолосому спасителю. И, когда в душной пустоте класса после одного из уроков прозвучало незабываемое приветствие, просто не смог отказаться.

– Да, чувак, неважно выглядишь. Такое ощущение, что ты тот самый парень из черно-белых фильмов-ужасов, где от подростков-психопатов за километр разит депрессией, а потом они убивают кого-то на улице, чтобы заглушить душевную боль. Меня, кстати, Роджер зовут. Будешь?

Незнакомец протянул молчащему парню половину своего печенья, и тот осторожно принял его, благодарно кивнув и расправившись с лакомством за считанные секунды.

С того самого дня Джек чувствовал, что ему необходимо общение с Фишером. Это был своего рода быстродействующий наркотик, который тут же всасывался в кровь и приносил столь желанное облегчение и расслабление. Правда, со временем Дауни стал замечать, что его отношение к дружбе и мнение Роджера существенно различались. Совершенно, если быть точнее.

Потому, терзая себя мыслями о той самой встрече в классе и последующем общении с Роджером, Джек

наконец, пересилил самого себя и решился, что сейчас что ни на есть подходящее время

открыл глаза и обратился к сидящему рядом другу:

– Фиш?

Парень дернулся от очередного жутковатого момента в фильме и повернул голову в сторону любопытных глаз. Выжидающе почесал макушку и убавил звук, чтобы разговаривать было проще. Дауни начал издалека:

– Знаешь, я тут подумал немного, – многозначительно протянул он, отмечая в чужом взгляде загорающийся огонек любопытства, – о том, какое будущее нас ждет. Ты собираешься быть программистом, так?

Брюнет поучил неуверенный кивок в ответ и продолжил, уже немного воодушевившись:

– И остаться в Бостоне. Но, понимаешь же, что многие люди забывают свою прежнюю, школьную жизнь, и с появлением новых знакомств и проблем все больше и больше отдаляются от старых друзей. Как ты собираешься с этим поступить? Тоже забросишь все это?

Дауни взволнованно затаил дыхание и приготовился впитывать в себя каждое произнесенное Роджером слово, откладывать где-нибудь глубоко, а через много-много лет вспоминать об их великой и несокрушимой дружбе. «Уже представляю, как он сейчас рассмеется на эти вопросы и добродушно отмахнется от меня, но потом все же признается, что ни за что на свете не сможет забыть наши приключения. Скажет, что настоящие друзья не должны отступать перед такими маленькими преградами – это равносильно тому, чтобы, поднимаясь в крутую гору и почти достигнув ее вершины, споткнуться о камень, поменять направление движения и спуститься вниз из-за одной только крохотной ссадины. Это же несерьезно, правда?»

Видимо, Фишер думал немного иначе:

– Я… пока об этом не думал. Пройдет несколько лет, Джек. Все может поменяться. Пока что не могу обещать, что мы будем общаться постоянно – так или иначе, ты классный парень. Нет, я серьезно. Надеюсь, после этого лета ничего не изменится.

Сказав это, Роджер беззаботно хлопнул брюнета по плечу и возобновил просмотр фильма, даже не удосужившись взглянуть на его лицо, хоть на долю секунды. Что было большой ошибкой.

Джек с поглупевшим и бессмысленным взглядом встал с пола и навис над своим гостем. Затем, не обращая никакого внимания на встревоженные вопросы Фишера, подошел к все еще работающему телевизору и что есть силы дернул за толстый шнур, рывком извлекая его из розетки.

Кино окончено, господа, у нас кончился хлеб. Хватит на сегодня правды.

– Ты что творишь? – недоуменно воскликнул парень, тоже поднимаясь с места и отодвигаясь на пару шагов от обезумевшего Джека. Миска с попкорном пошатнулась, когда его нога изменила свое положение, и десятки кукурузных кружков потерялись в глубоком ворсе ковра. – Что с тобой? Ты так сильно расстроился из-за того, что я сказал? Чувак, я же не серьезно все это – подумаешь, бросил какую-то глупость невпопад, с кем не бывает. Да и действительно, сам посуди – откуда ты знаешь, что нас ожидает после старших классов? Быть может жизнь разбросает так сильно, что собраться снова мы будем уже не в состоянии. Живи только сегодняшним днем, парень, и не злись так из-за всякой чепухи.

Дауни же стоял в дальнем углу комнаты и гладил рукой длинный черный шнур, словно послушливую змею. Он по-прежнему не произнес ни слова, а только молча сверлил полудикими глазами испуганного и нагло оправдывающегося парня.

«Мне и вправду хотелось сделать что-нибудь. Что угодно, лишь бы он забрал свои гадкие слова обратно, туда, откуда они появились пару минут назад. В тот момент я настолько искренне его ненавидел, что не мог вообразить достойное для такого, как он, наказание. Помогла только мысль о том, что этот человек вряд ли знает, о чем говорит. Внутри него прячется другая, неуверенная в каждом своем поступке личность, которой совершенно наплевать на чужие чувства. Да, именно так и нужно думать».

Идеальных людей не бывает, Джеки. Запомни это как следует. Ты можешь искренне любить человека, а тот будет всего-навсего пользоваться твоей привязанностью. Можешь доверять, но будь готов к тому, что однажды некоторые из твоих секретов вылезут наружу. И в этом нет чьей-либо вины, это человеческая природа сделала нас такими – научила расставлять приоритеты в зависимости от собственных потребностей, отбрасывая на второй план все прочее и лишнее. Так вышло и здесь, ты просто оказался во второй категории. А теперь, будь добр, положи провод на место и не делай глупостей.

Джек послушно отстранился и начал медленно надвигаться на опешившего Роджера, пугая его приглушенным голосом и пепельно-серым лицом:

– Я и живу настоящим, Фиш. Каждый день, просыпаясь утром, я задаю себе вопрос «а что дальше?», а затем с презрением отбрасываю его как можно скорее, потому что не могу найти достойного ответа. У тебя так было? Хоть раз в твоей чертовой жизни? Было или нет?

Роджер как вкопанный стоял, упершись спиной в стену. Прикосновение обоев к коже казалось обжигающе-холодным, мерзким и отвратительным, но отстраниться он не мог.

– Ты и представить себе не можешь, каково это – да и зачем оно тебе, верно? Это же не ты пытаешься изо всех сил найти человека, на которого можешь положиться, а потом ни с того ни с сего осознаешь, что все это время глотал комья земли, старательно ее пережевывая в надежде добраться до сладких ягод? Я хотел верить тебе, думал, ты станешь моим единственным и вечным другом… Убирайся из этого дома. Сейчас же.

Фишер не двинулся с места и долго-долго смотрел Джеку в глаза. Пытался разглядеть там хоть что-то, похожее на сожаление от несдержанного негодования, желание, но невозможность извиниться или выдавить из себя пару-тройку добрых и примирительных слов, но наткнулся на мрачную решимость. Не давая парню продолжить свой гневный монолог, он поднял брошенный ранее рюкзак и развернулся к выходу из комнаты. Затем замер, нерешительно одергивая запутавшиеся лямки и, наконец, тихо сказал:

– Ты не самый несчастный в этом мире, Джек. Я не собираюсь жалеть тебя или втолковывать то, что ты и так прекрасно знаешь, просто… Я боюсь, что ты начнешь искать недостатки в других людях, затем в своих близких, в себе, а после уже не сможешь остановиться. Не дай этому случиться, сделай все, что в твоих силах. Желаю удачи.

И, снова встретившись с безжалостными, некогда еще теплыми и человеческими глазами, прошел к двери, вышел во двор и осторожно повернул ручку до глухого щелчка. Больше Фишер ни разу не ступал на порог этого дома.

Глава 14

Как и было оговорено, через пару дней встреча в доме Рэйчел все же состоялась, хоть Джек и не был в особом восторге. Какое-то странное предчувствие грызло его изнутри – не то осадок от прошлого разговора в школьной столовой, не то нечто другое, необъяснимое, но давящее с не меньшей силой. И, когда он увидел на дисплее телефона короткое сообщение от Робертсон, которая заверила его, что сама займется приготовлением попкорна и с нетерпением ждет их сегодняшней встречи, то вовсе упал духом. Она не забыла. Конечно же, не забыла.

Думал, произойдет чудо? Ты в мыслях решишь отменить просмотр фильма, и в тот же момент она позвонит тебе с новостью, что планы кардинально изменились? Глупо надеяться на волшебство, Джеки. Это детские сказки, из которых ты давно вырос.

Джек только потряс плечами, словно желая вытряхнуть из своей головы эту надоедливую сущность, постоянно раздающую бестолковые советы и критикующую каждое второе его слово или действие, а затем набросил на себя легкую куртку и выскочил из дома. Погода оставляла желать лучшего.

Особо никуда не спеша, парень медленно брел по направлению к дому подруги. Времени до назначенного часа было предостаточно – он мог бы доделать тот самый давно забытый доклад по истории или… Разве у него есть какие-то дела? Что-то важное и срочное, не требующее никаких отлагательств, задача, от решения которой будет зависеть каким-то образом его жизнь? Нет? Что ж, тогда самое время прогуляться по неизведанным кварталам Бостона и поговорить с самим собой о всяких глупостях. Ведь так люди обычно делают – думают и в то же время отчаянно пытаются избавиться от каких-либо мыслей.

Разве? Ты себя недооцениваешь, парень. Лучше бы задумался о чем-то более важном и значимом. К примеру, о карманных расходах. Рано или поздно, Мэг заметит воровство, и, поверь, не поскупиться на наказание. Нарываешься или намеренно об этом не думаешь?

Дауни завернул за угол одного из домов и сунул руку в карман, выудив оттуда небольшой кожаный кошелек. Он сделал его самостоятельно, своими неумелыми руками сшивал куски кожи – а ведь именно Кэтрин поделилась с другом необходимыми материалами. Джек тогда думал подарить свою поделку кому-нибудь. Правда, Джонс тут же отказалась, сославшись на то, что видела, с каким трудом ему удалось создать эту вещь, а потому не хочет лишать парня заслуженной награды. Шарлотта Дауни тоже осторожно разъяснила немного погрустневшему сыну:

– Ты хочешь поделиться со мной своей радостью, милый, и я очень хорошо тебя понимаю. Но это только твоя маленькая победа и ничья больше – прошу, не заставляй меня отбирать то, что служит показателем твоего усердия. Оставь эту прелесть себе. И каждый раз, когда будешь доставать кошелек и касаться его руками, вспоминай, как делал его, вкладывал душу и сердце. Поверь, тебе сразу будет становиться лучше, даже в самый тяжелый час. Иногда ведь не нужно чего-то большого и громоздкого для счастья – порой сделанная собственноручно вещь в разы лучше самой дорогой роскоши.

И, потрепав улыбающегося мальчика по голове, женщина пошарила рукой в полупустой банке, вытащив оттуда мятую пятидолларовую купюру, а затем положила в один-единственный кармашек грубого кошелька. Протянула его сыну, и Джек бросился из дому в ближайший магазин – отметить радостное событие. Он не заметил грустного взгляда матери, устремленного ему вслед.

Так и теперь Дауни достал доллар и крепко сжал его в руке, намереваясь купить подарок для рыжей подруги. Что именно – он не решил до сих пор, но шел вперед, окрыленный уверенностью в своей правоте.

«Вечер кино… Маленькую, но памятную вещицу… Или что-то съедобное и вкусное?»

Бредя в легкой задумчивости по тротуарам, он и не заметил, как вышел к главному входу парка. На удивление парня, возле огромной арки с радужными буквами громоздились широкие столы со всевозможными видами безделушек, пряников и печений. Ноги сами понесли Джека к прилавкам.

Умоляю тебя, – устало произнес внутренний голос, зная, что в который раз останется неуслышанным, – не иди туда. И не говори, что собираешься потратить деньги на всяких мелочный хлам, который не нужен ни тебе, ни ей. Неужели так сложно – быть чуточку экономнее. Разве твоя мама тратила такое количество денег впустую, даже когда они у нее были в достатке?

Дауни тут же посерьезнел и как-то остепенился, все больше и больше придираясь к внешнему виду выставленных на продажу товаров. «Ярмарки… Что же еще может сделать людей счастливыми и расшевелить серые массы, если не скопление красок и низких цен в одном месте. Посреди городского относительного спокойствия и размеренности это место являет собой яркое желто-красно-оранжевое пятно толпящихся людей, веселых голосов и сладких запахов печеных в меде яблок… Особенно осенние ярмарки».

Джеку оставалось лишь облизнуться и пройти дальше, к следующим столам, и только через несколько минут беглого просмотра продаваемых вещей его глаза зацепились за свечи. Маленькие и большие, толстые, длинные, узкие, в форме шаров и прямоугольников – они были похожи на странные сказочные дома крошечных человечков. Цвет воска также отличался у каждой свечки: здесь были и нежно-розовые, перламутровые, зеленые, фиолетовые, малиновые, и даже покрытые объемными блестящими хлопьями. Дауни заворожено замер на месте, в то время как сидящий за столом мужчина спросил:

– Нравятся? Как я вас понимаю, очень даже. Едва увижу в магазинах или где еще такие – и стою как вкопанный, пока не прогонят или не начнут коситься. По-моему свечи осенью – лучшее лекарство для души, как считаете?

Дауни неуверенно кивнул и детально осмотрел каждую из предложенных фигур – более всех его заинтересовала цилиндрическая свечка темно-коричневого, ближе к песочному, цвета. Он повертел ее в руках и спросил цену.

– Тебе отдам за полдоллара, – лукаво подмигнул продавец и благодарно кивнул, получив свои деньги и спрятав их в большой нагрудный карман. – Рад был помочь. Удачи тебе, юноша, иди и освети этот мир!

На этот крик парень только смущенно опустил голову и быстрыми щагами удалился с ярмарки, все же не удержавшись и прихватив по пути два сладких еще горячих яблока на длинных острых шпажках. Было почти шесть.

«Не думаю, что сделал что-то плохое или неправильное», – подумал он, быстро направляясь в противоположную сторону от входа в парк и снова погружаясь в городскую тишину. «Тем не менее, уверен, что Рэйчел оценит подарок. Почему-то мне не хочется в этом сомневаться».

И, чувствуя на душе приятное тепло и спокойствие, брюнет направился к дому Робертсонов, прижимая к куртке лакомства и свечу. Это умиротворение словно кто-то поместил внутрь его самого, как будто разлил обжигающий воск, и теперь стенки горла покрылись тонкой гладкой пленкой, неощутимой на вкус. Как посыпка с купленных только что яблок или сладкая тягучая карамель с кремом поверх них, так и грусть в юношеском сердце заполнилась чем-то липким и сладким, приятно пахнущим, но невидимым снаружи. Джек редко ощущал себя так хорошо.

***

Чуть позже, зайдя в комнату Рэйчел и терпеливо дожидаясь убежавшую на кухню маленькую хозяйку, парень выудил из кармана толстовки и приготовленный заранее подарок. Осталось разве что

объяснить, что ты взял и купил ей ЭТО без особого повода, но сделать так, чтобы все не стало еще больше походить на свидание – как можно непринужденнее и спокойнее, напустив на лицо маску равнодушия, вручить свечу и сказать, что ты всего лишь проходил мимо ярмарки и подумал, почему бы не удивить подругу приятным сюрпризом

выдохнуть и дождаться подходящего момента. Не желая торопить события, Джек спрятал восковую фигурку за углом дивана-кровати, и как ни в чем не бывало пошел к выходу из комнаты, желая узнать, почему же Рэй задержалась. Далеко, правда, идти ему не пришлось.

– Скучал? – рыжеволосый вихрь чуть не сбил парня с ног и толкнул его обратно, заставляя сесть. – Угадай, что я нам принесла?

Робертсон загадочно улыбнулась и указала на закртый поднос, от которого исходил приятный аромат хлопьев и хлеба. Не став мучить себя и гостя, она поставила блюдо на ковер и сняла крышку, наклоняясь к лакомству и позволяя дыму обласкать свое лицо. Дауни не мог скрыть ребяческого восторга:

– Попкорн? Ты серьезно? Я думал, это будет что-нибудь поинтереснее… – он многозначительно замолчал, давай девочке выплеснуть накопившееся в ней возмущение. Рэйчел, действительно, обиженно заворчала:

– Вообще-то, это домашний попкорн, а не просто купленный в супермаркете полупустой пакет с не пойми чем внутри. Это во-первых. А во-вторых, мог бы проявить чуть больше уважения к тому, что я заранее позаботилась о сегодняшнем дне, подготовила все необходимое, старалась, а теперь ты…

Джек наигранно тяжело вздохнул и сел напротив Рйчел, рассматривая ее немного сморщенное и недовольное лицо. Странно, но эта маленькая девочка менялась почти до неузнаваемости в зависимости от различных ситуаций. К примеру, радостная Рэйчел всегда яркая, солнечная, с веснушчатым носом и щеками и горящими свежей зеленью глазами (по крайней мере такой она бывает чаще всего). Совершенно другой она становится на уроках, особенно в самом начале тяжелого учебного дня – озорное выражение сменяется уставшим и сонным, а собранные наспех волосы в какой-нибудь хвост или прибитую косу только дополняют этот образ прилежной трудящейся школьницы. Сейчас же, в полумраке одной из спален дома, на фоне заходящего за горизонт солнца, Рэй казалась совсем иной. Длинные распущенные пряди мягко обводили острое личико, домашняя майка болталась на тонких полосках ткани, проходящих через худые плечи – все было так гармонично и в то же время непонятно и несочитаемо, словно такого человека и вовсе не может существовать. Эта немного злая и задетая шуткой девочка в ночной кофточке, серых и, наверняка, мягких на ощупь штанах не была похожа на серьезную и сосредоточенную во время учебы или же не сидящую на месте и заражающую своим весельем Рэйчел. Потому сейчас Джек с любопытством глядел на новые черты Робертсон, стараясь запомнить каждую лишнюю мелочь. Наконец, он осторожно начал:

– Знаешь, я тут проходил мимо парка, и случайно забрел на осеннюю ярмарку… Приглядел кое-что…

Дауни потянулся к укромному месту и вытащил оттуда купленную свечу, не сводя глаз с тут же оживившейся Рэйчел. Затем, проделывая все медленно и следя за каждым изменением на чужом лице, поставил подарок на пол прямо перед подругой, не переставая выжидающе на нее смотреть. Та недоуменно уставилась в ответ.

– Это тебе, рыжик. Подумал, что, раз уж ты освободила меня от забот о закусках, я могу порадовать тебя чем-то другим. Нравится?

– Очень! – девочка бросилась из комнаты. Послышалось шуршание с кухни, звуки зажигаемой плиты, и вот Робертсон вернулась, прикрывая рукой горящую зубочистку. Не говоря ни слова, она поднесла огонь к фитилю, несмотря на подбирающееся к пальцам пламя, и, наконец, свеча вспыхнула и озарила полумрак мягким светом. – Где ты умудрился найти ее? Разве в Бостоне еще продают свечи?

Не дожидаясь объяснений, рыжеволосая снова засуетилась, и спустя пару минут перед гостем появился небольшой ноутбук и пара одеял и подушек. Джек также старался принять участие в подготовке к просмотру фильма, и, несмотря на постоянные просьбы Рэй и ее легкие жалобы, ему все равно удалось внести свой маленький вклад. Расстилая на и без того мягком и приятном на ощупь ковре слой легких одеял, Дауни заметил, что в его голове формируется какая-то странная мысль. Ее хочется выразить прямо сейчас, здесь, но слов предательски не хватает, и потому из губ вылетает разве что обрывочное бормотание и короткие невнятные фразы. Услышав это, Рэйчел спросила:

– Ты говоришь сам с собой? Или мне показалось?

– Иногда со мной такое бывает, – уклончиво пояснил парень и принялся с еще большим усердием разглаживать неровности ткани. – Если что-то сильно меня беспокоит, приходится разок-другой поспорить с собственной головой. Иногда это даже полезно.

– Да, я тоже слышала об этом, – подтвердила девочка, быстро стуча по клавишам ноутбука и напряженно всматриваясь в яркий экран, – я имею в виду, о пользе такого способа. Психологи утверждают, что это не позволяет нам сойти с ума, хотя, по-моему – полная чушь. Когда споришь с самим собой, можешь легко запутаться в доводах, слишком глубоко погрузиться в эти размышления – а вернуться обратно очень сложно. Например, моя тетя Дафна, пока жила одна, любила поговорить вслух. Сначала это были песни или легкие стихи, затем она обсуждала с собой список необходимых продуктов или дел на следующий день, словом, это не вызывало ни у кого никаких вопросов.

Девочка ненадолго замолчала, отрываясь от печатания и снова убегая на кухню – назад она вернулась с холодным лимонадом в хрустальном графине.

– И что случилось дальше? С твоей тетей, – добавил Джек, чувствуя, что подруга медленно теряет нить разговора. Сам же он был готов занять себя любыми рассказами, лишь бы не думать о той самой непонятной и не желающей полностью сформироваться идее.

– Все быстро скатилось к чертикам. Дафна начала говорить с собой в присутствии других людей, затем все чаще и чаще – при своем новом мужчине, который вскоре не выдержал всего этого и пустился в позорное бегство. Она не слушала нас и не желала принять свой недуг, хоть мы и пытались намекать как можно мягче и вежливее. Наверное, непонятно звучит, и тебе сложно в это поверить. Представь, что сидишь напротив человека и говоришь с ним о погоде. О том, что завтра обещают дождь, и прогулку в лесу придется перенести на несколько дней вперед. На что он кивает и отвечает тебе: «Ты абсолютно прав, милый, это подождет. Куда важнее сделать малиновые кексики к ужину – иначе нам придется выкинуть муку, разве это не ужасно? Или лимонное печенье ты любишь больше? Уверена, завтра будет чудесный день для покупок, нам важно не забыть о списке, а лучше даже сделать его прямо сейчас. Как же мне не хватает моего Милтона – славный был котик. И почему коты попадают под колеса так часто? Не забудьте посетить его могилку до полуночи, дорогой. В противном случае, вас могут ждать большие неприятности».

Зажав рукой нос, Робертсон пыталась изобразить писклявым голосом, как же нелепо тогда звучали эти слова – правда, получалось у нее с трудом, но озорная улыбка не сползала с детского лица. Дауни тоже не мог не улыбнуться. «Она говорит о страшных вещах с такой легкостью и весельем, словно каждый день становится свидетелем подобного. Самое ужасное во всем этом – ее непринужденность. Можно плакать от грусти, прищемив лапу бездомному животному, а некоторые хохочут, приставляя нож к горлу человека, между тем перерезая ему сонную артерию и пересказывая старый, давно изживший себя анекдот. Именно последних стоит опасаться, но я им только завидую».

– И так было постоянно, – продолжала Рэйчел, возвратясь к нормальному тону и теперь заворожено уставившись на маленький огонек свечи. Она стала говорить медленнее и с большими паузами между предложениями. – Однажды она начала ругать себя за что-то: кричала и размахивала руками, пытаясь побить саму же себя. В конце-концов соседи позвонили в больницу, и ее увезли со страшными кровавыми царапинами на обеих руках. Это все ногтями, Джек. Она намеренно поцарапала собственную кожу, разодрала ее, а потом убеждала всех, что заслужила от себя же такое наказание. Дафна считала это нормальным, понимаешь? Боюсь представить, о чем она думала, делая с собой такое.

Рэй замолчала, и на миг в комнате повисла неприятная тишина. Джек был только рад возникшей заминке – появилось немного времени обдумать услышанные слова. Ему казалось, что эта история не так уж и проста, как показала ее девочка – за этим есть что-то еще, нечто большее и гораздо весомее, нежели простые перепалки сумасшедшей женщины с внутренним голосом. Она искала ответы, обращалась за ними к самой же себе и приходила в ярость, не получив желаемого. И, подобно тому убийце, прижимала себя к стене, не позволяя лишний раз вздохнуть, а после спрашивала в который раз: «Теперь-то ты мне скажешь? Почему же молчишь, неужели я недостаточно стараюсь?

неужели тебе совсем не больно?»

Уже заранее зная правду, Джек все же осторожно спросил:

– И что потом? Она окончательно сошла с ума?

– Нет, что ты! – Рэйчел потрясла головой, и длинные рыжие, но почти коричневые в свете севшего солнца, локоны метнулись из стороны в сторону. – Как о таком вообще можно говорить? Мама запретила мне с ней общаться, но мы продолжали обмениваться письмами и рисунками втайне от всех. Она присылала грязные каракули, но мне было все равно приятно их получать. Как я поняла, Дафна пробыла в лечебнице два или три года, а потом врачи сказали ей уехать отдохнуть в горы. Швейцария, кажется. Может быть целебный воздух поможет ей полностью вылечиться, и она к нам вернется.

Джек только пожал плечами и ничего на это не сказал. Разумеется, помешанную женщину не отправляли на отдых – это было бы глупо и невыгодно экономически. Скорее всего, она воет где-нибудь в психиатрической больнице для особых пациентов, получает жидкую кашу на бумажном подносе и по-прежнему говорит сама с собой.

«Нам врут в детстве, желая уберечь от ужасов этого мира, а потом правда, подобно звериным когтям, впивается в спину и тащит к себе, выплевывая слова прямо в лицо. И мы мечемся, сотрясаемся в жалких попытках выбраться на свободу – дергаем руками и ногами, отчаянно зовем на помощь… Неизвестно, стоит такая правда своей цены, или же ей лучше навсегда оставаться как можно дальше, в темном уголке, сокрытой от нежных человеческих душ».

– Ну, я закончила, – радостно провозгласила Рэйчел и с довольным видом подняла рыжеволосую голову кверху, – можно начинать. Как насчет «Неуязвимого»?

– Никогда не слышал о таком фильме, – выдавил из себя Джек, мысленно все еще участвуя в незаконченном с самим собой разговоре. Он смотрел на потухающий экран и мигом появляющуюся на нем устрашающую заставку с названием, чувствовал прикосновение плеч девочки к своим, ее легкое дыхание, а после и хруст теплого попкорна, но в мыслях был очень, очень далеко отсюда. Он оказался посреди белого коридора, пропитанного едкими запахами лекарств и спирта, идеально симметричных кушеток и поучающих табличек на стенах – каждая вещь здесь так и дышала здоровьем или болезнью и лечением. Отчетливее всего был запах страха, надолго въевшийся в двери и плитку полов. Наконец, он скользнул к одному из похожих друг на друга кабинетов, и услышал беседу трех людей, судя по их голосам – мужчины и женщин. Разумеется, Джек уже заранее знал, не видя лиц скрывающихся за дверью, кто они такие и зачем пришли сюда, в это странное и угнетающее своей чистотой место.

Доктор твердил в пустоту кабинета:

– Это невозможно, к моему большому сожалению. Я прекрасно понимаю ваше желание как можно дольше избегать госпитализации, но и вы потрудитесь понять меня – с подобным диагнозом находиться в обществе крайне опасно.

– Если вы сомневаетесь, что наша семья не сможет обеспечить должного ухода… – тихий голос был тут же заглушен другим, более властным и настойчивым. Джеку пришлось отойти в сторону.

– Вы не слышите меня, миссис Роберстон! Я говорю вам о болезни, которая считается трудно искоренимой даже на психологическом уровне, а вы, по своей сути, предлагаете мне ромашковый чай и горсть таблеток в качестве лечения. Разве не абсурд? – мужчина дождался полной тишины и обратился к молчавшей до сих пор пациентке. – Вы осознаете важность принимаемого вашей сестрой решения?

Послышалось какое-то непонятное мычание, больше походящее на жалобное скуление больного животного, и Дауни заглянул внутрь кабинета, тут же окруженный тремя парами недоумевающих глаз.

Как парень и ожидал, одной из присутствующих была мама Рэйчел – правда, теперь она выглядела чуть моложе, и длинные блондинистые волосы доставали ей почти до груди. Джанетт переводила взгляд с мужчины напротив на застывшего в дверях Джека, ожидая, что вот-вот один из них разъяснит повисшую неловкую паузу. Но Джека интересовало нечто другое. То, что сидело рядышком с Робертсон на кушетке, плотно сжав тощие колени и накрыв их костями трясущихся рук, то самое, что поглотило сознание бледной Дафны, полностью себе его подчинив.

От женщины невозможно было оторвать взгляд. Она притягивала глубиной своих темных глаз, но в то же время неимоверно сильно отталкивала их впалостью и проступающими под ними синюшными кругами. Все в ней противоречило каждой из черт – красивые волосы, собранные в высокий гладкий хвост и острые, выпирающие наружу скулы, живой и умоляющий взгляд, а в противоположность ему иссохшие, искаженные в попытке возразить полоски губ. Джек никак не ожидал увидеть такую Дафну, хоть он и не знал ее раньше – воображение услужливо рисовало высокую аристократично бледную женщину с бокалом красного вина в руке, одетой в шелковый халат и мягкие изящные тапочки, ведущую с собой увлекательнейший диалог. Истинный же образ истощавшего и несогласного с реальностью окружающего мира человека поверг парня в настоящий ужас.

Наконец, доктор опомнился и поспешил спросить:

– Вы что-то здесь ищете, молодой человек? Не хочу вас расстраивать, но приемные часы давно закончились. Полагаю, вам следует пройти прямо и налево по коридору. Сложно не запомнить, правда? А теперь, прошу меня извинить, – и он снова окунулся в разговор с дамами, совсем забыв о присутствии Джека в комнате. Поворачиваясь к выходу, брюнет краем уха услышал:

– Бедняжка… Она слишком ярко светит… Солнце тухнет по ночам…

Джек в неверении обернулся и уставился на говорящую. Та будто смотрела на него, но насквозь, словно за парнем был еще один человек, к которому она и обращалась. Доктор тоже посмотрел в эту сторону.

– Прямо и налево, хорошо? – еще раз уточнил он, снова разворачиваясь к своей пациентке и даже не глядя вслед скрывшемуся за углом парню.

Джек, чуть только выскочил в белоснежный пустой коридор, прижался к бетонной стене и закрыл глаза, вдыхая воздух полной грудью и держась за горячую голову. Мысли в ней путались, метались и бились друг о дружку, никак не желая устраивать меж себя услышанные и надолго застывшие в памяти слова. «Она и вправду была сумасшедшей», – подумал Дауни, немного отдышавшись и начиная движение в указанную врачом строну, между тем погружаясь все дальше в неприятный сумрак нового, более темного и мрачного коридора.

А ты уверен в том, что с ней что-то не так? Быть может все вокруг сошли с ума, и она одна сохраняет рассудок? Почему бы не подумать об этом, Джеки? Самое время.

Джек подскочил на месте, чуть только в ушах раздался привычный, но в тот момент показавшийся чужим и насмешливым, голос. Постарался проглотить замечание и продолжить идти вперед, несмотря на то, что фраза встала в горле огромным комом и мешала даже сглотнуть. Становилось немного светлее.

«Интересно, куда он меня отправил? Правильнее было бы остаться с ними, в уютном и чистом кабинете, и послушать немного о трагичном дне в семье Робертсонов. Хотя если все это – плоды моей фантазии, то почему я все еще ничего ни вижу?»

Ты не смотришь, – услужливо подсказало что-то внутри него и, не изменяя надменно-любезного тона, продолжило, – или не хочешь видеть. Тебе только кажется, что ты все еще движешься и вглядываешься в темноту коридора; на самом же деле маленький потерянный Джек несколько долгих минут стоит на одном месте и сосредоточенно смотрит под ноги, не желая поднять глаз и увидеть, что же для него приготовили.

Дауни моргнул один раз, затем еще, и понял, что действительно замер посреди общего прохода. Правда, теперь режущая глаз белизна больницы сменилась другим помещением, в разы хуже и на вид гораздо печальнее. Огромные железные двери с небольшими толстыми окошками внутри, через которые едва были видны внутренности комнат, стоящие посреди коридора стулья, видимо, для охранников или персонала… Джек осторожно двинулся вперед, но не успел пройти и пары шагов, как нечто грязное и лохматое врезалось в стекло по ту сторону двери и сползло по нему вне зоны видимости. Пытаясь угомонить бешено колотящееся сердце, парень сделал над собой усилие и подошел ближе, заглядывая внутрь замочной скважины.

«Если тебе не показалось», – успокоил он себя, вглядываясь в мутное изображение, а после отстраняясь и почти вплотную подойдя к окошку, – «и это действительно был человек, или что-то, отдаленно похожее на человека, у тебя вряд и будут сомнения в том, кто это такой. Вернее, такая. Лучше бы показалось».

Не прошло и нескольких минут, как в том же самом коридоре показался еще один мужчина, крепкий и коренастый. Одетый в белоснежного цвета халат, он держал ключи в одной руке и какой-то непонятный предмет в другой – Джек не успел разглядеть лучше, так как незнакомец направился в его сторону и, не обращая внимания на замеревшего парня, щелкнул замком. Железная дверь тяжело отъехала в сторону, и мужчина скользнул внутрь комнаты. Дауни также юркнул следом.

Слишком пустое и гнилое место, слишком много неестественности и пугающего перфекционизма – этого «слишком» было настолько черезчур, что брюнету пришлось проморгаться, прежде чем он снова смог посмотреть впереди себя. Четыре скучные стены и застеленная койка посередине, небольшой деревянный стол в углу и мягкий пуфик около него – но не эти необычные вещи привлекли внимание Дауни; из всей гармонии и белизны черным пятном выделялась нечесанная голова пациентки. Женщина прислонилась спиной к одной из стен и уронила спутанные волосы на сложенные вместе руки, нисколько не шелохнувшись и не реагируя на вошедших людей. Незнакомец в докторском халате наигранно весело бросил:

– Добрый день, миссис Линдсон. Надеюсь, вы хорошо спали этой ночью, и малыш Чарли вас не разбудил, – он многозначительно улыбнулся, но не подошел к Дафне ближе, полагая, что она и без того прекрасно слышит каждое слово. – Мне кажется, сегодня вы чуть менее бледная, чем вчера или днем ранее.

После этой фразы женщина подняла на говорящего изможденное лицо и криво усмехнулась. Джеку показалось, что страшные фиолетовые синяки под глазами усмехнулись вместе с ней.

– Мне уже лучше, доктор. Можете меня отпустить, Джанетт, наверное, уже приехала забрать меня.

– Я так не думаю, Дафна. Ваше состояние крайне нестабильно. Но вы недаром вспомнили о сестре – она передала вам кое-что очень интересное. Вот, взгляните, – он протянул в костлявые руки небольшую книгу в мягкой обложке и терпеливо подождал, пока Дафна не прижмет к себе подарок. – Это вам. Читайте на здоровье.

Женщина недоверчиво посмотрела сначала на саму вещь, в которую судорожно вцепилась, затем на стоящего перед ней доктора, и только потом – на Джека. Каким-то странным образом почувствовав его присутствие, она уставилась прямо парню в глаза, как бы кротко спрашивая: «Могу же я взять это? Могу?» И, так и не дождавшись от опешившего юноши ответа, раскрыла книгу на первой странице. Громко цокнула языком, оценивающе пригляделась к печатным словам, а затем с хрустом выдернула лист и смяла в кулаке:

– Я обязательно это прочту. Вот вы, вы хоть раз были в поле с подсолнухами? – она вырвала еще одну страницу, и еще, сминая каждую в неаккуратный ком. – Прикасались к ним рукой, перебирали пальцами выступающие семечки? А я была. Правда, тогда ОНА мне этого не запрещала. Я обожаю необычные звуки – треск пламени, плач и… Чарли так мило верещал сегодняшней ночью! Словно с этого маленького дьявола сдирали кожу живьем.

Дафна по-детски засмеялась и швырнула книгу в сторону. Потом встала с пола и, слегка пошатываясь, подошла к доктору почти вплотную. Наклонила лохматую голову вбок и медленно заговорила, смотря не то на мужчину, не то на застывшего в ужасе Дауни:

– Ты любишь сладкое, Джек? А он очень любит, больше всего на свете. А ОНА влюблена в тебя и не признается в этом даже себе – ищет только причины. Глупо, правда? Но все еще ждет тебя, Джек, ждет, пока ты, наконец, увидишь… Глупо, правда? Ведь, в итоге, нас всех закопают в одну и ту же землю.

– Меня зовут Френсис, миссис Линдсон, – поправил ее мужчина и огляделся вокруг себя. – К сожалению, я не улавливаю ход ваших мыслей. Вы говорите ужасные вещи.

Дафна изумленно уставилась на обратившегося к ней доктора, но ничего ему не сказала. Обошла его стороной и остановилась в паре шагов от вжавшегося в стену Дауни, дырявя взглядом его побледневшее лицо. Наконец, она раскрыла рот в немом крике, а после тихо выдавила из себя:

– Джек… Ты будешь жалеть, когда выдавишь последнюю каплю… Ты не художник, Джек, а безумец, пытающийся себя оправдать… Не води по листу сухой кистью, Джек, от этого нет толку… Джек! Джек!

Она наклонилась к дрожащему брюнету и заорала ему прямо в лицо, громко-громко, не жалея связок, переходя с дикого возгласа на отчаянный хрип:

–Джек! Джек! Джек! Джек… Джек…

Парень не мог сдвинуться с места. Ему хотелось броситься назад, в ту самую комнату, с которой он начал свое путешествие, а не быть здесь и не чувствовать на языке привкус чужого дыхания… Потому, немного забывшись, он не заметил, как растворились в темноте некогда белые стены и черты комнаты – стали сереть, мутнеть, пока не исчезли с глаз вовсе; как пропал с виду озабоченный доктор, унеся с собой кровать, стол и мягкий пуфик. Все это слилось в единую серую вертящуюся кругом массу, своеобразный вихрь, с каждой секундой отдаляющийся от Джека, и только искаженное криком лицо женщины стояло перед глазами. Женщины, потерявшей рассудок, той самой, обреченной на гниение в больнице и вечные споры с собственной личностью, женщины, которая любила сестру и подсолнухи. Правда, перед ем как уйти вслед за остальными образами, она нагнулась к шее Дауни, и он ощутил прикосновение ее колких волос. Немного помедлив и обдумав слова, она шепнула тихо-тихо, будто рядом был кто-то еще, кто мог услышать тайное послание сумасшедшей:

– Будет очень холодно, Джек. Свечи не просто так зажигают зимой.

Бросив это, она отступила назад и шагнула в сметающий все вихрь, оставив парня в пугающей пустоте. Только спустя долгие пару минут он осознал, что на самом деле находится в доме Робертсонов, рядом с ним лежит Рэйчел, а перед глазами пробегают кадры из фильма вместо стен психиатрической больницы. Послышался взволнованный голос:

– Джек? Джек! Ты в порядке? Почему молчишь?

Парень ощутил прикосновение детской руки к своему плечу и облегченно выдохнул; перед ним действительно была Рэй, и ее пальцы не походили на костлявые крючки, сжимающие подаренную книгу и вырывающие из нее страницы с громким хрустом. Она была настоящей, живой, в то время как ужасающая иллюзия бесследно исчезла и уступила место реальности. Дауни недоуменно спросил:

– А что такое? Я разве что-то не так сделал?

Девочка, кажется, тоже немного расслабилась и полностью повернулась к другу. Ее зеленоватые глаза чуть потемнели в тусклом свечении огня.

– Нет, мне просто… показалось, наверное. Но это теперь не важно, правда? Кстати, я хотела сказать тебе кое-что.

Робертсон отвернулась и старалась смотреть куда угодно, только бы не на прижавшегося к ней парня. Она чувствовала, что необходимо произнести странную мысль вслух, будто именно эти слова и будут целью прихода Джека в ее дом – иначе, они продолжат смотреть фильм в гробовой тишине, и Дауни снова погрузится в себя.

И она посмотрела на брюнета испытывающе, так, как всегда смотрела на нее Хлоя, когда беззвучно просила не говорить никому о своем уходе под вечер – словом, это был полу-умоляющий, полу-недоверчивый взгляд, и Джек тут же подумал про себя: «Эта сумасшедшая женщина и Рэй точно не родственницы. В этом нет никаких сомнений. Легкий смущенный румянец на веснушчатых щеках, горящие жизнью и волнением глаза и вечно приоткрытый в легкой улыбке рот – такая она на самом деле, вот ее настоящие обличие. Вряд ли этот маленький рыжий человечек хоть чем-то схож с костлявой психопаткой, чье лицо худобой и бледностью может соперничать только с трупом».

Пересилив себя, Рэйчел продолжила:

– Знаю, что сейчас, быть может, и не самое подходящее время, не самый удобный момент, да и затея не из лучших. Я много думала об этом, очень много, и, наконец, пришла к более-менее однозначному выводу. Ты никогда не считал нашу дружбу немного странной? У нас нет общих интересов и увлечений, схожих знакомых и мы… совсем разные… – Рэйчел сделала небольшую паузу, обдумывая сказанное, и комнату заполнил хруст пережевываемого попкорна. – Нет, я не говорю, что это плохо – напротив даже, только… Ты еще не успел задаться подобными вопросами?

Джек задумчиво почесал затылок. По правде сказать, такие мысли никогда раньше не приходили ему в голову – попытки помириться с Джонсон, постоянные конфликты с Мэг и бесконечная осенняя учеба отнимали все свободное время, а потому минутка в тишине для копания внутри самого себя выделялась крайне редко. И, тем не менее, Дауни думал. Только не так, как это делала Робертсон – наверняка, та размышляла, склонившись над разукрашенным дневником, прикрепляя очередную стразу к обложке или перед сном, глядя на умиротворенное лицо заснувшей сестры. Нет, ему по душе был другой способ. Точнее, отсутствие способа.

В этом нет ничего смешного – Джек не мог думать сам, потому что образы настигали его без какого-либо желания и настроения. Во время завтрака, на школьном уроке биологии или даже посреди ночи, но эти ожившие картинки долго еще стояли перед глазами и не хотели отступать прочь. Они поначалу рождались тусклым пятном, а затем медленно превращались во что-то яркое и завлекающее, проносились в голове и исчезали так же тихо, как я появились несколько мгновений назад. Парень давно с этим примирился.

Рэйчел не раз приходила на ум в подходящие и не очень моменты, правда, ее образы были один страннее другого. То девочка являлась маленькой птицей, перепрыгивающей с ветки на ветку, после чего он, Джек, в обличии лесного волка лапой сшибал животное и впивался зубами в горло, чувствуя внутри себя приятную сытость. То она появлялась на берегу моря и, сидя в песке в рваном платье-простыне, держала руки парня в ладошках и водила пальцами по линиям на них, бормоча про себя что-то непонятное, когда очередная сильная волна добегала до детских пяток. Но самым любимым образом Дауни был другой. Невзрачный и ничем не отличающийся от других поначалу, но притягивающий впоследствии, он возникал в сознании реже других, и потому был самым трепетным и долгожданным. Он представлял собой бескрайнее маковое поле, где один цветок касается другого, умещая на нем свои крупные алые лепестки – так много этих маков. Над ними небо, безоблачное, но не голубое, как в большинстве идеальных историй, а пепельно-серое и спокойное, и никакого намека на солнечные лучи. И посреди этого всегда стоит маленькая девочка, чьи рыжие волосы подхватывает ветер и безжалостно треплет; а она как ни в чем не бывало стоит и смотрит тебе прямо в глаза, так жадно и грустно, что хочется подойти к ней и увести подальше от пьянящих разум цветков. Но ноги не желают сдвинуться с места, и девочка смотрит на парня, начиная звонко смеяться – дивный дрожащий смех разлетается по полю и уносится теплым ветром в серое небо.

Это лучшее, что можно было вообразить, – подтвердил голос внутри Джека. – Но почему маки? В этом есть какой-нибудь смысл?

«К сожалению, никакого», – подумал сам Дауни и, немного позже заключил про себя, – «почти ни в чем нет смысла. Его выдумали, чтобы люди не сошли с ума и тратили хоть какую-то долю времени на самокопание и осмысление своего существования – каждый убеждает себя в необходимости того или иного, и все становятся счастливы. Даже в этих мыслях смысла не так уж и много. Особенно в них».

– Частично. Не так серьезно, как ты. Мне кажется, это совершенно неважно, но какая-то фишка все же есть. А что ты об этом думаешь?

Джек бросил в рот пару кукурузных кружочков разом и тут же ощутил их приятный солоноватый привкус. Тем временем Рэйчел все собиралась с ответом.

– Я не знаю. Все слишком сложно, понимаешь? Ты, на самом деле, немного странный, но тебе идет – вечно задумчивый, погруженный в себя и не слишком общительный. Наверное, все подростки такие, и я тоже буду ходить грустная и смотреть депрессивные сериалы по ночам.

«Не будешь», – хотел было успокоить ее Джек, но не посмел перебить разговорившуюся подругу.

– Вот только то, как мы познакомились… Интересная штука получилась, да? Сначала ты показался мне таким грубым и самовлюбленным эгоистом, что я едва совсем не ушла от двери твоего дома, – Рэйчел мечтательно вздохнула и поспешила закончить, – но я не жалею, что осталась. Нет, Джек, ты все же очень хороший друг. Люди твоего возраста или даже на пару лет старше относятся ко мне по-другому. Я рада, что ты видишь во мне ровню.

Дауни коротко кивнул и встал с расстеленных на полу одеял, стараясь сделать это как можно аккуратнее, чтобы не опрокинуть миску с попкроном. Подошел к окну и долго-долго смотрел на почерневшее беззвездное небо, будто заметя в нем нечто скрытое от чужих глаз и полностью погрузившись в увиденное – а на самом же деле никак не мог перестать думать о том самом дне, когда он впервые увидел рыжеволосую девчонку. Он явственно помнит, как сам выходит из кабинета директора тем октябрьским утром, как ему навстречу двигается рассеянная незнакомка… А после словно нечто невидимое своей толстой рукой ворошится в сумке парня и выталкивает оттуда подкову, для того, чтобы спустя пару мгновений Рэйчел наклонилась к вещице и бережно подцепила ее пальцами.

– Думаешь, это была случайность? – спросил Дауни, все еще глядя в самую темноту и спиной чувствуя, что девочка тоже встала. – Или так должно было случиться? Что-то вроде предсказания звезд, того, что никакими силами невозможно изменить, что бы не делал – веришь в это?

Рэй умостилась рядом с другом и направила взгляд прямо, на мелькающие огни проезжающих изредка машин и мерцающих желтизной фонарей. Она ничуть не сомневалась, что здесь есть что-то сверхъестественное и необъяснимое, как в ее любимых сказках про магию и волшебство, но открывающийся перед ней городской пейзаж не позволил сказать больше пары слов. Как зачарованная, она ответила:

– Не знаю, Джек. О некоторых вещах лучше и вовсе не думать. Это как с красками – чем больше водишь кистью по белому листу, тем бледнее со временем становится цвет.

Она задумчиво улыбнулась и легонько коснулась Джека одной рукой, вытянув другую в терпеливом ожидании. Поначалу парень долго смотрел на рыжеволосую, никак не мог вникнуть в ее задумку, а потом с доверительной силой стиснул ладошку в собственной. В ту секунду он внезапно почувствовал, будто через это непродолжительное, но такое ценное и значимое рукопожатие к нему по венам передалась чужая энергия, радость и сила – Дауни изумленно склонил голову и дождался, пока Рэйчел не пояснит:

– В знак нашей дружбы, Джек. Чтобы она была вечной.

И парень еще крепче сжал руку девочки, подумав, что в тот самый день знакомства не туманная сущность, а мягкая пушистая лапа плюшевого тигра достает подкову и роняет на плитку школьного коридора, чтобы после находку подобрала маленькая рыжеволосая девочка. Что, действительно, они совсем разные, но это и делает их дружбу необычной и замечательной, такой, о которой можно только мечтать, с завистью листая книжные страницы.

Стоя в доме Робертсон и вовсе не замечая, как глаза Рэйчел чуть заметно потускнели, а лицо утратило прежнюю живость и радость, став равнодушно-отстраненным, Джек рассудил, что лучше в его жизни и быть не может, и это счастье запечатать бы в своем сердце навсегда и доставать по крохотным кусочкам, чувствуя грусть или печаль.

«Мазать его на хлеб, как клубничное варенье, наливать тягучий сироп в чашку и запивать осеннюю серость, чуть зажмурив от удовольствия глаза и блаженно улыбаясь. И запасти несколько банок разом, чтобы, когда хочется плакать или с ума сойти от отчаяния, принять свою дневную дозу счастья и продолжать существование в этом мире, ожидая следующего дня и новой сладкой порции», – подумал Дауни, и не заметил, как тихо засмеялся в вечернюю тишину комнаты.

Глава 15

Двумя днями позже Джек отсиживал за партой свой предпоследний урок, разумеется, в гордом одиночестве – Кэтрин демонстративно молча пересела на задние ряды, как можно дальше от парня, и намеренно говорила про него всякие гадости, так, чтобы тот слышал каждую фразу. На это он только злобно скалился.

Если она не хочет общаться с тобой, то и тебе это совершенно ни к чему, – ободрил его внутренний голос, в то время как Дауни сверлил тетрадь с записями бессмысленным взглядом. – Разве настоящий друг так поступит? Вряд ли, Джеки. Она хочет, чтобы ты был именно таким, как ей удобно. Ты же удобный, разве нет? Пользоваться тобой, играться, заставляя просить прощения и на коленях умолять Джонс вернуться – вот, что ей нужно от тебя в данный момент. Ты снова допустил промах.

«Зато созерцание ее обиженного лица приносит мне огромное удовольствие», – заключил Джек и резко развернулся, услышав свое имя, которое кто-то не прекращая шептал с последних парт. Роджер. Заботливый Роджер Фишер снова готов прийти на помощь и спасти несчастного мальчика, всего парой-тройкой слов разрешив абсолютно все его насущные проблемы. Дауни отвернулся обратно и подумал про себя:

«Если он сунется ко мне, я не выдержу. Все-таки стоило попытаться заснуть ночью, хоть и в сотый раз – тогда сейчас я выглядел и чувствовал бы себя куда лучше. Меня словно не доварили, и теперь я, как полусырое яйцо, могу треснуть и вытечь от любого неверного прикосновения. Жалкое сравнение, на самом деле. И все же, если он снова примется за…»

Джек не успел до конца сформулировать мысль, как зов повторился, чуть более настойчиво и шипяще:

– Джек!

Парень в очередной раз обернулся и устало выдохнул, часто-часто моргая. Стоило Фишеру ненадолго заболеть, как вот он, снова в строю и хочет вмешаться в его личную жизнь. Дауни вопросительно наклонил голову. На этот жест Роджер ответил парой движений, медленно показывая другу каждое из них по нескольку раз и ожидая, пока тот понимающе закивает.

Сначала постучал пальцами по циферблату часов на правой руке и указал на большие настенные часы в классе. Несколько минут до звонка с урока. После ткнул себя в грудь, затем в сторону Джека и на дверь в коридор. Хочет поговорить.

«И с чего ты вдруг решил, что я хочу разговаривать с тобой?» – съязвил Дауни, но все же согласно кивнул и поспешил отвернуться. «Что мне не все равно до твоих просьб? Быть может, я нахожусь в ужаснейшем настроении, болен или загнал себя в депрессию – но нет, что вы, нашего Роджера волнуют только его собственные проблемы! Если он хочет выйти после этого урока, то мы должны выйти, и не важно, насколько мне этого хочется».

Парень на минуту забылся и чересчур сильно щелкнул шариковой ручкой, и прозрачный колпачок с треском разломился на две острые части. Глупо. Не стоит им разговаривать сейчас. Джек каждую секунду, остававшуюся до решающего звонка, тратил на подобные мысли – все больше и больше себя накручивал и намеренно взвинчивал почти до предела, чтобы во время предстоящего разговора не дать слабину и не отступить с позором, утешенный фирменными фразочками Фишера. Он прямо-таки чувствовал, как внутри него нарастает горячее волнение, слой за слоем; как мрачная решительность всецело его поглощает, затмевая слегка сопротивляющееся сознание; ощущал яркий прилив сил и ненависть не только к этому человеку, но и к окружающим людям также.

Наконец, когда невероятно долгий и бессмысленный по своей сути урок подошел к концу, парень быстро собрал рюкзак и выскочил из класса, подойдя к огромному полупрозрачному окну коридора. На улице, кусочек которой был виден с этой стороны школьного здания, шел дождь, и теперь по стеклу стекали длинными тонкими струями водяные капли, чем-то отдаленно напоминающие дорожки слез. Брюнет провел пальцем по одной из них.

«Он может говорить мне все, что угодно. Причитать на счет того, что он считает важным – разве не все ли равно? Нужно просто молчать. Не реагировать на эти слова и замечания, а потом сказать что-нибудь обидное, но несерьезное, чтобы он вышел из себя, как Кэти, обругал меня и исчез из этого дня. Да, наверное, это было бы чудесно – друзья только мешают, ведь от них нет толку. Ты можешь надеяться на искренность вашей дружбы, строить планы на будущее и мечтать, но… каким же сильным будет разочарование от жестокой правды. Потому лучше избавиться от них сразу. Пресечь общение, пока это не доставляет душевной боли. Именно так, и никак иначе».

Позади Дауни раздался знакомый голос:

– Джек! За тобой теперь не угнаться!

Блондин скинул рюкзак с плеча и бросил его на пол, пристраиваясь рядом с другом около забрызганного мутью окна. Немного помолчал, увлеченно следя за тем, как тот выводит на стекле какие-то линии, а затем осторожно спросил:

– У тебя проблемы, да? Что-то случилось? – он легко похлопал парня по плечу. – Говорят, вы с Кэтрин сильно поругались… Очень даже.

Он сделал длинную паузу, давая напрягшемуся вмиг Джеку новый повод для дикой и молчаливой злости. И если в душе юноша был вне себя, хотел действовать, только бы не стоять сейчас здесь и не выслушивать поучительные истории, то внешне казался абсолютно спокойным и даже немного сонным. В этом случае заспанные глаза играли на руку.

«Как же он мерзок», – заключил про себя Дауни, делая вид, будто заметил что-то на той стороне улицы и теперь внимательно это разглядывает. «Никогда не думал, что захочу пройтись кулаком по лицу собственного друга. Раньше оно вызывало у меня умиление – это выражение любящего сладости и десерты человека само по себе было сладким и притягивающим, открытые, честные глаза так и просили смотреть в них, почти не отрываясь – сейчас же мне хочется его ударить. Не просто по-детски и в шутку, чтобы только раззадорить его или спровоцировать на более серьезную драку; это было бы слишком просто. Мне нужно нечто другое. Нацелить кулак прямо на его испуганный глаз, и после с радостью наблюдать, как кожа под ним становится фиолетовой, а затем и вовсе чернеет, и фингал увеличивается в размерах с каждой минутой. Пока Роджер в недоумении зажимает половину лица ладонью, сделать следующий удар, но теперь в губы, чтобы из них не вылетело больше ни одного наставления. Интересно было бы посмотреть, как он сплевывает кровь, и эта алая тягучая слюна тонкой змеей стекает вниз, на плитку школьного коридора».

– У меня нет никаких проблем, Фиш. Разве что не выспался слегка, – как можно дружелюбнее ответил Джек, отодвигая приятные мысли на задний план и все же отдавая предпочтение короткой мирной беседе. – А что насчет мисс Джонс… Не знаю даже, как тебе объяснить эту ситуацию. Тем не менее, это наше с ней дело, и ничье больше. Я уже могу идти? Скоро начинается следующий урок – не хочу опоздать к итоговому тесту.

Фишер переступил с ноги на ногу и хотел было что-то сказать, как тут же себя одернул. Потряс плечами и взял сумку в руки, собираясь проводить друга одним только взглядом, но внезапно передумал. Полный мрачной уверенности, он подошел к Дауни чуть ли не вплотную и быстро заговорил, глядя тому прямо в глаза и едва касаясь его своим носом:

– Знаю, что ты совсем не настроен меня слушать, но это действительно важно, Джек. Я, как твой друг, считаю своим долгом сказать тебе об этом – лучше сделаю напрямую, без лишних прикрас, нежели до тебя дойдут искаверканные слухи спустя пару дней. Кэти ко мне приходила вчера вечером. Я сначала даже не поверил, думал, это твой глупый розыгрыш, но впустил ее, и она все рассказала. К сожалению, пробовать мой фирменный чизкейк она не стала, – немного расстроено добавил Роджер, отойдя на шаг назад, – но это не самое важное. Джонс очень волнуется за тебя. Говорит, с тобой начинает происходить что-то плохое, и это срочно нужно остановить. Она ищет способа помириться.

– Единственный способ сделать это – самой прийти и поговорить со мной начистоту, – устало выдохнул Дауни. Кажется, злость немного прошла, но ее место заняло раздражение, тупой и пульсирующей волной растекшееся по каждой части тела – потому Джек желал как можно скорее закрыть эту неприятную тему. – Хотя, я вряд ли смогу найти с ней общей язык. Теперь мы находимся на разных уровнях – мисс Джонс и простой бродяга Джек.

Парень грустно усмехнулся и на миг представил вчерашний разговор Роджера и девушки. Наверное, он сразу провел гостью на кухню, налил чай и, глядя на ее заплаканное лицо, спросил, все ли хорошо. Дауни четко видел перед собой слегка потекшую тушь, окаймляющую тенью красные от переживаний глаза, взлохмаченные волосы, небрежно собранные в неаккуратный хвост дрожащей рукой – все это он вообразил так явственно и живо, словно сам находился в той самой комнате вместе с ними.

«А потом она отказалась от угощения, сославшись на диету и заботу о своей фигуре, и тут же перешла к сути вопроса. Слезно пожаловалась Фишеру на нелегкую жизнь, мимоходом упомянула мое отвратительное поведение и сама толком не заметила, как обыкновенный рассказ перешел в судорожные рыдания и всхлипы. Отвратительное было зрелище».

– Ты неправильно понял ее, – вступился за девушку Фишер. – Она имела в виду совершенно другое, а ты услышал только то, что хотел услышать. Кэти совсем неплохая, даже наоборот, очень общительная и веселая. Поверить не могу, что ты нашел, к чему придраться.

И здесь парень не вытерпел. Не смог больше держать в себе копившееся недовольство, спокойно беседовать и мило улыбаться, чувствуя во рту привкус тошноты и помоев – и, наконец, ответил. Сделал это грубо, вложив в свои слова максимум эмоций и выражения, буквально выбрасывая одно предложение за другим, как связку метательных ножей в движущуюся мишень:

– Я не преувеличиваю, Фиш, она действительно меня раздражает. Всем, что в ней есть – бесит, ты просто представить себе не можешь, насколько сильно. Но еще больше меня бесит иная вещь. Маленькая загвоздка, такая незначительная и несущественная, что ее можно и вовсе не принимать во внимание…

Брюнет набрал в грудь побольше воздуха, но слова застряли где-то глубоко в горле. Он уже заранее продумал каждый аргумент, прикинул возможные варианты ответов, расписал мысленно свой последующий шаг – и вот теперь не может произнести ни единого звука, так и замерев перед другом в неестественно-угрожающей позе.

Ты боишься, – услужливо подсказал «второй Джек» застывшему в ужасе двойнику. – Понимаешь, что поступаешь неправильно, но не желаешь бросать начатое, и вот, тебе уже нечем возразить. Забавно вышло, да? В его глазах ты всегда будешь выглядеть жалко.

Дауни сделал глубокий вдох и представил себя большим прозрачным чайником, удобно устроившимся между стеной и мисочками с пряниками и конфетами для чаепитий. Подумал о том, что женская рука ловкими движениями заливает внутрь него воду, а после небрежно щелкает выключатель, заставляя чайник медленно нагреваться.

«Люди отличаются от животных», – подумал Джек, глядя в глаза молчащему Роджеру. «Нам с детства твердят о том, что мы способны подавлять потребности, ставить цели и обладаем сознанием… Но это ли наше главное отличие? По-моему, кое о чем все же предусмотрительно умолчали».

Сосуд все громче пыхтит, передавая жидкости часть своей энергии; с трудом перегоняет водные пузыри, но поверхность колеблется только слегка. Нужно чуть больше времени, парень. Для начала важно как следует разогреться.

«Лиса может другую лису загрызть, если не поделила с ней кусок мяса или территорию – в этом сомнений нет, естественный отбор всегда считался нормой. Или же битва двух львов за звание вожака прайда. Словом, животные применяют силу, когда кто-то посягает на их собственность. А что же в это время происходит в человеческом мире?»

Наконец, чайник набирает мощь, и вода в нем неистово бурлит, пенится и бьется о толстые прозрачные стенки, подобно разбивающимся о скалистый берег волнам. Ее становится слишком много – вот-вот она достигнет низа крышки и вырвется наружу, потечет по деревянному столу на пол, промочив лежащие здесь же листы и мягкую обложку дорожного романа. Самое время звать хозяйку, не правда ли?

«Мы тоже боремся, тоже безжалостно перегрызаем глотки своим близким и совершенно незнакомым людям – всем, кто кажется нам «неправильным», чье поведение не соответствует нашему желанию. Та же самая лиса никогда не набросится на свою рыжую сестру за то, что на ней сегодня такая же яркая шубка, что у нее самой. А люди другие. Нашу природу составляют сплетни, ссоры, слухи, ненужная никому болтовня и какие-то прочие нелепости – и этот постоянный шум сводит с ума, заставляет нас уподобляться друг другу и стравливает, раззадоривает жаждущие зрелищ человеческие туши. Вот, чем люди отличаются от своих маленьких пушистых братьев. Мы гнием в собственном теле, а они всегда чисты, яростны и смертоносны».

Чайник в последний раз переваливает один водяной слой на другой, и бурление резко прекращается, вернее, становится чуть тише.

Готово, Джек. Можно пить чай, осталось достать чашки.

Дауни вышел из своего транса, все еще думая о лисах и почему-то вспомнив красную телефонную будку на картинках о Лондоне и Великобритании, а затем неловко пожал плечами и обошел друга сбоку, бросив ему в спину:

– Как я уже говорил, Фиш, мне пора. Рад был поболтать, но…

Он не договорил, потому как почувствовал резкий рывок назад и дернулся всем телом. Раздался хруст рвущегося ремня рюкзака, и вот парень снова оказался лицом к лицу с помрачневшим блондином. Не смог договорить и отойти на безопасное расстояние, а после уже почувствовать в себе обжигающую обиду и долго держать ее внутри, никому не показывая.

Фишер, видимо, этого не почувствовал, а потому настойчиво продолжил:

– Прости, Джек, но я не могу это так оставить. И дело не только в вас с Кэти, не в том, что мы стали общаться куда реже прежнего – хотя меня и это волнует не меньше. Нет, в другом проблема. Ты изменился.

Роджер сделал небольшую паузу, и это неловкое молчание мигом заполнил пронзительный, призывающий звук школьного звонка. Но Джек не кинулся прямо по коридору, чтобы успеть на свой несчастный урок, а так и остался стоять на месте, закрепив на стоящем напротив парне изучающий взгляд. Теперь ему не хотелось обратиться в позорное бегство – нужно было высказаться друг другу здесь и сейчас, не откладывая на завтра или любой другой день. Кажется, оба юноши почувствовали, что другого такого шанса может и не быть, а потому Фишер доверительно сказал:

– Я не имею в виду, что ты сильно переменился в характере, но просто… В тебе как будто что-то пропало. Важная деталька, показывающая твое «Я». Ты стал более замкнутым, грубым и эгоистичным по отношению к другим. Кэти именно потому не пошла к тебе в тот вечер – она не смогла бы заговорить с тобой, Джек. Ты теперь похож на угрюмого ходячего мертвеца, который забрел слишком далеко от кладбища и мечется между живыми, никак не находя привычной дороги. Что происходит? Уж мне-то ты можешь рассказать?

Дауни едва мог дышать от переполнившей его злости. Снова вспомнил о таком приятном и навязчивом желании разукрасить это взволнованное лицо парой отметин, но вовремя остановился, и только заговорил, быстро-быстро, набирая с каждым брошенным словом силу и становясь все жестче и свирепее. Он не думал о сути сказанного – нисколько. Всего лишь выплевывал из себя фразу за фразой, забрызгивая растерянного «друга» невидимой слюной.

Щелк. Пора выключать чайник, милый, вода давно вскипела.

– Могу, Фиш, но тебе не понравится ответ. Вы все привыкли, что Джек тихий, спокойный и никуда не лезет – что он вам не мешает, разве нет? Можно порадовать его лишним добрым словом или спросить о чем-то, а после забыть о его существовании, ведь он сам по себе, ему и так хорошо. Далеко не хорошо. И вы, те, кто спрашивают у меня о размолвке с Джонс, начинаете с причитаний и упреков, а после произносите: «Она, между прочим, мучилась из-за тебя, а ты заставил ее плакать. Неужели не гложет совесть?» Каждый второй ждет от меня, что я брошусь перед ней на колени и буду целовать руки, чтобы заслужить прощение – и это ты считаешь нормальным? Думаешь, что только ты и твои жалкие советы могут мне помочь? Строишь из себя заботливую мамочку, носящуюся за мной по пятам, постоянно что-то бубнишь под нос, и сейчас… У Джека проблемы? Что ж, надо вмешаться, конечно, необходимо внести свою лепту, чтобы потом чувствовать свое превосходство над ним. Так ты это делаешь? Так?

Дауни почувствовал, как из него разом выходит накопившаяся в душе дрянь. Словно все проблемы, нерешенные вопросы и мелкие ссоры слились в одну большую массу, и теперь парень извлекает ее из себя. Запускает в грязную и отвратительную на вид жижу руку, зачерпывает щедрую пригоршню и бережно размазывает по коротким волосам Роджера; втирает смесь в ресницы и щель между губами, касается щек и горбинки носа, нежно обводя подбородок и опускается к шее. Почему-то изумленные, полуиспуганные, полупечальные глаза напротив не останавливали парня, а только раскаляли еще больше, побуждая его говорить громче и громче, чтобы злобное эхо заполняло собой стены опустевшего коридора:

– Ты не поверишь, Фиш, как давно я хотел все это сказать! Терпел, ждал, держал в себе, и, наконец… Нравится, а? Какова тебе моя версия правды?

Не желая слушать нелепых оправданий опешившего блондина, Джек поправил нагло сдернутый со своих плеч рюкзак и в последний раз посмотрел на бывшего друга, смиряя его победным жгучим взглядом. И, когда парень уже собрался было уйти, оставив после себя неприятное молчание, Фишер все же выпрямился и тихо, но довольно четко, подытожил:

– Не думай, что я глуп, Джек. Здесь есть и наша вина, признаю, но учти, я сделаю все возможное, чтобы вернуть прежнего тебя. Ты очень изменился – придется окончательно в это поверить. Но я не хочу прекратить нашу дружбу на этой ноте. Ты не понимаешь, что….

– Что я не понимаю? – рявкнул на него Дауни, заставляя тут же замолчать. – Что ты используешь меня и называешь это «дружбой» и заботой? Стоило мне только осознать истинную суть вещей, как вы все уже думаете о том, как бы вернуть старого – доброго глупого Джека, разве нет? Мне не нужна ваша помощь, ясно? Мы с тобой уже не дети, Роджер, пора бы признать это – ничего не будет как раньше. Я больше не твой друг и знать тебя не хочу. Тебя и эту самовлюбленную хамку, так ей и передай!

Парень поймал на себе очередной взгляд серо-голубых глаз, такой пронзительный и честный, направленный прямо в душу, и ему тут же стало тяжело дышать. Духота, казалось, давила на него со всех сторон, поглощала все его существо и заполоняла собой свободное пространство, беспощадно впитывая воздух и делая его не пригодным для дыхания. Джек попытался вдыхать еще чаще, но и это не особо помогло – голова начинала ныть, а виски пульсировать пока несильной болью.

Не смотри на него. Беги отсюда как можно скорее, пока не сглупил и не совершил одну из самых страшных ошибок в своей жизни. Уноси ноги, иначе спустя пару минут обнаружишь себя рыдающим у него на плече и слезно умоляющим о прощении с тонкой струйкой алой крови, вытекающей из хлюпающего носа. Тебе плохо, Джеки, так не делай еще хуже, чем есть.

И Дауни покорно зашагал прочь, правда, не так быстро, как твердил внутренний голос, а заплетающимся неровным шагом. Трясущиеся ноги несли его вперед, прямо по коридору, как можно дальше от сочувствующего и заботливого Фишера, и парень только спиной мог ощущать обращенную на себя взволнованную пару глаз.

Глава 16

Джек долго не мог заснуть, укрывшись одеялом по самую голову, а потому все ворочался и ворочался с одного бока на другой. Голова так и кишела различными мыслями, которые требовали к себе внимания именно сейчас, в одиннадцать часов вечера, и разве не плевать, что сегодня Дауни специально решил лечь немного пораньше, чтобы выровнять режим сна? Нет, ни в коем случае; нужно обязательно напомнить ему о недоделанном проекте, который через пару дней уже надлежит сдать, поднять вопрос о смысле человеческой жизни и нашем месте в этом жестоком мире – словом, уже час парень лежал на спине и думал, разбавляя густоту скопившихся мыслей прозрачной водой:

«Какой вообще прок в некоторых людях? Я не стану государственным деятелем или известным композитором, не поведу в бой армию для захвата соседней страны и не напишу замечательную книгу. Максимум, что в моих силах – так это поджечь какую-нибудь цистерну с сотнями литров горючего и на пару недель стать знаменитостью телешоу и Бостонских новостей. А дальше тюрьма, голод и смерть. Какой в этом смысл?»

Джек услышал странный звенящий звук на самом краю сознания, поначалу тихий и едва заметный, но затем со все более нарастающей громкостью. Однако, парень был слишком увлечен, чтобы прислушиваться к постороннему шуму, а потому по-прежнему лежал на кровати без единого движения

и думал о том, что, наверное, во всем есть смысл, хоть он является человеческим самообманом. Мы выбираем новое хобби и убеждаем себя, что с этого момента наша жизнь кардинально изменится, ведь вот она, та самая искомая цель; открываем новый роман с мудреным названием, ожидая, что с его прочтением наше мировоззрение изменится хоть на самую малость. Делаем что-то и не осознаем, что выдумываем смысл для некоторых вещей, чтобы не тратить время на реальный его поиск. Я учусь для того, чтобы в будущем найти хорошее рабочее место, я много путешествую, чтобы через познание мира узнать что-то новое о самом себе – чушь, для всего этого есть иные причины, но нас больше устраивают свои собственные. Кто-то видит в черном квадрате глубокий и бесконечный смысл, невероятный простор для размышлений и полета фантазии, а потому часами не отрываясь всматриваются в картину, открывая для себя с каждой секундой нечто глубокое и необычное… Другие же глядят на черную кляксу и недоумевают, как это могло стать величайшим произведением искусства.

Дауни улыбнулся немного грустно, подумав, что это сравнение как нельзя удачно в таком случае. Он и сам не раз бывал в галерее в детстве

и с открытой недоверчивостью относился к этой картине, обходя чудное полотно стороной и невольно на него косясь. Мальчик тогда не видел грандиозного сочетания оттенков пустоты и не находил в странных трещинах ничего интересного – перед ним кто-то неумелый нарисовал черный квадратик и поставил в красивую рамку, объявив это великим и загадочным. Шарлотта ласково трепала малыша по голове и звала дальше, в другие залы, тихо смеясь, но нисколько не огорчаясь:

– Поймешь это, когда вырастешь, милый. Нет ничего страшного в том, что ты чего-то не видишь – у каждого свой взгляд на вещи.

Дауни почему-то вспомнил тот момент в картинной галерее, и только спустя несколько минут полной тишины услышал, наконец, звонящий где-то поблизости телефон. Резко вскочив с места, к бешено колотящимся от страха сердцем он бросился к столу и схватил разрывающееся от вибрации и визга устройство, а потом, толком не разглядев номер полусонными глазами, снял трубку.

Поначалу ничего не было слышно, как будто кто-то позвонил посреди ночи в шутку. Повисла неприятная и тучная тишина, будто жизнь на той стороне провода решила на мгновение умолкнуть, оставив телефон в пустой комнате с полным отсутствием звуков. «Наверное, и стены там должны быть кипельно-белыми», – заключил для себя парень, уже решив положить трубку. Но вдруг раздалось короткое шмыгание, и сразу после этого тихий голос прошипел:

– Джек? Не спишь?

Дауни отдернулся от телефона и сильно прищурил привыкшие к темноте глаза, чтобы прочитать имя, высветившееся на экране. Ну, конечно, только этот человек обладает таким раздражающим голосом и полным отсутствием манер и принципов; только он, а вернее, она может избегать тебя целыми днями, а потом внезапно разбудить ночью звонком. Только она вызывала в брюнете целую бурю эмоций, плоть от горячей ярости до леденящей душу злобы и ненависти – ему хотелось заорать в трубку, чтобы услышать, как этот милый и испуганный голосок будет в панике запинаться и нелепо что-то бормотать. Все же Дауни пересилил себя и ответил:

– Сплю, мисс Джонс. Перезвоните утром, чтобы я сразу разглядел ваш номер и уж наверняка не ответил.

Снова повисла жидкая тишина, и парень уже было потянулся к заветной красной копке, как девушка зашептала:

– Нет, пожалуйста, выслушай меня. Нам нужно поговорить. Серьезно. Прямо сейчас. Я жду тебя у двери, постарайся не медлить.

Джек без промедлений сбросил вызов и прильнул к окну, но никого разглядеть не смог. «Ты лжешь», – сказал он сам себе и еще раз высунулся по пояс в ночной воздух. «И сейчас сидишь дома со своими глупыми подружками и звонишь мне, только чтобы был повод дружно посмеяться под хруст чипсов. На самом деле тебя здесь нет. Не должно быть».

Нужно дать шанс, Джеки. Иначе ты никогда не узнаешь правды, а только накрутишь что-то фальшивое и пустое. Что ты потеряешь, всего лишь выйдя на улицу и проверив услышанные слова?

«Ничего, кроме остатков сна и душевного равновесия», – вздохнул парень, накидывая ветровку поверх домашней майки. Натянул на ноги валявшиеся в углу кроссовки и уже было потянулся к защелке двери, как тут же одернул себя и перехватил пальцы другой рукой. Если Мэг услышит хлопок или скрип, она проснется и поднимет крик – встанет ее дружок, и о дневном свете можно будет забыть очень надолго. Потому Джек на цыпочках вернулся обратно к окну и распахнул его полностью, вдыхая полной грудью холодную свежесть.

«Если я сорвусь или они проснутся», – снова начал свое брюнет, перебрасывая обе ноги и подтягиваясь на дрожащих руках, – «тебе конец. Я просто тебя уничтожу, как маленького котенка, которого нужно утопить в ведре. И твои милые глазки уже не помогут».

Наконец, повиснув над землей, Дауни отпустил опору и от неожиданности упал в кучу листьев, немного не рассчитав высоту окна. Неспеша поднялся, потирая ушибленный бок, стряхнул с волос и плеч приставшие сухие веточки и прочий мусор, не заметив, что пара штук все еще торчат между темными прядями. Раздражение увеличивалось с каждым шагом, а потому парень выскочил из позорной ловушки и вышел на тротуар, сразу же увидев стоящую перед дверями бывшую подругу.

Она и вправду была здесь. Конечно же, списать видение на ночной кошмар можно запросто – всего лишь закрыть глаза, представить очертания стен собственной комнаты и действительно проснуться под теплым одеялом, но Джек бы никогда этого не сделал. Он все смотрел и смотрел на обернувшуюся к нему девушку, закутанную в длинный плащ и тоже не решавшуюся начать тяжелый разговор. Город только начал засыпать, оставляя затихшие улицы в мягком свете желтых фонарей, и яркие фары беззубых машин все реже появлялись из-за угла, а они… Они все стояли друг напротив друга под покровом ночи, два идиота, замерзшие и мечтающие о тепле и долгих объятиях; одна – взволнованная, смущенная, с собранным наспех конским хвостом и замершими на губах словами, другой же серый и сонный, немного растерянный, а в волосах у него запутались листья и звезды.

Наконец, Кэти сделала пару шагов по направлению к парню и мягко улыбнулась:

– Я знала, что ты придешь. Извини за поздний звонок.

И в который раз Джек сдался. Расслабил напряженные плечи, небрежно кивнул, сглатывая сладкий зевок, и как можно более дружелюбно постарался ответить. Правда, теперь все стало еще сложнее, чем прежде. Если раньше он ощущал по отношению к девушке только грубую и неоправданную злость, то сейчас потерялся и запутался внутри самого себя. Как будто его перевернули с ног на голову и хорошенько встряхнули, и теперь поставить все на прежние места крайне трудно, почти немыслимо:

– Никогда не спрашивай человека, спит ли он, Кэти. У тебя что-то срочное или ты так, поговорить по душам? По-моему, у тебя слегка сбиты часы – где-то на восемь или девять делений.

Кэтрин коротко рассмеялась и некоторое время ничего не говорила, иногда раскрывая рот в попытке произнести какую-либо фразу, но мигом отворачивалась и корила себя за несдержанность. И все же она глубоко выдохнула – маленькое облачко пара появилось в прозрачном воздухе и тут же растворилось без следа – а затем робко предложила:

– Пройдемся? Хочу рассказать тебе кое-что.

Джеку осталось только кивнуть, после чего оба медленно двинулись вдоль Стюарт-Стрит, не решаясь выдавить из себя нужных слов. Каждый понимал, о чем пойдет речь, что лучше сказать сейчас, а что нужно оставить на потом, до лучших времен, но все равно унылую тишину нарушало только прерывающееся дыхание и шум проезжающих вдали машин-одиночек.

Некоторое время Кэти вела куда-то прямо, затем свернула, а дальше Джек вовсе потерялся в сплетениях темных улиц, полностью погрузившись в свои мысли и не замечая, что уже несколько секунд девушка пытливо смотрит ему в глаза. Не получая никакого ответа, она намеренно громко вздохнула и как бы про себя сказала:

– Знаешь, я и представить не могу, что на меня нашло в тот день… Нет, правда, это все произошло так быстро, что только потом мне удалось тщательно обдумать произошедшее. Мы оба были неправы, Джек. Здесь нет чьей-либо вины.

Дауни по-прежнему молчал, сосредоточившись на движении собственных ног по сливающемуся с землей асфальту. Его цепляло почти все, что только попадало в поле зрения: он упорно разглядывал погасшие внутренности какой-то пекарни, прилавки, накрытые светлой пленкой или тканью и отражающую его самого витрину; не понимал, почему вывеску с надписью «Закрыто» нарисовали в таком странном и несоответствующем заведению стиле – изучал каждую потекшую букву и даже тонкую кайму рамки, только бы не слушать умозаключения идущей около него болтуньи. Но та, видимо, ничего не подозревала и настроилась на долгий и душещипательный монолог, то и дело поправляя растрепанные волосы в своей прическе:

– Когда ты накричал на меня, я, конечно же, убежала куда подальше. Но меня можно понять – я была на эмоциях, злая на весь мир и твою наглую персону в особенности! Потому, придя в этот же день домой, бросилась на кровать в рыданиях и слезах. Хорошо, что все домашние были на работе – не представляю, что сделала бы мама, увидев меня в таком состоянии…

Джонс сделала жалостливое лицо и не продолжала, пока не получила от Джека понимающий кивок. «Он сознается в совершенной ошибке», – радостно подумала девушка, но не изменила выражения, несмотря на бушующий глубоко внутри нее победный восторг. Она только позволила себе демонстративно шмыгнуть носом, а чуть позже выдать немного обиженно:

– Наверное, такое количество грустных сериалов и фильмов я не смотрела с самого рождения! Но не в этом суть – иначе я вечно могу говорить о том, как обмусоливала наш разговор до косточек. Потом мне вдруг показалось, что такая маленькая и жалкая ссора не может вот так запросто прервать нашей долгой дружбы, но обратиться к тебе напрямую мне не хватило сил. Боялась, что ты не поймешь и обозлишься еще больше, нежели раньше, а потому пошла к Роджеру. На самом деле он просто душка, правда, надо как-нибудь попытаться объяснить ему о вреде сладкого для зубов и фигуры, но это позже, – Кэтрин все еще быстро-быстро бормотала, уже немного оживившись, и с каждым новым словом, сопровождаемым смешным причмокиванием обветривших губ и вырывающимся крохотным белым облачком, Дауни было труднее себя сдерживать. Это напускное спокойствие давалось ему с огромными усилиями – изображать внимательного слушателя становилось все сложнее и сложнее. В конце концов, он решил прибегнуть к крайнему, запасному, но самому действенному из всех способов. Поговорить с собой. Ведь невозможно таким разговором что-то испортить. Ну разве что в редких, исключительных случаях.

«Зачем она мне все это объясняет?» – задал тревожный и угнетающий вопрос Джек и незамедлительно получил полный и содержательный ответ. Вот только он слушал внутренний голос, а оторваться от лица «подруги» никак не мог, из-за чего все смешалось в одну большую путаницу. Правда, главную суть он все же уловил. По крайней мере, постарался это сделать.

Разве ты до сих пор не понял? – усмехнулся «другой парень», пародируя жалобные интонации Джонсон. – Неужели для твоей черепушки это слишком сложно? Ей нравится так говорить, представляешь? Это приносит несказанное удовольствие – вызывать грусть в чужих глазах и выставлять тебя полным эгоистом и бессердечным монстром. Такова твоя ужасная истина. Это сродни маленькому пожару в доме, когда малышка Кэти заигралась со спичками и случайно подожгла занавески. Пламя перекидывалось с одной вещи на другую, все росло, росло, и вот голодные языки уже гложут деревянные стены и облизывают потолок. Забегают какие-то люди в масках и костюмах, выносят вопящую от страха девочку и тебя, серого, надышавшегося угарным газом – и вот живительный воздух врывается в задымленные легкие, а вместе с тем и слова: «Это ты поджег дом, Джек. Ты, больше некому. Из-за тебя Кэти могла погибнуть». Тогда ты поворачиваешься на виновницу торжества с недоумением во взгляде, а она только плачет, и на сморщенном зареванном лице слезы прочерчивают длинные мокрые дорожки, а девочка мямлит сквозь всхлипы: «Да, это правда, я еле успела спастись. Какой гадкий Джек. Ведь я, бедная, могла и вовсе там задохнуться». Эта девушка душит тебя твоими же руками, понимаешь? Впивается наманикюренными ноготками прямо в шею и сладко шипит на ухо свою дьявольскую песню… Хочешь, чтобы я продолжил, или доводов достаточно?

Джек неуверенно пожал плечами и почувствовал, что ему сейчас нужно что-то сказать. Собрался с мыслями и медленно, поучающим тоном матери-воспитательницы, начал вдавливать Джонсон в землю тяжестью слов. На тот момент они стояли под каким-то железным навесом одного из подъездов, и Кэти переминалась с ноги на ногу, не прекращая щебетать:

– … и она потом пришла ко мне и сказала: «Милая моя, что ты тут делаешь? Не стоит убиваться по пустякам…»

– Остановись, пожалуйста, – тихо попросил Джек, поежавшись от ночного холода и бросая короткий взгляд на наручные часы. Время идет. А проблема по-прежнему не решена. – Давай поговорим прямо и начистоту. Я буду называть тебя мисс Джонс, не против? Мне просто

хочется, чтобы это звучало как можно жестче и отстраненнее, а при обращении к тебе или упоминании твоего имени я чувствовал разве что тошноту; это должно быть два как холодным, безжалостным и не оставлять сомнений в моем к тебе отношении

так будет легче.

Кэтрин смерила его серьезным взглядом и попыталась уловить суть недоступной для нее шутки. Но, столкнувшись с серьезным и решительным взглядом парня, немного поникла и почти шепотом произнесла:

– Да, конечно. Называй как угодно. Так что ты хочешь мне сказать? – она кокетливо прищурилась, думая, что так выглядит еще более милой и скромной со своим по-домашнему растрепавшимся хвостом.

Это было последней каплей. Что-то внутри Джека все же не выдержало и, видимо, дало крупный сбой. И теперь посреди огромного черного экрана в его голове настойчиво и раздражающе мерцала надпись об ошибке, которую непременно нужно устранить. Дауни видел эти слова везде – в собственном отражении в луже, на лице стоящей напротив девушки и в ее глазах – словно прямо на этих милейших веснушчатых щечках горело: «Ошибка. Большая непоправимая ошибка. Просьба удалиться от пораженного объекта на некоторое расстояние во избежание травм или риска поражения». Наконец, он выдохнул, и в напряженном воздухе прозвучала та самая ожидаемая, но всеми намеренно избегаемая фраза:

– Ты считаешь себя виноватой? И если нет, то как я могу заслужить прощения, мисс Джонс? Букет из сладко пахнущих роз придется вам по душе или от меня требуется нечто большее, чем простой подарок?

Брюнет выжидающе уставился на «подругу», терпеливо наблюдая, как в ее взгляде мелькает осмысление и озорная улыбка. Теперь она тоже вступила в эту чудеснейшую игру.

«Ты играешь, моя дорогая», – злобно ухмыльнулся Джек, но внешне даже не моргнул глазом. «Не понимаешь пока что, во что именно, но сама по себе являешься полноправной участницей. Вот только правила маленькой зазнайке Кэти никто не объяснил. Жалко будет увидеть, как она с визгом шарахается в сторону, открыв запечатанную коробку и встретившись со страшной гримасой выпрыгнувшего оттуда клоуна на тонкой пружинке».

– Я должна немного подумать… – честно призналась девушка и мечтательно огляделась по сторонам, желая походить на счастливую героиню любовных романов. Она еще некоторое время помолчала, усиленно вспоминая реплики, которые использовались в подобных трогательных моментах, и, не придумав ничего лучше, добавила, – но это не должно тебя беспокоить. Я все равно уже не злюсь, хоть ты и сделал мне очень, очень больно.

Джек злобно оскалился и подумал, что шанса лучше этого ему уже никогда не найти. Она слишком сильно влюблена в себя, слишком… наивна. И с этой наивностью нужно как следует поработать. К примеру, разлить противоядие по чашечкам из тонкого фарфора, развернуть конфету, спрятанную в шуршащий от каждого прикосновения фантик, и медленно наслаждаться вкусом, прихлебывая волшебный напиток и чувствуя приятное послевкусие от черного шоколада. Дауни на эти мысли только облизнулся и тихим, относительно спокойным и вкрадчивым голосом начал:

– Не все так просто, мисс Джонс, – официально обратился он к ней и уловил ожидаемое любопытство в чужих глазах. – Вы не подумали, что же беспокоит меня на самом деле. Так ведь? Признайся, что тебе было наплевать?

Кэти удивленно моргнула и долго-долго вглядывалась в лицо некогда близкого, но до сих пор дорогого ей друга, никак не понимая, к чему же он клонит подобными вопросами. Правда, отвечать на них не пришлось.

– Точно… Как я мог забыть – с тобой нельзя разговаривать в таком тоне. Надо мило улыбаться и что есть сил корчить смешную рожицу, ведь только тогда милая Кэтрин будет довольна. Так ты хочешь по искусственному, по-человечески? Я что, если я скажу тебе правду по-другому? Боишься, что она желчью польется тебе в глотку и раздерет ее докрасна? Или ты не веришь, что внутри людей не цветы и бабочки, а кровавая смесь слизи и органов? Что ж, тогда тебе будет очень тяжело сжиться с реальным миром, ведь здесь все совершенно иначе. Почему молчите, мисс Джонс? Неужели пробуете думать?

Девушка в недоумении смотрела на брюнета и неосознанно делала крошечные шаги назад, как бы отступая под гневным натиском язвительных слов. Один за другим, чувствуя себя все безопаснее с каждым появившимся в запасе сантиметром, и невольно огляделась по сторонам, прикидывая план побега. Но как только одна из ног погрузилась в небольшую, но довольно-таки глубокую лужу, резко остановилась и обругала саму себя: «Ты знаешь его, знаешь, что он ничего плохого не сделает. Не может сделать. Тем более причинить тебе вред. Он просто на эмоциях, за него говорят чувства, а не голова. Успокойся. Дыши ровнее и прекрати уже думать, куда бы броситься в случае опасности. Он не знает о том, что за бред несет. Не понимает. Это все ложь, так что давай, возьми себя в руки и скажи ему что-нибудь…»

Но внутри Кэти все будто сжалось от испуга и беспомощности, а в висках долбилась одна только мысль в унисон с бешено колотящимся сердцем:

у него страшные глаза, они мертвые, серые, безжизненные; он смотрит на меня, и мне кажется, что я горю, превращаюсь в пепел или пыль; он уничтожает меня своими страшными глазами

И все же она пересилила себя и наигранно смело ответила:

– Я не понимаю, о чем ты, Джек? Что на тебя нашло? Твое поведение, оно… пугает немного. Если не хочешь говорить, так и скажи – разойдемся, а эту тему отложим…

– К чему оттягивать, милочка, давай решим вопрос здесь и сейчас. Ты ведь этого хотела, когда шла к моему дому в своем очаровательном пальто с небрежной прической на пустой голове? Разве нет? Ты думала, что я брошусь из окна прямо тебе в объятия и разревусь, а ты будешь успокаивающе гладить меня по спине и тихо шептать: «Все хорошо, Джек. Я с тобой. Теперь все будет как раньше». Так вот мой ответ – не будет. Никогда, мисс Джонс.

Парень внезапно почувствовал очередной прилив сил, который вот-вот вытолкнет из него очередную порцию гнева. Словно какой-то невидимый заслон внутри необычным образом отъехал в сторону, и теперь все старые обиды и нехорошие мысли, покрытые густым слоем пыли, заплесневевшие, с въевшимся в них запахом гнилых яблок и сырости подвала, вырвались на свободу и бесконтрольно летят наружу, в лицо замершей от возмущения Кэти. А Дауни только рад, потому как ощущение, что этот мусор покидает его, ни с чем не сравнимо – это сродни выпитому в обед прокисшему молоку. Тебе плохо, больно, гадко, но долгожданный рвотный позыв уносит с собой тяжесть, и после омерзительного очищения начинаешь чувствовать себя совершенно иным человеком.

– Но ты ведь сильно страдала, правда? Просмотр грустных сериальчиков под хруст попкорна и слезливые звонки подругам – высшая форма страдания. Ведь не один мученик ада не перетерпел больше твоего. Уверен, Данте, услышав это, перевернулся бы в гробу и иссохшими губами заявил: «Да, эта девочка – великая мученица, жаль, я не сделал для нее отдельный, десятый круг». Ты хочешь сказать, что действительно грустила? Это не работает так, мисс. Вы глубоко заблуждались, также как и ваши психологические журналы и депрессивные цитаты фильмах.

Больше Кэтрин сдерживаться не могла. Если поначалу ей овладело дикое, настойчивое желание броситься прочь, то сейчас она готова была дать отпор. Высказать этому самодовольному глупцу все, что думает о нем и его образе жизни, о том, насколько он заблуждается, отталкивая ее от себя:

– Ты… просто мерзавец, Дауни! После всего того, что мы прошли вместе, ты вот так меня предаешь и в чем-то обвиняешь. Да, мне было плохо, неужели я должна была об этом молчать? Мне всего лишь хотелось, чтобы ты завел, наконец, свою черепушку и заставил извилины пошевелиться – подумай, что за чушь ты несешь! Если у тебя сложный период в жизни, не стоит срываться на окружающих. Мы все равно тебя любим и дорожим тобой, что бы ты нам не говорил. Я, Роджер…

– Давай, расскажи мне, как вы прячетесь за соседними спинами! Как тут же бежите под защиту друг друга, когда наступает сомнительный момент, и, найдя желаемую поддержку, говорите с высоко поднятыми головами: «Ты плохой, Джек. Даже Роджер так считает, а значит, что тебе нужно меняться», или: «С тобой что-то происходит, парень. И Кэти тоже видит это». Вот, как вы поступаете на самом деле! Нравится? – Джек сделал короткую паузу, чтобы вдохнуть как можно больше осеннего воздуха и наполнить легкие его обжигающей свежестью. Затем снова пробежался взглядом по покрасневшим глазам девушки, ее влажным и тяжелым ресницам, которые вот-вот выпустят из-под себя крупную слезу, и почувствовал, что хочет уничтожить до конца стоящую перед ним. В прошлый раз слова застряли у него в горле, не позволяя сказать всего того, чего требовалось произнести в ту минуту, а теперь они услужливо вырывались изнутри. Дауни смотрел на Кэти, как паук, наслаждающийся диким страхом в глазах жертвы – а она брыкается, рвется, и не замечает даже, что ее крошечные лапки все сильнее и сильнее затягивает липкая паутина.

у него страшные глаза…

– И у меня не сложный период, Кэти. Ты не понимаешь настоящего значения этого слова, уж поверь мне. Для тебя сложно – это выбрать новую кофточку из пяти почти что одинаковых и жутко дорогих; или же решить, что съесть на ужин – шоколадный торт, о котором ты мечтала всю неделю, против безвкусного овощного салата с сыром. Положить в чай ложку сахара или через месяц приобрести столь желанную фигуру – вот, что является для тебя трудностью. Но ты не понимаешь главного. Не представляешь даже, что кроме твоего тихого и жалкого «сложно» есть и другое, громоздкое и неприподъемное, придавливающее тебя всем своим весом и кричащее в самое ухо так, что барабанные перепонки вот-вот разорвет. Но ты о нем и не слышала. Тебе ведь никогда не узнать, какого это приходить домой и оглядываться, пригибаться вниз, ожидая, что вот-вот в тебя полетит бутылка или что покрепче и, возможно, расколет тебе череп. Когда ты каждый месяц ходишь на могилу матери, которая была рядом постоянно, и вот ее внезапно не стало – садишься на колени и не знаешь, о чем бы рассказать этой серой безжизненной плите – это сложно, мисс Джонс. А еще сложнее просыпаться по утрам и тщетно искать ежедневную порцию жизненного смысла и, не найдя, все равно напяливать на свое лицо человеческую улыбку и выходить к людям. Вот так и живем, Кэти. Но тебе гораздо больнее, правда?

Девушка прислонила ладонь к дрожащим губам, чтобы только сдержать рвущийся наружу вопль. Это было выше ее сил, черезчур колко, чтобы терпеть – и она все же крепко-крепко зажмурилась, чувствуя, как по щекам побежали горячие струи. А Джек только наступает, беспощадно и решительно, заставляя слова собаками впиваться в веснушчатое лицо, не замечая, как сам при этом болезненно бледнеет:

– Ты хочешь, чтобы я пожалел тебя? Бедную маленькую Джонс, которую обидел весь мир. Думала, вечерняя прогулка что-то изменит, Кэти? Если так, то я с радостью тебя разочарую – вы больше не сможете пользоваться мной, ни ты, ни Роджер. Я выхожу из вашего дурацкого кружка, так ему и передай. Случилось, наверное, одно из самых страшных событий в твоей ужасной жизни – глупенький Джек открыл глаза и понял, что его кормят не сладкой кашей, а перемешанной с листьями землей.

Кэтрин заглянула в посеревшее лицо друга и долго молчала, не желая признать, насколько оно изменилось за столь короткий срок. Карие, почти шоколадные глаза, в которые она так глупо влюбилась несколько лет назад, потускнели и превратились в два серых уголька в лунном свете; лицо неестественно втянулось, и тонкие очертания скул завершали полосы впалых щек. «Он пропадает», – подумала Кэти, уже готовая развернуться и уйти прочь, только бы больше не слышать этого голоса и не видеть некогда близкого человека. «Тухнет, как будто скоро исчезнет, и не хочет этого признавать. Ему уже не помочь. Ты слишком далеко ушел в лес, Джеки, я не могу расслышать твои крики о помощи, иначе сама окажусь в этой ловушке». И все же она выдала тихим шепотом, не узнавая собственный хриплый голос, но не прекращая говорить:

– Извини, Джек. Прости, что слишком глупа для тебя. Это переходит все границы. Позвони, как почувствуешь себя лучше и будешь готов вернуться.

Она больше не отвечала ни словом на грозные выкрики Джека в спину, а только побрела прочь, скрывшись от всевидящих глаз капюшоном, закусывая до боли накрашенные губы и ощущая, как сладковатый привкус помады смешивается с каплями крови и остается на языке. Кэти не смела повернуться, даже когда услышала дрожь в голосе парня – она по-прежнему шагала прямо, чуть опустив плечи и умоляя сдержать себя и свою грусть хотя бы до следующего переулка, чтобы уже потом разрыдаться в голос и в бессилии упасть в огромную кучу грязных листьев.

А брюнет не желал успокоиться. Все кричал и кричал в темное небо, зная, что кроме него эти слова уже никто не слышит; надрывал глотку для того, чтобы только оказаться громче своих внутренних демонов, не дать им заполнить голову и сознание; орал на звезды, даже в мыслях проклиная их за яркий свет:

– Ты не имела права лезть ко мне, ясно?! Это моя жизнь, и я сам решаю, какой она будет! Хорошей или плохой – тебя это волновать не должно, ведь ты не мой друг! Ты – никто, жалкая и ничтожная, с чего ты взяла, что знаешь меня лучше других? Думаешь, я расстроен? Нет, у меня ведь всегда все в порядке!

Ноги предательски затряслись, и Дауни неосознанно их подогнул, впиваясь коленями в мелкие камешки. Правда, боли он не почувствовал: она сказалась чуть позже, когда на месте некогда гладкой кожи проступили крохотные ранки и несколько синяков темно-бардового цвета. Сейчас до этого не было никакого дело. Джек замер в таком положении, уперевшись в асфальт ладонями, и никак не мог заткнуть самого себя, повторяющего без конца:

– Все в порядке, у меня всегда все в порядке, всегда все…

Так он сидел довольно долго, пока, наконец, не перешел на молитвенный тон, а после внутренний голос сам продолжил этот бешеный поток фраз, прокручивая их в голове по несколько сотен раз и заставляя парня бессмысленно улыбаться холодной земле. Джек чувствовал, что полностью разбит физически и эмоционально; как будто внутри него сидит маленький ребенок и невидимой пухлой ручкой чертит что-то из сторону в сторону, но в пальцах на самом деле зажато острие вместо мягкой щетины кисти. И теперь это самое лезвие оставляет порез за порезом, проводит по одной и той же царапине в который раз, превращая нутро в кровавую кашу, а малыш смеется и еще быстрее разукрашивает Джека ярко-красным.

Кэти давно скрылась за углом, почти что бегом бросившись за дом, а Дауни все сидел и глядел поначалу себе в ноги, а затем – ей вслед, отчего-то расплываясь в улыбке и опасаясь, что вот-вот захохочет на всю улицу.

Представляешь, как этот безумный смех отлетал бы от чужих стен и подъездов? Как жители бы недоуменно высовывали свои сонные головы из окон, желая посмотреть, что за сумасшедший устроил такой шум. А ты бы все хохотал, не останавливаясь ни на мгновение, пока легкие не взорвались бы внутри тебя, как лопнувший воздушный шарик.

Глядя на некогда прекрасные звезды и небо в домашней одежде и застывшем на лице ужасе и счастье одновременно, Джек не мог пошевелиться, удивляясь внезапно заполнившей его душу пустоте. Словно где-то далеко включили звон тишины, и теперь парень позволил пропитать ей себя, полностью отдался раздражающему звучанию и забыл, что на самом деле стоит на коленях в каком-то забытом Богом закоулке, хочет смеяться, но не может,

не может,

и эта мысль убивает его.

Глава 17

«Итак, я снова трачу время на бесполезные вещи – эта запись прямое тому доказательство. Не могу сказать, что пишу от нечего делать, хотя буду использовать эту отговорку как вариант для прикрытия правды. Но кто будет обманывать самого себя? Глупо, верно, так можно только еще сильнее запутаться.

Наверное, я делаю это по нескольким причинам. Первая из них – самая несущественная, относящаяся по большей части к моему больному самолюбию – желание доказать, что я веду этот чертов дневник не из-за советов маленькой рыжеволосой школьницы. Это моя прихоть, не более того. Если задуматься, то Рэйчел просто посоветовала способ борьбы с грустью и одиночеством, ведь, написав что-то и вылив на бумагу переживания, ты и вправду чувствуешь себя ЛУЧШЕ. Как бы банально это не звучало. В принципе, так и выглядит вторая причина моей поздней записи – одиночество и нежелание делиться с миром личными секретами. Но я прекрасно понимаю, что дневник может запросто попасть в чужие руки и быть использован против меня самого. Риск осознанный, а как иначе?

Разве слова надежнее? Ведь в любом случае слухи разлетятся быстрее исписанных страниц, как пчелы; будут садиться на одни плечи и тут же перелетать на другие, немного дополненные и измененные рассказчиком. Может, тогда вообще нет смысла говорить? Люди мелочны и лживы – никогда не знаешь, откуда ожидать удара. Тем более, что твои тайны, раскрытые даже самому близкому другу, уже не принадлежат тебе; это равносильно тому, чтобы выйти на многолюдный перекресток и прокричать их на все четыре стороны, перебивая шум проезжающих мимо машин и гогот толпящихся пешеходов.

Гораздо проще и правильнее оставлять проблемы внутри себя, не давать им просочиться наружу и каждый раз залепливать новым слоем пластыря, не позволяя жидкому гною вытечь. С одной стороны, внутрь тебя никто не засунет свои грязные пальцы, не вытащит правду и мысли с одной из кишок – все будет похоронено там навеки, по крайней мере, до тех пор, пока бедная психика не перестанет тянуть такую немыслимую нагрузку. Но есть и обратная сторона. Страшная, о которой я стараюсь не думать просто так, без явного повода. Она заключается в следующем: однажды, в один прекрасный солнечный день с разноцветными птицами и сладкими песнями повсюду ты сдашься, а точнее, сдастся твоя голова. Старые переживания, подобно серой груде металлолома, разбросанной по огромным кучам на пустоши, будут закрывать собой слабый свет солнца. И ты в который раз окажешься на этом мусорном кладбище, но не сможешь найти дорогу обратно, в свой мир: так и будешь бродить между острыми бесконечными громадами отходов и надрывать голос, звать на помощь, а выбраться так и не удастся. Вот, почему я все же выбираю первое – иначе сойду с ума, как старая-добрая Дафна Линдсон).

Я, кажется, немного ушел от темы. Со мной такое часто бывает, Джек из будущего, который читает эту чушь. Да, парень, я пишу для тебя тоже – быть может несколькими годами позже ты станешь известным человеком и отдашь этот дневник в печать, чтобы мои бредни вставили в заумную автобиографическую статью. Но это уже другая история.

Наверное, здесь я буду записывать то, что мне трудно произнести вслух даже в тишине собственного одиночества. Такое тоже бывает. И, да, сейчас уже… около двух ночи, а я заперся в комнате и пишу вместо того, чтобы лечь спать и проснуться на следующее утро более или менее нормальным человеком. К черту. Нормальные люди разве спят? Они просто очень хорошо притворяются.

Только что я сделал то, о чем думал в течение всей этой долгой недели. Ну, вернее, не в данный момент, а около часа или двух назад, ведь тогда я не писал бы это с такой спешкой. В моем вечере появилась Кэтрин Джонс и наполнила его всевозможными эмоциями и темами для размышлений. К примеру, я внезапно вспомнил, как в прошлом году не мог для себя решить, когда же позвать ее на прогулку, но сделать это легко и ненавязчиво. Ходил из стороны в сторону, думал, подбирал время, место, а в итоге она сама позвонила, спасая тем самым от принятия решения. Теперь некогда важные и трепетные переживания кажутся не такими уж и значимыми. Словно они умерли вместе с остатками нашей дружбы, исчезли, и теперь представляют из себя не больше крохотных кусочков чего-то несущественного. Об этом тяжело думать.

Мысли о потраченном зря времени не перестают меня обгладывать снаружи и изнутри. Я начинаю вспоминать о том, сколько слов и жестов было брошено мною впустую; все эти рукопожатия, улыбки, взгляды – ложь. А ведь каждому я уделил максимум своего внимания, вложил в них смысл и душу, то есть отдал часть себя другому человеку, а в итоге… Люди ушли и забрали все это с собой, не вернув ни капли обратно, хоть я и был настойчив. И что выходит? Время не вернуть, а ведь именно такие минуты незаметно складываются в дни и года, утекают между пальцев, а потом мы с удивлением смотрим на отражение в зеркале и думаем: «Куда я потратил все это? На такое количество купюр можно было купить все, что угодно. Где моя сдача? Почему никто ничего не предпринимает?» Следовательно, я сделаю один важный вывод, к которому потом, скорее всего, буду не один раз обращаться:

НЕ СТОИТ ТРАТИТЬ ВРЕМЯ НА НЕНУЖНЫХ ЛЮДЕЙ.

Неплохо написано, пожалуй, это могло бы стать отличным слоганом для какой-нибудь дешевой книжки по психологии человеческих отношений или о проблеме цейтнота. Нужно будет запомнить.

ОНИ неустанно твердят о том, что дело во мне, и изменилось мое сознание. Настолько часто в последнее время я слышу эту фразу, что она теряет свой смысл, оказываясь в голове – я чувствую, как она вертится внутри меня, расщепляется на отдельные части и тут же собирается снова, словно длинная нить жевательной резинки. И вкус уже едва ощущается на языке, а я все жую и тяну, желая получить максимум и понять, наконец, к чему эта фраза относится. Может со мной действительно что-то не так? Не могут быть виноватыми все люди разом. Значит, в чем-то есть проблема, и я понимаю это; ощущаю последствия какого-то переломного момента в моей жизни, но анализирую события и никак не могу найти дыру в этой цепочке.

Кэти и Роджер только смеются, плачутся за моей спиной и преподносят ситуацию так, как они хотят, чтобы я ее видел. Депрессивно-пессимистично, предполагая, что внутри у меня творится то же самое. Но это ошибка. Дело всего лишь в осени.

У меня внутри осень.

Да, я прекрасно наслышан об этих бреднях про сезоны, с которыми психологи и биологи сопоставляют определенные периоды нашей жизни – по-моему, глупо, разве нет? Только сейчас ничего другого в голову не приходит. Но я могу по-разному описать свое состояние, всячески поиграться со словами, а самую суть скрыть. К примеру,

мне настолько плохо, будто душу насквозь продувает ледяной ноябрьский ветер; грязь и сухие листья засыпают мои некогда прекрасные цветы, и теперь они лежат двумя разными слоями, как мертвое на живом; я чувствую, что угасаю, медленно умираю, как затихает к дождям лес или замолкают улетающие птицы; я уже ощущаю дыхание осени, она пожирает меня изнутри, как червь яблоко.

Или я просто скажу, что устал и чувствую себя паршиво. Большая разница.

В первом случае я похож на унылого писателя, которого поглотила депрессия и хандра, а теперь он сидит у окна с бутылкой бренди в левой руке и чертит дрожащими пальцами какие-то понятные ему одному рисунки. Во втором же – унылое бездушное существо, никем не понятое и всеми забытое.

Даже не знаю, что выбрать.

Конец записи (02. 11. 12)»

«Это снова я. Снова здесь, а значит, у меня опять что-то случилось, и ты единственный, кто может меня выслушать (по крайней мере потому, что я всего-навсего не оставляю выбора жалким клочкам бумаги, как бы грустно это не звучало). На самом деле не произошло ничего нового. Я просто глупец, который получает удовольствие, расковыривая собственные старые раны и глядя, как между красных рубцов появляются первые капли крови.

Но, если говорить откровенно, это место – единственное, куда я могу выкладывать все свои мысли. Иногда не о каждой мелочи хочется говорить – так занеси в дневник, делов-то; или что-то настолько тяжелое и громоздкое, что никак не укладывается в голове. Требуется взгляд со стороны, свежий и осмысленный, поэтому записи появляются здесь все чаще.

Мне больше некому рассказать. Они не слушают, понимаешь?

К слову, можно по пальцам пересчитать всех тех, кто мог бы помочь, но делать я этого, конечно же, не буду. О предателях-друзьях ясно все, а вот с маленькой рыжеволосой девчонкой куда сложнее. Гораздо сложнее, потому что ее действия и поступки не всегда поддаются логичному объяснению.

Она пугает меня своей настойчивостью, навязчивостью и безграничным оптимизмом. Этот человек, действительно, не грустит во время дождя, как это негласно принято в Бостоне, а смотрит фильмы под коконом из одеял и поедает горстями печенье, которое сделано заботливой старшей сестрой. Не расстроится, уронив учебники в лужу грязи, и вместо того, чтобы спасти испачканные вещи, громко рассмеется и измажет жижей все руки по самый локоть. Рэйчел странная, но, услышав что-то подобное в свой адрес, только скромно улыбается и как бы оправдывается: «Не одна я. Все мы странные по-своему». Только ни разу я не видел в этих зеленоватых глазах раскаяние или искреннее сожаление. Она либо по-настощему счастлива, либо очень неплохо притворяется – в последнее мне верится чуть больше.

Теперь даже Робертсон я не могу доверять полностью – не знаю, почему именно. Скорее всего, слишком странная эта ее бесконечная веселость и радость, слишком часто она смеется, чтобы я мог серьезно к ней относиться. Иногда мне и вовсе кажется, что ночью она просыпается с широко распахнутыми от какого-то внутреннего восторга глазами и бросается к окну; затем будит Хлою и, если та ворчит и не желает слушать, бормочет что-нибудь себе под нос и долго еще сидит так с детской улыбкой на лице. Как будто древний скульптор, создавая эту девочку, не удержал в руках тоненькое лезвие и черканул поперек щек, а когда вышло довольно милое создание с широкой линией губ, приподнятых кверху, довольно почесал лысеющий затылок и налил еще одну чашечку крепкого кофе. Да, уверен, так все и было.

Она относится к тому странному типу людей, которые способны полностью себя отдать и посвятить кому-то другому. Кажется, что если у тебя проблема, то эта беда автоматически становится и ее бедой тоже; она посвящает ей все мысли и силы, только бы сделать тебе лучше. Может ли это быть искренним? Неужели так до сих пор кто-то делает?

Я вряд ли когда-нибудь соглашусь с этим. Для меня всегда подобные вещи будут оставаться загадкой. Не поверю и в то, что ради какого-то одного человека можно запросто всего лишиться. Взглянуть на него со своего места на одной из полос сладкой и пахнущей карамелью радуги; перебраться по сахарным облакам вниз, несмотря на то, что руки так и затягивает мягкая вата, как можно ближе к земле, ощущая, будто чистый горный воздух становится все более противным и пресным. Доползти с трудом до самого конца, ни разу не оглянувшись на брошенный навеки под солнцем клочок счастья, и оказаться перед серо-зеленым болотом, заплывшим тиной и какой-то липкой травой. Сделать шаг в эту трясину, чувствуя, как жжет испачканная теплой жидкостью кожа ног, и протянуть утопающему руку, вырвав его из отвратительного плена. А после стоять на земле, пропуская между грязными пальцами мелкие камешки и песчинки, все еще сжимать чужую потную ладонь, глядя на покинутое место на небе, и плакать… только потому, что до безумия счастлив.

Потому Рэйчел кажется мне смешной и наивной. Она слишком часто предлагает свою помощь, каждый день спрашивает о записях в дневнике или личных мыслях, а я… Я говорю, что ничего этого нет, и со мной все в порядке.

Сегодня мы виделись очень недолго, но кое-что все же успело врезаться мне в память, и я выносил эту мысль до самого вечера, стараясь не спутать ее с остальными и не изменить ни единого услышанного слова. Помню, как Робертсон спорила со мной насчет счастья – она утверждала, что каждому дается одинаковое его количество, но мы сами решаем, что воспринимать как должное, а чему радоваться. И я не мог не согласиться, ведь ее речь была такой чистой и солнечной, что хотелось слушать вечно этот голосок и заснуть, чтобы он долго еще звучал в ушах.

Но потом все же обдумал ее слова и пришел к одной интересной мысли. Весьма любопытной для того, чтобы поместить ее сюда, именно на эту страницу. Я подумал о том, что это самое счастье у каждого свое, но и количество его тоже разное. У кого-то оно смешано с кровью почти что в равных пропорциях; вы прокалываете пальчик и получаете густую каплю, содержащую в себе что-то золотое и блестящее. И вам этого вполне хватает, но при необходимости можно и повторить процедуру, взяв чуть больше или меньше. А есть другие люди. Те, кто в отчаянии перерезают собственные запястья, превращая руки в кровавое месиво; они чертят одну линию за другой, а поверх нее еще пару десятков порезов, чтобы, обессилевшие и бледные, в этой огромной луже бардовой жидкости увидеть маленькую золотую капельку, такую желанную, но слишком дорого стоящую.

Догадываюсь, к какому типу я отношусь.

Рэйчел упорно твердит о том, что мое состояние сейчас слишком походит на преддепрессионное, а я и не знаю, как на это ответить. Иногда мне просто кажется, что не каждый понимает слово «депрессия» таким, какое оно на самом деле есть.

Но об этом как-нибудь в другой раз. Сегодня и так было слишком много написано.

Конец записи (03.11.12)»

«Я мог бы слезно извиниться перед самим собой за то, что не написал сюда ни единой строчки за эти пять дней, но у меня есть оправдание. Вернее, нет, но оно довольно сильно перекликается с предыдущим вопросом о внутреннем состоянии, и… я прогуливал уроки. О каком порядке может идти речь?

Но я делал это частично не по своей воле. Сначала Фредерик объявил, что его урок, к огромному сожалению, отменяется, а потому приходить нужно было только к часу дня. То есть появиться в стенах школы на пару часов, а затем со спокойной душой отправиться домой – это было бы слишком просто. Тем более, один из участников нашей футбольной команды убедил меня в том, что учеба не является главной целью этой и без того паршивого существования.

«Успеешь еще наплакаться над этими бумажками. Посмотри вокруг: это жизнь, парень, и она уходит без тебя», – с немного нахальной улыбкой сказал тогда Джон Картер и потрепал меня по плечу.

Следующие прогулы лежат только на моей совести. Но почему-то за них нисколько не стыдно – я не чувствую скрежета внутри или легкой дрожи, когда сбрасываю иногда доходящие до моего слуха звонки одноклассников; меня больше не пугают возможные угрозы Мэг и будущие побои от ее руки. Она слишком занята своими новыми отношениями и позволяет мне столько свободы, сколько вздумается попросить. Такой шанс упускать нельзя. Только не сейчас, когда на душе и без того гадко.

Не знаю, зачем я оправдываюсь таким глупым способом. Может быть прочитаю эти записи позже, когда пути назад точно не будет, пересмотрю исписанные небрежным крючковатым почерком страницы и подумаю про себя: «И вправду не виноват. Его можно было понять, у него были на то свои причины». Остается только терпеливо ждать этого самого момента в будущем.

В прошлый раз я так быстро оборвал начатое, что не успел поразмышлять о кое-чем важном. По крайней мере, именно ЭТО занимает сейчас все мои мысли.

Интересно, люди вообще задумываются о депрессии и печали, когда они им не подвержены? Может ли такое быть, чтобы человек лежал на кровати, укрытый пушистым одеялом, прижимал к себе другого, горячо любимого и обожаемого им человека и думал о таких вещах? Нет.

Потому что мы никогда не думаем о плохом, пока оно с нами не случается или не касается хоть немного.

Ты не задумаешься о смерти, пока твои родственники или иные близкие тебе люди не уйдут в лучший из миров. Никогда не вспомнишь о существовании депрессии как таковой, если находишься на шумной вечеринке в самый разгар веселья. В эти моменты такие мысли хранятся где-то далеко-далеко, в самых темных уголках нашего сознания, и выходят наружу только по ночам, в особенности, когда нам срочно нужно заснуть. Они медленно выползают из своих укрытий и поначалу ненавязчиво всплывают в голове, а затем и вовсе настойчиво вспыхивают перед глазами черно-белыми бабочками.

Так, будто все плохое из нас выходит только по ночам.

Но что можно сказать о депрессии? Уверен, если напишу это все сюда, то почувствую себя гораздо лучше. Только так я буду уверен, что полностью в порядке.

Это чувство многие видят и описывают по-разному, одухотворяют болезнь, делая чем-то прекрасным и недосягаемым. Ее также называют «болезнь мечтателей». И почти каждый подросток, корча грустное лицо, кричит что есть сил: «Поглядите, у меня ведь депрессия! Ну же, посмотрите на меня! Никто не хочет подойти ближе и хоть немного посочувствовать?»

Они не понимают. Не осознают, что это не наигранное состояние. Ты не будешь сидеть в теплом уютном пледе на подоконнике около дышащей жаром батареи; не удержишь в руках кружку с горячим кофе или какао, в котором плавают белоснежные зефирки. Это совсем иначе. Да, кажется, что пессимистичные мысли у окна или созерцание капель дождя, колотящих по стеклу и есть олицетворение такого состояния, но… Все куда хуже.

Это не сидеть часами на одиноко скрипящих качелях, засунув в уши провода с грустной музыкой; не гордо отказываться от ужина, обеда или завтрака, так, чтобы спустя пару недель просто-напросто растаять на глазах; не повесить табличку с надписью «мне плохо» себе на шею и не бродить с ней по городу, ловя жалостливые взгляды прохожих. Это по-другому.

Когда просыпаешься утром и не понимаешь, для чего проживать этот день или даже следующие за ними сутки. Когда пытаешься всеми силами отгородиться от задающего чрезмерное количество вопросов общества, убежать от него, скрыться, только бы не видеть и не слышать никого около себя. Отвергаешь друзей и близких, потому что не видишь в них опоры и не находишь должной поддержки. Когда лежишь всю ночь с раскрытыми широко глазами, а внутри тебя настоящая война, с болью и страхом – у тебя же в глазах всего лишь слезы и один ничтожный всхлип, случайно вырвавшийся из сдавленной груди. Так это на самом деле происходит.

Зачем я об этом пишу? Не знаю. Быть может для того, чтобы увидеть свое отношение к этому явлению и отметить, что со мной все более или менее нормально. Нормально ведь?

Вот только я не испытываю того морального удовлетворения, о котором мечтал во время создания этой записи. Думал, что, высказавшись и поделившись таким секретом, я почувствую душевный подъем или хотя бы некоторое облегчение, но… Ничего не произошло. Совершенно. Меня словно измазали какой-то плохо пахнущей грязью. Она повсюду – скользкая жижа между пальцами ног и рук, в волосах, склеивает пряди в единую тяжелую массу, забилась в уголки глаз и вызывает неприятное жжение и чесотку. Она и в горле, засела там зловонным комом и не желает проталкиваться ни обратно, ни в желудок, а только мешает делать короткие вдохи и разъедает шею изнутри. Эта грязь всего меня облепила, но пока что не до конца. Словно чьи-то толстые грубые руки в страшных мозолях берут все новую и новую порцию и втирают ее промеж ребер, лопаток, в живот и грудь, как бы пальцами вдавливая в ноющую кожу.

А я надеялся избавиться от тонкой подсохшей корочки, просто смыть ее чистой водой. Но не заметил, как покрылся еще сильнее. Как всегда в моей жизни.

Пожалуй, на этой волшебной ноте и стоит закончить. Так или иначе, я ничего не добился, расписав здесь все, о чем думаю: мне по-прежнему чертовски плохо, руки болят и покрылись следами от синих чернил шариковой ручки, а я все тот же Джейкен (правильно, Рэйчел?), только немного ушедший в себя и потерявшийся в этом странном мире.

Как изначально и было.

Конец записи (07.11.12)»

Глава 18

Джек вошел в комнату и обессилено рухнул на кровать, раскинув ноги и руки в позе морской звезды и усиленно всматриваясь в потолок. До такой степени напрягал глаза, что перед ними поплыли черно-белые круги, а вдобавок ко всему желудок протестующее замычал после только что съеденной за пару минут шоколадки. И теперь Дауни не мог найти в себе сил даже перевернуться на другой бок, чтобы смахнуть рукой стоящую на столе бутылку с водой, ухватить ее двумя пальцами и уронить себе на лицо, вскрикивая от неприятного удара и чувствуя, как вся вода заливается в глаза, уши и за шею. После чего по-прежнему лежать и не шевелиться, как ленивое животное в собственном маленьком болотце – не беспокоиться ни о чем, не напрягать ни единый мускул, а только растечься, насколько это возможно, и бездумно смотреть в белоснежный потолок, наслаждаясь пустотой в голове и мыслях.

«Наверное, я хотел бы быть морской звездой», – подумал Джек, замечая, что даже поток в его сознании стал более размеренным и плавным по отношению к уже привычному хаосу. «Ничего не делать, ни от чего не зависеть и вести пассивный образ жизни – тогда не нужны были бы друзья, семья, непонятно зачем выдуманные человеком чувства… Исчезли бы бесполезные эмоции и переживания, обязанности, проблемы, вытекающие из них… Да, пожалуй, я бы согласился пару деньков побыть глупым морским существом, чтобы потом меня сожрал какой-нибудь гигантский кашалот. И плевать, ведь, скорее всего, киты не едят морских звезд».

Дауни тяжело вздохнул и против своей воли начал думать о том, что по-хорошему нужно бы оставить в покое и не ворошить изо дня в день. Рейчел, которая каким-то образом раздобыла его телефонный номер, не переставала названивать по всяким пустякам; поначалу узнать, почему Джек не появлялся в школе и все ли с ним в порядке (а после парень машинально сбрасывал поступающие вызовы и ощущал гадкую тошноту внутри). Он никак не мог понять причины, по которой вел себя так мерзко и холодно или же просто не желал слышать этот навязчивый голос. Правда, вчера ему пришло довольно-таки необычное сообщение с записью голоса от чересчур настойчивой Робертсон, и, несмотря на страх и отвращение, он все же включил дорожку. Короткое, но тихое шипение прервал веселый смешок, и Джек сморщился от того, насколько звук врезался ему в уши:

– Привет, Джейкен, как ты там поживаешь? Говорят, у тебя не все в порядке с головой и настроением, поэтому я пришла к твоему дому и принесла с собой кое-что. Это подарок, я вчера весь вечер потратила на эти булочки, и мама сказала, что отнести парочку тебе будет прекрасной идеей. Но ты сам все увидишь, когда вернешься, а пока гостинец передан в надежные руки женщины, которая хмуро представилась твоей тетей. И, да, – чуть тише добавила Робертсон, и парень готов был поклясться, что она приложила ладошку ко рту и огляделась по сторонам, непонятно чего опасаясь, – она у тебя совсем не улыбается. Вот почему ты такой. Но не переживай, эта болезнь легко лечится парой шоколадных коктейлей и несколькими смешными историями! Теперь у тебя есть личный врач, мистер Дауни, можешь поздравить себя и хоть капельку приподнять уголки губ. Ты ведь почувствовал, как неожиданный прилив радости заволновал твое сердце?

Джек хорошо помнил, как вернулся в тот день из школы полностью разбитый и подавленный, но с твердым желанием внутри, которое давно еще поселилось там, но обрело свою истинную силу только сейчас. Он решил, что если проблема есть, нужно решать ее сразу же, не откладывая на потом и не позволяя ей превратиться в огромный и разрушительный снежный ком, который после захлестнет с головой так, что тяжело будет вздохнуть, а потому… не пошел на занятия снова, утешая себя мыслью, что делает все правильно. Так он не нарвется на недопонимание и гнев; не потратит впустую несколько часов своей драгоценной, стремительно несущейся вперед жизни; только так он сможет избежать встречи со ставшими ему ненавистными людьми. Но один такой человек все же умудрился как-то пробиться сквозь наспех выстроенную стену, и теперь Дауни сидел на полу, поджав под себя ноги, и впивался зубами в сладкую булочку, обильно посыпанную сверху крупинками мака, не чувствуя вкуса и аромата, а по-прежнему вслушиваясь в не замолкающую ни на минуту запись.

– Так вот, дело не в этом, парень. Если бы я хотела просто поболтать с тобой, то позвонила бы, но, кажется, со связью что-то не в порядке, и до тебя не доходят мои звонки. Получается, что и это сообщение ты можешь с той же вероятностью не получить… – растроенно завершила девочка, но уже спустя мгновение продолжала тем же веселым голосом, который, кажется, стал еще забавнее и замечательнее. – Тогда это будет обращение к космическому Джеку или правительству штатов, зависит от того, кто больше захочет меня слушать. Но буду рассчитывать, что все пройдет удачно, и ты получишь не только порцию сладостей в этот день. Что с тобой происходит, Джек? Я ни в коем случае не обзываю тебя странным и чем-то в этом роде, сам посуди, что в мире нормально и естественно, если не странные люди? Просто… ты меняешься, Джейкен, слишком быстро, отстраняешься все больше и больше, и я боюсь…

Запись на мгновение прервалась, и парень весь вытянулся вперед, сам того не замечая, в ожидании продолжения. Откусил очередной кусочек домашней выпечки, но так и не проглотил, потому как механический голос дрогнул, и послышался непонятный шорох:

– Боюсь, что не успею тебе помочь. Конечно же ты скажешь, что это глупости, у тебя все в порядке, и никакая помощь не нужна – я столько раз это слышала. Только это говорил обреченный человек, потерявший радость в жизни, мрачный и чем-то расстроенный. Хотя, нет, забудь эти слова, представь, что вовсе их не слышал. Мне уже пора, – снова послышался посторонний шорох и беспорядочная возня, после чего как будто издалека тихий вздох и короткое, – увидимся в школе. Дай знать, как надумаешь поговорить. Я всегда на связи, Джейкен, уже жду твоего звонка.

На этом запись оборвалась, и парень остался сидеть на полу в полной тишине, сосредоточенно жуя мак и думая над услышанными только что словами. Затем поднялся на ноги и сделал пару шагов по направлению к холодильнику. Замер перед прямоугольной белой дверцей и в нерешительности уставился на собственное, едва различимое на гладкой поверхности, мутное отражение.

«Почему они так со мной поступают?» – не в первый раз подумал про себя Джек, распахивая внутренности огромного хранилища еды и осторожно укладывая поглубже пакет с недоеденным угощением. «Кажется, будто никто из них не желает меня услышать. Они только без остановки твердят, что я изменился, что им больше нравился прежний Дауни, нежели стоящее перед ними теперь существо. Что я делаю не так? Это все похоже на одну смешную историю. Я подхожу к ним с протянутыми руками, изодранный и униженный, но все же решившийся на жалкий выкрик о помощи, а они смеются и говорят только: «Он страдает из-за потери матери. Близкий человек не сразу уходит из сердца, но время сделает свое дело. Нужно только немного подождать». Проходят месяцы, а рубашка на мне все такая же грязная и больше походит на склеенные клочки, чем на целостную вещь; эти люди видят меня снова и вздыхают: «Что случилось, Джек? Скверно выглядишь. Ты стал как будто совсем другим, что-то в тебе все-таки поменялось, просто ты этого не замечаешь. Мы пока не будем общаться с тобой, чтобы дать тебе шанс исправиться, хорошо? И главное помни: все это только для твоего же блага…» Я протягиваю грязные ладони во второй раз, но снова они тихо смеются, качают глупыми головами и уходят прочь, чтобы появиться чуть позже и застать ту же картину. Все это и вправду было бы забавно, если бы перекликалось не с происходящим в реальности, здесь, со мной, а с тем оборванцем-Джеком».

А чем ты от него отличаешься? – вставил свое никогда не дремлющий голос и умолк, избавившись от необходимости оправдаться.

– Быть может так оно и есть, – заключил Дауни и тут же дернулся от звука собственного сиплого голоса. Видимо, он успел подумать и для чего-то озвучил мысль вслух, поначалу не заметив этого, а после ужаснулся и вернулся обратно в спальню. Сел за рабочий стол, вырвал из некогда нужной тетради чистый лист в клетку и вывел на нем крупные, немного корявые на первый взгляд, как запинающиеся друг об дружку инвалиды, буквы:

прогулы в школе

ПОЧЕМУ

?

Пытаешься найти оправдание собственной лени? Что ж, похвально, ведь раньше мы прогуливали занятия без этой странной формальности. Но вот в чем вопрос: найдешь ли ты эти самые слова, сможешь ли перекрыть ими волнения совести? А ведь она у тебя есть – помнишь, как мамочка готовила медвежат и в шутку уговаривала тебя остаться дома в такой лютый снегопад, а ты все равно рвался что есть сил в школу и терпеливо отсиживал уроки, положенные второклассникам? Тогда она еще провожала тебя счастливой улыбкой, а когда ты вернулся, звери казались еще вкуснее, чем те, которые могли быть утром, забыл?

Дауни закрыл на мгновение глаза и попытался восстановить в памяти тот самый день, но понял, что единственное, оставшееся от него – это приготовленные Шарлоттой печеньки. В шутку все в семье обзывали их медвежатами, потому как формой они пусть отдаленно, но все же напоминали маленьких мишек. Но не это отложилось в глубинах сознания парня, не их точечки-глазки из карамели, не вылитый в форме лапок и носа темный шоколад – он помнил дивный запах, идущий от только что сделанных сладостей. И, сидя перед листом бумаги с выведенным снизу знаком вопроса, Джек как будто прямо сейчас чувствовал аромат песочного теста, ощущал на губах тот бесподобный и неповторимый вкус запеченного шоколада…

А потом резко пришел в себя, ведь никакого печенья перед ним не было, Шарлотта уже год как мертва, а сам он больше не тот маленький мальчик, рвущийся за знаниями в самый разгар снегопада. От внезапно пришедшего осознания захотелось выть, и брюнет в гневе расчертил весь лист зизгзагами и крючками, пока там не появились рваные дыры – только после этого отложил несчастную бумагу в сторону и уткнулся в сложенные вместе локти, не шевелясь в течение целого часа.

«Я тогда жуть как расстроился», – лениво усмехнулся Джек, по-прежнему растянувшийся на кровати звездой и не желающий менять своего положения ни на сантиметр. Приятные моменты из прошлого накрыли его с головой, позволили прикоснуться к ним, ощутить на вкус, но только на несколько мгновений. На смену невероятному наслаждению пришла тупая, ноющая боль, которую хотелось вырезать из груди огромными железными ножницами и зашить рану толстой нитью, только бы не зудила так сильно.

Продолжим поиск причин, раз эта проблема до сих пор столь актуальна для тебя, – вернул парня в реальность все тот же нудный голос внутри него самого и застал врасплох таким предложением. Сил подняться с кровати и выйти на свежий воздух, чтобы избавиться от навязчивых размышлений, не было, а потому парень пару раз моргнул и приготовился к долгому и утомительному монологу. – Ты всегда можешь сослаться на горячую голову и начинающуюся болезнь, ведь осенью каждый может позволить себе немножечко заболеть, правда? Что ж, начало положено. Не утыкайся в подушку в надежде от меня скрыться – знаешь же, я звучу изнутри, меня невозможно упрятать под бумажный купол, разве только ты сам захочешь себя выключить. Так что обойдемся без показательности. Вторая причина, та, которую ты скорее всего и будешь в дальнейшем использовать для следующих прогулов, так это твое душевное состояние. Чувствуешь себя потерянным и разбитым, Джеки? Разве это не краткое описание твоего самочувствия в последние несколько дней? Ты как умирающее животное со стрелой в боку – будешь ковылять вперед, издыхая от кровотечения и дикой боли, охватывающей все тело, а если остановишься передохнуть… все так же умрешь, но без страшных мучений. Прости, но если ты сам не можешь себе помочь, на меня глупо рассчитывать.

Дауни все же приподнялся на локтях и перекатился с одной стороны на другую, цепляя бутылку с водой руками и делая освежающий глоток. Вместе с жидкостью по его венам поползло что-то горячее и живое, такое, что захотелось мигом вскочить и прекратить бездействие: броситься бегом по сырым улицам, перескакивая через лужи и огибая медленно плетущихся прохожих; добраться до какого-нибудь прекрасного места, с которого открылся бы чудный вид на весь город, и замереть там, наполнив грудь чистым воздухом и едва сдерживая переполняющий душу восторг.

Подумав об этом, Дауни плюхнулся обратно в объятия одеяла и простыни, заворачиваясь в последнюю как в кокон. Но и здесь до него долетали отголоски того, что творилось внутри вновь оставленного без присмотра кинотеатра и вертелось там в беспорядке с немыслимой скоростью.

Снова Джек нырнул в этот пахнущий тиной колодец, и на этот раз, к счастью, не слишком уж углубился в омут. Перед ним на мгновение возник вчерашний день, когда вернувшись с короткой прогулки и в очередной раз пропустив школьные занятия, парень столкнулся с Мэг в коридоре. Около минуты она смотрела на него несколько непонимающе и удивленно – эта странная женщина в просторном домашнем халате и прорванных карманах на нем, с чудной прической на голове, больше походящей на один большой спутанный намертво колтун, чем на обыкновенные волосы. Стилсон после задумчивого молчания довольно живо спросила:

– Остановись, Джек, нам надо поговорить. Где ты был весь прошлый день и сегодняшнее утро? Не в школе ведь? Звонил директор.

ОНА думала, что эти слова прозвучат угнетающе и заставят племянника бегать глазами по комнате, только бы не смотреть на ее торжествующее выражение; он начнет жалко оправдываться, еще больше раззадоривая ее саму и рождая в ней злостное ликование; что он промолчит, стыдливо наклонив голову, не возражая на ее злобные крики. И, конечно же, она будет кричать, ведь, как оказалось, Майкл пропил в баре сумму, отложенную ею на покупку платья для свадебной церемонии какой-то там миссис Джейн, и теперь ОНА в ярости, бешенстве, а перед ней стоит тот, на кого все это можно запросто вывалить, чтобы полегчало на душе и сердце. Но какого же было ее разочарование, когда брюнет бросил перед собой довольно-таки равнодушный взгляд и ответил:

– Я не могу ходить в школу, в которой чувствую себя полным ничтожеством. Поэтому тебе и звонят. Им ведь важно, чтобы все ученики присутствовали в классах во время занятий, а каждый из них ощущал себя ни на что не способным существом без собственного мнения и взглядов на вещи.

Джек неотрывно смотрел на замершую от такой дерзости Мэг, и голодный огонек в его глазах, казалось, шептал в глубь темнеющего прохода: «Ты не сможешь ничего сделать против этой логики, дамочка. Смирись и найди себе другую куклу для пыток». Стилсон не хотела так просто отступать:

– Без образования, маленький наглец, ты не добьешься ничего в жизни, и станешь таким же, как твоя мать – глупым, надеющимся только на случай и чужую помощь, которой можно добиться одной лишь кроткой улыбкой…

Но и эти слова не вызвали на спокойном лице Джека ни единой лишней эмоции – пугающе-холодные глаза смотрели на кричащую женщину также ровно, отчего та распалялась еще сильнее. И теперь не просто едкие остроты, а грязные ругательства, смешанные с ненавистью и слюной, разбивались об это терпеливое выражение вдребезги, превращаясь в жалкие отголоски и отлетая обратно, но с уже меньшей силой. А Дауни все слушал, отключившись от реального мира и перенесясь в свой собственный, другой, где Мэг была всего лишь маленькой вечно мяукающей кошкой. Она слоняется по дому, наполняя комнаты противными звуками, пока не натыкается на хозяйские ноги, которые ее осторожно отталкивали. Настойчиво подходила снова, но следующий удар пришелся сильнее, прямо под ребра, и животное отлетело на пару шагов к стене, скалясь и рыча на своих обидчиков. Те только смеются, уходят куда-то на несколько минут, а возвращаются с небольшой рыбиной в руках. У Мэг вспыхивают глаза; она забывает про боль и причиненные ей неудобства, медленно отслаивается от некогда спасительной опоры и грациозно вышагивает вперед, садится, обвив облезшим хвостом лапы, и жадно смотрит то на лакомый кусок, то на людей. И как же широко раскрываются от страха кошачьи глаза, ровно как и сейчас, когда Стилсон видит безразличие парня к происходящему, потому что хозяева ни с того ни с сего начинают хлестать животное по морде этой самой рыбиной, что-то бормоча и приговаривая про себя. А Джек спокойно стоит в углу этой самой комнаты, делает глоток апельсинового сока в длинном прозрачном стакане, и так же безжалостно, но с любопытством смотрит на долгожданную расправу, на то, как кошка орет и вырывается – одна рука крепко держит ее за холку, другая раз за разом замахивается на животное. И эти крики, визги, злорадное молчание, запах страха, ароматы мести и торжества справедливости – все слилось в голове брюнета в одно единое целое, перемешалось между собой, подобно волосам его тети в безобразной прическе, и заполнило собой всю черепную коробку. Закрыло волшебный экран, опрокинуло проектор и заставило маленького человечка, до этого сладко спящего на излюбленном посту, спешно покинуть его, прихватив с собой только самые дорогие и ценные пленки.

И Дауни снова вернулся в настоящий мир, хоть и знал, что пожалеет об этом, а остаться в хаосе – наверное, идея гораздо лучше. Но вот перед ним бледное лицо Мэг, ее халат, карманы и дрожащий от злости и напряжения голос, а Джек все стоит и не может ничего сделать. Наконец, он выдавил из себя:

– Мне нужно идти. Скажи директору, что я тяжело заболел или позови своего дружка, чтобы моя «болезнь» выглядела реалистичнее. Он-то с легкостью поставит пару нездоровых синяков под глазами и превратит меня в немощного калеку. Где он? Почему-то не слышу это топота? Позовите, как понадоблюсь, – почти выплюнул Джек, вложив в эти три слова всю желчь, которая только в нем имелась, и прошел в свою комнату, демонстративно захлопнув дверь.

Поначалу притаился и все ждал, когда же она грозно распахнется, впуская в себя обезумевшую Мэг с чем-нибудь опасным для его жизни в руке, боялся вдохнуть, только бы не привлечь лишнего внимания и не нарваться на наказание – почему-то теперь он был полностью уверен, что не сможет проявлять прежнее хладнокровие и эгоизм по отношению к истеричным возгласам. Какого же было его облегчение, когда ни спустя долгих, даже бесконечных и невероятно мучительных, десять, а после и двадцать минут никто не вломился внутрь его скромного убежища и не разнес его вместе со своим хозяином в щепки.

И парень не смог сдержать счастливой улыбки, ведь ему впервые удалось выстоять под ЕЕ ударами; ни разу прежде он не отворачивался от этого разъяренного лица и не оставлял Мэг в нелепой растерянности, с мешком невысказанных в его адрес оскорблений, упреков и прочих излюбленных слов.

После еще часа размышлений Дауни немного притих, когда входной замок провернулся, и в дом вошел Майкл. Послышалась какая-то возня, негромкий разговор, но и после этого никто не отправился проведать Джека и поговорить с ним о правилах хорошего тона.

В конце-концов он понял, что всем все равно. Такая простая истина была на самой поверхности, буквально перед глазами – разве для этой женщины Дауни может чего-то стоить, быть чем-то значимым? Тогда почему он до последнего надеялся на непонятное слово «чудо», выдуманное теми еще безумцами и оседающее на языке легкой творожистой массой?

Тогда Джек проглотил этот неприятный момент, постарался игнорировать его как можно дольше, но в вечно неисправной системе произошел какой-то сбой, и вот опять гадкие слова вылезли из памяти наружу, вцепившись в лицо лежащему в бездействии парню. Он заключил про себя: «Лучше перестать думать вовсе. Зачем менять минутные наслаждения на многочасовую боль, когда можно просто существовать без этих навязчивых мыслей, забивающих голову и причиняющих мучения. Я бы не назвал такую жизнь бессмысленной; иногда плохо настолько, что хочется все свои внутренние размышления послать к черту или хотя бы закрыть под замок на какое-то время. Выпускать их понемногу, небольшими порциями, чтобы хоть как-то разбавлять приторную сладость дня – они бы успевали раствориться без особого внимания, незамеченные, а не навалиться одной большой кучей, заглушая все прежнее и давя на тебя с немыслимой силой. В таких случаях и правда можно пожалеть о наличии всех мыслей в принципе».

Решив так, Дауни закрыл глаза, пытаясь в очередной раз отключиться от происходящего в его же сознании, но не сумел. Так и лежал выброшенной на берег морской звездочкой, ничтожной и никому не нужной, ленивой и спокойной внешне, но внутри переживающей самую настоящую катастрофу, которая медленно убивает и не дает ни на минуту предаться счастливому забвению…

Глава 19

В кабинете литературы и по совместительству зарубежной истории невыносимо пахло чистотой и духами, так, словно кто-то всю ночь усердно натирал пол, стулья и лохматые занавески хозяйственным мылом, а после, уходя и оглядывая сделанное, разлил стеклянный флакон. И из-за этого незнакомца теперь весь класс подпирал головы руками и с трудом сдерживал рвотные позывы, вызванные смешением двух совсем не сочетаемых друг с другом запахов – в том числе и Джек, медленно перебравшийся на одну из самых последних парт.

Он убеждал всех и самого себя в первую очередь, что так странный аромат меньше его раздражает, что на задние места лучше падает свет, и слушать лекцию с дальнего ряда – несказанное удовольствие, но… Все равно не мог смириться в душе с настоящей причиной. Это маленькое, жалкое «но» застряло где-то прямо посередине ребер, и даже простой вдох тяжело сделать, чтобы не потревожить маленькую ранку; она не ныла протяжно, не зудела и не горела неизлечимым жаром, а лишь иногда легко покалывала, стоило парню бросить равнодушный, как казалось, взгляд на улыбающуюся Кэти. Джонс демонстративно пересела к Бреду, постоянно что-то ему шепча на ухо и прикрывая рукой накрашенные ярким красным губы, как будто извиняясь за каждый свой смешок.

А Джек ревностно уничтожал взглядом нахала к бейсбольной кепке, который позволял себе бережно убрать кудрявый локон Кэтрин ей за ухо, слегка приобнять и наградить несравненной улыбкой, которой ему уже удалось подчинить себе всех членов женской группы поддержки. Ему, казалось бы, должно быть все равно, ведь это далеко не его дело, но каждый раз слыша восторженный смех или искоса замечая склоненные спины Ренджа и Джонсон, парня охватывала дикая ярость. Ему хотелось уничтожить их обоих, прямо в эту самую секунду взять Бреда за шкирку синей толстовки и пнуть его в незащищенный живот, затем снова и снова, нанося беспорядочные удары по шее, груди и даже ногам. И, когда тот будет хрипеть, умоляя о пощаде и сплевывая перемешанную с кровью алую слюну, подойти к испуганной девушке – долго-долго смотреть в ее наполненные изумлением глаза, запоминать каждую самую крохотную деталь общего выражения, чтобы потом восстанавливать образ в голове и чем-то его дополнять. Вот только пока это были всего лишь безумные мечты, у которых ничтожно мало шансов на осуществление, и единственное, что остается Джеку, так это сверлить парочку взглядом с последней парты и мысленно их ненавидеть, расчерчивая свой несчастный блокнот косыми линиями.

Ты злишься, Джеки, а значит, далеко к ней неравнодушен, правда? Просто почему-то скрываешь это от самого же себя, словно боишься показаться смешным и не замечаешь вовсе, что я уже умираю от смеха… Ты разыграл замечательнейшую комедию, поздравляю – вносите попкорн и выключайте свет, иначе мы случайно пропустим все самое интересное!

Дауни на это только многозначительно хмыкнул и нарисовал в центре небольшого листка квадрат. Начал штриховать его синей ручкой и не заметил, как мысли такими же зигзагами зарождались внутри него, обрываясь на мгновение, а после вновь резкой чертой уводя в сторону.

«Почему она такая… непонятная?» – рассудил про себя Джек, всячески игнорируя настойчивый голос учительницы и пытаясь полностью сосредоточиться на внутренних переживаниях. «Чего этим добивается? Неужели она и вправду думает, что может хоть как-то растрогать меня, пересев к Бреду и на виду у всех с ним заигрывая? Это глупо, даже для нее. Возомнила себя чем-то недосягаемым и теперь ждет, пока я прибегу со своими ничтожными извинениями, об которые она только вытрет ноги и затем их растопчет, ожидая чего-то большего и стоящего. Пожалуй, если все женщины такие, этот мир рано или поздно сойдет с ума – то ли от недопонимая и ненужных намеков, то ли от чрезмерной заносчивости и упрямости… Их вообще понять невозможно».

Дауни было необходимо отвлечься на что угодно другое, только бы не строить в голове великие пирамиды и не смотреть так пристально на копну кудрявых волос, которая постоянно шевелилась и, похоже, жила собственной жизнью независмо от хозяйки. Он сделал глубокий вдох, чтобы как можно скорее успокоить бешено колотящееся сердце, и едва не захлебнулся от противного мыльного запаха. Немного поморщился, теперь уже вдыхая только через рот, и посмотрел на стоящую у доски мисс Фридман. Решил больше не переводить взгляд на Кэтрин и все свое внимание оставить здесь, на аккуратной и до безупречного разглаженной серой юбке.

Эту самую юбку, достающую почти до самых колен, без единого лишнего узора или мятой неосторожной полосы, звали мисс Молли Фридман, и Джек мог без малейшей запинки включить распинающуюся перед лениво слушающими учениками женщину в список немного чудаковатых людей, которым эта милая странность только к лицу. Ее строгий, но в то же время забавный образ подчеркивала желтая блуза, всегда чуть расстегнутая на горловой пуговке, с оттопыренным внутрь груди и шеи воротником, убранные аккуратно волосы иногда в элегантную прилизанную прическу, а чаще всего забранные крупной заколкой на самой макушке головы. Однако, самое удивительное было в ней не это, а ее поведение в классе и общение с детьми – Молли могла в какие-то дни за считанные секунды своим тихим требовательным голосом утихомирить кричащую толпу, и в то же время зачастую не справлялась даже грозными выкриками и запугиванием. Тогда на ее лице появлялись два неизменных розовых пятнышка в области щек; поначалу парень думал, что этот деффект кожи возникает, лишь когда она злится или раздражена до крайнего предела, но со временем гнев проходил, наступала радость или привычное равнодушие, а румянец все не исчезал, будто намертво въедался под кожу. С тех самых пор, как эта женщина появилась в школьных коридорах и назвалась мисс Фридман, она потеряла свое имя и стала просто «юбкой», или двумя маленькими пятнышками – как кому было проще и удобнее.

И теперь Дауни заново разглядывал Молли, неловко жмущуюся посреди огромного провонявшего кабинета и пытающуюся что-то донести сидящим перед ней людям о бессмертных творениях Вильяма Шекспира, о прелести классики и прочих вещах, которых парень давно уже, к сожалению, не слушал. Он только впитывал в себя ее монотонный голос, твердивший с жаром, но немного скромно:

– Этот человек писал о любви, той самой, о которой вы ежедневно слышите от своих сверстников и знакомых, но даже не вдаетесь в глубинную суть понятия… Он и болел любовью, и восхищался, делая чем-то высшим и одухотворяя ее порывы – обязательно запишите это, иначе я боюсь, что во время следующей контрольной вы сильно разочаруетесь.

Джек еще раз провел зигзагообразную полосу через все предыдущие записи и рисунки, написав чуть ниже размашистыми кривыми буквами:

СИЛЬНО РАЗОЧАРУЕТЕСЬ

Он даже успел подумать о том, что вряд ли на этой самой контрольной работе его так сильно сможет тронуть подобный каверзный вопрос. Скорее всего, посидит с минуту, неотрывно глядя на печатные буквы, усмехающиеся ему прямо в напряженное лицо, и полностью даст волю воображению и силе мысли – распишет так, что вскоре сам забудет, какое задание у него было и что он вообще делает в этом кабинете, среди ненавистных ему людей и лиц. Именно так парень и вытягивал литературу на приличный балл, а значит, этот способ будет вечно ему служить.

Правда, он не подумал о том, что учителя не так просты, какими на первый взгляд кажутся.

Бывает, они с милейшей улыбкой на ангельском лице поражают тебя в самое сердце невидимыми когтями; ловко разрывают нежную плоть и пробираются к жизненно важным органам, с хрустом пробивая себе путь к самому драгоценному; затем, налюбовавшись судорожно колотящимся сосудом, сожмут его легко и непринужденно, то усиливая, то вновь ослабляя хватку. Но им не будет достаточно твоих стонов о пощаде и жалобных просьб, нет, они будут играться, пока не выжмут весь пот и все слезы, ровно столько, сколько бы им было нужно с самого начала, а только после этого преспокойно уйдут прочь, оставив на полу содрогающееся бездыханное тельце.

Так и сейчас Молли осторожно заправила тонким пальчиком чуть приподнявшуюся из общей прически прядь, пригладила ее обратно к прочей массе тонких волос и как можно серьезнее объявила:

– Как вы знаете, на своих уроках мне хочется слушать не только саму себя, но и вас в том числе, – тихо выговорила она и обвела бегающим взглядом класс, желая зацепиться за кого-то отдельного и обратить весь свой монолог только к одному ученику, сверля его бесцветными глазами. – А потому давайте обратимся к домашнему заданию на прошлые выходные – вам было необходимо выучить строки Шекспира и с выражением выступить перед своими одноклассниками. Более того, лучшие чтецы, по мнению слушателей, получат возможность заявить о себе на большой сцене перед всей школой.

Она сказала это с такой искренней радостью в звонком голосе, что Дауни снова затошнило, но на этот раз не от мерзкого запаха мыла и разлитых духов – ему было ужасно плохо от самого себя и, в частности, от восторга в лице этой женщины. «Вы, наверное, приходите к пяти часам домой, перед этим просидев смирно в автобусе с ровной спиной и отстраненным взглядом, проходите на кухню и наливаете себе чашечку горячего ароматного чаю. Делаете пару глотков, чувствуя, как внутри растекается приятная усталость и дремота, смываете с лица впечатления прошедшего дня и тонкий слой никому не видной косметики, распускаете собранные в однообразный низкий пучок волосы. Возвращаетесь на кухню к недопитому чаю, достаете из огромного шкафа какую-нибудь книгу и читаете ее взахлеб до самого вечера. Убегаете от давящей тишины в монотонное шуршанье переворачиваемых страниц, все пожираете глазами новые абзацы – и, когда ночь вступает в свои права, укладываетесь в постель. Долго ворочаетесь с боку набок, иногда сразу же засыпая, а порой беззвучно плача от безысходности и ничтожности своей жизни, никак не понимая, чем же вы так угодили Создателю и подчиняющейся ему судьбе. Думаете, а затем все равно забываетесь беспокойным сном, чтобы на следующий день снова натянуть на талию серую юбку и, разукрасив лицо пудрой, нацепив жизнерадостную улыбку, прожить его так же, как и предыдущие сутки – вот он, замкнутый круг, из которого вам уже никогда больше не выбраться. Из некоторых людей одиночество делает безумцев; вы же заменили общение книгами, не заметив, что недалеко ушли от того же безумия…»

Парень подумал, что последняя фраза вышла очень даже неплохой, и Молли несомненно бы оценила ее по достоинству. Однако, не успел он поднести к бумаге стержень, чтобы хоть как-то зафиксировать удачную мысль, левый глаз судорожно дернулся, когда уловил сбоку какое-то движение. Джек бы все отдал за то, чтобы игнорировать и дальше эту нахально вздернутую к потолку изящную руку, которая, казалось, заставила каждого замолкнуть на мгновение и всем телом к ней развернуться. Так пришлось сделать и ему самому.

Джонс ответила легким движением головы на одобрительный кивок мисс Фридман и неторопливо вышла вперед, развернувшись лицом к любопытным глазам, жадно ее изучающим. А Джек и вправду застыл в одной позе, не в силах оторваться от этих спадающих на приоткрытые плечи кудрей и шевеления что-то говорящих губ, покрытых ровным слоем яркого блеска.

«Ты никогда не показывала себя такой», – с ужасом подумал про себя брюнет, затаив дыхание и вслушиваясь в ритмичные удары, раздающиеся где-то глубоко внутри, от которых даже ребра колотились и дрожали. «Или, быть может, намеренно скрывала такую Кэти, чтобы выпустить как-нибудь потом, при особом случае. Всегда передо мной была милая девушка в облегающей кофточке или мягком и колючем на вид свитере; она шутила и улыбалась каждую секунду, стоило мне только посмотреть на нее и встретиться с озорными светящимися глазами; дразнила за глупые пустяки, специально шептала чушь на ухо, чтобы в который раз позволить мне потеряться в ее пахнущих апельсинами волосах. А теперь эту Кэти словно подменили, поставив на ее место другую Кэтрин Джонс, холодную, расчетливую стерву. И хоть я прекрасно знаю, что внутри тебя ничего не поменялось, и ты все та же, как месяц, год назад или даже два года – я не могу перестать смотреть на твои печальные глаза и искаженные в насмешке накрашенные губы».

Дауни сидел в этом душном кабинете и не слышал никого и ничего, разве только выразительно отчеканивающий строки стиха родной голос, такой знакомый и отталкивающий одновременно. Он словно обращался к самому парню с каким-то непонятным ему призывом и сомнением, а затем менял интонацию на другую, неузнаваемую и чужую вовсе.

А Дауни в каждом звуке слышал укор в свою сторону и, как ему на мгновение показалось, даже заключающие строки звучали в душной мыльной тишине как-то неестественно и глубоко:

«В своем несчастье одному я рад,

Что ты – мой грех и ты – мой вечный ад»

Джек еще долг держал перед глазами букет картинок и запахов, так, что внутри него все смешалось в одну плотную кучу. Здесь были и шоколадные кудри, растекающиеся по бледноватым плечам, и подведенная линия глаз, что так кстати сочетается с краснотой приоткрытых в легкой задумчивости губ, и прочие непонятные образы, к которым внезапно пристал запах тертого мела и лимонных косточек в сладком сахарном сиропе…

Джонс давно уже вернулась на свое место, сухо поблагодарив учительницу за похвалу, а парень все смотрел и смотрел перед собой, стремясь запомнить каждую секунду этого чудесного момента, каждый штрих и кусочек, чтобы потом отчетливо восстановить в памяти. Потому он не сразу почувствовал внимательный, обращенный на себя взгляд мисс Фридман, а сперва долго смотрел на нее пусто и бессмысленно, пока не услышал, как с этих тонких губ слетело его короткое имя. Обреченно обвел глазами умолкнувший разом класс и медленно, словно в излюбленном им режиме замедленной съемки, вышел к доске, в самый центр круга для безжалостных пыток. Глубоко вздохнул, ведь

ну же, Джеки, относись к этому проще; важно не то, что вчера вечером ты и подумать не мог о заданном на этот урок задании, а уж тем более о его выполнении; не то, что сейчас ты будешь нести полную чушь, потому как всего пару раз пробежался глазами по этим чертовым строкам и не запомнил ровным счетом ничего. Сидящие перед тобой люди этого не поймут, для них ты – повод расслабиться и от души посмеяться над глупеньким до нелепости Джеком. Даже для мисс Джонс ты в любом случае окажешься посмешищем, так что… удиви их. Сделай так, чтобы тот самый грустный клоун внутри тебя выкатился на освещенную сцену и показал нечто такое, чтобы застывшие от восторга и изумления зрители никогда не вспомнили о названии представления, на которое пришли. Шоу начинается, вот только

сердце снова решило отбить барабанную дробь прямо здесь и сейчас. Дауни некоторое время постоял на месте, пытаясь что-то промямлить и вспомнить начало того абзаца, который он зубрил в течение всей перемены. Наконец, остановил бегающий взгляд на стоящем в дальнем углу кабинета цветочном горшке и неуверенно начал:

– Ты говоришь, что… нет любви во мне…

Вот только произнеся эти самые слова, так удачно отложившиеся в загруженной размышлениями голове, он внезапно задохнулся подступившим украдкой страхом, который теперь захлестнул его и не дал ни секунды опомниться. Поглотил все хорошее и дорогое, что парень до сих пор хранил внутри себя и с трудом удерживал, а теперь застал врасплох, и Джек почувствовал, будто ему нечего сказать этим людям. Смотрел на удивленные лица, лениво раскрывающиеся в протяжных зевках рты, на подбадривающие движения Молли и ее раздражающую прямую юбку – глядел неимоверно долго, пока не увидел то, чего так трепетно ждал и искал. Прямо на его месте, теперь временно пустующей задней парте, появились два веселых зеленых глаза, окруженные бесформенным рыжим пятном, а в нос ударил запах чего-то съедобного, как будто неумелый повар обронил поднос с угощениями и рассыпал… кажется, имбирное печенье с посыпкой из корицы и яблок, или это всего лишь напряженное сознание подсказало приятный образ. Тем не менее, парень приподнял голову и смело посмотрел на улыбающуюся глупо женщину, замеревшую около своего огромного стола:

– Я не могу вспомнить продолжения, так что, к вашему огромнейшему сожалению, цирка сегодня не будет. Я бы даже велел расходиться всем по домам, но такого права у меня тоже нет, – начал рассудительно брюнет, краем глаза отмечая, что два кружочка в воздухе посветлели и теперь отдавали ярким салатовым, а приятный аромат печенья только усилился. – Мне хочется поговорить о другом. Извините, Молли, если срываю ваш урок, но это литература, а сейчас мы производим обмен мнениями – по-моему, все вполне законно. Подумайте на мгновение, отвлекитесь от нудной лекции и порассуждайте вместе со мной – вы, все вы! Шекспир сделал выбор – он запечатлел на бумаге все свои чувства, мысли и эмоции, мастерски заключив их в четырехугольные рамки и придав ритмичную форму. Но вряд ли он мечтал о том, чтобы его бесценными отрывками и окрыляющими фразами бросались, как грязью, швыряя их из одних рук в другие, верно же? Вы, сами того не замечая, используете искусство как оружие – хлещете стихами по лицам своих учеников, а после удивляетесь, почему не можете никак привить им любовь к классике и творчеству. Если бы Уильям Шекспир узнал в свои годы о творящемся здесь беспределе, то подозвал бы к себе свою ненаглядную Энн и сказал бы ей тихо, с небольшой паузой между словами: «Принеси мне виски, милая; не могу смотреть трезвым на это безобразие».

Джек замолчал на минуту, позволяя публике переварить сказанное, и с удовлетворением заметил – ему вовсе не нужно решать, что говорить дальше; слова сами лились хаотичным потоком, а потому он мог только расслабиться и не препятствовать им. Глаза по-прежнему смотрели на него с последней парты, иногда меняя свое выражение с задумчивого на насмешливое, но затем становились беспечно радостными и зелеными, как прежде.

– К чему я веду? – спросите вы. Да, замечательный вопрос, который я проигнорирую и продолжу так, словно и вовсе не заметил, что кто-то его произнес. Я говорю о выборе, точнее о том, что нас его бессовестно лишают, загоняя под определенные стандарты. Это можно объяснить одним простым примером, наподобие детской игры – представьте, что я пеку торт. Слой за слоем размазываю по свежеиспеченным коржам сливочный крем, покрываю сверху кусочками шоколада и ягодами, а затем прошу вас оценить приготовленное мной блюдо. Вы пробуете немного; глаза вспыхивают наслаждением, но слова говорят об обратном: «Это не так вкусно, как казалось. Ты зря добавил сюда этот поганый шоколад, так уже давно никто не делает. Лучше было бы выложить узор чем-нибудь другим, к примеру, изюмом или орехами; хочешь, я покажу тебе рецепт моей бабушки – у нее были самые вкусные пироги, которые мне только доводилось пробовать…» Вы уходите прочь, попутно бормоча что-то о своей давно умершей (не исключено, что именно из-за кусочка застрявшего в старческом горле сухофрукта или орешка) родственнице, оставляя меня наедине с измазанной шоколадом лопаткой и недоумением на лице, а я только моргаю и не могу понять, почему в торты больше не трут шоколад. Извиняюсь за такие странные сравнения – просто я ужасно голоден, а денег на обед с собой не взял. Так о чем я только что сказал? Нас лишают возможности выбора, то есть отбирают то, что является нашей отличительной особенностью. Это как раздеть человека догола, сорвать с него покрытую мурашками кожу, раздвинуть руками ткани мышц и дернуть что есть сил за голубые жилки внутри, вытащить их и уйти прочь, бросив бесформенное теперь существо лежать на ледяном асфальте. Но это относится не только к вымышленным лицам, мисс Фридман.

Дауни в очередной раз поймал на себе десятки взволнованных взглядов, но на этот раз выделил из них всего два основных, самых выразительных и значимых по сравнению с общей массой тупых глаз и шепотков – возбужденное зеленое мерцание, неизменно притягательное и нежное, такое бодрящее, живое, яркое, как и его мнимый владелец; и новый, холодный, острый взгляд. Он словно обжигал Джека своими случайными касаниями, заставлял его нервно сжиматься, но своей враждебностью разве что и привлекал внимание. Джонсон и вправду на него смотрела. Неотрывно, с язвящим интересом и откровенной пошлостью, которой не мог передать даже весь ее сегодняшний образ. Потому парень выпрямил спину и продолжил истязать пустоту класса своим сухим, но ровным и на удивление спокойным голосом:

– Говоря о выборе, нельзя не затронуть и тему собственного мнения, верно? Но здесь не нужно глупых сравнений и до смешного банальных примеров – все ясно, как чистый лист бумаги. Наши сочинения, мисс Молли. Те самые сочинения, которыми вы разукрашиваете свои серые одинокие будни, то, чем вы упиваетесь, разрушая созданное несколькочасовыми усилиями… Не понимаете? Нет, скажите, разве вам не ясны мои слова? – Джек с вызовом посмотрел на умолкнувшую в нескрываемом изумлении учительницу, на то, как она неловко одернула концы и без того длинной юбки дрожащими пальцами. – Вспомните только, как вы смело перечеркивали красными чернилами мнения учеников, их размышления на данную тему лишь потому, что эти слова не совпадали с имеющимся у вас шаблоном. А после сыплются обвинения за то, что в людях напрочь отсутствует творческое начало, что они потеряли свою индивидуальность из-за общения с отвратительнейшими сверстниками. Но разве не вы убиваете в нас прекрасное, разве не вы заставляете терпеливо сглатывать рвущиеся из сердца волшебные мысли и перестраивать их под классический литературный стиль? К примеру, я не обращаю внимания на вашу монотонную болтовню и не засоряю мозг этими понятиями; только поэтому, когда закрываю глаза, мне удается видеть бесконечное маковое поле и что-то, спрятанное в самом его сердце; лишь по этой причине я и сейчас ощущаю легкий запах свободы и слышу, как порывы ветра перебирают огненно-красные бутоны. И, знайте, я безумно рад, как и Шекспир, наверное, радовался бы тому, что его замечательные сочинения не попали в ваши руки. А стихотворения я не знаю ни строчки.

Джек замолчал, почувствовав себя насквозь выжатым внешне и внутренне, и неторопливо прошел на свое место. Веселые глаза, висящие некогда в душном воздухе, бесследно исчезли.

С хорошенького лица мисс Фридман пропал ее очаровательный румянец, из-за чего щеки скукожились, став похожими на вымазанные побелкой апельсиновые корки, а лоб исказился двумя глубокими складками. Она, казалось, переживала серьезную борьбу с визгливой истерикой, склоняясь пока что к ледяному спокойствию, а потому только сухо выдала:

– Благодарю вас за это откровенное выступление, мистер Дауни. А сейчас, если вы не возражаете, я продолжу невероятно скучный и никому, видимо, не интересный урок своими нудными размышлениями. С вашими взглядами на жизнь мы разберемся позже, но уже с участием мистера Лоуренса.

Сказав это, Молли вернулась к теме своего изначального рассказа, но теперь говорила еще более сухо и скомкано, как будто в мыслях была далеко не в классе, а в известном лишь ей одной месте. В свою очередь, на весь следующий час парень стал самой настоящей знаменитостью – слухи разлетелись крайне быстро, и почти каждый проходящий мимо ученик считал своим долгом подойти чуть ближе и заглянуть брюнету в глаза, как бы спрашивая самого себя: «Настоящий ли он? Дышит? Моргает? Тогда почему…» И, ничего не спрашивая, обходя Джека стороной так, будто он какой-то новый музейный экспонат, распускал шепот по школьным коридорам, не замечая, как он сливается с другим, превращается в огромную неразрушимую невидимую сеть.

Ты заставил их сомневаться, – перекрывал общий шум внутренний голос, произнося слова едва слышимо, но парню и не требовалось большего. – Поселил в них неуверенность. Это как в Древней Греции, помнишь, отец зачитывал тебе любимые отрывки из книг? Когда один вольнодумец из гудящей толпы кричит свою истину, пытается донести ее до других, отвлекшихся от грозный речей царя, его на некоторое время начинают уважать, а после… Подвешивают за пятки виноградными лозами и хлещут ими же до тех пор, пока ты не забудешь даже свое чертово имя или вовсе не разучишься говорить. Такое уж у тебя воображение, Джеки, не меня за это нужно винить – я лишь озвучиваю то, в чем ты сам себе боишься признаться…

Сразу же после окончания этого невыносимо долгого урока Молли выскочила из кабинета, и длинная серая юбка в то же мгновение исчезла за дверью директорской комнаты – спустя же еще сорок минут по школе в очередной раз пробежался очередной слух о том, что Дауни снова вызывают на серьезный разговор. И Джек уже заранее знал, в чем он будет заключаться и как пройдет – суровое и задумчивое лицо мистера Лоуренса ненадолго смутится, пока растроганная и расчувствовавшаяся женщина будет жаловаться ему в присутствии парня, ожидая на ответное раскаяние и сочувствие, ну или хотя бы самую толику откровенных извинений. А сам Дауни будет сидеть смирно, как будто заглотил целиком длинную палку, и теперь она пробивает ему насквозь ребра, сливается с позвоночником и выходит где-то из шеи, острыми сучками впиваясь в нежную кожу, но он будет покорно молчать и слушать все, что скажут сидящие перед ним люди. Заметит, как румянец на щеках Молли то пропадет, то вновь появится, чтобы после исчезнуть снова под пленкой нечеловеческой бледности; как сама она прикусит губу, сожмет тонкие пальцы в крепкий кулак до выделения костяшек и что есть сил будет пытаться сдержать захлестывающие ее эмоции. Наверняка брюнет подумает о дальнейшей судьбе Фридман: о том, как она придет вечером домой и не сможет взять в руки ожидающую ее с прошлой ночи книгу; как сядет за стол, и кусок не полезет в горло (даже те самые купленные в честь грядущего выходного дня овсяные печеньки будут смирно лежать в глубоком блюде, не тронутые и подавно забытые). Она только будет молча смотреть на бегущую за окном жизнь и еще раз вернется в своих воспоминаниях к самовлюбленному эгоисту-ученику, который так позорно ее унизил при всем остальном классе. Джек примется усердно всматриваться в ее расстроенное и чуть потускневшее выражение, пытаться увидеть там что-то новое, хоть немного отличимое от тоски и печали – будь то одиночный светлый блик или же короткий и необъяснимый ничем блеск – но безрадостные глаза останутся неизменно безрадостными.

Как и предполагалось, спустя десять минут тучных вздохов Франклина и протяжных всхлипов мисс Фридман Джеку в очередной раз сделали строгий выговор и освободили от школьных занятий на три дня, угрожая, что это предупреждение дойдет и до родителей парня.

А он только слегка улыбнулся, потому что уже год мечтает, чтобы им было сделано подобное замечание. «Я специально отношусь к учебе так пренебрежительно, мистер Лоуренс», – подумал про себя Дауни, неловко вставая на ноги с кожаного учительского стула и осторожно отходя к двери. «Да, это великая жертва, но моя цель не менее значимая. Вы обязательно должны написать моей маме письмо, а то она слишком запустила своего ненаглядного сына. Как можно вежливее попросите ее ужесточить надо мной контроль, сделайте так, чтобы она заставила меня, наконец, взяться за голову и задуматься о ближайшем будущем. Вот только жаль будет вас расстраивать, но она его уже не прочтет. На работе ей предоставили длительный отпуск, и теперь она, наверное, где-нибудь на лужайке в Швейцарии; пьет свежее молоко и вдыхает аромат утренней природы; по вечерам читает книги и даже не задумывается о том, сколько времени осталось до ее возвращения в Америку – знаете, почему? Если я расскажу вам, милая мисс Молли снова не сдержит своих горьких слез и еще долго будет с сочувствием и жалостью смотреть на бедного и всеми забытого Джека, так что… Можно сказать, ее отпуск никогда не закончится. Обратного билета не выдали».

Глава 20

Когда мы говорим, что у нас все в порядке, происходят две странные вещи, на удивление неизбежные: либо все действительно неплохо, вернее, не так ужасно, как, к примеру, вчера или позавчера, когда у вас пригорела пицца или разбился любимый стакан для чая; либо ситуация настолько страшная, что вы просто не можете описать ее словами, а потому скрываете правду под тонкой маской, произнося это свое «в порядке». И самое страшное – видеть этих людей, то, как они на последнем издыхании борются с безжалостной судьбой, а получив в ответ довольный кивок собеседника, оставляют проблемы внутри себя, не позволяя им выйти на свет и облегчить душу. Это их «я в порядке» превращается в «у меня все хорошо» и «не спрашивайте меня об этом», затем растворяется и преобразовывается в другое, несколько грубое, но такое чувственное «неужели ты не видишь, насколько мне плохо, как меня разрывает изнутри, а я нагло вру всему миру с такой легкостью, что в эту самую ложь начинаю верить».

Дождь так сильно хлестал Джека по щекам, что приходилось то и дело отворачиваться в разные стороны, подстраиваясь под изменчивые порывы ледяного ветра. Это было так мерзко и неприятно, так холодно, колко и сыро, что парень до сих пор не понимал, что он делает здесь, на этой Богом забытой детской площадке с покосившимися качелями и прогнившими изнутри лавочками. Почему он именно в этом месте, а не скучает дома в своем диком одиночестве наедине с равнодушно белым потолком и сделанными несколько дней назад записями от руки; почему не поедает с Рэйчел воздушный розовый зефир и не размешивает маленькой ложечкой обжигающий какао под какой-нибудь глупый и скучный фильм на фоне их не менее глупого разговора; почему не… Но он и сам не мог понять. Дауни настолько запутался в собственных чувствах и эмоциях, потерялся в них, как заблудший в огромном беспросветном лесу странник без единой спички в кармане, что не заметил, как оказался в непривычной ему компании, с которой при иных обстоятельствах даже не обмолвился бы парой слов.

Он смотрит на Джона Картера, который прислонился одним плечом к железной балке чуть выше его собственной головы; на мешковатую куртку, зацепившуюся за возможные мышцы в районе рук и плеч; на эту самодовольную улыбку человека, долго стремившегося к своей мысленной цели и, наконец, ее достигнувшего. Неизвестно, почему брюнет ответил на приглашение Джона согласием и тут же рванул с места, чтобы поскорее познакомиться с собранными вокруг парня незнакомыми ему людьми – видимо, здесь была какая-то внутренняя причина, ответ, который рвался наружу, но тут же приглушался отговорками и прочим мусором, так, что вскоре загас и только дергался иногда, как умирающая птица.

А дождь все не прекращался, и Джек дул на потерявшие всякую чувствительность обледеневшие пальцы, пытаясь едва ли теплым дыханием вернуть их к жизни. Но изо рта вырывались густые облака пара в морозный сырой воздух, а зубы готовы были крошиться от обдающего их холода.

«Это хорошие люди», – твердил про себя он, не прекращая свое занятие и коротко осматривая каждого из присутствующих, заостряя особое внимание на новых лицах. «Просто замечательные. Мы с ними наверняка очень похожи, и здесь не будет ванильных нежностей, как при общении с Робертсон или даже Роджером, а уж тем более с Кэти. Нет, они совсем другие, и я чувствую, что смогу найти в каждом из них родственную душу».

Неподалеку от Картера расположилась единственная знакомая Джеку пара, к которой он мог обратиться за ободряющим взглядом или иногда столь необходимым кивком двух голов одновременно. Первый из них, Джаред Уилсон, совершенно не привлекал внимания парня ни в школе, ни даже сейчас, в этот необъяснимый и до отвращения холодный день. Он только стоял неподвижно, иногда прогоняя что-то между зубами, и доверительно поглаживал руку жмущейся к нему всем своим телом девушки – удивительной на первый взгляд и слишком неестественной для этого места.

Оливия Честерон имела два основных отличия от прочей массы девушек, окружающих представителей школьной футбольной команды. Во-первых, а именно это и было основной причиной, по которой парни с завистью в глазах провожали ее удаляющуюся по коридору хрупкую фигурку, выразительные глаза с ярко играющими в них бликами, на которые, правда, никто и не думал смотреть из-за наличия чуть ниже более интересного объекта для наблдения. Ведь каждый знает: насколько бы ни было прекрасным твое лицо, взгляды все равно будут обращены в область груди, на обтянутые кофточкой выпуклости, которые невероятно сложно скрыть от постороннего внимания. Ну а второй, правда, также немаловажный факт, выделяющий блондинку среди своих подруг и одноклассниц, заключался в самом Джареде, который ни на шаг не отпускал девушку от себя.

Типичная подруга накаченного футболиста, – прошептал второй Джек первому, намеренно игнорируя всплывающие у него воспоминания и сведения об этой особе. – Думаешь, в ее голове есть что-то интересное? Не смеши меня. Стоит только посмотреть в пустые подведенные тушью глаза, чтобы понять, что эта милашка знает больше сотни фраз для флирта, почти все о влюбленности и прочих вещах, но спросишь ее о чем-то существенном или высоком – и вот эти десятисантиметровые ресницы удивленно хлопают в такт глупенькой улыбке блестящих губ.

И парень прекрасно осознавал эти простые выводы, ни в коем случае не смел от них отказываться, но почему-то и отвести глаз от Оливии тоже не мог, а только смотрел искоса, как она то и дело жмется к не замечающему ее Джареду, легонько дергая за рукав мешковатой куртки.

– Я не знаю, какого черта ты нас тут собрал, – тихо начал тот в сторону молчащего до сих пор Джона, в очередной раз поводя челюстью из стороны в сторону. – Но начинай быстрее. Иначе смерзнем тут все за пару минут.

Картер вздрогнул, словно впервые увидел вокруг себя все эти хмурые лица, и обвел взглядом их небольшой кружок. Немного задержался на самом Уилсоне, затем оглядел его прелестную спутницу и затронул Джека, всего на ничтожные секунды, чего было более чем достаточно. Парень ужаснулся, когда его собственные глаза встретились с этими, какими-то непонятными и мутными, почти что стеклянными. Как будто они представляли собой еще не застывший воск: кое-где тонкая пленка едва удерживает за собой жидкую, но неминуемо густеющую теплую массу, а в других местах, там, где слой тоньше, уже застыла и дает небольшие трещинки по всему своему основанию. Так и зрачки Джона – непонятно, что сделало их такими… странными. Только таким словом можно был описать эмоции, ощутимые Дауни в тот самый момент, во время зрительного контакта.

«Я смотрел на этого человека и не понимал, что упрятано в его душе, хоть и видел насквозь длинный зловещий коридор. Хотел заглянуть внутрь, и на меня пахнуло чем-то едким и отталкивающим, до одурения мерзким и таким непонятным, что я мог только по-прежнему стоять на месте с раскрытым от удивления ртом и позволять силе этих глаз пожирать меня. Картер либо сумасшедший, либо под действием каких-то препаратов, иначе объяснить безумство внутри него было бы почти невозможно».

И хоть само действие продлилось несколько мгновений, впечатление в голове Джека оставалось там весьма долго; он постоянно держал перед глазами этот странный взгляд, пытаясь найти ему объяснение – показывал кусочек пленки робко отпирающемуся работнику мысленного кинотеатра, а тот только качал головой, умолял сжечь поскорее несчастный фрагмент и вырезать его навсегда из памяти.

– А что же твоя сестренка? – вкрадчиво вопросом на вопрос ответил юноша, еще раз останавливая дикие глаза на говорящем с такой уверенностью и скукой. – Дженни, она разве не придет сегодня? Жаль, очень жаль. Не хотел признаваться вам в этом, друзья, но мне начинает казаться, что крошка Джен намеренно избегает наш милый кружок. Я видел ее на днях, но она даже не заговорила со мной, а только быстро отвернулась и бросилась прочь. Неужели ты сказал ей обо мне что-то плохое, Джон? Разве так поступают настоящие друзья?

Джаред уже было дернулся в сторону, чтобы выудить свой кулак из уютного кармана и проехаться по нахально улыбающимся губам, раскроить черезчур самоуверенно вздернутый нос и заставить наполненные дурным спокойствием глаза взметнуться вверх, но в самый решающий момент сделал над собой усилие. И неизвестно, что помогло удержать его – легкие прикосновения Оливии к щекам и плечу, ее настойчивый и примиряющий шепот или же осознание, произошедшее внутри парня – тем не менее он как можно сдержаннее сказал, не скрывая ядовитого презрения в собственном голосе:

– С ней все более, чем в порядке, Джон. У нее всего лишь появились другие интересы, в область которых ты, к счастью, не входишь. Оставь ее в покое. Это не должно тебя касаться, ясно?

Картер вытянул вперед руки в сомнительном примиряющем жесте и развернулся теперь к Дауни, превратив свое лицо из саркастичного в веселое и несколько приветливое, если в царящей вокруг серости и можно было случайно посчитать это выражение за нечто подобное. А Джек никак не понимал. До него все еще не доходило, что он делает среди этих наполовину незнакомых ему людей, почему слушает их разговоры и какое вообще отношение к ним имеет. Эти мысли немилосердно его терзали, заставляя в самых малейших движениях мимики и тел искать волнующие ответы и скрытые намеки – правда, пока найти их не представлялось возможным.

Ты заблудился, Джеки, и тебе срочно нужна помощь. Видишь эту темноту позади тебя? Она поглощает все, до чего только прикоснется, и вот уже неумолимо пожирает растущие вдалеке кусты и деревья. Но почему ты стоишь на месте? Перед тобой бесчисленное количество тропинок, поворотов и путей, а за некоторыми из них – долгожданная дорога к цветущему полю и пьянящему благоуханию цветов мака, к месту, где ты сможешь незаметно от всех раствориться, скрытый от опасностей и проблем, от холода и этого отвратительного ветра. Там будете только ты и маленькая рыжеволосая девочка, которая счастливо засмеется, завидев тебя еще издалека, и угостит как всегда вкусными и прекрасными мятными пряниками; вы сядете под теплыми лучами августовского солнца и улыбнетесь друг другу, оставляя на губах небольшие крошки от лакомства; разольете в пластмассовые кружки чай и начнете говорить о чем-нибудь бесконечном, прекрасном, легком.

Почему же ты до сих пор не бежишь?

Парень настолько глубоко погрузился в приятные светлые мысли, что не сразу смог вынырнуть обратно, в мерзкую реальность ноябрьского дня. А потому Картеру пришлось еще раз повторить все только что сказанное, чтобы Джек, наконец, его услышал:

– А теперь скажу еще раз для нашего нового друга. Джек Дауни, знакомься, это лучшие люди из всех отбросов общества, которых ты только можешь встретить в этом несчастном городе. Нет, мы не режем руки по приветствию, если ты об этом, и не составляем основу какой-нибудь секты. Здесь просто происходят разговоры по душам, не более того. Мы так выражаем свои чувства – это что-то наподобие кружка избитых жизнью анонимных алкоголиков, которые не позволяют себе взять в рот ни единой капли спирта. Добро пожаловать.

– В тебе говорит пессимист, – вставил свое неизвестный брюнету парень лет шестнадцати с забавными кудрявыми вихрями на голове и укутанным в высокий ворот пальто лицом. – Кстати, меня зовут Вильям. Но эти идиоты называют просто Ли. Так что не обращай внимания, это не мое настоящее имя. Я считаю, что человеку должно быть безразлично его изначальное прозвище – тебя называют так, как считают нужным или удобным. Собственное имя давно уже потеряло прежнее значение и смысл в глазах окружающих.

Выдав это, он отступил на шаг назад, вновь сливаясь с серой стеной здания и скрывая себя таким образом от лишнего внимания и любопытных взглядов. Но Джеку не нужно было больше смотреть на этого странного и до смешного смущенного юношу; он уже сделал в своей голове необходимый набросок со всем малейшими деталями и штрихами. На шероховатом листе острие карандаша вывело острые скулы, несколько больной, но ясный взгляд из-под синеватых кругов под глазами, черканул слегка выпуклости носа и разбросал по отведенному для щек месту с десяток точек, чтобы потом размазать их в прекрасное подобие веснушек. Дауни и сам не понимал, почему зарисовал в памяти именно этот образ – человека, чьей фамилии он даже не знает – и все же чувствовал что-то притягательное в чужом облике, что-то близкое и отталкивающее одновременно. Вильям казался ему какой-то фальшивкой; этот мальчик не должен быть здесь, не должен дышать одним воздухом с ними, обреченными и испорченными; чистой душе крайне необходима свобода, сладость жизни и все лучшее, что в ней есть. Ему бы мчаться босиком по покрытой росой траве, сдергивая с себя майку и надрывая глотку в восторженном крике, лететь вперед, не оборачиваясь на оставленные в прошлом проблемы и неприятности, а вместо этого он стоит в стороне и иногда вздрагивает от очередной крупной капли, приземлившейся на лоб или нос. И брюнету захотелось подойти к несмышленому юноше, осторожно взять его за руку и шепнуть в ухо, раздвинув рукой почти невесомые кудри: «Пойдем со мной. Давай уйдем отсюда, только сейчас, и никогда больше не вернемся к ним. Купим ведро попкорна и засядем на весь вечер перед экраном, может быть, даже не говоря друг другу ни единого слова. Только прошу, позволь забрать тебя от них как можно скорее».

Но Джек так и не выдавил из себя происходящий в его мыслях кошмар наружу, а вместо этого Джаред ловко заглушил неприятную и неловкую тишину:

– Не видел тебя здесь раньше, чувак. Наверное, ты совсем недавно в нашей школе, да и в Бостоне в общем, я прав ведь?

Вильям немного взъерошил волосы и скромно ответил:

– Нет, я тоже оттуда, просто… Так получается…

– Так получается, что малой слишком часто попадается с дурью на глаза неправильным людям, – продолжил за него Джон, жестко отчеканивая каждое свое слово, заставляя парня сжиматься под силой его грубого голоса. – Любит легкие деньги, но вот об осторожности никогда не слышал… Неужели так сложно запомнить, что туалеты и раздевалка – самые часто проверяемые места? – Картер говорил это с такой поучающей нежностью, как будто наставлял своего юного ученика и объяснял ему сложный урок, который сам он понять был не в состоянии. – Но в твою защиту могу сказать, что… они слишком высокого мнения о самих себе. Да, не спорю, что развлекаться подобными губительными для организма способами – не очень-то хорошо, хотя с другой стороны: спроси самих учителей об их привычках? Неужели ты думаешь, что эти святые люди никогда не позволяли себе чего-то подобного? Разумеется, глядя на полный живот мистера Лоуренса, на его гладко выбритые щеки и дорогие часы на запястье, не посмеешь заикнуться, но на самом деле… Кто знает, быть может он пятнадцатилетним мальчишкой прятался в подворотнях с бутылкой пива в руках, а теперь яростно убеждает нас в обратном? Взрослые – те же дети, но с меньшим количеством комплексов, большими возможностями и иногда слишком завышенным самомнением. И все равно я советую завязывать с этим, Ли. Мало тебе неприятностей?

Парень сделал значительный перерыв между последними предложениями и выудил из кармана блестящую пачку сигарет. Неторопливо вытащил одну из них, затем протянул Уилсону и, когда тот послушно взял предложенное, обратился к молчащей до сих пор Оливии. Дауни поначалу думал, что она тут же откажется с криком возмущения или же выдаст тихое и скоромное «нет», но какого же было его удивление, когда тоненькая рука с длинными накрашенными белым лаком ногтями подцепила сигарету и зажала между пальцев. Честерон только благодарно улыбнулась и ничего не сказала.

Далее очередь перешла к еще одному незнакомому Джеку юноше, менее интересному, чем тот же самый Вильям. Это был невзрачный тип лет семнадцати на вид с пластырем, пересекающим всю его переносицу и какими-то стыдливо опущенными глазами, не выражающими эмоции. «Быть может, я для них выгляжу так же», – подумал про себя брюнет, глядя, как легко берет парень свою долю и с каким благоговением смотрит на окружающие его лица. «Такой же жалкий, никчемный и ждущий чего-то от жизни, не понимающий до сих пор, что ничего получить не сможет».

Наконец, подошла очередь самого Дауни. Он несколько бесконечных минут колебался, рассматривая торчащие из упаковки белоснежные зубья, то тянул к ним руку, то мгновенно ее одергивал, качая головой для правдоподобности, и все никак не мог принять, казалось бы, простое решение. Картер поспешил прервать эту небольшую заминку:

– Ты слишком боишься, Джек, и так дело идти не может. Разве одна сигарета повлияет на твое сознание, внешность и отношения с людьми? Подумай сам, сможет ли кто-то осудить тебя за совершенный поступок, если ничего не узнает? Тем более, я не призываю тебя убить человека и не протягиваю тебе в ладони заряженный пистолет – всего одна затяжка, парень. Хочешь сказать, что испугался меня?

«Мне наплевать», – заключил Дауни, все же соглашаясь и с любопытством прокручивая длинную трубочку между костяшек пальцев, наслаждаясь одними только прикосновениями. «Здесь совсем другое. Тебе не понять, Джон, что один раз не повлияет ровным счетом ни на что – даже два или три, я ведь не спортсмен и не сторонник здорового образа жизни, но… Сложно было бы объяснить это тебе, который никогда с подобным не сталкивался. Думаешь, я дерусь с совестью или внутренним голосом; глупости, первая давно отчаялась и закрылась в одиноком уголке, а второй в недоумении смотрит на происходящее и не смеет этому перечить, потому что раньше такого не было, понимаешь? Я уже все потерял – дружбу, любовь, доверие – думаешь, твоя жалкая подачка сможет что-то изменить?»

– Вот и чудно, – наконец, промолвил Джон и быстрым движением пальцев чиркнул спичкой, которую только что достал из небольшого коробка в том же кармане. Затем с прежней скоростью сунул пачку обратно и блаженно зажмурился, втягивая в себя дым.

То же самое повторили и остальные, а Джек продолжал стоять с сырой сигаретой в руках и смотреть, как в сером воздухе вспыхивают один за другим крошечные красные огоньки, то тускнея в каком-то томительном ожидании, то снова разгораясь прежней силой до цвета горячих углей. Заметя замешательство парня, Честерон незаметно отошла от своего спутника и положила тонкую руку ему на плечо, обращая к себе и заставляя неловко вздрогнуть:

– Это всего лишь я. Помочь?

И, не дожидаясь отказа или скромного согласия, она пару раз щелкнула колесико зажигалки, и очередной небольшой огонек осветил ее уставшее и немного бледное лицо – загадочное, томное, с пошло закусанной губой, оно сводило с ума и будоражило юное сознание. Не произнося больше ни единого слова, Оливия ласково переплела свои пальцы с его собственными, немного дрожащими и занемевшими от ледяного воздуха, и поднесла конец сигареты к пламени, позволяя веществу на миг охватиться светом, а затем испустить из себя едва видимую струйку первого молочно-бледного дыма, и оставила Джека в одиночестве, так же тихо удалившись на свое прежнее место.

А Дауни все не мог пошевелиться; его рука по-прежнему замерла в том самом положении, в каком ее оставила девушка, вытянутая и уже никого не заботящая; он все смотрел на мерцающий огонек, слишком запретный и недосягаемый, но одновременно такой близкий; оглядывался вокруг и не видел ничего, кроме утопающих в ядовитом дыхании детей с измученными и уставшими лицами бывалых взрослых, у которых не сложилась жизнь с самого ее начала; тонул вместе с ними в густом дыму и никак не мог принять окончательное решение. Что-то в нем не прекращало яростного сопротивления, непонятной борьбы и протеста – оно рождало в памяти до боли знакомые образы Шарлотты в хлопковом белом платье, таком легком и чистом, как будто сделанном из кусочков облаков и воздушного зефира в бежевых коробках с лентами по бокам. А рядом с ней счастливо улыбается, вернее, держит ее пальцы своей маленькой пухленькой ручкой Джек, а в другой у него стебельки ромашек, собранные специально для любимой мамочки – мальчик смеется, так, что веселые слезы брызжут из глаз и тут же улетают прочь, подхваченные песнью ветра. Но глубоко внутри он искренне боится за маму, и потому еще сильнее сжимает ее запястье, цепляется за локоть, хоть и едва до него достает. Он представляет, как в одну секунду Шарлотта расправит руки и позволит порывам себя подхватить; что она рассыпется прямо здесь, в его объятиях, на маленькие кусочки, которые тут же безвозвратно исчезнут, а Джек так и будет стоять в одиночестве, неверяще глядя на место, где только что была женщина; сжимать еще не подаренные ей полевые цветы и спрашивать робко и нерешительно: «Почему моя мама? Это из-за того, что она пахнет зефиром? Отдайте ее обратно, и я обещаю, что принесу сюда целые горы самого вкусного и сладкого зефира из нашей кондитерской, только, пожалуйста, не забирайте мою маму навсегда…» Дауни до сих пор иногда просыпался с застывшим на губах криком, искренне веря в течение первых минут пробуждения от кошмара, что можно все исправить, что достаточно лишь сбегать в пекарню и купить всевозможной выпечки, подняться на тот холм и…

Сон медленно отступал, а парень осознавал, что со всей силой вцепился в край одеяла, и по щекам его бегут горячие слезы.

Он опять в это поверил. В который раз повелся на выдуманную глупость. Как нелепо и до истеричного смеха грустно.

Теперь и эта призрачная женщина смотрела на него с ясным укором в родных любимых глазах, и маленький мальчик, показавшийся Джеку совсем чужим и ни капли не знакомым – они стояли посреди поля, но парень чувствовал их незримое присутствие в окружающем его хаосе и сумасшествии, которое он так запросто называет жизнью… Они были здесь, видели его и то, что он собирается сделать, и хотели спасти юную душу от потока пожирающей тьмы, вывести его к цветам, к солнцу, как можно дальше от смертельной опасности.

Брюнет неторопливо поднес сигарету к губам, понимая, что от этого ничтожного поступка зависит что-то великое, что-то ему пока недоступное и страшное, и никак не решался сделать еще одно короткое движение.

– Забудь, – напутствовал Картер, повернувшись к нему и выпуская изо рта серые клубы, – насладись этим сполна, чувак, мы же в Бостоне. Когда, если не сейчас?

– Беги оттуда, – добил в голову другой голос. – Брось этих людей, то, что держишь в руках, и мчись как можно быстрее. Помни, Шарлотта бы очень сильно расстроилась, если бы узнала, что ты…

«Она расстроила меня своей смертью. Я имею полное право на глупость -мертвые не должны осуждать живых».

И Джек сделал, наконец, столь желанный вдох. Поначалу ощутил только неприятную горечь бумажного свертка, а затем чуть не задохнулся от дыма, который молниеносно, подобно длинному извилистому дракону, проник внутрь его легких и заполнил собой каждую клеточку тела. Казалось, он был повсюду – струился по венам, спешиваясь с горячей кровью, мерцал в радужке затуманенных ужасом глаз, клубился в голове, вымывая оттуда хорошие и плохие мысли… Парень знал, что нужно раскрыть рот и выпустить из себя эту горечь, чтобы заменить ее порцией новой, но не мог позволить этому странному ощущению ни на минуту покинуть тело, а потому томил внутри до чувства тошноты и легкого головокружения, пока перед глазами не начали появляться темные круги. Только после этого он позволил себе выпустить яд наружу, чтобы дать ему раствориться в осеннем воздухе.

– Кстати, Джек, как там поживает твоя подруга? – спросил между тем надоедливый Джон, выкуривший уже почти половину своей сигареты. На удивленный взгляд Дауни он терпеливо пояснил: – Я имею в виду милашку Кэти. Она глаз с тебя не спускала, когда ты нес бред посреди класса литературы. Неужели не заметил?

– Она не моя, Картер. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Как же, размечтался, – вставил свое незнакомец, которого на самом деле звали Гарри Оттер, хотя это имя уж точно не вызывало ни у кого искреннего интереса, ровно как и сам юноша. – Никогда не видел, как Джек Дауни флиртует с девушками. Ничего не хочешь нам рассказать?

Джек вздрогнул и в очередной раз задумался: что хотят от него все эти люди, почему он должен что-то им доказывать и вообще говорить с ними? В нем боролись негодование и ненависть с чем-то другим, похожим на удовольствие или любопытство, но пока еще не нашедшим своего точного названия. «Я ненавижу каждого из них в равной степени, но по-прежнему оправдываюсь, словно задолжал им. Нужно и вправду идти…» Но эти разумные мысли заволакивал сигаретный дым, и Дауни снова молчал, не делая и шага в сторону от компании.

А Джон снова решил взять ситуацию под свой контроль, добавить в нее перцу, соли, посыпать зеленью и красиво подать, чтобы голодные глаза друзей вспыхнули еще большим жадным восторгом:

– Нет, не говори глупостей, Гарри, иначе наживешь ненужных неприятностей на свою глупую голову. Просто… тут немного другая ситуация, понимаешь? Джеки славный парень, более того, он безумно помогает своим присутствием, так что наша обязанность – помочь ему в ответ. Твои отношения с Джонс какие-то натянутые, и, я уверен, это тебя угнетает или как минимум расстраивает, так что… Почувствуй кайф жизни, парень! Не всегда все в ней делается серьезно и содержит какой-то смысл, иногда нужно просто расслабиться, плыть по течению и получать все возможное удовольствие от происходящего. Оливия, детка, не окажешь скромняжке услугу?

Джек не понимал опять, почему этот самовлюбленный болван лезет в его личную жизнь, какое право он имеет вот так распоряжаться чужими действиями и злобно наговаривать за спинами, почему Честерон приближается к нему и прожигает насквозь своими пепельно-серыми глазами…

Девушка не сразу решилась выполнить задуманное; поначалу она бросила короткий взгляд на Джареда, несколько задержавшись на месте, и, только когда уголки его губ приподнялись в едва видимом подобии улыбки, так, чтобы заметила только она сама и никто больше, перешла в открытое, безжалостное наступление. Бросила свою недокуренную сигарету на землю и раздавила дымящуюся головку острым носком каблука, по-прежнему глядя неотрывно только на Дауни и продолжая приближаться. Затем бережно взяла его ладонь в свою собственную и провела длинным ногтем по чужой коже, выуживая из расслабленных полностью пальцев свою находку; быстрым движением перехватила сигарету, и вот край ее уже исчез в разрезе вызывающе раскрытых губ.

Она играет с тобой, – вторил голос, который парень не слушал или не хотел слушать вовсе в эти блаженные минуты. – Играет, а ты согласился побыть в жалкой роли никчемной пешки. Разве этого ты хотел, идя сюда? Подумай, не поздно ли…

«К черту», – оборвал его парень и в тот же миг Оливия дернулась, только вытащив изо рта сигарету, и слилась с ним в жгучем поцелуе. Джек тут же почувствовал едкий дым, такой горький и мерзкий, что перехватывало всякое дыхание, и почти неуловимый, но приятный вкус клубничного блеска для губ – все ощущения внутри него перемешались, слились в единую массу, оставляя место лишь для тонкой грани ароматов никотина и сладкой клубники. Дауни хотел заполниться ими целиком, так, чтобы одно легкое таяло от сладости, а одновременно с ним второе задыхалось в протяжном и хриплом ядовитом кашле; он готов был вечность стоять вот так, в нелепой до смешного позе, только чтобы все время ощущать тонкие нотки цветочных духов и прикосновение длинных ресниц к закрытым глазам, а Оливия не прерывала поцелуя, позволяя брюнету задохнуться в нем, умереть со счастливой улыбкой на побледневшем лице. Все это продлилось не более пяти или шести секунд, но в возбужденном страстью сознании Дауни прошли долгие часы. Теперь картинки перед закрытыми глазами сменились на другие, на вид еще более прекрасные, чем несчастный простор макового поля: это были темные улицы города, слегка освещенные тусклыми лучами замерзших фонарей, безлюдные уголки и они, забытые всеми и никому не доступные, спрятанные от посторонних глаз в собственном выдуманном мире. Им нет дела до сырости и холода, царящих вокруг – эти двое полностью увлечены друг другом, до безумия влюблены, и в жадном поцелуе пытаются будто высосать друг из друга что-то внутреннее, не отступаясь и с каждым новым прикосновением проявляя все большую настойчивость. Снова пахнет клубничным джемом – наверное, теперь Джек не сможет больше с прежним спокойствием относиться к этому запаху – и аромат настолько сильный, что закладывает уши, а глаза начинает щипать; кажется, кожа вот-вот потрескается, и наружу потечет розовый сироп, переполняющий все тело. Они целуются до одурения, до боли и тошноты, пока не насытятся друг другом полностью, а после девушка отстраняется и исчезает невидимой тенью, оставив после себя пустоту в душе и едкую горечь дыма на дрожащих губах.

И все же Честерон остановилась вовремя, заметив, что воздуха обоим начинает не хватать. Она легко отделилась от некогда прочного капкана сблизившихся тел и мило улыбнулась – так, словно только что сделала полную глупость и теперь вынуждена просить за нее прощения, слишком наигранно и бессовестно. Посмотрела на Дауни, хотела было задержаться взглядом на его испуганных карих глазах, но начала захлебываться в шоколадной гуще и тут же отвернулась, перед этим засунув парню между губ отнятую минутой ранее сигарету.

– Тебе понравилось? Скажи мне.

– Конечно, ему понравилось, Лив, – вскрикнул неугомонный Картер, в то время как девушка удалилась на свое место и была ревностно стиснута крепкими руками Уилсона. – Еще бы не понравилось, правда?

А Дауни ни слова сказать не мог, уже машинально производя вдохи и выдохи отравляющего вещества и не получая больше ни капли удовольствия от колыхания внутри дыма. Он все смотрел непонимающе в веселые глаза Оливии и не узнавал ее, будто сейчас чужие губы нагло вторглись в его личное пространство и украли без спроса прекрасный поцелуй, словно к Джареду сейчас прижималась другая девушка, не имеющая с этой ничего общего – она исчезла, вложив в чужие губы сигарету, напоследок подарив скромную, но удовлетворенную улыбку.

Все задумчиво молчали, пока, наконец, Вильям робко не сказал:

– Не знаю, что здесь сейчас было, но давайте забудем все от начала и до самого конца. Черт возьми, Картер, ты что, сам эту дешевку скрутил?

Он с возмущением бросил остатки сигареты и прошкрябал по ним подошвой кроссовок, пряча замерзшие пальцы в карманы и недовольно мотая густыми кудрями из стороны в сторону. «Надо было все-таки бежать», – решил про себя Джек, а вслух все же сказал что-то немного хриплым от напряжения голосом, желая только бросить эти несчастные слова и тем самым выиграть себе еще некоторое время желанного молчания:

– Все в порядке, правда. А об этом – да, Джон, лучше признайся, если смухлевал. Угостить друзей самокруткой с не пойми чем внутри – настоящая подлость.

– Это самые дорогие и чистые сигареты во всем Массачусетсе, – воскликнул парень, изображая искреннее недоумение и даже не подозревая, как плачут сейчас чернильными слезами миллионы действительно хороших актеров. – Более того, мой отец откладывал деньги для того, чтобы устроить меня в лучший университет штатов, и вручил их мне со словами: «Бери, сынок, потрать мое наследие разумно и с пользой». Поэтому ты только что растоптал ногой мое счастливое будущее, малой, и обязан отплатить. Я не возьму много, сегодня ведь день рождения моей покойной бабушки.

Юноша в нерешительности замер на месте, не зная, что в этой ситуации делать, и насколько серьезна была прозвучавшая в его адрес угроза. Но, когда в воздухе раздались первые отзвуки слабого, жалкого смеха, скорее даже необходимого, нежели чистого и искреннего, он облегченно выдохнул и тоже неловко улыбнулся. Не смеялся один только Джек.

Разве это не весело? Прекрасная компания, непревзойденное чувство юмора и море положительных эмоций – вот, дамы и господа, что ожидает вас в шайке Большого Джона! Бесплатный попкорн и самодельные карамельные леденцы на деревянных шпажках, бесконечная радость и удобные места в самых лучших рядах арены, но кое-что все же стоит учесть, прежде чем нестись сломя голову и занимать пустующие лавки – клоуном может стать каждый из вас. Почему вы больше не улыбаетесь? Не беспокойтесь, мы с легкостью обеспечим вас всем необходимым для выступления, так, что останется только плакать или смеяться, смотря что больше из этого вас привлекает. Но можете делать это одновременно, тогда зрители придут в бешеный восторг от зрелища!

Только сейчас парень вдруг почувствовал себя таким жалким и ничтожным, будто ему на лоб кто-то нацепил клейкий квадратик бумаги с небрежно выведенной на нем гадостью. Подбежали другие, третьи, развешивая свои послания на изгибы одежды и свободные участки кожи – и вот он читает написанное, весь облепленный мусором, не понимая, чем такое заслужил. Самое время содрать листы и посмотреть правде в глаза.

– Простите, но мне срочно нужно идти… Развлекайтесь тут без меня. Увидимся как-нибудь в другой раз, – коротко бросил Джек и стремительно развернулся от удивленных и немного озадаченных лиц, зная, что каждая секунда бесценна и любое брошенное на ветер слово способно изменить его и без того шаткое решение. Он не мог видеть, а только чувствовал спиной один озабоченный взгляд кудрявого Вильяма, три насмешливых и прожигающий, похотливый, ненасытный, который уже мысленно его раздевал незаметно ото всех и игрался с выдуманной картинкой. Единственное только, что кольнуло Дауни куда-то в грудь, между хрупкими костями ребра и сердцем, было другое, то, чего он впервые ощутить не смог, словно потерял нечто очень дорогое и важное, лишился по своей глупости, а вернуть уже не в силах, потому что никакие просьбы и мольбы больше не помогают. Милые, всегда горящие зеленым восторгом глаза больше не провожали его весело, как прежде, не обволакивали мягким лучистым светом уставшие плечи, не дарили уверенности и невидимой поддержки в трудные минуты – они будто закрылись, едва слышимо схлопнув густые ресницы и испарившись в туманную неизвестность. Джек снова остался один, без творожистого вкуса свежей зелени на губах и медового шелеста рыжих прядей где-то вдалеке.

Он все шел прямо по незнакомой ему улице, и позволял в это время мыслям одной за другой терзать ледяную голову, возникать внезапным фейерверком и после осыпаться горящими песчинками, принося неимоверную боль и на некоторое время отвлекая от осенней реальности. И парень послушно принимал все, что звучало внутри него то оглушительно громко, то с пугающей вкрадчивостью, шепотом, заставляя напрягать слух до самого предела.

Ты обречен, – каркнуло что-то внутри него, – и сам это понимаешь. Вот только какую непоправимую ошибку ты совершил? Осознаешь сам, сейчас, когда нет нужды бросать в воздух глупые односложные ответы, только чтобы замарать неприятную тишину? Нет? В таком случае бессмысленно оказывать тебе помощь, когда ты сам не знаешь, чего хочешь.

Но Джек знал. На самом деле ответ мерещился ему везде, чего только может коснуться больное подростковое воображение: в завываниях ноябрьского ветра, в облике перегоняемых им же серых туч или мутном блеске грязного солнца и кислых лицах угрюмо проходящих мимо прохожих. Все в этом мире, казалось, скрывало в себе страшные слова, чтобы только сам брюнет потрудился собрать их в связный текст.

«Я знаю, нет, спасибо, не нужно унизительных аплодисментов – это лишнее. Просто… это сложно. Я понимаю, что натворил, но каким образом сделал это, как мог испортить созданное с таким терпением и трудом… Сложно объяснить даже самому себе то, что внутри меня происходит. Словно я в один миг оступился и потерял без того ненадежную связь с маковым полем, с радужно улыбающейся мне девочкой и теплым светом; вместо этого я задыхаюсь в грязном облаке табачного дыма, брошенный и напрочь отрезанный от заветной тропинки».

И Дауни все брел без разбора, не трудясь даже изредка оборачиваться или смотреть по сторонам. Он был целиком погружен в неизбежное лишение, в то, что можно сквозь крепко сжатые зубы назвать предательством, отчеканить, брызжа слюной во все стороны, чтобы это прозвучало как можно жестче и убедительнее, вызвало очередной виноватый стон и вздох. Осенние листья заметали остывший асфальт Бостонских улиц, а парень шел, опустив голову книзу, чувствуя, как в душе сигаретный пепел быстро засыпает крошки мятных пряников, проникает в почти высохший в кружках чай, превращая его в гадкое несъедобное месиво, и образовывает сыпкие горы, принуждая давиться собою и чувствовать на зубах гадкий хруст.

Глава 21

Джек возвращался из школы в немного приподнятом, насколько это было возможно, настроении – вместо уроков Картер утащил его к своим друзьям, и те довольно неплохо провели время вместе. Правда, теперь от парня разило дымом и сладковатым запахом сигарет, от которого крайне сложно было избавиться: он словно намертво въелся в ткани одежды, рукава куртки и даже в волосы – был повсюду и окружал своего владельца, как невидимый купол.

«Наверное, я сильно влип», – подытожил про себя Дауни, запуская ногу в кучу бурых листьев и одновременно с тем морщась и жмурясь от порыва ледяного ветра. «Надеюсь, хоть сегодня Мэг будет в нормальном расположении духа или вхлам закинется и отключится, перед этим смерив меня равнодушным взглядом. Было бы просто чудесно».

Не забывай, какой сегодня день, Джеки. Неужели ты действительно думаешь, что он для НЕЕ ничего не значит?

Ах, да, точно. Сегодня же был тот самый день, когда восемнадцать лет назад маленький мальчик появился на свет; когда теплые и, наверняка, гладкие руки Шарлоты Дауни бережно прижимали его к своей груди. Когда около девяти лет назад Джордж поначалу перестал приносить свежую выпечку по воскресеньям, затем отказался от вечерних игр с сыном, а после и вовсе благополучно исчез из его жизни, оставив напоследок кусочек меди на тоненькой цепочке. И где-то уже три года с лишним с тех пор, как разбитая долгами, но все еще сплоченная духом счастливая семья перебралась в Бостон – до сих пор иногда в памяти парня всплывают некоторые обрывки. К примеру, запах свежего скотча и картонной пыли; постоянный беспорядок и учеба по ночам, потому как в течение целого дня мать и сын занимались обустройством нового жилища; вкус теплого пирога из дешевых магазинных яблок, но такой дивный и ни с чем не сравнимый – тогда Джеку казалось, что это был его лучший день рождения. Правда, Шарлотта с улыбкой твердила:

– Ты говоришь это почти каждый год, милый. Раз за разом этот праздник для тебя трепетнее предыдущих.

А мальчик только смеялся в ответ и крепче стискивал маму в ласковых объятиях.

Вот и сегодня у него восемнадцатый день рождения. Снова. Но на этот раз не будет папы с огромной игрушкой за спиной, а мама не приготовит праздничный ужин и не позовет задувать свечи – хотя сейчас Дауни был бы рад даже последнему празднику, когда больная и бледная Шарлотта любяще поцеловала его в щеку, не вставая с дивана, а только приподняв тяжелую голову, и вложила в руки небольшой конверт. Эти тридцать подаренных долларов парень потратил на два аппетитных кекса из пекарни в соседнем доме, горсть шоколадных конфет, которые они тут же съели за чашкой горячего чая, а оставшееся он отложил в свой любимый кожаный кошелек. Хороший был праздник. Чудный.

Этот день собирался стать чем-то особенным или грандиозным – никто не устроил пышную вечеринку и не организовал громкое торжественное поздравление. Только в середине дня Джек нашел в своем шкафчике поздравительную открытку и прилагающееся к ней пирожное в прозрачной коробке, но тут же скомкал послание, увидев имена его отправителей.

«От вас мне подарки не нужны», – заключил про себя брюнет и без малейшего сожаления выбросил бумагу в ближайшую урну, оставив при себе кусок лакомства. «Разве что это возьму, не больше». И все же он не смог признаться даже себе в том, что вкус у пирожного довольно-таки неплохой.

Сейчас же Дауни возвращался домой, проклиная отвратительную погоду и пробирающий до костей холод, и думал. К сожалению, мысли оказались не самыми приятными – о том, как его бывшие друзья, конечно, следили за ним, пока он уплетал оставленное ими угощение, и делали какие-то выводы: о Джоне, вспомнившем про праздник и поделившийся своими сигаретами в честь такого события; и о Стилсон, которая разорвет его на куски и перетрет между собой, не желая ничего слушать.

«Она испортит все», – подумал про себя Джек, уже подойдя к входной двери и неловко перед ней замерев, а затем посмотрел на выпуклые цифры «21» чуть выше ее центра. «Главное, ни на что не надеяться – в таком случае, если ничего не случится, я не сильно огорчусь, а хорошие новости будут еще лучше и радостнее». Заключив все это про себя, парень глубоко втянул ноздрями колючий воздух и проскользнул в квартиру.

Первое, что бросилось брюнету в глаза, так это относительная чистота в комнатах. Если раньше по углам были разложены небольшие, но весьма аккуратные, кучки с обертками, банками и прочим мусором, то сейчас большая часть беспорядка исчезла, оставив после себя жирные масляные пятна на полу и нижних частях стены. Такую уборку нельзя было воспринимать всерьез, но Дауни все же насторожился и, быстро стягивая с себя верхнюю одежду, позвал в глубь квартиры:

– Тетя Мэг, я… дома. Ты здесь? Просто я подумал, что…

Договорить он не успел, потому как хозяйка вышла ему навстречу и дружелюбно улыбнулась, прислонив острые бедра к стене. Выглядела она чуть моложе и немного свежее обычного: дешевая пудра хоть и скопилась около носа и в уголках глаз, но все же ловко маскировала синюшние глаза и припухшие губы; и вот Мэган Стетлер стала снова похожа на ту женщину, в недавнем прошлом только знакомящуюся с алкоголем и другими вредящими здоровью увеселениями. Более того, на ней было надето довольно красивое полувечернее платье, которое, в отличие от остальных ее нарядов, не висело на женщине мешком, а сглаживало выпуклости костей и подчеркивало худобу, делая ее аристократичной, а не больной. Мэг просто светилась от непонятной радости и восторга и потому, когда племянник окликнул ее с порога, тут же кинулась навстречу и сладко пропела:

– Здравствуй, Джек! Ты так быстро убежал сегодня утром, что я не успела толком тебя поздравить. Иди сюда и получи свой подарок!

Стетлер некоторое время смотрела на стоящего ровно парня, а затем сама бросилась ему на шею, оставляя на щеке слюнявый поцелуй. Джек с трудом мог сдерживать себя и только благодарно кивал.

Она сумасшедшая, – вынес свой вердикт «другой парень», глядя на все это якобы со стороны. – И ее настроение меняется с непонятной даже мне периодичностью. Лучше не расслабляться, потому как никогда не знаешь, зачем она простирает к тебе руки – желая пырнуть тебя чем-нибудь или призывая к объятиям.

Дауни только мысленно с этим согласился и осторожно отстранился, беря в руки тяжелый рюкзак и спрашивая, будто невзначай:

– Ты очень празднично выглядишь. Мы кого-то ждем? И дом такой убранный…

Мэг на удивление бережно провела пальцами ног по засаленным полам и с невероятной любовью в обычно горящих безумием глазах сказала:

– Знаю. Стало куда чище, правда времени я потратила… Ну ладно, ты именинник, так что иди переодеваться, одежда на кровати. К нам на чай придет мой хороший знакомый, очень хочу, чтобы ты с ним подружился, – женщина мечтательно вздохнула и уже было ушла на кухню, но резко что-то вспомнила. Ее пронзительный визгливый голос застал Джека по пути в спальню:

– К тебе заходила какая-то рыжая, передала торт и записку. Бумажку я положила тебе на стол!

Чувствуя внутри себя смесь неприязни и гложущего любопытства, парень тут же подошел к письменному столу, и, действительно – маленький сложенный вчетверо листочек почти затерялся в прочих бумагах и раскрытых учебниках. Не решаясь развернуть его, Джек немного помял послание в руках.

«Это очень странно», – подумал он, все же решившись прочитать написанное. «Все это. Не может же быть, чтобы ОНА встретила меня вот так после того, как я всеми силами пытался ее игнорировать и прогнать от себя. Забыла? Нет, вряд ли. Тогда что? Решила осчастливить именинника и приготовить ему праздничный обед? Глупости, кому это нужно. И Рэйчел…»

Продолжить Джек не смог, ведь от этой мысли ему тут же стало душно и жарко. Горло словно сдавили чьи-то сильные руки, а теперь не отпускали, то ослабляя хватку, то снова стискивая дергающуюся шею. Рэйчел, которую Дауни все эти дни намеренно избегал в школе, не забыла о дне рождении и оставила подарок. Чертовски мило, если бы это было по-настоящему. Она подстроила розыгрыш, захотела поиздеваться над брошенным всеми парнем – и вот, шанс предоставился сам собой.

«Привет, Джейкен.

К сожалению, не смогла увидеться с тобой в школе, а потому занесу все твоей тете. Надеюсь, ты получил угощение – я сама пекла, а Хлоя подсказывала с рецептом! Мы правда очень старались, надеюсь, получилось вкусно.

Только не думай, что эта записка и есть все мое поздравление – ни в коем случае, я еще обязательно скажу тебе кое-что при встрече (не сомневаюсь, что она состоится в ближайшие дни). А пока хочу пожелать тебе быть счастливым и побольше улыбаться. Это поможет даже в самые сложные минуты.

С любовью, Р.Р»

Джек долго бегал глазами по строкам, перескакивая с одной на другую и обратно, никак не осознавая смысла прочитанных слов. Эти маленькие буковки в его сознании сливались в единый черно-белый поток и заполняли собой всю голову, не позволяя думать. Потому только спустя пару минут тщательного чтения и разбора записки, парень заметил на ее обратной стороне перечеркнутые простым карандашом слова. Немного попотев, он все же смог вырвать из каракулей кусочки отдельных фраз.

«P.S. Береги. Это неправильно, Джек. Сложно. Я просто очень сильно боюсь».

Джек отложил письмо в сторону и придавил первой попавшейся под руку книгой. Настроение окончательно переменилось и колебалось ежесекундно между отметками «неплохо» и «тошно». Неизвестно, почему, но брюнет и вправду чувствовал себя паршиво. Словно он был виноват перед всем миром и целыми миллиардами людей, а теперь внезапно осознал свою беспомощность.

«Я как будто должен срочно что-то сделать», – подумал Дауни, примеряя немного мятую клетчатую рубашку и серые брюки, расстеленные на заправленной кровати. «Побежать, сказать, выбросить – не уверен, что именно, но… Должен. Иначе случится нечто серьезное и трудно исправимое. Хотя… может ли оно быть важнее торта? Особенно, если каждую минуту не напоминать себе о том, что его сделала Рэйчел».

Против своей воли, но Джек тут же представил, как маленькая девочка в бледно-оранжевом фартуке мешает венчиком жидкое тесто, а девушка постарше стоит около нее и тихо бормочет себе под нос рецепт с самого начала. Как Робертсоны перекладывают в миску готовый торт, и Хлоя не прекращает ворчать о слишком больших хлопотах и суете из-за этого бессовестного парня, который даже не удостоил Рэй внимания и не позволил поздравить его по-человечески.

Она просто откупилась, Джеки, а ты слишком близко все воспринимаешь. Подумай сам: если человек чего-то хочет, он делает, и никакие обстоятельства не будут для того помехой.

Эта странная мысль настигла парня уже в самих дверях комнаты, и ему пришлось даже слегка потрясти головой, чтобы избавиться от назойливой идеи. Теперь щедрость Рейчел казалась не больше дешевого обмана, а благодарность в душе все больше и больше подбивалась различными сомнениями.

«Не могут люди так поступать. Делать кому-то добро и в то же время много думать о ком-то другом, тратить личное время и с нетерпением ждать встречи… Это либо помешанные на чужом счастье идиоты, либо безумцы, но глупость тех и других очевидна».

Размышляя в таком ключе, Дауни прошел на кухню и снова встретился глазами с хозяйкой дома, которая что-то напевала себе под нос и расставляла на клеенчатой скатерти чашки и небольшие тарелки с десертными ложками. Сейчас она выглядела совсем как домохозяйка из бесконечного сериала про измены или убийства; ее уложенные в немного спутавшуюся прическу волосы доходили до плеч и делали узкое лицо еще более вытянутым, а хриплый голос как нельзя кстати сливался со звоном посуды и шумом льющейся воды из-под крана. По крайней мере, парень именно так представлял себе полную забот женщину, к которой вот-вот придет муж с дурными известиями, или же ни в чем не повинную жертву, через пару минут уже задыхающуюся в луже собственной крови от выстрела в шею.

Заметив присутствие племянника, Мэг жестом указала на один из трех стульев в углу:

– Садись, скоро к нам придут. И, да, если снова захочешь вытворить какую-нибудь свою глупость – прибью, но после праздника, понял меня? Это будет особенное чаепитие, дорогуша, и я не позволю тебе его испортить, – прибавила она с чуть более серьезным видом.

Джек послушно кивнул, но не успел отодвинуть стул, как раздался настойчивый стук в дверь, и что-то внутри парня истерично сжалось в комок. Мэг довольно хлопнула в ладоши и натянула на лицо сияющую, в некоторой степени даже искреннюю улыбку и удалилась с кухни, оставив того сидеть в полном одиночестве с почему-то бешено колотящимся сердцем.

Поначалу Дауни представил огромного татуированного мужчину, чей черный или темно-серый байк пристроен на лужайке у дома – буквально увидел, как этот незнакомец слегка приобнимает подскочившую к нему женщину, стягивает с себя кожаные ботинки и вручает ей куртку. Затем проходит вперед и видит уставившегося на него во все глаза семнадцатилетнего (вернее, восемнадцати, но праздник еще не закончился, правда, малыш Джеки?) подростка, который на сухое и грубоватое приветствие не может выдать ни слова, а только молчит и пытается что-то произнести плотно сжатыми губами.

«Будет забавно, если это и впрямь окажется правдой», – усмехнулся про себя Джек, ощущая, как холод в душе постепенно исчезает.

Правда, потом киномеханик в смешной кепке закрыл глаза и погрузился в глубокий и сладкий сон, а пленка в голове не переставала крутиться дальше, несмотря на мысленные возражения парня. На экране неизвестно откуда появилась Рэйчел Робертсон; она стоит около входа и колотит одной ручкой в деревянную стенку, а другой прижимает к себе большую коробку. Мэг, лицо и образ которой был чуть более размытым и искаженным, нежели девочки, вышла на крыльцо и перебросилась с пришедшей парой слов. С равнодушием кивнула головой и забрала протягиваемый ей предмет, мгновенно развернувшись и исчезнув за захлопывающейся дверью. Рыжеволосая постояла некоторое время в задумчивом молчании, сама себе зачем-то улыбнулась и ушла прочь, ежась от холода.

Некоторое время ничего не происходило. Джек не замечал, что стоит посреди кухни с широко раскрытыми глазами и отстраненным взглядом, сжимая в руках края и без того мятой рубашки. Он просто не мог контролировать свое тело и движения. Казалось, все, что происходило с ним сейчас, было словно в вязком и густом тумане – такое медленное и непонятное, что хотелось забыть о реальности и как можно скорее вернуться в ни на минуту не прекращающееся кино. Именно так парень и поступил.

Эти секунды были невероятно долгими. Дауни слышал, как кто-то в коридоре обменивается словами и приглушенно смеется, но эти звуки проходили как сквозь толстый слой ваты – нечеткие и совсем никого не волнующие. Наконец, картинка несколько поменялась, и перед одним-единственным зрителем появилась молодая красивая девушка. Лет двадцати, светловолосая, очень худенькая и тоненькая, она неуверенно мялась у входа в этот самый дом, но не успела дернуть рукой, как дверь распахнулась изнутри, и выскочивший навстречу молодой человек крепко ее обнял. Так они стояли, тесно прижавшись друг к другу, пока появившаяся из ниоткуда Мэг, гораздо моложе себя нынешней, не утянула мужчину в дом. Девушка последовала за ними, и Джеку удалось заглянуть внутрь вместе с гостьей.

Началась какая-то суета и возня, Стилсон взвилась и набросилась на брюнета с диким криком; колотила руками по его широкой груди, заглядывала в спокойные глаза, не прекращая брызгать слюной и причитать в голос. Не выдержав этого, но все так же скромно и тихо, девушка подошла к ней и что-то сказала – было видно, как она волнуется, как подрагивают сложенные в замок пальцы, а одна ножка, обутая в туфлю-лодочку, то и дело касается другой, выдавая беспокойство хозяйки. Она что-то долго говорила, стараясь не смотреть на рассвирепевшую Мэг, а то и дело обращаясь за поддержкой к мужчине.

А потом пленка закрутилась в немыслимом темпе, а киномеханик все так же мирно сопел себе под нос, не замечая ужаса в глазах зрителя, как и творившегося на экране хаоса.

Женщина замахнулась и ударила говорящую по лицу, что-то ей крича, пока на бледной щеке расцветала алая отметина, наливающаяся бардовым. Мужчина бросился к Мэг и зажал ее дергающиеся конечности вместе, с трудом удерживая около себя это брыкающееся тело, но неравное противостояние Джеку было неинтересно. Он с внутренним ужасом и жалостью наблюдал за стоящей неподвижно девушкой, разглядывал ее худые, такие знакомые и почему-то далекие плечи, завитые на концах тонкие волосы, все не мог понять, почему же она молчит. И после потерял дар речи, когда встретился с ней взглядом.

Ты вряд ли когда-нибудь себе в этом признаешься, – шептал ядовитый голос несколько позже, – но ты тогда забыл, как дышать. Смотрел в это раскрасневшееся лицо и не мог сделать даже самого обыкновенного вдоха. А я кричал тебе, просил прекратить, но Джек самостоятельный мальчик, ему не нужны советы старого друга, правда?

Однако, Дауни уже ничего не слышал. Эта странная, притягивающая и в тоже время пугающая до дрожи незнакомка заглядывала прямо в душу парня, не отрываясь сверлила его внешнюю оболочку, а в это время судорожно что-то искала глубоко внутри. Постепенно ее лицо менялось; глаза чуть потускнели, и смотрели уже не так недоверчиво и требовательно, как раньше, а с большей заботой и нежностью, милые ямочки в самых уголках рта превратились в зазубрины морщинок, а некогда прекрасная копна поредела и стала в разы короче. Один кадр мгновенно сменялся другим, и вот теперь уже изможденная женщина умоляюще протягивала к брюнету свою сухую тощую руку, беззвучно шевеля губами и не разрывая зрительного контакта.

Только тут Джек понял. Удивился, как же раньше не смог узнать в той прекрасной и хрупкой девушке Шарлотту, а дернулся от воспоминаний, лишь когда перед ним предстала его больная мать. И все же это действительно была она. Такая, какой Дауни хотел бы ее навсегда запомнить, отложить в памяти, как облитый прозрачной древесной смолой кулон в форме гладкой капли – чтобы внутри теплилось это самое уставшее, но родное и любимое лицо. Жаль, что на самом деле это не так. А себя обманывать парень умеет хуже всего на свете.

Он вправду представлял мать такой, какой она осталась запечатлена на фотографиях, но все же… Было и другое. Тот самый второй и до ужаса реалистичный образ, являющийся брюнету по ночам жутким кошмаром. Это та же неизменная мисс Дауни, те же глубокие глаза и нежность во взгляде, но напудренное мертвое лицо заставляло Джека биться в слезных криках. Так и сейчас, словно согласившись со страшными мыслями, образ на экране помутнел, но через секунду предстал в прежней четкости. Выпирающие очертания скул, подкрашенные треснувшие губы в мраморном блеске, замершая навсегда грудь и никогда больше не приподнявшиеся ресницы – вот та Шарлотта, которую Джек любил и ненавидел одновременно, картина, врезавшаяся в сознание и прорубившая своим острым концом длинный шрам, теперь сильно кровоточивший. В тот далекий момент казалось, что вот-вот женщина поднимется со своего ложа, приветливо улыбнется и в ожидании разведет костлявые руки:

– Иди сюда, милый, все уже кончилось. Это снова я, твоя мама, видишь? Ну же, подойди ко мне…

И Джек закрывал глаза, надеясь, что теперь на месте высушенного тела появится некогда очаровательная, цветущая жизнью девушка, восхищавшаяся пейзажами Бостона и находившая всем на удивление в них что-то свое, волшебное и чарующее.

Но снова и снова он натыкался на прежде пустую комнату, в которой находился раньше – без призраков, мертвецов и Шарлотты. Вздох облегчения смешивался со всхлипами.

Так и сейчас, внезапно очнувшись от своей дремоты, маленький человечек в голове парня в ужасе вскочил со своего уютного пригретого места и поспешил выключить бешено крутящуюся пленку. Кино закончилось.

Дауни еще некоторое время всматривался в пустоту перед собой, боясь увидеть это серое и неживое женское лицо, ожидая, что вот-вот перед ним появится мама и бросится на него с ножом в тонких руках, а после на кухонные стены брызнет алая кровь юноши. Вместо этого в комнату вошли Мэг и какой-то незнакомый Джеку мужчина.

– Знакомьтесь, дорогие, Джек – это Майкл, Майкл, это мой племянник Джек, – затараторила Стилсон и поспешила усадить гостей за обеденный стол.

Дауни долго вглядывался в этого странного человека, наверное, даже слишком уж долго. Он все смотрел в эти серые глаза, на корку короткой щетины, покрывающей щеки и подбородок, и никак не мог понять, в чем же заключается подвох. А Майкл, в свою очередь, брезгливо, но с немалым любопытством осмотрел парня с головы до ног, и, чуть подумав, выдал:

– Нравится тебе здесь?

Джек в недоумении поерзал на стуле, но внутренний голос сообразил гораздо быстрее своего незадачливого владельца:

Скажи ему, что очень любишь Бостон и, в особенности, этот чудесный дом. Что ты получаешь неимоверное удовольствие, прогуливаясь по улицам под моросящим дождем, когда ветер безжалостно обгладывает каждую часть твоего тела – не то что раньше, ведь прежде ты всего лишь грелся по вечерам у камина и ел приготовленное мамочкой рождественское печенье. Скука! Не то что сейчас – время, проведенное в компании с твоей милой тетушкой и ее алкогольной зависимостью просто бесценно, разве нет? Или расскажи ему о кладбище, ведь он вряд ли бывал в этой части города. Опиши деревья-одиночки, постоянное завывание ветра, арку при входе, а потом как бы невзначай добавь: «А у меня здесь, кстати, мама лежит. Здорово, правда? Обожаю этот город!»

Джек горько усмехнулся такой удачно подвернувшейся шутке и все же как можно более серьезно ответил:

– Да, сэр… Можно и так сказать.

– На самом деле приличное место, довольно добрые люди, – вмешалась в разговор Мэг, разрезая праздничное угощение и перекладывая аппетитные куски на тарелки. – Какой красивый вышел торт, правда? Весь вечер стояла у плиты, так что пробуйте, не стесняйтесь.

Майкл кивнул, и женщина расцвела от его скромной похвалы, спеша поскорее поставить перед ним лучший кусочек с большим количеством посыпки и взбитых сливок. Джек был вне себя от ярости. Это не ее торт, и не она готовила его для парня, не она вкладывала душу и сердце в каждую крошку. А теперь так нагло ворует чужое, имея совесть при этом улыбаться и шутить о чем-то постороннем – хочется взять угощение в руку и втереть крем и пропитанные им коржи прямо в ее самодовольную мину. Приходится дышать чуть глубже.

Первый кусок Джек буквально заставил себя проглотить под пристальным взглядом тети, хоть и нисколько об этом не пожалел. Нежнейшая начинка из сливок и, кажется, клубники, мягкий бисквит, приготовленная и украшенная детскими руками макушка из сиропа и разноцветной кокосовой стружки… Невозможно было уплетать десерт без одобрительных почмокиваний и блаженства на лице. Майкл не стал скрывать своего восторга:

– Эта просто великолепно, милая. Так бы и съел тебя прямо вместе с этим тортом, – прочавкал он, пихая в свой рот еще один большой кусок.

Дауни с трудом удержал себя от злобного комментария в чужой адрес и по-прежнему сидел ровно на месте, крепко стиснув кулаки и оставив на блюдце недоеденное угощение. Все в парне так и кипело, дышало горячей ненавистью к окружающим его сейчас людям. Как только в его голове в очередной раз всплывали образы Рэйчел, стоящей у двери с огромной коробкой в руках или слюнявящей простой карандаш, чтобы написать праздничное послание – ему тут же становилось тошно от самого себя. Пришлось сделать глоток безвкусного чая, чтобы это неприятное чувство, наконец, прошло.

– Знаете, я даже сама боялась себе признаться, – начала Стилсон, маленькими кусочками ковыряя блюдо, – что не привязана к Бостону. Хочется собрать вещи, продать квартиру и махнуть куда-нибудь на запад или юг – в Джорджию, Флориду, может даже Небраску… Если бы вы не держали меня здесь – точно бы уехала, даже не сомневаюсь.

В глубине души Джек только съязвил: «Если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты поскорее уехала из Масачусетса. Куда-нибудь далеко-далеко, пусть даже в свою чертову Флориду, и забрала бы с собой своего прожорливого дружка. Представляю, как вы бы купили себе маленький дом в кукурузном поле, и на столе всегда был бы свежий или вареный в соли початок, а в подвале – рассады с травой. Ты бы не удержалась, правда ведь? Так что давай, Мэг, бросай эту серую безрадостную жизнь и гони вперед, навстречу приключениям и как можно дальше от нашего Бостона».

На эти слова Майкл только недовольно фыркнул и попросил еще стакан чаю. Пока хозяйка доливала кипяток, он все же высказался:

– А я никогда не уехал бы. Все-таки, как-никак, родное место. Да и вряд ли я когда-нибудь брошу свою закусочную, разве только что за более прибыльное дело. А ты, парень, уже определился в жизни? Не хочешь продолжить дело своего отца или что-то в этом роде?

– Мой отец ушел, когда мне было девять. Он работал частным адвокатом, и нет, я бы не последовал его примеру, – признался Джек, под самый конец с напускной задумчивостью добавив, – у меня есть идея получше. Буду строить гробы с выемками для толстяков, чей живот или задница не помещаются в обычный. Говорят, прибыльное дело.

Как парень и ожидал, Мэг поперхнулась своим куском и озлобленно посмотрела на племянника, прожигая его злыми глазами. В этом нечеловеческом взгляде брюнет как черным по белому прочел: «Если ты еще раз скажешь нечто подобное, будешь неделю спать на полу и получишь так сильно, что удары ремнем покажутся лаской, Джеки. Понял меня?»

Но, видимо, Майкл тоже уловил намек, а потому сосредоточенно разъяснил:

– Ко мне часто приходят самые разные люди и рассказывают интересные истории. К примеру, недавно один хороший знакомый отдал своего сынка в какую-то религиозную школу, а спустя пару недель забрал и не узнал ребенка вовсе. Тот стал учтивым, не перечил – словом, Бог сделал свое дело. Так неужели ты думаешь, что можешь разбрасываться такими словами и при этом оставаться безнаказанным? Ведь мне не раз приходилось воспитывать таких же неблагодарных, как ты, а они ставят себя превыше всего и не подозревают даже, что в мыслях их уже мешают с грязью в навозной куче.

Майкл после этих слов злобно оскалился и отломил ложкой еще один внушительных размеров кусок с розовой клубничкой внутри, затем посмотрел на Мэг, а только после одобрительного кивка отправил десерт в рот, измазав белым пухлые губы. Джек сидел ровно, словно проглотил палку, но все равно чувствовал себя победителем в этой маленькой битве. «Так ты и останешься навсегда в своей закусочной», – подумал он, тоже съев очередную ягоду. «Мистер-громила-Купер, лопающий тоннами свои жирные чизбургеры».

О Майкле Купере, владельце небольшой, но довольно-таки прибыльной забегаловки на окраине Северного Бостона в сорока минутах умеренной ходьбы от городского парка, знали почти все ученики старших классов. Добравшись до бара на своих двоих или общественном транспорте, ты мог поклянчить пива и получить за это от бармена или попытаться своровать что-нибудь и тут же рвануть вон, но школьники тянулись сюда не за парой салфетниц и кульков с солью и перцем. Если подойти с заднего хода и постучаться в окошко к повару, можно за ничтожно малые деньги получить суховатый чизбургер, который готовится здесь только для хозяина. А потом топать обратно, жуя эту безвкусную сухомятину и удивляясь, как взрослый мужчина, зарабатывающий себе на добрый кусок хлеба и бутыль вина, способен такое есть.

– Мэгги, детка, ты не могла бы рассказать мне что-нибудь о твоем брате? Что-то давно не вижу его, – тяжко вздохнул гость и намеренно бросил взгляд с издевкой на посеревшего Джека. – А ведь так хорошо раньше пропускали по кружечке в воскресенья…

Женщина тут же оживилась и принялась быстро-быстро говорить, из-за чего ее голос был похож на звук быстро перематываемой записи:

– Да не знаю, что рассказать… Он редко пишет, но я его за это не виню – кто знает, что у него там за дела – все-таки новая семья, дом. Линда очень милая девушка, прямо таки само очарование, как он говорит о ней, а сейчас, если я все правильно поняла, они переехали в Нью-Йорк.

Джек задумчиво ковырял остатки темного бисквита и никак не мог понять, зачем они устроили все это представление. Приход Майкла, чертовски неприятный разговор об отце и непонятное, но пожирающее изнутри предчувствие беды не давали парню покоя, а потому он все водил и водил металлическими зубчиками по краю тарелки, расплющивая ими крупные крошки и думая про себя: «Чего вы этим добиваетесь? Хотите задать вопрос, так задавайте прямо, к чему быть такими порядочными и тактичными? Как будто, если эта фраза вырвется у вас в процессе беседы, кому-то станет легче или лучше».

Они знают, Джеки, и тебе тоже известна настоящая причина. Это же весело, правда? Как в цирке под большим куполом. Есть веселый клоун и грустный – первый без умолку шутит, а люди смеются, не думая даже о смысле всех этих шуток. Они хохочут, держатся за животы, и их душевное равновесие вмиг оказывается нарушенным – им хочется погрустить. Тогда выходит второй клоун и начинает громко и жалостливо плакать, говорит какие-то странные вещи, не замечая, как темно-синий грим под глазами стекает вниз вместе с искусственным градом слез. Так люди еще больше верят, что клоуну плохо и он взаправду плачет; грязные подтеки и взлохмаченный вид, дрожащие губы – зрители мало-помалу хмурятся и сдерживают в себе подступающие эмоции. Представление заканчивается, и люди снова чувствуют внутреннюю гармонию – они погрустили, посмеялись, и все встало на свои места. Ты такой же клоун, как и этот загадочный человек под толстым слоем белого грима. ОНИ хотят увидеть печаль на твоем лице. Хотят, чтобы и твоя краска медленно стекала по щекам, а грустные глаза все больше и больше наполнялись влагой.

Беги со сцены, приятель. До начала шоу остались считанные минуты.

И все же немного поразмыслив, не переставая сверлить Дауни взглядом, мужчина спросил, обращаясь больше к нему, чем к своей приятельнице:

– А как там его тощая подружка? Ты говорила, что она занималась садоводством, читала книги, а из-за безделья и лени этой бабы они расстались?

– Да, Джордж сбежал от нее – говорят, заболела какой-то дрянью. Давно она умерла, Джеки?

Парень неверяще склонил голову и переспросил, боясь, что это все выдумал его воспаленный мозг, и на самом деле речь идет о каком-нибудь автомобиле и экономической обстановке в Штатах. Но нет, Стилсон услужливо повторила, делая особое ударение на некоторых словах:

– Я спрашиваю, когда она умерла, детка, слушай внимательнее. Уж ты точно должен помнить, а у меня из головы все числа вылетают. Представляешь, Майк, этот негодник убегал ночью из дома и шнырял по кладбищу!

Купер смешно хрюкнул, и Джек чуть не подавился праздничным лакомством. Теперь некогда сладкие и вкусные куски казались резиновыми, и во рту рассыпались, как грязный песок. Парень внезапно почувствовал, что жует не клубничный торт, а комья могильной земли, вязкие и хрустящие, немного влажные от сырости, словно прокисший творог. Он с трудом сдержал себя, чтобы не выплюнуть все обратно.

– Дело в воспитании, – пояснил ей мужчина и шумно отхлебнул чай, немного поморщившись от удовольствия. – К примеру, мне в детстве слишком много разрешали есть сладкого – что ни попрошу, никогда не отказывали и не ругали. Так до сих пор никак не могу привести себя в нормальную форму, особенно, когда вижу пирожные или конфеты. Прямо сносит голову, и ничего не замечаю перед собой, а просыпаюсь только сидя посреди комнаты с полупустым бидоном сливочного мороженого в руках и огромной столовой ложкой. Здесь все просто, у этого похожий случай, – он небрежно указал кивком головы на молчащего до сих пор парня, и Мэг вытянулась вперед, приготовившись слушать и запоминать каждое удачно сказанное слово. – Нас программируют заранее, в раннем возрасте, но у одних программка работает исправно, у других иногда дает сбой. То, что пацан носится между мертвых и проводит с мамкой ночи – твоя вина, милая. Только твоя.

Женщина неверяще посмотрела на возлюбленного, но тут же переменилась в лице и виновато улыбнулась, как бы оправдываясь:

– Решила дать ему шанс поплакаться. В конце-концов, мы не каждый день хороним матерей. Ну это ладно, мальчики, давайте вернемся к главной теме. Я ведь не просто так позвала тебя сюда, Джек. Мы должны рассказать тебе кое-что.

Брюнет с ненавистью в глазах отодвинул от себя тарелку с недоеденным праздником и холодно уставился на сидящих рядом с ним людей. Ощутил искреннюю радость, с которой Мэг произнесла последние слова, а затем колкую боль где-то глубоко в груди. Тихо сглотнул, ожидая, пока волна паники отступит чуть назад, а сердце перестанет стучать в висках, оглушая своим монотонным ритмом.

Мы ведь не каждый день хороним матерей, так давай, Джек, поговорим об этом сейчас. Тебе плохо? Разве? Это все потому, что ты дурно воспитан. Вот если бы Шарлотта была здесь, она бы…

– Теперь Майкл будет жить с нами. Уверена, вы быстро найдете общий язык, и никаких неприятностей не возникнет.

После этих слов Дауни почувствовал легкую слабость и гадкую тошноту внутри, словно кто сбрызнул его внутренности бензином, а теперь жидкость медленно разъедала ткани и стенки органов, жгучей болью отдаваясь во всем теле. Он никак не мог понять,

почему клубника так сильно отдает гнилью, бисквит стал сухим и нещадно царапает горло, оставляя за собой борозды из крошек в окровавленных ранках

чего эти люди добиваются от него, но ответ пришел так внезапно и прямо, что парню потребовалось несколько долгих минут полного молчания, чтобы осмыслить услышанное. Она сказала, что теперь этот поедатель чизбургеров и чужих тортов будет жить с ними. Каждое утро встречаться с Джеком глазами и бросать ему вслед какое-нибудь ругательство, наслаждаясь вспыльчивостью мальчишки; вечером или сразу после обеда шумно выпивать или курить, оставляя бутылки с недопитым пивом прямо на полу, чтобы жидкость капала на и без того грязный пол; а вечером, если останутся силы, орать на парня или уединяться с Мэг в комнате, не задумываясь даже, какие в этом доме тонкие стены. Она сказала все и одновременно не досказала много чего важного. Майкл теперь будет жить с нами. Видно, Джек больше нет.

Юноша потряс головой и посмотрел на Купера, который закончил свою трапезу и сейчас шумно отхлебывал чай, с усмешкой глядя на самого Дауни. От этого наглого и самоуверенного взгляда, от вида ставшего противным и гадким лица Джека скрутило, и он поспешил выйти из-за стола, пробурчав на ходу какие-то невнятные извинения. Затем, не оглядываясь, бросился в свою комнату и с силой захлопнул дверь, подперев ее изнутри стулом и небольшой тумбочкой.

Больше ты никогда не будешь в безопасности в этом доме, – нисколько не успокаивающе подсказал ему «второй Джек». – Если он такой же, как и сумасшедшая алкоголичка, то ты не протянешь здесь долго. Станешь тем самым путешественником из старых романов, который крадет деньги и покидает ненавистный дом, удаляясь в закат на краешке заднего вагона поезда.

«Может я и хотел бы уехать», – подумал парень, распахивая окно, делая живительный глоток воздуха, а после откидываясь на кровать. «Навсегда из этого мира, чтоб уж наверняка. Станция конечная, к сожалению, обратных билетов нет, но вы первый, кто об этом спросил, молодой человек».

Снова рассматривая раздражающую шершавую белизну потолка, он не мог перестать думать о Рэйчел, ее подарке, переезде Майкла, ссоре с друзьями – и все эти мысли смешивались в один большой запутанный ком, только нарастающий и увеличивающийся в размерах с каждым новым днем.

Замечательный восемнадцатый день рождения.

Глава 22

Маленький мальчик сидел на полу, свесив худые ручки и опустив голову низко-низко, так, словно задумался о чем-то необычном и сложном, а теперь перебирал все возможные варианты, иногда покачивая из стороны в сторону носком полосатого ботинка. Он никак не мог решить сложную задачу: что же подарить маме на ее приближающийся день рождения: собрать букет цветов или смастерить игрушку, налепить пряничных конфет или нарисовать женщину на бумаге, так, чтобы живая Шарлотта посмотрела на улыбающуюся карикатуру и тоже лучисто засмеялась, ласково прижимая к себе сына, шепча ему на ухо многочисленные слова благодарности и признательности. И малыш уже представлял, как разрежут на небольшие кусочки шоколадный пирог, приготовленный папой по случаю, как задуют веселые огоньки свечей и будут весь вечер пить горячий чай, говорить о пустяках, чувствуя себя при этом самыми счастливыми людьми на огромной планете. Такие мысли раз за разом сменялись нерешительностью из-за выбора подарка, затем вновь уступали место детскому беспричинному восторгу, и так мальчик долго-долго сидел и болтал ножками, всецело погрузившись в свои раздумья.

Уже через час с хвостиком малыш вышел из комнаты, с шумом втянув воздух и бросившись прочь, только бы не забыть пришедшую в голову, наверное, славную и пока единственную идею, а следом за ним на то же самое место садится другой человек, сильно на него похожий. Этот старше лет на пять или шесть, длинные кудрявые волосы рассыпаются по вискам и затылку, щеки красные, будто он только с холода зашел в дом. Мальчик бережно сжимает в руках скопленные за годы доллары (около пятидесяти штук) и собирается смело пожертвовать их для уплаты огромного долга за дом, полагая, что такой суммы более чем хватит, а на сдачу он с чистой душой купит себе мороженое. Или лучше даже два – сливочный рожок и вишневый лед, а есть будет одновременно, так, чтобы зубы хрустели от боли и ледяного вкуса. Мальчик сидит на полу, как и первый ребенок, раскладывает перед собой гладкие купюры и блестящие монетки; перебирает одну за другой, гладит, изучает глазами, словно никак не может смириться с неизбежностью расставания. Вспоминает, как откладывал деньги с дней рождений, праздников и именин, как помогал соседке стирать белье и стричь ее заросший газон, чтобы та втайне от родителей дала ему три заслуженных доллара, как отказывал себе во вкусной выпечке из только открывшейся пекарни на углу, совсем рядом с домом, а только пожирал витрину голодными глазами, чувствуя в кармане приятную тяжесть спасенных центов. И сейчас он сидел в тяжелом раздумьи, уверенный, что без колебаний отдаст матери деньги и увидит в ее печальных глазах долгожданный радостный блеск – представил уже, как она прижимает сбережения к груди и благодарит Бога за смышленого сына, смеется и плачет одновременно теплыми слезами. Мальчик не догадывался даже, что десятка мороженых не хватит, даже если прибавить к ним целый пакет шоколадных подушечек. Он готов был на любые жертвы, хоть и не понимал, насколько они жалки и несущественны.

Мальчик просто очень сильно не хотел переезжать.

Он уходит прочь, позволяя занять свое место на полу темноволосому парню, у которого в глазах бегают звезды, а в голове неукротимый хаос сводит с ума и заставляет рвано дышать. Брюнет осторожно садится, подгибая под себя одну ногу, достает из кармана сотовый телефон и неотрывно глядит на отправленное сообщение, способное сделать его счастливым и одновременно с этим несказанно разочаровать. Сколько сомнений родилось в нем и тут же умерло под натиском других, не менее радужных мыслей, пока дрожащие пальцы бегали по электронной клавиатуре, выводя трепетное послание… Если ОНА все же согласится на эту прогулку, если даст хоть малейший намек, хоть слово – парень не найдет в себе сил даже засмеяться и будет только глупо пялиться в экран, смиряя внутри себя рвущийся наружу безумный крик. Но при отказе… Ему и думать не хотелось о том, что такое вдруг может стать возможным и перевернуть картину его жизни вверх ногами; что, получив короткое и холодное «нет» он не сможет простить его в первую очередь самому себе, ведь с НЕЙ все ясно – она безупречна и ни в чем не виновата – а сам брюнет совершил непростительную ошибку, и теперь каждый день будет наталкиваться на насмешливый, полный жалкого укора взгляд. Нет, он не будет думать о таком, иначе плохие мысли поглотят его полностью, не оставив даже надежды на благополучный исход.

Но вдруг черный и некогда мертвый дисплей телефона загорается, а короткий звук пришедшего сообщения заставляет сердце испуганно сжаться в крошечный нервно пульсирующий комок – юноша вскакивает и широкими шагами пересекает комнату, выходит за дверь и мысленно начинает готовиться к предстоящей встрече.

С ними все просто. Эти люди знали, чего хотели, изначально – в их головах стояли четкие вопросы, на которые они судорожно искали пусть нелегкие, но все же возможные ответы – и колебания в пустой комнате занимали не более часа, а то и меньше этого времени. Они приходили сюда с путаницей в мыслях, садились на пол, кто в чем был, и обсуждали наедине с собой навязчивые темы, ожидая, что вот-вот второе «я» их поддержит и вручит небольшой билетик с подробными указаниями на обеих сторонах. Видимо, хорошие времена прошли, а в билетной кассе закончились лишние советы. Следующему гостю придется несладко.

Он заходит, принимает известную позу на полу и тупо смотрит перед собой, не зная, зачем пришел сюда и почему из приоткрытого окна так аппетитно пахнет чем-то жареным. Жадно облизывается и выходит вон, но ненадолго: спустя некоторое время снова возвращается с огромным пакетом, битком набитым всевозможными пачками и бутылками. Хорошо, когда в доме появляется тот, у кого можно без зазрения совести воровать деньги. Особенно хорошо, если ты ненавидишь этого человека также сильно, как и он тебя, и вы молча друг друга презираете, находясь под одной крышей, нелюбимой вами обоими в равной степени.

Парень морщится, когда громкий хлопок от вскрываемой пачки разрезает мрачную тишину вокруг него, но затем та снова сгущается, нарушаемая только постоянным хрустом и жеванием. Он поглощает в себя все, без разбора и размышлений: запивает пачку чипсов литром ледяного молока, посыпает это сверху порцией сухих хлопьев и перемалывает зубами, не ощущая ни вкуса продуктов, ни того, как вязкая жижа вытекает из уголков рта, оседая на вороте школьной рубашки грязными пятнами и комьями; запихивает в себя пару-тройку шоколадных батончиков, едва не откусывая вместе с ними часть обертки, а следом отправляет еще одну пачку каких-то сухариков, крекеров и печенюшек с его любимой йогуртовой начинкой.

Но зачем это все?

А парень и не слышит; у него в голове бьется встревоженной птицей одна только мысль, о том, что внутри него кто-то есть. Огромное и бесформенное существо, впрыскивающее печаль в потоки бегущей крови, отравляющее сердце и не дающее сделать чистый, свободный вдох – оно будто заполнило собой все пространство внутри, и единственным разумным способом кажется этот… Брюнет проталкивает в себя пищу, как бы крича монстру: «Видишь? Смотри же сюда, это мое тело, мое, только мое и ничье больше! Я не позволю тебе поглотить меня, буду бороться, пока есть силы, чтобы только ты убрался прочь и оставил меня в покое!» И продолжает бесконтрольно есть, стеклянными глазами перебегая с этикетки эклеров на другую, кажется, от злаковых батончиков с клубничной начинкой.

А после наступает глубокая апатия… Он сидит на полу, по-прежнему сжимая в руках поглощаемые с невероятной скоростью сладости, и не желает думать; его мозг словно по короткой негласной команде решил выключиться, погрузить сознание в зудящее серое марево, сродни густому и беспросветному туману, который на языке оседает каплями. И мысли застыли на месте, нарушив свой привычный ритм движения; даже странное существо больше не докучало своим присутствием – будто тоже угомонилось, растворившись в мрачном спокойствии и темноте. Все замерло. Затихло, так, что только гулкие удары сердца иногда раздавались в ушах, но тихо-тихо, боясь потревожить эту тишину.

И Джек открыл глаза.

Увидел себя, окруженного горой всевозможного мусора: крошки, объедки, недоеденные куски печенья и надкусанные фрукты – и среди этого ужаса сидел он, чувствуя боль в голове и переполненном желудке, а внутри себя незаглушенную ничем пустоту и отчаяние. Он внезапно все осознал. В лицах входящих в комнату людей разглядел свое собственное, безрадостное, с помутневшими глазами и подрагивающей нижней губой; вспомнил все, каждую отображенную в образах деталь своей жизни: малыша, который нарвал маме букет, тем самым сделав ее самой счастливой на всем свете; ребенка, принесшего свои сбережения получившего в награду тусклую улыбку, а затем его же, собирающего со слезами вещи в дорожный чемодан; юношу, выскочившего на прогретую солнцем улицу, счастливого, с нетерпением летящего на крыльях вдохновенной весной любви. Дауни узнал каждого из них. Даже последнего, покинутого всеми, заедающего проблемы все новыми и новыми сладостями.

«Зачем? К чему вообще что-то чувствовать, если лучше вырезать свое сердце и быть мрачным каждые сутки следующего дня? Ведь не стоят мгновения радости этой пожирающей изнутри боли, тоски, за которой приходят равнодушие и смирение, чтобы после на короткий миг уступить место светлым чувствам и повторить круг снова. Это несправедливо. Хорошие люди не должны страдать так, как мучаются на самом деле. Они прекрасны целиком и полностью, а потому заслуживают куда лучшего: миссис Фридман должна встречать рассвет с чашкой чая в руках и в объятиях любимого ею человека, вместо одиноких вечеров и безрадостных будней за книгами. Рэйчел не должна расстраиваться из-за пустяков, потому как светлая искорка внутри нее может растерзать любой сомнительный на вид пустяк, превращая грязный клочок в столп разноцветных искр и огоньков. А маме сейчас бы стоять у плиты и печь рождественские крендели, смеясь и повторяя в который раз, что ноябрь – самое время, чтобы начать праздновать святой день, а, значит, без вкусного десерта обойтись никак нельзя. Так почему же самые лучшие должны переживать все это… Неужели только потому, что они в какой-то мере особенные? Тогда, черт возьми, жизнь, верни все обратно, я принес с собой чек».

Дауни резко встал с пола и, сохраняя угрюмое выражение, прошел на кухню, вернувшись обратно с огромной коробкой и чайной ложечкой. Некоторое время постоял в раздумьях, затем снова уселся в привычную позу и прямо руками схватил шоколадное пирожное, жадно жуя и бросаясь за следующим куском, только бы на губах остались ошметки шоколада и крема, перемешанные в непонятную массу с коричневым бисквитом. Он все ел без остановки и отдыха, не замечая даже застывшую в дверях своей комнаты гостью. Пока вдруг не поднял заплывшие влагой глаза и не замер с набитым сладостью ртом.

Перед ним и вправду стояла Робертсон. В смешном ярко-оранжевом дождевичке и вязаной шапке с двумя весело наклонившимися пумпонами, она с нескрываемым отвращением смотрела на беспорядок в комнате и на самого парня. И пусть он после отказывался признаваться самому себе, списывал увиденное на игру воображения или под таким углом упавший солнечный луч, но… Брюнет запомнил явственно и четко, как зеленая радужка на миг потемнела, а сочный цвет свежей травы сменился изумрудной печалью. Девочка неуверенно сказала:

– Привет, Джейкен. Не хотела врываться без стука, но у вас открыта дверь. Мне нужно серьезно с тобой поговорить. Что у тебя тут творится?

Джек попытался руками сгрести все обертки и фантики поближе к себе, тем самым якобы расчищая место вокруг в попытке создать жалкую иллюзию чистоты, но забросил эту затею. Ему вдруг стало так неприятно на душе, как будто он совершил гадкую вещь, и теперь вынужден стыдиться обращенного на него обвиняющего взгляда, давить изнутри стыд, то и дело возрождающийся из пепла холодного безразличия, но тут же снова угасающий без единого следа. Парень хотел исчезнуть отсюда прямо сейчас, перенестись куда-нибудь как можно дальше, чтобы только не слышать упрека в детском голосе и избавиться от ощущения собственной ничтожности.

Тогда, в кафе, она разглядела в тебе нечто под смешным названием «Джейкен» и полюбила это, привязалась всей душой и телом к твоей несуществующей копии. Дело в том, что «тот» парень идеален; общается с людьми, говорит об интересных вещах, любит хорошее кино и скромен, но завораживает этой своей молчаливостью и отчужденностью, вызывая всеобщее недоумение и одновременно с тем восторг. А теперь перед ней оказался ты… Гадкое создание, сидящее в устроенном собой же беспорядке, наполненное отвратительной пищей и всеми покинутое. Ты жалок, Джеки, одинок и пуст, вот, что ты натворил. Где же тот потерянный всеми «прошлый Джек»? Неужели делит чай с рыжеволосой малышкой в далеком и неизвестном никому маковом поле, вдыхает ароматы цветов и радостно смеется в ответ на ее лучистые взгляды? Разве он не стоит сейчас у знакомой до боли двери, ожидая выхода самой прекрасной особы на планете, чтобы после с гордо поднятой головой усадить Кэтрин в уютное кресло кинотеатра? А может, он и вовсе дома, в кругу любимой семьи, под шум какого-то фильма помогает лепить шарики из липкого, но невероятно сладкого теста, чтобы после вручить их женщине в легком бежевом платьице, и та ловким движением покрыла бы фигурки ровным слоем крема и карамели? Где этот замечательный Джек? Как ты мог заменить его этим уродством?

– Уходи… – коротко выдал Джек и ужаснулся от того, что не узнал собственного голоса. Будто кто-то другой захватил его сознание и вел этот странный диалог, озвучивал непрошенные мысли из ряда тех, которые лучше бы оставить при себе и держать на самой короткой цепи прямо у ног, чтобы те не вырвались в большую суету мира и не растворились в нем. И теперь этот кто-то управлял телом и разумом, говорил, действовал, а парню оставалось только думать как можно меньше и наблюдать за происходящим со стороны. Правда, он все же успел про себя отметить одну неприятную деталь, то самое преимущество, полученное из-за потери основного контроля – он все чувствует. Видит. Слышит. Понимает. Каждое невысказанное слово Рэйчел явственно вспыхивает перед ним в необычной картине, а отражения в глазах представляют собой череду кадров и образов, рвущихся наружу, сплетающихся в едином танце, таком красочном и чарующем…

– Я… пришла помочь тебе. Что-то происходит, это очевидно. Расскажи, прошу тебя. Только не вздумай мне лгать, иначе тогда обесценится и без того редкая правда, договорились?

И Дауни не смог удержать безнадежного вздоха, когда увидел все то, что ему в этот самый момент открылось. Ощутил кожей дикий мороз, пронизывающий до костей и, кажется, пробирающийся даже внутрь них; колкие прикосновения снежинок, не похожие на мягкие объятия декабрьского пушистого снега, а скорее как пощечина стужи безжалостного февраля, раздирающая плоть уколами самых острых игл. И они бесформенным вихрем несутся прямо к нему, как бы отчаянно не выставлял парень в защиту голые ладони – пальцы немеют и превращаются в бесчувственные куски льда синевато-лилового оттенка, и шевелить ими уже нет сил. Джек закрывает лицо и глаза, но снег все равно пробирается к цели, оседая комьями на ресницах, замораживая губы и покрывая их толстой пленкой, которую потом можно будет легко отодрать зубами и почувствовать вкус собственной крови – пока же брюнет бежит вперед, к горящему впереди огоньку, призывно освещающему мрачную белизну вокруг. Несется вперед, предвкушая, как блаженное тепло разольется по рукам и ногам, разгонит ледяную кровь, отогреет уставшую душу и подарит желанное спокойствие, а вместо этого ботинки заплетаются в плену сугробов, превращая на вид близкую цель в какой-то недостижимый маяк счастья. Дауни рвется к нему изо всех сил, но снег уже покрывает плечи и шею, кажется, вот-вот захлестнет по самое горло и прервет недоразумение, называемое другими «жизнь», остановит сердце, навсегда превратив его в небольшой кусочек льда с некогда живой плотью внутри… Парень смотрит на удаляющийся свет и чувствует, как отчаяние и осознание безысходности поглощает все его существо целиком, захлестывает, подобно разыгравшейся непогоде, и не дает вздохнуть без колющей боли в дрожащей груди.

Вот, что внезапно открылось ему в прекрасном взгляде своей подруги; увлекло и затянуло в пропасть, подобно сметающему все на своем пути водовороту, а потому парню потребовалось несколько долгих минут, чтобы рассеянно ответить:

– С чего ты взяла, что у меня проблемы? Все хорошо, видишь? Я просто решил немного перекусить, – развел он руками, как бы оправдываясь за созданный беспорядок. Рэйчел по-прежнему грустно кивнула и села рядом с ним на корточки, взяв в руки упаковку с медовым печеньем. Она повертела в тоненьких пальчиках шуршащую бумажку, выудила оттуда бежевый квадратик в коричневую крапинку – видимо, печенье с орехами, хотя Джек этого даже не заметил – и демонстративно подняла лакомство на уровень своего лица, рассудительным голосом объясняя:

– Видишь это печенье, Джейкен? Присмотрись внимательнее, запомни каждую его деталь, потому что… Представь, что это ты, – как можно громче сказала девочка и разломила сладость на две почти одинаковые части, ничуть не смущаясь прозвучавшего в полной тишине хруста. – Парень, который пытается разобраться со всем, что происходит в его жизни, разрывается между ее частями и не замечает вовсе, как теряется в этой суете. И к чему это приводит? Вот ты пытаешься разобраться с семьей, осознаешь неизбежность потери и делаешь внутри себя какие-то определенные выводы, – Робертсон продемонстрировала каждый из разломанных кусочков, а затем поделила оба на еще большее количество частей, превращая печеньку в бесконечное множество крупных крошек. – Решаешь конфликты с друзьями, опять-таки отмечая в голове какие-то новые мысли и делая сотни ненужных поспешных выводов. А потом… Что же происходит потом, Джек? Видишь?

Рэйчел небрежным движением руки протерла оставшиеся части до мелкого порошка и высыпала получившееся на пол, сгребла обратно в ладонь и показала уставившемуся на нее парню.

– Это совсем другое, видишь? Всего лишь горсть бесполезных кусочков, которые уже никогда не станут прежней печенькой с медовым вкусом. Да, не спорю, может, и сейчас они все еще съедобные, но что-то в них все же изменилось. Как и изменилось в тебе. Ты рассыпался, понимаешь? Был целой печенькой, а теперь всего лишь куча мелких крошек.

Дауни как зачарованный смотрел на подругу и не мог найти слов в оправдание себя же – все внутри него смешалось, и он был уже не в состоянии различать оттенки своих эмоций. Здесь гнев переплетался в ярком танце с печалью и осознанием; желание высказаться и раскрыть, наконец, свою наполненную гнилью душу противоречило правилу скрытности и терпеливого молчания; восхищение превращалось в жгучую ненависть и обратно… Джек понимал и не понимал одновременно; тонул в зеленой глубине с наслаждением и чувством умиротворения, а затем начинал судорожно барахтаться в ней же, не замечая, как вода темнеет, становясь болотной и грязно-серой. «Я не могу сказать тебе», – извинялся он, пытаясь все же выбрать сторону, с которой легче было бы делать следующий ход. «Не могу, потому что ты не поймешь меня – это слишком сложно, принять на себя проблемы другого человека, вникнуть в их суть и помочь с верным решением. Это ведь никому не нужно. Тебя ждут друзья, семья, жизнь, более красочная и интересная, чем стены моей комнаты, а ты стоишь здесь, напротив отвратительного существа, и пытаешься втолковать ему понятия дружбы и доброты. Ты забываешь иногда, рыжик, что мы давно выросли из того возраста, когда одна подаренная конфета на детской площадке полностью определяла отношение к тебе человека. Теперь не хватает и нескольких лет тесного общения, чтобы хоть немного что-то понять. У всех свои секреты в шкафах, Рэй, такова подростковая жизнь. Ты либо открываешься кому-то, надеясь на отдачу, получаешь временное утешение, а после сталкиваешься с жестоким предательством, и волна невыносимой боли захлестывает мощным потоком, так, что от тоски разрывается сердце и хочется любыми способами успокоить порванную душу. Или же упорно молчишь, копишь в себе, становясь при этом сильнее, обрастая изнутри прочной корой, заглянуть через которую потом будет никому не под силу. Именно к такому типу я и отношусь, рыжик, так что уходи отсюда, пока эта дружба не переросла в привязанность. Я разобью твое детское сердце с такой же легкостью, как ты только что раскрошила мою печенюшку – и собрать обратно будет невозможно, потому как боль окажется самой мучительной и гадкой, а на моем лице не дрогнет ни один мускул в знак раскаяния или сочувствия».

– Я же сказал, мне не нужна помощь. У меня все в порядке, ясно? Неужели по мне не скажешь? Или по-твоему все должно быть просто идеально, таким же, как каждый момент твоей жизни? Ну уж извини, если у меня не получается соответствовать надуманным кем-то стандартам. Если тебе казалось, что в свободное от учебы время я буду петь песни в широко раскрытое окно, заниматься искусством, общаться с хорошими людьми в уютных кофейнях, а по вечерам печь круассаны или готовить пиццу – могу тебя разочаровать! Думала, депрессия у бедного Джека будет похожа на прекрасные кадры из фильмов о подростковой любви, где они только и успевают, что грустить и плакаться друг другу о своих проблемах? Как видишь, я не сижу на подоконнике с серой миной и слезами отчаяния на глазах, не бросаю дрожащей рукой в горячий какао воздушный зефир, не убиваю время за прочтением успокаивающих книг и не строю из себя всеми забытого больного идиота. Да, я болен, внутри меня сидит какая-то зараза; поглощает все мое существо изнутри, а я не могу выгнать его, не могу обрести над мыслями и телом контроль. Дай угадаю: когда ты только вошла ко мне, то, наверное, подумала, какой я прожорливый и неаккуратный. Но дело куда проще и сложнее одновременно – ОН не принимает жертв. ЕМУ не нравятся эклеры, шоколадные торты и жевательные апельсиновые конфеты, ОН не терпит молока и бананов, не желает брать даже это чертово печенье… ЕМУ ничего не нужно, и я не знаю, как с НИМ бороться, потому что средства закончились… Вот скажи, ты бы согласилась на банку клубничного джема? Или на пряники? Кто вообще может устоять перед свежими рассыпчатыми мятными сладостями?

Рэйчел тихо выдохнула и осторожно присела рядом с бьющимся в истерике парнем, ободряюще сжимая его плечо пальчиками. Брюнет опять готов был разорваться между собственными эмоциями: одни твердили, что она ничего не понимает, ее здесь быть не должно, и все это – представление, как будто открыв миру свое милое сочувствующее личико, она обеспечит себе пожизненное алиби в раю. А другие тихо шептали, отмечая, как повеяло свежестью и чем-то теплым от этого мягкого прикосновения, как бы невзначай вызывая воспоминания и ароматы того самого упущенного в мечтах мака и травяного чая, летнего ветра и пшеничных колосьев с медом. Призывали забыться, поддаться подступающим с каждой секундой чувствам и в конце концов отступить, чтобы потом почувствовать невероятное облегчение внутри.

На удивление, первые мысли оказались куда навязчивее. Видимо, они просто громче кричали.

Она смеется над тобой, Джеки, и мы оба знаем, что будет после того, как эта особа покинет тебя. Вернется домой с гадким опустошением внутри, подумает про себя: «Насколько у него ужасная жизнь. Нет, действительно, это просто кошмар – и я ничем не смогла ему помочь. Самое время чем-нибудь перекусить и посмотреть грустные сериалы про брошенных и всеми не понятых подростков-одиночек без любви, семьи и друзей». Она нальет себе кофе – да, самый обычный кофе (не все же в этом несчастном мире обязано быть прекрасным и живописным). Без сливок, сахара или посыпки из конфетти сверху. Будет есть мандарины, пялясь в мерцающий экран и радуясь собственной удаче. Только так, потому что для нее ты – всего лишь наглядный пример, до которого ни в коем случае нельзя опускаться. И сейчас она сидит около тебя, такая несчастная и рвущаяся помочь, но подумай еще раз: нужна ли тебе эта помощь? А жалость? Что вообще тебе от нее нужно?

«Ничего», – сглотнул парень и небрежно мотнул шеей, желая избавиться от ставшего неприятным прикосновения, перестать чувствовать странную и гложущую изнутри вину, не содрогаться от тепла детских пальцев. Но Рэйчел это ничуть не смутило, она только отодвинулась на небольшое расстояние и продолжила по-прежнему тихим и успокаивающим голосом:

– Это глупости, Джек. Нельзя решать проблемы так, как это делаешь ты. ОН не уйдет даже за банку самого тягучего и свежего шоколада из самой Франции, откажется от лучшего рожка сливочного мороженого во всем Бостоне и будет мучать тебя до тех пор, пока ты ему не запретишь. Эти жалкие попытки заглушить боль чем-то посторонним, вытеснить ее и забыться за беспорядочным поеданием пищи ни к чему не приведут; ОНО на время тебя оставит, но лишь потому, что боль разрывающегося желудка заставит ЕГО умолкнуть и ненадолго затаиться, – девочка бережно выудила из рук парня упаковку шоколадных конфет и взяла одну из них, повертев в руке и никак не решаясь отправить в рот. – Нужно столкнуться с НИМ, разобраться в себе самом и уничтожить проблему в ее корне, а не царапать поверхность.

Робертсон отложила шоколадный шарик в сторону, упрямо продолжая сверлить Джека глазами, хоть и всячески старалась не замечать изменений в его поникшем лице. Поначалу оно так и светилось слепым раскаянием, затем стало печальным, а взгляд карих глаз вызывал что-то среднее между жалостью и умилением, но теперь… На нее смотрел не Джек, а что-то другое и жестокое, свирепое, угрюмое, готовое одним движением тяжелой руки уничтожить без единого следа. И Рэй старалась всеми силами игнорировать гложущее ее предчувствие, отвлекаясь на самые глупые и ненужные мелочи.

– Кстати, как ты смотришь на то, чтобы завтра прийти к нам на чай вечером? Собираются прийти еще несколько гостей, но это не страшно; моя мама напечет ее лучшие кексы, будем смеяться, говорить о пустяках, политике и пить чай – столько чашек, сколько будет возможно выпить! Ты рад? Когда Хлоя предложила позвать кого-нибудь из наших друзей, я хотела сначала пригласить тебя и Тару, но она передумала, поэтому я здесь… Так ты придешь? Не думай, что будет скучно – со мной можно заниматься самыми серьезными вещами, и они все равно вызовут улыбку! – рыжеволосая улыбнулась, мысленно умоляя парня последовать ее примеру.

А Дауни не мог в который раз отвести хмурых глаз от россыпи веснушек и этих черезчур милых ямочек на щеках. «Ты слишком светлая, слишком правильная и солнечная», – подумал он про себя, собираясь с мыслями и не зная, принять приглашение или бросить грубый отказ. «Я боюсь тебя сломать, девочка, которая так сильно пахнет персиками и счастьем – пожалуйста, уходи. Забери с собой всю эту дрянь и сладости, только оставь меня в покое, иначе я случайно запачкаю тебя своей черным».

– Я… не знаю, смогу или нет. Просто сделай мне одолжение, Рэйчел: одну маленькую и такую незначительную вещь, за которую я буду тебе несказанно благодарен позже. Могу на тебя рассчитывать?

Нечто отвратительное внутри брюнета злобно ухмыльнулось, чуть только зеленые глаза блеснули радостью и живым интересом. Именно сейчас и нужно будет нанести решающий удар, в эти бесценные секунды, пока злость на самого себя и весь окружающий мир еще не оставила юношеское сердце; заставить ЕЕ страдать, но как можно мягче, так, чтобы отвращение внутри нее переполнило привычную жалость и доброту, вытеснила устоявшиеся моральные принципы, как бесформенный поток рвущейся через прорванную плотину жижы. И эта гниль заставит чужие губы слегка побледнеть и плотно сжаться в одну ровную линию; брови двумя острыми стрелами взлетят вверх, в то время как во влажных глазах потемнеет сочная зелень и уступит холодному презрению. ОНА будет ненавидеть. Должна начать ненавидеть, потому что все люди устроены одним и тем же образом – можно сказать, слеплены из одного и того же теста. Немного соленоватое, оно портится на воздухе, покрывается жесткой коркой, оставаяь внутри немного рыхлым первые пару суток. А затем превращается в каменный кусок, форму которого изменить ничто не в состоянии.

Дауни не хотел верить, что Рэйчел не застынет точно также, а вырвется, расцветет и сохранит в себе дикую режущую боль, не давая ей ни на секунду угаснуть или ослабнуть; будет держать в себе, изводя печальной зеленой улыбкой, и эту тоску не сможет заглушить даже чай. Пусть десять кружек – все будет скатываться в бездонную яму души, пока потрескавшееся сердце продолжит биться в бесконечных судорогах.

– Уходи отсюда прочь. Немедленно. Я… не могу сейчас тебя видеть. Ты отвратительна мне, а твоя бесконечная веселость начинает раздражать все больше и больше. Я больше не хочу знать тебя, чувствовать разочарование или грусть, твой осуждающий взгляд – мне это не нужно. И ты не нужна. Совсем. Сейчас это покажется тебе страшным и неисправимым, что-то кольнет внутри, может, ты даже почувствуешь боль, но так будет лучше. Гораздо лучше для нас обоих, просто пока что тебе тяжело понять это и принять. Остается только смириться, но знай, что я больше не желаю видеть тебя в своем доме. Добротой невозможно решить все проблемы, пора бы уже это признать.

Дауни внезапно ощутил полное равнодушие к растроганной девочке; его не беспокоило то, что прекрасные глаза наполнились слезами и помутнели, что губы уже не могут сохранять прежнее положение, а то и дело дергаются в разные стороны, видимо, с трудом сдерживая рвущийся наружу первый, самый тяжелый всхлип. Он может и заметил, как покраснели щеки, и рука взметнулась к веснушчатому носу, чтобы предотвратить грядущий поток рыданий – по крайней мере теперь он относился к этому гораздо проще и спокойнее. «Я сделал то, что был должен», – заключил Джек, бросая очередной голодный взгляд на недоеденные конфеты и чувствуя при этом недовольное ворчание в переполненном желудке. «Высказал свою мысль, но ведь это правда. Ни к чему подавать ложных надежд».

Ты сделал выбор, – шепнул до этих пор молчавший внутренний голос, – но не каждое решение можно сразу назвать правильным или ошибочным. Ей больно, а тебе плевать – конечно, ведь наш Джеки завершил свое дело. Ему это показалось единственным выходом, и не мне его переубеждать, просто… Запирайся от проблем в своей комнате, закрывай окна, чтобы ни единый порыв свежего ветра не смог тебя потревожить; огрызайся на тех, кому ты небезразличен и пренебрегай теми, кто пытается сделать вид участия и заботы; только ты выбираешь, как пройти бегущей вперед жизни. И сейчас она в нетерпении ожидает на перепутье, вот-вот готовая повернуть в определенную тобой сторону. Видишь вдалеке великолепные вечеринки у Картера, симпатяжку Оливию в вызывающе короткой юбке, полную свободу и то, что тебе кажется счастьем? Так чего же ты ждешь? Почему колеблешься и до крови сдираешь ногти, цепляясь за выступ злополучного указателя, прося дать на раздумья еще какие-то ничтожные пару мгновений? Ведь ничего не потеряно. Все впереди, вот только за спиной маячат какие-то странные и глупые вещи, от которых ты никогда отвязаться не сможешь. Но поверь, пройдут года, и забудется Роджер со своими поучениями и сладостями. Исчезнет Кэтрин, провожая тебя ненавидящими глазами в объятия нового этапа жизни, сжимая в руках те самые билеты в кино, которые она так и не позволила себе выкинуть. Воспоминания об умершей матери станут бледными и будут лишь хлипкой связью с оставленным прошлым, которое ты так рассудительно променял на подобное настоящее. То же случится и с плохими мыслями. Картинки распростертой в гробу женщины повлекут за собой другие, к примеру, образ памятного воскресного обеда или приготовление рождественского печенья холодным вечером – все оставит тебя, и ты впервые вздохнешь полной грудью, если сможешь дышать.

Только твои слова могли что-то изменить, и посмотри теперь, к чему они привели. Ты сидишь в собственной грязи, никому не нужный и всеми покинутый. И ОНА в скором времени тоже уйдет. Сказав непоправимое, ты прогнал рыжеволосое создание прочь – ей придется покорно уйти, потому что она не решится тебе перечить. Но и забыть долго не сможет. Будет носить горечь в себе, и каждое твое слово, отданный кусочек пудинга в том кафе, уют во время просмотра фильма поздней ночью, взгляды, эмоции – она все выдержит, уж поверь. Запихнет в себя и примнет что есть сил маленькой ножкой, смиряясь с болью и осознанием неизбежности. Она заберет с собой все, что принесла в твою жизнь, и последнее, что тебе удастся увидеть будет не самым радостным моментом из числа пережитых. Не будет громкого скандала или душераздирающей ссоры с криками и проклятиями, по сути бессмысленными и никчемными. Не будет жалких просьб и заливистых истерик. Ничего. Она просто уйдет так же тихо и незаметно, как и появилась, растворится, подобно утренней росе, и не оставит после себя даже самого маленького намека. Но ты еще долго будешь смотреть в ту сторону, где случайно промелькнет знакомая рыжая копна; судорожно оборачиваться, услышав краем уха такой привычный и родной смех; задерживать дыхание и ненавидеть себя раз за разом, только почувствовав где-то в воздухе аромат чая или полевого мака, потому что с ними она и исчезнет из твоей обреченной жизни.

Джек сидел на полу, уныло глядя на разбросанные вокруг сладости, и чувствовал опустошение, отвращение, грязь. Хотелось дать себе крепкую пощечину, разукрасить нахальное лицо этой позорной отметиной, встряхнуть хорошенько несчастное рыхлое тело и… бросить в сторону, ужаснувшись и мотая головой в попытке забыть увиденное зрелище. Потому он и замер в глубокой задумчивости, вздрогнув от громкого и резкого хлопка входной двери.

Рэйчел выскочила в ледяную осень и больше не сдерживала слез, позволяя вырваться из груди отчаянным стонам, смешаться с грязным воздухом Бостона… Этот пронзительный вскрик разрезал напополам тишину спящих в раздумьях улиц.

Глава 23

– Я столько хочу рассказать тебе, ты даже не представляешь – а не могу. Словно что-то внутри меня не разрешает этого сделать, но ведь мне хочется, без этого плохо и грустно на душе, и кажется, я сейчас заплачу. Но помнишь, что мама говорила нам каждый раз, когда мы с тобой случайно ссорились или падали, разбивая в кровь коленки и царапая локти? Она запрещала рыдать, ведь настоящие леди не плачут даже тогда, когда им это очень сильно нужно и важно – они должны смиренно молчать и только для вида пустить маленькую слезинку, чтобы глаза стали чуть больше, а мы лицом походили на печально-прекрасных кукол…

– Брось, милая, ты не должна…

– Но я не хочу быть похожей на какую-то куклу! Это же куски пластика, у них все ненастоящее: нарисованные глаза, приклеенные соломенные волосы и наполненные воздухом конечности, искусственные надутые губки и бездушная улыбка вместо искреннего счастья – разве я могу быть такой? Пустые изнутри, конечно же, они не могут плакать, да им это и не нужно вовсе. Стоишь на витрине и не переживаешь из-за всяких друзей, которые предательски разбили твое сердце и заставили мучиться, а только провожаешь кошельки покупателей веселым взглядом и ждешь, пока тебя с этой полки снимут и поставят в другое место, затем в третье и четвертое, и так до бесконечности. Потому куклы не грустят, а мне… грустно.

Маленькая девочка с огненно рыжей копной, собранной в аккуратную плетеную косу, растянулась на кровати перед недоуменно глядящей на нее сестрой и тихо зарыдала, ни говоря поначалу ничего, а только вытирая красные глаза кулачками и бормоча про себя что-то непонятное. В этот холодный ноябрьский вечер Хлоя собиралась немного почитать или быть может даже посмотреть фильм, брошенный на середине еще в прошлую пятницу, но… не смогла даже сдвинуться с места, а тем более возразить, услышав тихие детские всхлипы. Она осторожно положила голову Рэйчел себе на колени, не менее заботливо и по-хозяйски провела пальцами по сотрясающейся от всхлипов голове, а затем принялась ловкими движениями распутывать перекрещенные в витиеватом узоре пряди. И, стоило только основанию косы ослабнуть и рассыпаться рыжим ливнем по хрупким вздрагивающим плечам, юная Робертсон не сдержалась и быстро-быстро заговорила, то переходя на едва слышный шепот, то снова смешивая слова с очередным потоком горячих слез:

– Это же несправедливо, правда, когда человек, которого ты так сильно любишь, делает тебе очень больно. Но одно дело, если ты влюблен в него и им восхищаешься, чувствуешь только это и ничего больше, а есть другое, еще более сильное и непонятное. Что делать с привязанностью? Ее ведь нельзя убить внутри себя, не получится заглушить даже съеденной после обеда банкой сладкой шоколадной пасты… Знаешь, я ведь раньше никогда не думала, что шоколад не способен решить всех твоих проблем разом. И это ужасно, Хлоя, просто отвратительно, потому что я сидела в школьной столовой в полном одиночестве, ела ложку за ложкой, но впервые не чувствовала вкуса; не было больше восторга, какой обычно случается, стоит сделать что-то запрещенное или прежде недосягаемое, а теперь доступное. Нет, только не подумай, что я сейчас вру и специально выдумываю, чтобы ты меня пожалела, но… Шоколад, Хлоя. Когда это не помогало?

Девочка снова всхлипнула и перевернулась набок, так, что блондинка едва успела отстраниться от уже распущенных локонов, которые теперь просто держала в руках и успокаивающе прочесывала длинными пальцами. Малышка смотрела на свое хмурое выражение в настенном зеркале и думала, почему она так изменилась за эти ничтожные пять минут. Ведь мгновения назад зеленые глаза светились нескрываемой радостью и весельем, веснушки горели, подобно разбрызганным неловким движением пятнам краски – она отчетливо помнит, как бежала по лестнице вверх, затем перешла на неуверенный шаг и тут будто все разом переменилось. Восторг мигом исчезл, не оставив после себя напоследок даже легкой улыбки или учащенного сердцебиения, ушел незаметно, тихо, будто не появлялся вовсе. Огонек глубоко внутри погас, и Рэй сама не заметила, как на глаза навернулись непрошенные слезы, щеки побледнели, а линия губ метнулась книзу.

Она поняла это только теперь, лежа в теплых объятиях и раскрывая нараспашку свою душу, полную смятения, сомнений и не бывавших здесь ранее переживаний.

– Но ты лучше не говори ничего, пожалуйста, – осторожно попросила девочка и продолжила чуть более расслабленно, почувствовав легкий кивок неведомой силой мысли. – Иначе ничего не выйдет. Вот ты скажешь что-нибудь, а я уже не смогу как сейчас, так же честно и искренне… Просто слушай. Знаешь, а ведь, наверное, хорошо иметь такого друга, который будет только молчать в ответ на произносимые слова, изредка кивая и показывая, что не заснул и по-прежнему весь во внимании. А может и нет. Не знаю. В последнее время я уже ни в чем не могу быть полностью уверенной. Мне всегда казалось, что все люди хорошие, и каждый живет своей собственной счастливой жизнью. Бывают времена, когда и вправду тяжело, но в такие моменты на помощь приходят близкие и те, кому ты доверяешь почти как себе самому – в их заботе и растворяешься целиком, понимая, что так всегда будет и по-другому бывает трудно представить. Но… он был таким несчастным, Хлоя! Совсем один, в окружении только своего горя, сидел на полу и почти что рыдал; я вправду видела, что ему хотелось плакать. Хоть и не это было самым страшным; понимаешь, его глаза – как будто мертвые, равнодушные и такие чужие, страшные, что хочется выбросить из головы этот взгляд и не видеть больше. Прежде в них можно было разглядеть карюю теплоту, обволакивающую сердце как густой горячий шоколад или темный-темный кофейный напиток, а теперь… Смотришь и узнаешь вчерашнюю лужу на перекрестке, отражение сонного осеннего неба, а глубже пустота, поглощающая и печальная.

Старшая «леди Робертсон» уже не могла скрыть гложущее ее любопытство, а потому ласково положила раскрытую ладонь на рвано вздрагивающую грудь сестры и спросила коротко:

– О ком ты? Рэй, только не говори, что это…

– Джек Дауни, – холодно отчеканила Рэйчел, чувствуя, как простые и некогда привычные слова застревают в горле и вырываются оттуда жалким хрипом. – Тот самый Джек, который столкнулся со мной в коридоре и вынудил принести ему потерянную подковку – ты бы видела, как благодарно он улыбался! Тот самый, у которого в кармане ни цента, но мы все равно ели сливочное мороженое во время прогулок и безудержно хохотали над глупостями. Но сегодня я встретила другого Джека, подавленного и униженного, и ему совсем никто был не нужен. Я правда пыталась помочь, но… он не разрешил. Заперся в коконе собственного страха и не позволил к себе приблизиться. Я поняла одну ужасную вещь, такую неприятную, о которой я раньше совсем не задумывалась – чужая боль заразна. Словно микроб, она передается другому человеку, и тот испытывает печаль и угнетение, переживает все то, что и разносчик этой самой болезни. Мне кажется, я теперь тоже болею.

Рэйчел выжидающе посмотрела на сестру, будто бы этим жестом позволяя принять участие в тяжелом разговоре, но Хлоя не могла отвести глаз от детского расстроенного лица. Она потом расскажет об этом Мэтти или еще кому-нибудь из знакомых, быть может запишет ощущения в личный дневник, но сейчас мысли внутри беспорядочно спутались, подобно некогда заплетенным в прическу рыжим прядям, что в полумраке казались разлитым на кровать кленовым сиропом. Робертсон видела все, что ей было положено наблюдать, однако чужие печальные глаза чертовски плохо скрывали эмоции. В них плескалась бирюзовыми волнами грусть, несколько светлая, на вместе с тем становящаяся иногда темно-синей с примесью блеклой зеленой мути; они жили внутренним танцем, загорались во время жаркой речи невидимой никому искрой, а затем медленно потухали, прекращая кружиться в бешеной пляске и оседая мертвым грузом на блестящем паркете танцевального зала. Когда девочка отворачивалась, обращая после этого задумчивый взгляд на блондинку, та поражалась до глубины души. Этот зеленый мрак предательски завораживал и заставлял позабыть о страхе, ведь не могут быть у ребенка такие темные глаза.

Все же пересилив себя и снова обретя контроль над голосом, Хлоя чересчур весело спросила, полагая, что это поможет разрушить царящую в комнате атмосферу:

– Что ты чувствуешь к нему, пчелка? Неужели моей сестре пришлось влюбиться в этого эгоистичного самовлюбленного мерзавца, вгоняющего в тоску одним только внешним видом?

– Нет, тут другое, – оборвала ее Рэй и снова перевернулась на спину, становясь еще более грустной, чем прежде. – Сложно объяснить, когда на тебя давит кто-то, да я и сама еще не поняла… Это очень странно, Хлоя. Я не могу сказать, что люблю его как тебя или маму с папой, не чувствую того же, что испытывала к нашему мертвому коту или Джону из кружка по рисованию – значит, это и не любовь вовсе. Но между нами есть что-то большее, то, чего не бывает между обыкновенными друзьями, пусть даже лучшими, как мы с Тарой. Я чувствую какую-то привязанность, интерес и… искренне хочу сделать его по-настоящему счастливым.

Старшая Робертсон встала с кровати и подошла к столу, заваленному раскрытыми тетрадями и разбросанными в творческом беспорядке ручками, карандашами и цветными маркерами; ловко просунула руку под стопку с учебниками и выудила оттуда небольшую прямоугольную коробочку, надпись на которой едва читалась в тусклом свете ночника. Затем вернулась обратно, раскрыв упаковку и улыбнувшись при виде умостившихся там в лунках шоколадных конфет.

Кивком головы указала на коробку и сказала:

– Прежде, чем я кое-что у тебя спрошу, ты должна взять одну и сказать, что за вкус попался. Это важно, по крайней мере иначе я больше ни слова не скажу и лягу спать, а ты так и будешь мучиться в своих глупых сомнениях. Написано, что все конфеты разные, и угадать начинку почти невозможно с первой попытки. Сначала тебе будет казаться одно, и только потом ты поймешь, что вкус был совершенно иным – останется только удивиться, каким глупцом нужно быть, чтобы не понять этого сразу и не отличить, к примеру, банан от лакричной палочки.

Рэйчел с недоверием взглянула на коричневые круглые шарики, но все же потянулась к одному из них и приблизила к носу, пытаясь тут же почувствовать возможный аромат содержимого. Но посторонних запахов не было – только застывший шоколад, пахнущий шоколадом и, к великому удивлению, на него же походящий с виду. Девочка надкусила небольшую сладость, позволяя себе как следует распробовать нотки ореха, растаявшего в мягкой карамели, что-то тягучее и нежное, как загустевшее какао из самой лучше в мире кофейни, и не удержалась от довольной улыбки. Сестра тут же объяснила:

– Когда ты была еще совсем маленькой, мама часто возвращалась с работы в дурном настроении, и мы с папой ничего не могли с этим поделать, терпели и терпели каждое ее раздражение и постоянно хмурое лицо. Все начиналось с простого выкрика или жалоб, а заканчивалось ссорой родителей. Но потом к нам пришла какая-то странная женщина, наверное, мамина подруга или близкая знакомая, и поделилась с ней своим не менее странным секретом. Она сказала, что, чтобы не злиться и чувствовать себя лучше, нужно съесть что-нибудь сладкое, и все вновь встанет на свои места. И тогда мы завели отдельный ящик, в котором хранятся десерты к чаю и успокаивающие «вечерние» лакомства – по правде тебе скажу, не встречала лекарства куда более эффективного, чем добрый кусочек бисквитного торта перед сном или лимонный леденец с горячим чаем.

– Я уже не маленькая, чтобы ты рассказывала мне всякие глупые сказки. Задавай свой вопрос. И перестань общаться со мной, как с ребенком, потому что…

– Потому что ты уже давно выросла, – скривилась Хлоя и сделала сморщенное лицо, цепляя длинными ногтями еще одну конфету из пока еще полной коробки. – Если хочешь, я могу сказать, что от таких занятий портится фигура, и сладкое нужно вообще исключить из своего рациона. Или сделать вид, что мы обе важные персоны и обращаться к тебе на «вы», посочувствовать, вздохнуть и заключить банальные вещи – все твои проблемы временные, они рано или поздно разрешатся или забудутся, а потому тебе остается только сидеть сложа руки и надеяться на якобы исцеляющую силу времени. Но я не хочу так, понимаешь? Тогда потеряется та волшебная нить откровения, которая из недо-взрослых и недо-серьезных людей делает нас малыми детьми. Никогда не замечала, что старшие ведут себя по-другому, будто намеренно проводя между собой и нами жирную разделительную черту? Вычеркивают из своей жизни ночные сказки у костра, никогда не рисуют по вечерам, не говорят и глупостях и, наверное, уже забыли, каково это – искренне смеяться и радоваться. У них только работа и связи, а на прекрасное и удивительное места не остается; глядя на расцветающее вдали солнце, подобно восстающему из земляного плена пылающему обручу, они наблюдают только очередной восход, за которым последует напряженный день, полный суеты и обязанностей; держа в руках поздним вечером такую же коробку, посчитают калораж одной конфетки и отложат небрежно в сторону, убивая в себе соблазн в погоне за чем-то идеальным и недосягаемым… Хочешь быть, как они? Тогда мне останется лишь посочувствовать такому желанию.

Рэйчел удивленно насупилась, видимо, не зная, что на это можно ответить, но Хлоя ее опередила:

– Давай вернемся к тому самому вопросу, пчелка. Я не буду торопить тебя с ответом сию же секунду, могу ждать день или даже два, но ты должна будешь ответить мне честно или… разберись с этим хотя бы внутри себя. Подумай теперь: уверена ли ты, что Джек на самом деле несчастен? Может, тебе хочется так думать и быть единственной заступницей с невидимыми крыльями за спиной?

Робертсон даже вздрогнула от прозвеневших слишком резко в мягкой тягучей тишине слов, но затем заключила про себя как можно более ободряюще: «Она ведь шутит, правда? Как человек может быть счастливым и… так себя вести? Эти люди улыбаются чаще, чем моргают своими чудесными, наполненными светом глазами; они за милю излучают жизнерадостность и какую-то непонятную и необъяснимую для других любовь, которой сами до краев пресыщены, и теперь осторожно несут с довольными лицами, все же расплескивая незначительную часть в разные стороны и того не замечая… Они другие, и Джек совершенно на них не похож. Он задумчив, угрюм, и именно поэтому я пытаюсь добавить в его серую жизнь ярких красок, цвета и смеха, но… Вдруг это все правда, и он чувствует себя счастливым и вполне спокойным? Если моя искренность однажды растворится внутри него и не найдет отклика – окажусь ли я бесполезна? Нет, друзья так не поступают. Прекрати ныть, Рэй, иначе напридумываешь себе слишком многого, а оно тебе совершенно ни к чему. Он несчастлив. Здесь не должно быть сомнений, даже на самую малость секунды. Таким людям не нужно засовывать в себя еду насильно, наполняя ноющий живот сладостями и тем самым пытаясь приглушить рвущую изнутри печаль и тоску – они зажигают свечи холодными вечерами и нарезают кусочки волшебно пахнущего шоколадного торта, не прерывая шутливого спора о литературе или искусстве; раскладывают их по небольшим тарелкам, поливая сверху карамельным или кофейным сиропом, прибавляя щепотку кокосовой стружки поверх своего и чужого лакомства; а затем сидят долго-долго, наслаждаясь друг другом, созданным своими руками чудом и нотками горького шоколада в сочетании с крепким горячим чаем. Такие люди хранят старые фотографии глубоко в своем сердце, иногда прикасаясь к ним и заставляя черно-белые моменты слегка встрепенуться и наполнить душу ушедшей в прошлое радостью – вместо того, чтобы с болью в груди рухнуть в драгоценные воспоминания и забыться ими в страшной лихорадке, а после вынырнуть в реальность и возненавидеть ее всем своим существом. Они не скрывают своих чувств, потому как это бессмысленно, и для этих счастливчиков дружба, любовь и привязанность являются чем-то сладким, легким и таким простым, что от восторга кружится голова и теряется дар речи. Теперь я сомневаюсь даже в том, могу ли назвать счастливой саму себя – раньше все было куда проще. Пробежишься босиком по траве только что стриженной лужайки, и из груди рвется восхищенный крик; сделаешь глоток теплого какао и почувствуешь мигом, как это приятное тепло растекается по венам, смешиваясь с кровью и заставляя думать, будто в тебе течет не красная соленая жидкость, а шоколадный напиток зимы и уюта; откусишь краешек конфеты, расплываясь в чудесной улыбке от одного только вкуса, будь то освежающая фруктовая начинка, мятные крупицы или дробленые зерна ореха, смешанные с нежной сладкой нугой или сливочным кремом. Ведь раньше этого всего с лихвой хватало, чтобы смело назвать себя счастливым и убежать прочь от серьезных раздумий и плохих мыслей, а сейчас… Все стало слишком сложно для человека – не так уж и много солнца в картине плачущей осени, еще меньше любви и ласки, способных согреть в самый холодный дождь, мало веселья… и прежней жизни становится недостаточно, будто людям нужно то, чего они сами понять еще не в силах».

– Я не знаю, прости… – попыталась оправдать себя девочка и поспешила перевести тему, чтобы только не чувствовать этого исполненного жалостью и сочувствием взгляда. Она демонстративно взяла еще одну сладость из наполовину опустошенной коробки и спросила неуверенно:

– А как вообще ты относишься к этому тайнику с десертами? Не думаешь, что неправильно прятать все самое вкусное и замечательное подальше от глаз, в глухую темноту кухонного ящика?

– Нет, – просто отозвалась Хлоя, не заметив, что сестра ее уже не слушает и медленно погружается в мрачную задумчивость. – Наверное, это прекрасно, иметь такую штуку. То есть, когда тебе очень грустно или плохо, стоит только протянуть руку и получить свою порцию счастья. Разве не чудно придумано?

Девочка слабо кивнула, не сразу вникнув в суть сказанных ей слов, и вдруг осознала: она не чувствует никакого вкуса. Будто судьба решила сыграть с ней шутку и оставить конфету без своего секрета; Рэй механически жевала, а вишневый сироп с миндалем казался ей пустым и совсем не сладким. Потому на тихое предложение блондинки выпить немного чаю в этот поздний час она несколько грубо ответила:

– Не сегодня. Не будет чая. Давай просто ляжем спать и сотрем из памяти этот ужасный день.

Рэйчел вернулась на свою кровать, свернувшись калачиком и думая обо всем сразу, но не умещая мыслей в горячую голову. Свет в комнате Робертсонов погас, и Хлоя не могла увидеть одну маленькую прозрачную слезинку, застывшую посередине веснушчатого поля, как беззвучный крик в раненой детской душе.

Глава 24

Холодно… Джек почувствовал это каждой клеточкой своего продрогшего тела, ощутил, как ледяные когти нежно обнимают за плечи и спину, царапают щеки и наполняют ребра своим колючим дыханием, выбивая из легких последние частицы хранившегося там тепла. Этот жуткий мороз пробирался в самые потаенные места, отчего мурашки покрыли руки вплоть до ладоней, а крупная дрожь уже охватила промерзшего до костей парня. Один из самых холодных дней за весь ноябрь этого года, да и, вполне вероятно, всей будущей зимы тоже – лишенная снежного покрывала земля ночами впитывала в себя мороз, а после отдавала его обратно, как бы привлекая внимание к своей наготе и заставляя спешащих прохожих еще глубже прятать носы в воротники курток и пальто. Все замерло в непонятном ожидании то ли приближающегося чуда, то ли первого снега.

«Как будто сугробы смогут что-то изменить», – хмыкнул про себя Джек, обнимая тело руками и переступая с одной ноги на другую в жалких попытках разогнать застывшую кровь. «Люди ждут зимы, как какого-то волшебного знака свыше. Будто прежде ты был несчастлив, а с наступлением холодов и грядущего Рождества вдруг изменишься и по-другому начнешь проживать те же безрадостные дни. Хотя, им нужно верить, чтобы не сойти с ума – в нечто прочное, надежное, что никогда им не изменит и будет вселять уверенность и надежду с каждым последующим годом. Пусть лучше это и вправду будет зима. Так удобнее и гораздо спокойнее».

Однако, Дауни не мог больше испытывать прежний восторг от падающего снега или устанавливаемой на городской площади огромной мохнатой ели, которая так и грозила заслонить собой солнце или лунный свет полностью – это было просто невозможно, потому что при виде нового в памяти всплывало еще не пережитое старое. Брюнет смотрел на заполненные колбасами, сырами и аппетитными пончиками прозрачные витрины и вспоминал, как будучи еще совсем маленьким готовил праздничный стол для своих первых гостей. Под чутким маминым присмотром нарезал тонкими ломтиками яблоки, кружки апельсинов и выкладывал все это как можно аккуратнее на круглую большую тарелку, придавая особое значение каждому кусочку так, чтобы все в конечном счете было идеальным. Как готовил перед праздником пиццу, кромсая сосиски и огурцы и обильно поливая лепешку огненно-красным кетчупом, а спустя час детской радости не было предела, когда из духовки вытаскивали румяное блюдо, разносящее дивный аромат в каждую из комнат дома. Теперь Джек старался обходить подобные лавки стороной и лишь изредка бросал на них печальный задумчивый взгляд, борясь с внутренним желанием хотя бы еще разок погрузиться в чудесный мир ушедших иллюзий.

Он понимал, что глупо

цепляться за ушедшее, перенося его в настоящую реальность, порой даже смешивая с ней в надежде получить совершенную картину

избегать подобных вещей и заранее предвзято относиться удивительному празднику, однако что-то внутри тревожно замирало, стоило только запаху печеной утки коснуться красного от холода носа. И это самое что-то твердило упорно: «Как ты можешь радоваться, неужели не помнишь всего того, что было раньше? Как ты был счастлив в окружении любящих тебя людей, как все казалось нескончаемой сказкой, пахнущей карамелью и теплыми зимними носками – вспомни и сожмись от внутренней боли, потому что этого не вернуть. Ты обречен на вечное несчастье, хотя, кто бы мог подумать, что и хорошее иногда заставляет замечательных людей горько плакать».

Но Джек бы и рад отдать все, только бы ничего не чувствовать, ни радости, ни восторга, потому что все знают – вслед неминуемо движется плохое, то, чего не избежать, если ты действительно живешь и существуешь среди прочих людей. Оно тянется незаметно, позволяя наполнить опустошенное сердце эмоциями и насладиться столь сладким подарком, а после врывается внутрь и высасывает все подчистую, чтобы оставить после себя хаос и развалины. Но нужно время, бесконечные минуты страдания, угнетения и серой грусти, чтобы все последствия саморазрушения сошли на нет, и масса руин превратилась в идеально чистое поле, а потому парень начал искренне бояться этой радости. Зная, что будущее причинит боль, ты не можешь ждать его с той же улыбкой на лице – так или иначе она растянется в сомнительного вида гримасу, если только не исказится в ужасном испуганном выражении – Дауни решил не чувствовать ничего, кроме холода улицы.

Наконец, двери какого-то темного многоэтажного дома нехотя распахнулись, выпуская наружу укутанного в длинный серый шарф Джона, и с грохотом захлопнулись снова, оставляя двух молодых людей в неловком молчании. Картер оценивающе оглядел своего знакомого и спросил как можно более участливо, хотя в его голосе так и сквозила издевка:

– Привет, как ты? Слышал, тебя отстранили от занятий на время…

– Все нормально, – оборвал его брюнет и нетерпеливо сделал сначала один шаг назад, а затем вернулся в начальное положение, пытаясь хоть как-то отогреть окоченевшие ноги. Кончиков пальцев он уже давно не чувствовал. – Что-то срочное? Холод жуткий, я уже давно здесь стою.

– Нет, точнее, немного. Ничего особо важного или поспешного, просто… неужели я не могу провести время в компании своего друга? Что скажешь? Старина Джон угощает.

Джек вздрогнул, в то время как четыре буквы чужого имени, словно лезвие, прошлись по щеке и оставили на бледной коже крупные невидимые царапины, но ноющие и саднящие при малейшем прикосновении порезы сохранялись на юношеском лице в течение долгих месяцев после встречи. Было и больно и жутко одновременно, а потому парень поспешил коротко согласиться и избежать этого изучающего недоброго взгляда.

Они шли. Достаточно долго, огибая одну улицу за другой, теряясь в бесконечном множестве развилок и поворотов под охраной тусклого фонарного света и чужих голосов запоздавших прохожих. Кто-то из них жаловался в телефонную трубку, излишне жестикулируя из-за, видимо, испорченного пирога с черникой для ужина; одна женщина в несколько измятом темно-синем пальто что-то напевала себе под нос, легонько раскачивая в правой руке связку ярких, как солнечные крошки, апельсинов; другие проходили мимо, потирая озябшие руки или кашляя в вовремя подставленные ладони – мир жил в неугомонном движении даже поздним вечером, когда, казалось бы, все уважающие себя приличные люди пьют чай и неспешно обсуждают политику. Юноша всегда не понимал их, и, когда отец в честь приезда какого-нибудь кузена брал его на вечернюю прогулку, думал про себя: «Какие они смешные! Разве это не скучно – проводить вечера в четырех стенах, как в большой человеческой клетке? Тратить их на ненужные разговоры или чтение, на карты, телевизор и прочую бессмысленную чушь, зная, что там, за окном, убегает жизнь в шуме автомобилей и свете ночных огней, проносится мимо, растворяясь в свежести вечерней суеты города? Разве не лучше будет идти вдоль бесконечной асфальтированной дороги, ощущая исходящий от земли жар, и смотреть на звезды, запутавшиеся в клочках темного неба, упросить папу купить еще одно мороженое, «последнее в твоей жизни», но быть уверенным в том, что таких рожков будет сотни и десятки тысяч самых разных и вкусных. Шагать по улице, уплетая лимонное желе или пломбир с шоколадной начинкой и слушать, смотреть, удивляться тому, как все просто и в то же время странно в этом засыпающем дне уходящего лета». Так и сейчас в окнах безмолвных домов вспыхивал свет, переплетались в танце лишенные лиц тени, а два парня пробирались навстречу ледяному ноябрю к чему-то недостижимому, сохраненному в одних только мысленных образах. Чем больше они углублялись в темные закоулки Бостона, тем пустыннее становились улицы, темнее путь, а Джон все больше и больше горбился или вжимал голову в массивные плечи – Джек этого не мог разглядеть, следуя за парнем и видя перед собой разве что очертания ссутуленной спины.

– Почти пришли, – откликнулся он, и Дауни позволил себе один-единственный облегченный вздох, тут же исчезнувший в воздухе в виде белоснежного облачка пара. Они прошли еще немного вперед, пока между невысоких построек, напоминающих больше гаражи или заброшенные кладовые, не показалась цель их позднего путешествия. Воткнув металлические болты-лапы в землю, наполовину утонув в ворохе никем не тронутых листьев, слипшихся с грязью и травой в единую отвратительную массу, прятался старый автомобиль без колес, но с ободранными бежевыми дверями. Эта громадина, затесавшаяся в скопление ржавых крыш и тяжелых замков, казалась чем-то ненастоящим и неестественным, будто кто-то случайно нарисовал на листке бумаги лишь очертания – небрежно черканул острые края, вывел корпус, лишенный плавных изгибов, грубым штрихом обозначил квадратики окон – и вот эскиз ожил перед изумленными глазами художника, такой, каким он и был изображен точеным карандашным грифелем, со все небрежностью и незатейливостью. Джек смотрел прямо перед собой и не мог выдавить не единого слова, застыв в нерешительности перед сплавленными между собой кусками металла с запеченным внутри, но наверняка уже изжившим свой век, двигателем. Картер почесал затылок и усмехнулся в пустоту вечера:

– Да, знаю, о чем ты подумал. Но не относись к этой малышке так серьезно. На самом деле за долгие годы благодаря ей спаслась не одна жизнь. Раньше она принадлежала моему отцу, пока какие-то уроды не открутили нам колеса и не скрылись в неизвестности – если бы видел хотя бы пятки этих подлецов, догнал бы и… Словом, вряд ли эти ребята смогли бы после унести еще что-нибудь в своей жизни. А так место отличное. Знал бы ты, сколько народу засыпало в свое время на этих сидениях…

Джек дунул на окоченевшие руки и вдруг ясно представил все то, о чем парень поведал ему в нескольких фразах. В истерзанном воображении появились новые картины, сменяющие друг друга одна за другой, как кадры старой фотопленки в мерцающих лучах проектора. Он увидел этот же автомобиль, только чуть более новый и свежий, поставленный заботливо на четыре белоснежных кирпича, и почувствовал летний жар, который тут же охватил тело, бережно обнимая продрогшую спину – а внутри трое мальчишек, и случайный прохожий заметит лишь темные тени растрепанных голов. Улыбнется каким-то своим мыслям и пройдет дальше, так и не узнав, что дети прислонились к холодной коже и шепчутся о чем-то, передавая друг другу бутылку ледяного лимонада, а иногда просовывая руку в огромную пачку с конфетами, чтобы бросить очередную тянучку в рот и снова стать частью прерванного разговора. Дауни подошел ближе, заглядывая внутрь салона через темное стекло задней двери, и вообразил на миг нечто другое: живо перед ним появились те же юноши, но года на два или три старше. Вот они раскладывают в центре салона стопку разноцветных карт, замасленными пальцами извлекают из карманов мятые купюры, блестящие и уже потемневшие монеты, болтики, значки, металлические шарики и прочий хлам, судьба которого определится здесь же под жадными глазами каждого из игроков.

Взгляд на сиденья – ведь, наверняка, Картер приводил сюда своих самых податливых подруг, которые если и не умны или искренни, то чертовски хорошо целуются и смешно надувают подкрашенные губки. Джек перевел затуманенный взгляд на своего спутника, возившегося с ключами у водительской двери, и представил, как тот сливался в едином движении с прекрасными девушками, каждая из которых считала себя особенной и незаменимой, не понимая и не догадываясь даже, сколько потерявших значение слов услышала эта самая машина, сколько блаженных мгновений и секунд успела впитать в себя, и все это время смиренно молчала, не в силах поведать миру о происходящих внутри нее историях. Как женские острые ногти оставляли на кожаной обивке рваные борозды, будто отметины собственника, обозначающие его давно забытое присутствие; а в скрытых от даже самых внимательных глаз щелях и лазейках – память десятилетий, сохранившаяся в куче оберток, пепла, пыли, зацепившихся за угол темных и светлых волос, обрывков бумаг и изорванных краях пропускных билетов… И эта самая машина бережно хранила каждую забытую или намеренно оставленную там вещицу, смиренно оставаясь в одном положении, впившись выступами ржавых деталей в промерзшую до самой глубины землю.

– Мне тут должны были оставить кое-что, – нарушил тишину Картер, все же справившись с дверью и поспешно заводя двигатель. – Сейчас прогреется, и посмотрим.

Дауни не обратил внимания на произнесенные будто случайно слова, непонятно к кому обращенные, и вздрогнул еще раз, когда автомобиль тяжело вздохнул. Зарычал чуть приоткрытый капот, все задрожало и налилось странной силой – казалось, прямо сейчас стоит прикоснуться легонько к педали газа, и машина взлетит в воздух, разрывая пыхтением безоблачную черноту неба. Однако, она осталась на своем месте и сотрясалась в теплом урчании.

«Я чувствую себя ребенком», – удивился про себя брюнет, погружаясь в пока еще ледяной салон, но уже отмечая движение нагревающегося воздуха каждой клеточкой тела. «Или нет, по-другому – не могу снова стать тем взрослым, который стоял у подъезда в ожидании Джона и прятал руки в карманы куртки. Эта часть моего существа будто осталась где-то между переплетениями слабо освещенных улиц, в душном сумраке, совершенно отделившаяся и на время спокойно забытая, а на ее месте сидит ребенок, который радуется всему, что только видит вокруг себя. И ему хорошо на душе, его ничто не волнует так, как волновало бы другого, и каждая мелочь расцветает в детском воображении, принимая новые формы и очертания. Раньше отец пару раз возил нас с мамой в горы: мы собирали с вечера корзинки с всевозможными сладостями и сэндвичами, разводили в термосах чай и отыскивали словно из-под земли огромные мягкие пледы; долго тряслись в пути, (я спал, пока родители о чем-то едва слышно шептались под мелодию местной радиостанции); а затем, уже расположившись на каком-нибудь удобном уступе с изумительным видом на окрестности, пели песни, смеялись и чувствовали себя самыми счастливыми людьми на всем свете. Тогда мне казалось, что два литра чая на трех человек – самое то, что нужно для чудного дня в не менее чудном месте. И потом, спустя дни или месяцы после этого замечательного уикенда, я забирался в папин автомобиль, заводил его дрожащей рукой, включая какую-то музыку, прислонялся к двери и засыпал с мыслью о том, что вот-вот чья-то заботливая рука потреплет по голове, ласковые голоса окликнут меня, все еще сонного, и мы снова окажемся в горах и будем пить много-много чая, как будто больше никогда не сможем его попробовать».

Но вслух Джек ничего не сказал, а только не отрываясь смотрел на Джона. Тот потянулся рукой в сторону задних сидений и выудил откуда-то аккуратно свернутый зеленоватого цвета пакет – тут же запахло дымом и гарью, будто эту самую заначку целую ночь коптили в черном-черном дыму. Но Картер позволил себе улыбнуться:

– Нужно иметь таких друзей, Джеки, чтобы ты всегда мог получить что-то недоступное и быть благодарным. К примеру, это «чудо» мне оставили не просто так – сможешь угадать, кто?

Дауни помотал головой из стороны в сторону, и раскатистый грубый смех футболиста заглушил собой даже шум ворчащего двигателя.

– Щедрость со стороны Джареда. Говорят, они с Оливией повздорили из-за тебя – помнишь, правда ведь? Не скажу, что сильно, но на следующий день наш дружок принес мне ЭТО и попросил о небольшой услуге касательно того случая. Признаюсь честно, уж такого от нашей малышки Честерон я не ожидал…

Джек почувствовал, как внутри него что-то тревожно вскрикнуло и задохнулось в облаке клубничного табака, дурманящего и слишком сладкого, чтобы молниеносно выветриться из памяти. Он почувствовал и страх, и одновременно с тем жгучее любопытство, граничащее с чувствами вины и жгучего стыда. Хотел было начать бесконечно долгое откровенное оправдание, но смог выдавить только хриплое:

– Что он сказал тебе? Я…

– Ты слишком упрям, Джек, – оборвал его парень и достал из пакета склеенный блок из десяти небольших банок с пивом. Осторожно поставил перед собой и невозмутимо продолжил, ничуть не изменившись в лице. – Но я скажу тебе – ведь в этом есть какой-то смысл, правда? Я должен дать тебе понять, что за даже самые нелепые шутки в следующий раз может последовать неприятность, иногда незначительная, но в любом случае для тебя не самая лучшая. Не стоит лезть туда, где тебе не рады, приятель. Отложи на будущее, потому что таких, как наша красотка Оливия – тысячи, а драгоценная шкура всего одна, правда? Тем более глупо было бы променять чудную компанию друзей на кукольные глазки и пустоту в черепной коробке.

Дауни постарался сделать вид, что полностью с этим согласен и даже кивнул для большей убедительности – вот только сам не понял, кого хотел таким образом обмануть. Хотелось замахнуться и что есть силы ударить по самодовольному лицу сидящего около него парня, усмехнуться и бросить с победной улыбкой: «Ты никто, как и те люди, которых так смело обзываешь своими друзьями. Думаешь, Джаред или Гарри привязаны к тебе хоть на самую малость? А Ли? По-моему, вы все что-то скрываете – скелет, который прячете общими усилиями, и эта самая тайна никому из вас не дает покоя. Вот только мне ничего этого не нужно. Ты умрешь, Джон Картер, так и не узнав настоящей дружбы, потому что никогда не будешь ее достоин».

Но Джон будто по глазам прочитал все проносящиеся в юношеском сознании мысли. Немного изменился в лице, но ничего больше не сказал, а только грубым движением разорвал просвечивающую упаковку и бросил одну банку пива брюнету, а другую взял себе и открыл с глухим щелчком. В неприятной пустоте машины этот звук казался слишком неестественным, будто его на самом деле здесь нет, но он родился в головах обоих «друзей» одновременно, по-разному ими услышанный и воспринятый.

– Давай поговорим, что ли? Мы же не просто так сюда пришли. Расскажите о своих планах на будущее, мистер Дауни, и что-нибудь еще, а я послушаю и сделаю выводы. Глупо было бы просто пить и молчать. Я жду.

Джек аккуратно открыл свою банку и сделал первый быстрый глоток, желая собраться с бегущими прочь мыслями и лишнюю секунду побыть в замечательной тишине, которой так мало и вместе с тем много в бесконечной длине вечера. Алкоголь мгновенно разнесся по застывшим венам, разогнал кровь, наполняя тело спокойствием и непонятной силой, и заставил карие глаза возбужденно блеснуть в спрятанном от всего мира полумраке. Джек не произносил вслух, что никогда ничего подобного раньше не пробовал, да это и не нужно было – эмоции захлестнули разом, и все вокруг заиграло со вторым глотком в новых красках, будто совершенно другие глаза смотрят сейчас на иную реальность, необычную и отчасти тоже прекрасную. Здесь тени были совсем другими, как нарисованные чьей-то умелой рукой и ею же растушеванные; небо превратилось в бескрайнее полотно с рассыпанными по нему бледными бусинами молочного цвета; все преобразилось, нужное стало ярче и отчетливее в темноте, а прочее незаметно растворилось в сумраке; и эти новые ощущения не были ни с чем сравнимы, хотя казались ранее глупостью. В детстве, когда на празднование Рождества к семейству Дауни приезжали погостить какая-нибудь старая родственница или близкий друг родителей, кто-нибудь привозил бутылку лимонада для ребенка, и все уверяли, будто это самое настоящее шампанское, которое взрослые не пьют потому только, что оно особенное, а с возрастом уже не чувствуется вкус. И мальчик радовался напитку, как самому желанному в мире подарку, ведь ему казалось, будто в поднимающихся кверху крошечных пузырьках газа заключено какое-то волшебство, понятное только детям – он довольно жмурился и залпом выпивал полстакана, ощущая на себе дыхание зимы и сбывающегося в праздничную ночь чуда.

Только теперь вкус был несколько другим – горьковатым и сбивающим с толку, сродни прогнившей листве, лежавшей у порога с самой осени, или легкому пьянящему туману, который не ощущаешь на языке, а замечаешь его потом, когда воздух растворится в легких и принесет ожидаемое наслаждение. Дауни пил, не останавливаясь, в то время как Джон уже хотел было тронуть его за плечо, но тут парень сам резко остановился и заговорил не своим вовсе голосом:

– Ты про это будущее, Картер? Которое произойдет почти что сейчас, но стоит только подождать секунду, как оно уже обернется настоящим и исчезнет вдалеке безымянным отголоском, недосягаемое и невозможное на самом деле? Или о том, про которое твердят хором взрослые? Что ты хочешь услышать?

– Пожалуй, все сразу, – лениво отозвался юноша, откидываясь в кресле назад и делая еще один глоток из стремительно пустеющей банки, отливающей в темноте чем-то серым.

– Допустим, сегодня ты просто хочешь послушать всякий бред, может даже без смысла и глубокой идеи, а я тебе его расскажу – иногда человеку нужно сказать чушь, чтобы потом были поводы для смеха над некогда сделанным. И пусть это и вправду будет будущее, ведь в таком случае я совру не только себе, но и тебе тоже, – Дауни на мгновение задумался, замечая, как нить размышлений постепенно от него уползает, и влил в горло все оставшееся, жмурясь и прикрывая ладонью рот. Тут же в руку ему легла еще одна точно такая же банка. Картер состроил внимательное лицо. – Вот мне всегда было искренне интересно посмотреть в глаза тем людям, которые пишут книги о таких, как мы. Заканчивают какую-нибудь главу фразой: «Мне бы только дожить до завтра, не умереть и не сойти с ума от мерзкого одиночества. Тогда день будет прожит не зря». Но что они имеют в виду? Да и понимают ли вообще, о чем пишут? Как будто все мы коротаем свои дни и просто-напросто пытаемся выжить в водовороте жизни, а о будущем и думать нечего.

Джек подавился словом и выпил сразу полбутылки, обдумывая все беснующееся в горячей голове, чтобы создать хотя бы отдаленно понятные и логичные предложения. Однако, что-то внутри восставало против этой затеи и заставляло только думать, собирать дрожащими руками хаос из падающих домов, а после в бессилии отступать назад, глядя, как рассыпаются в пыль кирпичи и крошатся черепицы. Посреди этого рушащегося города – мальчик в смешной желтой кепке, испуганный, прижимает к себе небольшую корзинку с шоколадными печенюшками и кричит во весь голос, надрывая детские связки до тихого хрипа. Джек бросается к нему, пытается прикрыть от летящих потухшими метеоритами обломков, а вместо этого сам оказывается похороненным под душным завалом. И теперь куда не посмотри – везде только пепел, мел и сотни тысяч мелких осколков стен, стекол и фарфоровых чайников. Парень чувствует, как стекло впивается в кожу, стоит только вздохнуть или слегка пошевелить пальцем, поворачивает в надежде голову и встречается взглядом с мертвыми стеклянными глазами ребенка. Бледное пыльное лицо навсегда застыло, ресницы приветливо распахнулись, будто кто забыл на полу свою куклу, пустую и изнутри мертвую человеческую игрушку…

– Сначала я хотел быть рыцарем, – брюнет улыбнулся сам себе и тихо продолжил, – но папа сказал, что это невозможная цель, и от нее лучше отказаться. Затем я стал много читать – нет, мне казалось, что я могу прочесть все книги в домашней библиотеке разом, за один вечер, и не устану нисколько – пока не понял, что написанное на страницах отличается от действительности слишком сильно. И тогда мне захотелось написать свой рассказ, но такой, чтобы в нем все точь-в-точь совпадало с тем миром, который мы видим за окном, просыпаясь по утрам и засыпая поздним вечером. Я даже сел за бумагу и, кажется, весь вечер просидел перед стопкой чистых листов, а после заснул прямо с карандашом в руках. Пожалуй, это одно из самых лучших описаний моей целеустремленности. Потом школа, где мне услужливо навязали то, чего я хочу добиться в жизни и к чему должен каждый день идти, и вот, наконец, оно – будущее. Кто знает, может, будучи маленьким мальчиком, я украдкой мечтал сидеть в полуразвалившейся машине и пить ледяное пиво с едва знакомым мне человеком, правда, уже не помню об этом.

Парень осушил вторую банку и уже было машинально потянулся в сторону разорванной полупрозрачной упаковки с другими, как тяжелая рука вцепилась ему в запястье и крепко сжала. Из темноты злобно сверкнули чужие глаза, и на мгновение Джек забыл, как правильно нужно дышать, и проклинал себя в мыслях за неосторожность. Однако, Картер тут же смягчился и сам подал «другу» очередную порцию напитка:

– В этом автомобиле много чего говорят, понимаешь? Даже самые страшные и откровенные вещи, о которых бы в иных обстоятельствах не обмолвились ни в коем случае… А я, наверное, укачу отсюда, если смогу – вот и все будущее, которое ты так прекрасно описывал. Унесусь из проклятого Бостона и забуду к черту этих людей и эту жизнь, как будто ничего и не было. Да, такое я себе желаю в последующие несколько лет – собрать чемоданы и рвануть как можно дальше, проводя ночи напролет в барах с ослепительными девушками, ограбить кого-нибудь и податься в бега, колеся по пустыне и изредка заглядывая в придорожные мотели. А сейчас… Как ты там выразился: «Просто бы пережить этот день и не о чем больше не думать».

Джек одобряюще закивал головой, и они долго еще сидели в полной тишине, изредка нарушаемой только короткими глотками и хлюпаньем от прикосновений губ к железному кружку банки. Пытались что-то сказать, но предложения переплетались между собой в одурманенном алкоголем сознании, не желая становиться связными и понятными, а потому и молчание было неловким – начиная говорить, оба заикались на первых же словах и бросали это дело, как бы оправдываясь и глупо улыбаясь самим же себе. Дауни впервые ощутил всем телом странную легкость и слабость, будто все кости, мышцы и органы бережно извлекли невидимыми руками, и заполнили образовавшуюся пустоту обыкновенным воздухом. Голова его уже не слушалась, подчиняясь чему-то другому и неизвестному; стало невыносимо душно и в то же время открыть окно никто не спешил.

– Как ты думаешь, – лениво промычал брюнет, оставляя жалкие попытки пустить внутрь салона холодное дыхание осени, – какой смысл том, что мы сейчас делаем? Это же как самая настоящая зависимость, с которой ней справиться. Хотя, признаюсь честно, твое пиво сегодня – первое за всю мою пока еще короткую жизнь, и я уже могу кое-что заключить. По-моему, в таком состоянии нужно просто молчать и смотреть на звезды, потому что это единственное, не способное вызвать осуждения. Подумай только, ведь если стиснуть девушку на какой-нибудь вечеринке, или разбить витрину и в веселом вихре исчезнуть вместе с кучей украденного – вина очевидна, а так… Подойдет к нам незнакомец и заглянет пытливо в глаза, выискивая в них что-то такое, нужное и понятное только ему одному и спросит с подозрением, что мы забыли здесь в такой поздний час, а мы ему смело: «Смотрим на звезды, сэр. Вы же не прикажете нас за это повесить?» Он покосится с насмешкой и уйдет прочь, а мы будем пьяны то ли от двух с половиной бутылок, то ли от глубины и черноты космоса…

Джек мечтательно вздохнул, не заметив сначала, что Картер давно уже не слушает его бессвязного бормотания, а уткнулся головой в край кожаного сиденья и забылся беспамятным сном, все еще сжимая ослабевшей рукой драгоценную банку. Парень посмотрел на него в недоумении, но не стал больше ничего говорить, вместо этого расслабленно откинувшись назад и невольно при этом застонав. Голова отозвалась легким уколом, а внутри как по команде беспокойный водоворот событий, образов и воспоминаний начал смешиваться с пустотой, разделяясь и образуя какие-то отдельные проплывающие в тумане куски. Джек попытался даже прищуриться и ухватиться за убегающую вдаль женщину в прекрасном белом платье, но оступился и полетел в неизвестность, отчаянно размахивая руками и что-то жалобно выкрикивая осипшим голосом.

Он все падал и падал вниз, в ядро бесконечной пропасти, и не мог ничего сделать. Все вокруг стало одной сплошной иллюзией, рассыпалось в песок, стоило только на секунду поверить, протянув кончик пальца, и парень уже не мог понять, что происходит с ним на самом деле. Он почувствовал запах дорогого и раздирающего сердце детства, вкус жареных лепешек из самой сладкой кукурузы во всей Америке и стаканы яркого апельсинового сока, посмотрев сквозь которые, можно увидеть красоту сохранившегося в каплях лета. Затем все пространство заполонил горячий шоколад и огромные шары попкорна, лопающиеся от одного только взгляда, и Джек захлебывался в густой обжигающей шею массе, барахтался изо всех сил, но погружался еще глубже, к самому несуществующему дну. Правда, стоило ему сделать последний, как тогда казалось, в жизни вдох, и вот он уже посреди бескрайнего луга; плечи и спину обнимает легкое хлопковое платье, на самом деле напоминающее свежую утреннюю простыню, по волосам струится рыжий огонь, и мальчик бросается в сторону, когда глядит на свои тонкие руки и недоверчиво перебирает длинные пряди. На смену легкому шоку и удивлению приходит ощущение внутреннего спокойствия и счастья, которое невозможно было ничем перекрыть и перестать чувствовать сдавливающую грудь радость. Джек стал маленькой девочкой, смеющейся посреди поля васильков и невысоких тонких колосьев; превратился в Рэй, которая шептала «люблю» в нагретый солнечными лучами воздух, а в ответ получала нежные поцелуи играющего ветра; вдыхала цветы и расплывалась в блаженной улыбке, как будто в этом всем был особый секрет. И он навсегда запомнил это невидимое и фальшивое ощущение раскованности и полета, словно в твоих жилах течет теперь не тяжелая смердящая кровь, а свежий полупрозрачный сок лайма, пропитанного светом.

Джек сделал еще один вдох и закружился снова, уже не разбирая моменты на отдельные части, а только бегло пропуская их мимо себя, позволяя умчаться прочь и уступить место огромному множеству других странных образов. Маленькая рыжая девочка так и осталась стоять посреди поля, в то время как сам брюнет отделился от нее бестелесным облаком, и лучистая улыбка застыла бы на веснушчатом лице на долгие минуты и даже часы, но вдруг сжалась в тонкую линию, подведенную ярко-красной губной помадой. Детское выражение приобрело более серьезные очертания: милые щечки превратились в симметричную линию скул, нос вытянулся, а волосы рассыпались шоколадными кудрями на приподнявшуюся грудь. Теперь уже Кэтрин Джонс вызывающе смотрела на парня, тянула к нему руки, но со смешком отступала назад, стоило только парню сделать малейшее движение навстречу.

Джек из последних сил открыл слипающиеся глаза и огляделся в поисках всего того, что только что видел вокруг себя; хотел вдохнуть еще раз те же запахи и собрать их руками в одну большую кучу, дать каждому название и обозначить аккуратно вырезанной этикеткой в стеклянном сосуде. Вот только единственное, что можно было услышать или почувствовать в окружающем сумраке – оглушительный мерзкий храп и невыносимую вонь от опустошенных банок с пивом, которая так и била в нос, норовя заполнить собой даже затуманенную голову.

Но Дауни было уже глубоко безразлична гадкая вонь, которая за долгую ночь наверняка впитается в мягкие кресла салона и надолго там останется сродни тем фантикам и царапинам – то же воспоминание среди тысячи других, составляющих вместе единый храм памяти. Он не чувствовал ничего, потому как видения внезапно его отпустили, столь неожиданно, как и появились; Джек захлебнулся чернотой и не мог ни о чем другом думать, кроме как о ней, вглядывался до темно-фиолетовых кругов перед глазами, но так и не разглядел ничего в кромешной тьме. Затем его оставили звуки и запахи – медленно потеряли прежнюю силу, все отдаляясь, пока вскоре не стали тихими и едва ощутимыми. Приходилось подолгу вслушиваться, чтобы распознать где-то знакомый смех или шуршание ветра в предрассветном тумане – все ускользало, словно задели случайно клавишу, и теперь окружающий мир прекрасного теряет по одной свои краски, рассыпаясь прямо перед любопытным гостем. Но вот умолкло даже рычание старого двигателя, и все погрузилось в полную тишину, пугающую и напряженную – как бы парень не кричал и не раскрывал рот, любое слово поглощалось ей, терялось и, наконец, тоже исчезало в неизвестности. И Джек рыдать хотел от отчаяния.

Он сделал еще одну жалкую попытку привстать или даже убежать прочь из этого ужасного места, нестись вперед по ночным улицам как можно быстрее, оставляя за спиной темную пустоту и полное отсутствие ощущений – и рухнул обратно, утыкаясь носом в гладкую кожу. Почувствовал, что пропадает из реального мира вместе с чувствами и десятками некогда живых образов; умирает, а на щеке застыл легкий, почти невесомый поцелуй, подаренный детскими губами и пропитанный запахом маковых зерен. Джек улыбнулся, теряясь в этом сладком дурмане, и забылся в беспамятстве, не отличая его от спокойного желанно сна. Машина по-прежнему тихо урчала, разрезала ночной шум улиц ритмичной дрожью, а он прислонился к двери и мирно сопел, скованный жарким объятием ноябрьской ночи, опустошенный изнутри, но пока еще отчасти счастливый и этого не понимающий.

Глава 25

С того самого дня прошло два других, ничем особо не примечательных по своему содержанию. Правда, Джек навсегда теперь сохранит в голове несколько важных мыслей, которые пришли к нему так некстати и заставили даже на мгновение замереть на месте прямо посреди школьного коридора и напряженно вслушаться. Внутри все еще немного кипело и ныло после недавней ночевки и выпитого количества пива – парень не мог разделить сваленные в кучу пустые банки, а потому просто продолжал существовать с тупой пульсацией прямо посреди мозга, в его глубине, будто туда что есть силы втиснули деревянный колышек и теперь безжалостно колотили по нему без какой-либо цели. Но Дауни не мог спорить и жаловаться: об этом твердила ему одна из родившихся внезапно истин, которая заставляла вдумываться все больше и ужасаться с каждой новой секундой размышлений.

«Я боюсь», – осознал он, царапая поверхность бумажного блокнота острием простого карандаша, – «всего, что способно вызвать у меня хоть малейшие эмоции. Нет, это не шутка – мне действительно очень страшно, как будто в сердце впиваются тысячи крошечных лапок и растягивают в разные стороны, а я только дрожу и пугливо озираюсь по сторонам в неизвестной тревоге. Вот только ее не приглушить мнимой радостью или шоколадными пончиками, тающими во рту с первых же укусов – она постоянна, и порой мне кажется, лучше уж так, чем как-либо иначе. Потому что страшно совсем ничего не чувствовать. Вовсе. Разве можно найти что-то худшее? Засыпать с мыслями о том, что на смену любому некогда потрясающему чувству может прийти НИЧТО, пустое, как оболочка разбитой елочной игрушки, безжизненное и на самом деле мертвое. В этой пустоте потеряется даже самый отчаянный выкрик, потухнет, едва только вспыхнув огненным столпом… Ее я боюсь. Пустоты. Ведь рано или поздно она приходит, сменяя периоды душевных падений и взлетов; убивающее горе или дикую злость, быть может, даже искреннюю светлую радость – она убивает все эмоции, пожирает их бесследно, а тебе остается только смотреть и…

все еще ничего не чувствовать»

Он пришел к этому выводу медленно, когда только первые невидимые удары по голове чуть ослабли и позволили на секунду ощутить это самое НИЧТО внутри себя. И Джек правда вздрогнул, на самом деле хотел закричать в бессильной панике, но все же только изменился в лице и продолжил жить так, как он делал это раньше.

Нужно только состроить счастливое лицо, и все подумают, что твоя жизнь прекрасная штука. Натянуть улыбку, быть может даже приколоть ее двумя булавками в краям щек, чтобы не сползала книзу и при встрече с кем-нибудь расцветала кровавым дружелюбием. Только так проходящий мимо человек сможет испытать жгучую зависть, или кто-то еще мысленно порадуется за тебя, а ты только прошипишь сквозь крепко сжатые зубы, плюясь алой слюной: «Я мертвый внутри, но у меня действительно все хорошо. Хочу, чтобы весь мир увидел, насколько я сейчас счастлив».

Этот принцип помогал в течение пары дней, вот только Дауни уже не мог притворяться дольше. Идя по коридору в кабинет, обратно к гардеробной, в столовую или к дому, он не понимал, зачем это делает, и почему нельзя поступить иначе – все смешалось в единый поток серых часов и минут, слипшихся в тучный ком, который вот-вот раздавит своей громадой жалкую человеческую фигурку. В таком настроении парень был внезапно окликнут и почти что прижат к стене чьей-то сильной рукой. Перед ним стояла Хлоя Робертсон. Та самая, с которой он никак не мог обмолвиться словом, но которую знал даже больше, чем она могла предположить – каждая заначка посреди недочитанных любовных романов, все успешные бои мукой на кулинарном поле и безумно вкусная ягодная начинка для кексов, которую больше никто так волшебно не мог приготовить – ему были известны самые мельчайшие подробности. И потому говорить с ней не было никакого смысла.

– Привет, Джек, – как-то наигранно протянула девушка, не ослабляя хватки, – какая неожиданность, что мы тут встретились!

Джек недовольно повел плечом, желая поскорее отстраниться, а в глазах одноклассницы успел прочесть: «Да, разумеется, это совершенная случайность, ровно как и то, что я уже пять минут иду за тобой следом, чтобы, наконец, произошло это маленькое недоразумение». Сотни искорок плясали в медового цвета глазах, вспыхивая и тут же вновь превращаясь в тягучую густую сладость, мягкую и, наверняка, напоминающую нежную карамель по вкусу. Парень смотрел в них и не мог сказать слова против – слишком прекрасен был этот золотой пожар гнева и отвращения.

– Но это уже не имеет значения, правда? Сейчас ведь литература, верно? Предлагаю немного опоздать на увлекательнейший рассказ мисс Фридман и перекусить.

Хлоя невинно хлопнула ресницами и уже было развернулась в сторону лестницы, но Джек замер на месте и довольно холодно отчеканил:

– Я не голоден.

– Я тоже. Мне нужно серьезно с тобой поговорить.

– Ты угощаешь? – усмехнулся парень, и все же нехотя пошел вслед за блондинистым вихрем с ароматом легких цветочных духов, будто бросающим вызов отвратительной погоде за стенами школы. Какая-то странная неведомая сила заставила Джека двигаться, подтолкнула в спину, предвещая волнительно-важную беседу, хоть любопытство и покалывало кожу изнутри подобно десятку тонких иголок. Они уверенно шли через толпу несущихся в свои классы учеников, холодные, равнодушные и оба глубоко сосредоточенные на рождающихся в голове мыслях. Наконец, двери столовой приветливо распахнулись, и парочка расположилась за одним из дальних столиков, упрятанных подальше от общего прохода и вечного столпотворения голодных кричащих ртов. Хлоя впервые не могла найтись с фразой.

– Вы сказали, что угостите меня обедом, мисс Робертсон, – с хрипотцой произнес брюнет, выговаривая каждое слово как можно более загадочно и плавно. Если уж это глупая игра, он тоже имеет право нарушить некоторые правила.

– Разумеется.

Девушка встала из-за стола и направилась к длинному прилавку, который тянулся до самой кухни и перетекал в нее так же незаметно, как и вырастал в своем начале из бежевого цвета стены. Джек помнил, как в первый год пребывания в этой школе не решался есть перед другими людьми и подходить с подносом к двум-трем тарелкам и мискам, выбирая себе суп или полуостывшее второе (при одном только взгляде на которое мигом пропадал всякий аппетит). И какого же было его удивление, когда он взял свой первый обед и сел за свободный стол, стараясь не смотреть на проходящих мимо людей и как можно быстрее закончить ужасную трапезу – никому не было дела до уткнувшегося в собственную тарелку мальчика. Люди не стали смеяться или злобно показывать пальцем, словом, им действительно был безразличен юный Дауни – будто его и вовсе не существовало на свете, а в углу сидела тусклая тень и торопливо поедала бледные нити безвкусных макарон. Правда, он вряд ли сможет забыть ту секунду, когда

испуганно вздрогнул от раздавшегося неподалеку скрипа, и обернулся, увидев впившуюся в кекс белоснежными зубками девочку, чьи коричневые кудряшки тогда были заботливо уложены в аккуратную косу.

– Привет, – прочавкала она, и будто не замечая будто сыпавшихся с губ крошек, протянула ему липкую маленькую руку. Джек тогда долго всматривался в ее странный восторженный взгляд в попытке найти подвох или скрытый в нем намек на гадкую издевку, но нет – нескрываемый интерес так и сквозил в милом лице, просачиваясь змейкой через поля веснушек и растворяясь окончательно в приятной улыбке. Все это было так ему непонятно и странно, что он тут же выпрямился и недоверчиво спросил:

– Тебе что-то нужно? Зачем ты сюда пришла?

Однако, девочка ничуть не обиделась, а только непонимающе моргнула и ненадолго умолкла, не находя нужных слов. Затем нырнула с головой в огромный с виду рюкзак, доверху набитый учебниками, чьи корочки виднелись из-за язычка молнии, и усердно что-то искала, то и дело стряхивая со лба выбившуюся из прически витиеватую прядку. Дауни отложил тарелку и мог только молча наблюдать за происходящим.

– Мама посоветовала взять пару конфет и найти новых друзей, чтобы потом в течение года не чувствовать себя одинокой. Мне кажется, это глупости, но… хочешь?

Она все же выудила из сумки одну небольшого размера сладость в шуршащем фантике и скромно протянула сидящему перед ней парню, испытывающе заглядывая ему прямо в лицо. И Дауни после не мог сказать, что заставило его принять маленький подарок – не то ли самое чувство, предвещающее что-то хорошее и замечательное – но он не смог отказаться и с благодарностью взял угощение. Потом они некоторое время молчали.

Неизвестно, могли ли эти совершенно незнакомые люди увидеть перед собой отблеск будущей крепкой дружбы, которая проверялась временем и чувствами, терзалась, не решаясь перерасти во что-то большое, но по-прежнему оставаясь теплой и искренней; они лишь смотрели друг на друга и думали каждый о своем, взвешивая, оценивая и запоминая самые незначительные детали. Джек не думал, что важные вещи случаются в жизни вот так невзначай, без какого-либо предупреждения или знака. Простое знакомство может превратиться в незаменимую ничем привязанность, впустую брошенное слово – рассорить так сильно, как не способно сломать человека даже самое мерзкое действие или предательский поступок. Кажется, что мы проживаем один и тот же день в глупом ожидании чего-то значительного и великого, что перевернет будущее и озарит ярким сиянием, а в итоге все происходит так случайно, что это остается незамеченным в шумной суете будней, теряется и пропускается мимо, как несущественная и ненужная деталь настоящего… Вот только осознание, что именно из таких деталей и складывается это самое желанное будущее, приходит не сразу, и настоящий счастливец тот, кто понял простую истину не в последние часы перед смертью.

Но тогда и Дауни не понимал. Трудно объяснить ребенку что-то существенное, ведь в его голове вещи совсем другие, и мир совершенно иначе разворачивается перед детскими глазами. Все обыкновенное или самую малость радостное кажется замечательным, волшебным, будто такого больше никогда уже не случится, и нужно брать от события все, радуясь следующему с той же силой и восторгом. А ужасное представляется огромнейшей трагедией, разрешить которую никому невозможно – и потому мальчик в столовой увидел не просто щедрую сверстницу. Его чуткое сердце почувствовало исходящие от чужого человека лучи; решило, что эта девочка изумительна, и не теряться во взгляде ее доверчивых веселых глаз – самое большое безумие.

– С чего ты решила, что можешь вот так просто подойти к кому-то и купить дружбу кусочком шоколада? – уверенно начал Джек, желая посмотреть, что из его новой знакомой может получиться интересного в приступе злости. Он всегда так делал, и, как казалось раньше, единственный способ проверить человека – хорошенько его разозлить, чтобы приоткрылись дверцы чужой души, и выпорхнуло все самое сокровенное. – Неужели ты считаешь, что это все пустяк, который сегодня есть, а завтра закончится так же быстро, как растает полежавшая на солнце шоколадка? Тут совсем другое, понимаешь? У тебя, наверное, еще никогда не было такого друга, когда смотришь на него и всем сердцем любишь, хоть сам того не можешь в себе признать; с которым можно до самой поздней ночи есть мятные леденцы и болтать о глупых вещах, беззаботно смеясь даже ничтожным шуткам. Или взять и сделать глупость, но вместе, из-за чего будет казаться, что только вы на всем свете понимаете друг друга, и никто никогда не сможет этого изменить. Не было такого? У меня тоже… Но все равно когда-нибудь будет – так говорит моя мама. А у нее очень много хороших друзей.

Девочка могла встать тут же и броситься прочь в расстроенном выражении или накричать на Джека, прервав его прямо посреди чувственного рассказа, но… Она не стала. Только терпеливо выслушала до конца, смешно приподняв в задумчивости растрепанные бровки, подправила легким движением кончик косы и выдала после некоторого молчания:

– И все же ты взял конфету.

А затем рассмеялась так звонко и радостно, будто хотела этим смехом заполнить всю столовую, город и даже целый мир – утопить его в звучании своего голоса, чтобы каждый мог взять себе кусочек и попробовать с благодарной улыбкой. Ученики проходили мимо рядов со столами, оборачивались и крутили пальцами у висков, а она все смеялась, не в силах остановиться, а Джек удивлялся новой знакомой с каждой секундой все больше и больше, как невиданному раньше цветку или редкой бабочке.

Вдруг она бросила короткий взгляд на часы, коротко извинилась, и кудрявый вихрь умчался прочь за считанные мгновения, так, что мальчик едва успел крикнуть вслед убегающей короткое:

– Так как тебя зовут?

Голова ненадолго потерялась в толпе других таких же голов движущейся постоянно толпы, и Джек уже не надеялся на ответ, но вдруг коса показалась среди чужих плеч и спин, и вот уже девочка перекрикивает общий шум и снова заходится смехом, исчезая в человеческом потоке на этот раз окончательно:

– Кэти Джонс!

А мальчик долго еще сидел за этим самым столом, уткнувшись подбородком в сложенные замком руки, но мысли беспорядочно вертелись, словно желали броситься вслед за странной знакомой, но не могли, стиснутые клеткой из плоти и костей – им оставалось лишь метаться из стороны в сторону, и Дауни забылся внутри самого себя, не замечая происходящие вокруг вещи.

Лишь спустя пару дней ему предстояло узнать чуть больше об этой чудной девчонке – к примеру, то, что она находится с ним в стенах одного и того же класса, так близко, но в то же время недосягаемо. «Я не думал, что это делается так легко», – подумал он тогда, и сейчас эти слова пронеслись перед глазами повторно в виде небрежно выведенных каракулей. «Можно запросто улыбнуться, и весь мир на тебя взглянет с такой же улыбкой. Как она сделала это? Да и что вообще сделала? Всего лишь поделилась сладким – мало ли кто не может подойти к голодному с виду ребенку и угостить лишней конфетой, но… Здесь что-то было. Другое, необъяснимое для человека, но такое, что он чувствует где-то глубоко в душе и не может выразить никаким из известных способов; как фраза, которую произнести невозможно, потому что рот крепко зашит толстыми красными нитями; или птицы, рвущиеся сквозь ребра к далекому свету, разрывающие когтями плоть до кровавых рубцов, но не способные пробить тонкий слой кожи, и вынуждены по одной умирать в своей темнице. И я тоже это ощутил, вот только что именно – сам не знаю, как будто стал трехлетним и разучился разговаривать. Хотя, может быть дети потому и счастливые – им ни о чем не нужно переживать, нечего решать или обдумывать – для них все настолько забавно и просто, что хочется снова стать беззаботным ребенком и быть всеми горячо любимым. Все обожают маленьких детей, а большие уже толком никому не нужны, вот где ирония жизни».

– Ваш завтрак, мистер Дауни, – раздалось откуда-то издалека, и парню пришлось спешно покинуть мир иллюзий. Над ним нависала запыхавшаяся Хлоя, бережно прижимая к себе два наполненных доверху подноса. – А теперь вернемся к прерванному разговору, если ваше самолюбие удовлетворено.

Дауни посмотрел на поджаренную лепешку, политую каким-то непонятным с виду джемом ярко-желтого цвета, и лепешка взглянула на него в ответ со злобной насмешкой. Даже чай сегодня выглядел менее аппетитным и горячим, чем обычно – все решило сговориться против юноши и задавить его для начала морально, чтобы после без особых усилий одержать легкую победу над ослабленным и униженным существом.

– Почему так почтительно-вежливо, мисс Робертсон? – холодно спросил Джек, отправляя в рот первый кусочек, обильно политый сиропом. – Неужели вы хотите продолжить беседу в таком тоне? Неподходящий выбор для подобного места – нас могут понять неправильно.

– Мне не нужно, чтобы понял кто-либо еще. Пойми ты, и разойдемся как можно быстрее и по-мирному.

Снова повисла непонятная тишина, но никто не спешил вставлять спасительное слово или вмешиваться; оба молча и сосредоточенно жевали, хоть и были совсем не голодны. Джек подумал вдруг о том, что люди боятся каких-то глупых пустяков, вроде тяжелого разговора, перед которым долго собираешься с силами и мыслями, соскребаешь ногтями из внутренностей все то, что сейчас должно быть показано важному для тебя человеку, но… Стоит только извлечь нужное, как оно тут же рассыпается на тысячи кусочков, и говорить больше не о чем, а хочется только исчезнуть и взять обратно с десяток прошлых поступков и нелепо брошенных фраз. «Мы смешные», – заключил он, делая глоток крепкого чая без сахара и стараясь не скривить от отвращения лицо. «Выглядим так смело, будто прямо сейчас готовы сделать первое пришедшее в голову, вот только признаться в сокровенном не можем. Не уверен, что ей настолько нравится этот черничный йогурт, чтобы есть его с таким удовольствием. Ты боишься, но мне это не очень понятно. Ясно только одно – под этой наделанной резкостью и грубостью, одетой в обтягивающую кофточку с большим вырезом и подкрашенной искусственной кораллово-красной улыбкой, скрывается маленький, жмущийся от страха и робости ребенок. Он мечется внутри тебя, не дает ни секунды покоя, из-за чего ты иногда вздрагиваешь, мигом делая вид, будто прикусила язык или случайно обожглась кипятком; хочет рассказать мне все, что ты сегодня принесла, но эта самая девушка, облизывающая ложку от остатков десерта, ему мешает, сковывает кроху невидимыми цепями. Не будь глупой, Хлоя, я же вижу, ты выжидаешь. Главное, не переборщи с паузой».

Видимо, почувствовав на себе испытывающий взгляд Джека, Робертсон с издевкой спросила:

– Нравится обед? Или нужно было взять что-то другое? Там было огромное количество вариантов, но, по-моему – этот самый лучший.

Дауни хмыкнул, а девушка начала медленно мешать ложечкой нежно-фиолетовую смесь, иногда бросая косые взгляды на сидящего напротив, но не решаясь приступить к самой важной части совместной трапезы. Наконец, брюнет не выдержал; еще раз приподнес стакан с чаем к губам, делая еще один горький глоток, как будто это могло чуть придать ему уверенности, и тихо сказал:

– Не хочу врать, что мне приятна твоя компания, но… Мы ведь не просто обедать сюда пришли, верно? Если нет – тогда прими мою искреннюю благодарность, было действительно вкусно, ведь, кто знает, когда меня еще накормят овсяными лепешками за чужой счет. А если мы и вправду пришли для чего-то существенного, то я весь во внимании.

Хлоя подавила вырвавшийся случайно смешок и сделала глубокий вдох, наверное, один из самых глубоких за всю ее уже прожитую жизнь. Медовые глаза сначала несколько помутнели, блеснули темной медью, опасно, как у крадущейся лисицы, а после вновь смягчились и растаяли в мягком свете песчаного золота, спокойные, живые, немного настороженные и недоверчивые, но все же чистые. Девушка не стала больше тянуть (неизвестность, как жвачка, – говорила ей в таких случаях Рэй и всегда смешно надувала щеки, после ударяя по ним ладонями с обеих сторон, – лучше испробовать сразу и выплюнуть, если окажется гадкой, а если нет – жевать целую вечность, а лучше две, пока не исчезнет самый последний блеклый вкус) и начала таким же глухим голосом:

– Ты прав, конечно же. Мне есть, о чем с тобой поговорить. Это может показаться тебе глупостью, как наш обед, хотя я и вправду серьезно подходила к выбору блюда. Но речь не об этом. Оладья не должны так сильно занимать мою голову, и теперь я ничего не могу с собой поделать, – Хлоя испустила какой-то жалкий смешок и уткнулась головой в сложенные вместе руки. Часы на запястье возмущенно звякнули в неумолкаемом шуме заполненной столовой. – Думаю, ты уже догадался, в чем дело. В тебе самом, разумеется. Как там твоя нескончаемая депрессия, из которой ты вот уже который день не можешь выбраться? Благополучно закончилась?

– Отчасти. По крайней мере, сейчас я не хочу выколоть тебе глаза и сжечь всех этих галдящих и раздражающих меня людей, так что… можно сказать, да. И нет. Тебя это не должно касаться, Робертсон.

Джек почувствовал, что блондинка над ним насмехается, и с огромнейшим трудом продолжал удерживать себя в руках. Несмотря на то, что тело стало каменным и спина неестественно выпрямилась, а зубы сомкнулись в беззвучном напряжении – можно было на языке ощутить привкус порошковой эмали, убеждая себя в этой игре воображения; и все же парень умолял себя не сорваться и не испортить все, как в тот раз, когда расстроенная рыжеволосая девочка бросилась вон из духоты захламленной комнаты.

«Ты не будешь ничего ей говорить», – предупредил себя он, забивая рот едой в попытке отвлечься. «Поздно что-либо объяснять. Невозможно ведь человеку прочувствовать все то, что некогда пережил ты сам, и после винить его за непонимание и несерьезность. Если я скажу ей, что ночами гляжу в потолок, возвращаясь в счастливое прошлое, где у меня есть семья, преданные друзья и любимый дом – она не поверит. Или, что пару раз я брел по улице в неизвестность, уходил в непонятном самому себе направлении и долго смотрел на людей, небо и пытался найти смысл моего пребывания среди всех них, и каждый раз думал, что больше никогда не смогу так ошибиться – она наградит сочувствующим взглядом и больше ничего не скажет. Останется добавить, как недавно я задержался в ванной и не мог узнать собственного отражения, потому что зеркало показало какое-то чужое и измученное бессонницей лицо, серое и безрадостное (я даже закусил губу до нестерпимой боли, а успокоился, лишь когда у двойника изо рта тоже пошла кровь) – посчитает меня выдумщиком, оставив наедине с неприятными мыслями».

– Это не может меня не касаться! – неожиданно вскрикнула Хлоя, и ее подкрашенные бровки злобно изогнулись кверху. – Потому что не к тебе посреди ночи заявилась заплаканная девочка, умоляющая выслушать и просящая о помощи. Не ее ты видишь каждый день – растерянную, угрюмую, опустошенную внутренне, без привычной улыбки на губах. Ты ведь страдаешь. Тебе ведь настолько плохо, что ты чувствуешь обязанным выместить свое настроение на ком-то другом, верно? Из собственного переполненного кувшина разлить по стаканам и услужливо предлагать окружающим людям, искренне надеясь, что хоть один из них опустошит предложенный сосуд, а когда такой человек действительно найдется, готовый слушать тебя и разделить тяжелую душевную боль – отдашь все без остатка. Опрокинешь на него эту дрянную жидкость, переполнишь его самого до краев несмотря на слабые сопротивления и тихие отказы; ты уничтожишь его изнутри, только после этого чувствуя легкость и свободу. С благодарностью пожмешь несчастному руку и уйдешь прочь, даже не оглянувшись на него, не заметив, что человек дрожащими пальцами вцепился в сосуд и захлебывается этим мерзким вином, давится им в никем не слышимом стоне… Но тебе до него нет дела – ты в депрессии. Ты же ушел в себя, и это является беспрекословной отговоркой, так ведь?

– Слишком быстро несете чушь, мисс Робертсон, – оставил ее слова без должного ответа Джек и бросил многозначительный взгляд за спину девушки. – Прошу прощения, но я хотел бы отведать порцию новогоднего печенья – его здесь так вкусно готовят, лучше, чем где либо еще. А ты сможешь пока остыть и привести мысли в порядок.

Но не успел брюнет встать с места, чтобы за каких-то два доллара купить несколько десятков круглых имбирных печенюшек с шоколадными крапинками внутри, как парня дернули что есть сил за рукав рубашки и вернули на место. Хлоя сверлила его ненавидящим взглядом.

– Ты не уйдешь. Не вот так запросто, когда я потратила столько сил, пытаясь выманить тебя для этого разговора. Мне тоже хочется поскорее уйти, тем более, время обеда уже подходит к концу, но…

– Тогда говорите проще, миледи, – продолжал свою игру парень, облокотившись на спинку деревянного стула и внимательно следя за изменениями в мимике и жестах сидящей напротив. Он уже давно принял неизбежность, и теперь всячески злил девушку, пытаясь собственным хладнокровием и равнодушием вывести ее из себя и получить с этого хоть какую-то пользу. Однако, купленные ею оладьи все же смягчали ситуацию, а потому Джек решил немного поддаться. – У любого терпения есть предел, да и миссис Вуддс скоро покинет свой пост, и вместе с ней исчезнет мой шанс отведать чудесную выпечку.

Хлоя вскипела еще сильнее, чего Дауни, собственно, и добивался с самого начала. По правде говоря, его в бешеный восторг приводили такие девушки: взлохмаченные слегка, немного растрепанные (но эта небрежность даже казалась ему прекрасной); со вспыхнувшим на щеках румянцем, который они хоть и тщательно замазывают тонной пудры, а все же изредка самая чувственная краска души пробивается наружу и не остается незамеченной; наполненные злостью глаза… Именно глаза, которые разгораются бездумно, в одну секунду, будто чужая рука поднесла зажженную спичку к змейке разлитой горючей жидкости, и бензин в ту же секунду превращается в удивительное пламя, исчезающее только где-то за пределами черноты зрачка – и они вызывали в нем множество эмоций, и не было сил злиться или вступать в бессмысленный по своей сути спор. Парень готов был вечно говорить необдуманные глупости, только бы как можно чаще отмечать на чужих лицах подобные изменения.

Она думала, что тебя тронет притворная грубость, надеялась вызвать чувство сожаления или раскаяния, а ты, самый настоящий безумец, ждал истинной бури, сокрушительной, беспощадной, уничтожающей на своем пути все, что придется. А тебе и мало – человеку, бросающемуся в самый жар огромного костра, чтобы только слегка согреться и ощутить на мгновение блаженное тепло.

– Зачем ты поступил с ней так? Или скажи хотя бы…

– Как я с ней поступил? – не выдержал Джек, неосознанно повышая голос с каждым словом. – Неужели ты считаешь, что она вечно будет расти, как спрятанный в теплице под замком цветок? Боишься показать реальность – и вот, когда ей самой приходится впервые столкнуться с чем-то подобным, перебрасываешь на других собственную вину. Дети не всегда окружены счастьем, но если так – вряд ли я им искренне завидую. Ведь когда без привычки окунаешься в происходящее – кружится голова, может пойти кровь носом, все, что угодно; потому что ты не готов был к суровости и жестокости окружающего мира. Если в такие секунды с тобой случится несчастье, начнешь всем сердцем винить лежащий на дороге камень или блестящую на солнце лужу; предаст дорогой человек – разочаруешься в людях, уйдешь глубоко в себя и не пожелаешь поверить в то, что есть на этом свете другая любовь и другая дружба, ничем не хуже потерянной. Вот, в чем твоя ошибка, мисс «самоуверенность». Ты дала ей слишком многое, и вот, что из этого вышло.

Робертсон явно не могла найтись с ответом. Период гнева сменился жалкой растерянностью, такой внезапной после вспышки ярости, что Джек даже отложил недоеденную лепешку в сторону, усерднее всматриваясь в слишком быстро переменившееся лицо девушки. Ему стало теперь по-настоящему любопытно, что же еще она скажет, чем его упрекнет, когда сама никак не может выбраться из выкопанной собою же ямы.

– Ты не понимаешь, Джек, она еще ребенок… Нельзя было так… грубо… Как ты мог не подумать о последствиях?

«Я победил уже тогда», – думал спустя некоторое время Дауни, переигрывая произошедший в школьной столовой разговор раз за разом в небольшом кинотеатре собственного воображения. «И мы оба видели это, просто всячески не хотели признавать правду. Ведь так было бы неинтересно. И все же я победил – проткнул острым копьем ее хрупкое тельце, и вот зрители с невидимых арен разразились торжественными криками и аплодисментами, голодные до зрелищ и человеческих страданий. А я безжалостно склоняюсь над полумертвым противником, желая заглянуть в закатывающиеся глаза и сказать напутственное слово, наношу последний удар, навсегда останавливая биение горячего сердца, а затем привязываю тело к своей колеснице и объезжаю поле битвы с улыбкой победителя, в то время как бездыханный мешок из костей и плоти волочится следом и пускает в пыльную землю кровь».

– Я ни о чем не думал. Ни тогда, ни даже сейчас. Мне наплевать, устроит тебя такое?

– Но почему вы с ней…

– Да потому, Хлоя, что я нашел того самого человека! – Джек поднялся из-за стола, почти нависнув над девушкой и будто собираясь задавить ее этим, поглотить своей тенью, чтобы та, наконец, услышала спрятанную в выкриках тихую просьбу. – Рэйчел – бесценный друг, и я надеюсь, она об этом хоть самую малость догадывается. Наше кофе и мороженое, глупые шутки – оно все было для чего-то нужно, быть может, мне дали возможность почувствовать себя живым еще один разок, вот только… Никто не предупреждал, что возвращаться обратно будет так больно. ОНИ не сказали мне, можешь себе представить! Не посчитали нужным, поэтому я сам скажу. Передай Рэй, что так случается. Люди приносят в жертву что-то дорогое ради коротких мгновений счастья, хоть оно и не всегда того стоит. Просто… Сложно сделать такой вывод сразу, не испытав на собственном теле боль от принятого решения или очередной ошибки – у меня их более, чем достаточно, этих шрамов, и каждый иногда сводит кожу невыносимым зудом. Поэтому я стараюсь ошибаться как можно реже. Передай ей это и заставь все хорошенько обдумать.

Джек умолк на мгновение, видимо, собираясь добавить что-то еще, но сдался и опустил плечи, словно на них в одну секунду повесили огромные тяжелые мешки. Он был снова выжат; этот странный и бессмысленный разговор отнял слишком много сил и эмоций, и на смену беспричинному гневу снова пришла апатия, бездонная и такая пугающая, что лучше бы девушка бросила в ответ хоть одно только слово, одну-единственную фразу, способную взволновать, смутить и разрушить привычное безразличие… Но Хлоя только молчала, и невысказанные мысли обоих переплелись в головах, закручиваясь в различные витиеватые фигурки причудливой формы. Они, казалось, стали чем-то одухотворенным, почти живым, но недоступным человеческому глазу, а потому существовали в виде тонких прозрачных нитей, связанных друг с другом в огромную дышащую сеть – все сотрясалось в едва ощущутимом движении, невидимое и такое хрупкое.

«Что мне ей сказать?» – кричала одна, прорываясь к водовороту мыслей Джека и силясь во чтобы то ни стало туда пробиться. «Она подавлена, расстроена; как будто гаснет и медленно потухает некогда яркий свет прямо перед моими глазами, а я ничего не могу сделать. Прошу, нет, умоляю тебя, поговори с ней. Кого она еще послушает? Рэй действительно доверяет тебе, Дауни, поэтому не смей, слышишь меня, мерзавец, не смей бросать мою сестру в таком состоянии, когда ей так нужна помощь!»

«Помощь?» – словно откликнулась вторая, тихим и слабым шелестом отзываясь на пламенный призыв. И девушка ожила в немом ожидании, взволнованно сминая рукой прядь светлых волос, но не замечала никак, что глаза брюнета стали темно-корчиневыми, как рыхлая еще земля после осеннего ливня, или подгоревший бисквитный корж, разносящий ужасный запах прожженного теста – и эта самая нить превратилась в тяжелый пласт, оставивший на щеке жгучий след пощечины. «Милая мисс Робертсон, в этом мире нам не на кого надеяться. Эта сама помощь никогда не придет, даже если ее искренне обещают и предсказывают – в итоге ты останешься совсем один, окруженный собственными страхами и проблемами. Так устроен мир. Скажи ей, что, когда звезды падают, они не возрождаются где-то там наверху в прекрасном новом обличии – нет, всего лишь умирают, тухнут где-то в трясине болота или прямо посреди поля и лежат там в виде камней, в то время как мы принимаем их за простые булыжники. Каждая кончает так рано или поздно. А ведь раньше я тоже верил в чудо этих падающих небесных осколков».

Джек тут же встал с места и направился к выходу из столовой, стоило этим словам родиться в его голове и стать частью этой странной связи. Он старался не оглядываться на оставшуюся за столом девушку, пытался забыть это гадкое чувство обреченности и отсутствия смысла, и наполниться чем-то новым, чем угодно, что только способно угомонить рвущиеся наружу крики, так никогда никем и не услышанные.

Сильные люди умеют молчать. Им тоже больно, но они держат все внутри себя, смиряются, расправляют плечи и смело шагают в мир, напуская на лица фальшивые улыбки.

Когда мама сказала это Джеку, задыхаясь в губительном кашле, он только хмыкнул и не желал вникнуть в суть сказанного, спеша за очередным стаканом воды. А сейчас… Теперь он понял, что далеко не сильный, а ничтожен, сломлен и подавлен. Не может выбраться из сделанного самим же кокона, путается в нем, падает, и не находит сил подняться на ноги, чтобы продолжить борьбу. Он готов сдаться. Опустить руки, показывая всему миру свою слабость и отчаяние.

Задевая плечом дверь школьной столовой, Джек решил все-таки обернуться. Девушка с медовыми глазами смотрела в упор, ненавидяще, с презрением, а на ее скуле красовался видимый только Дауни алый отпечаток удара.

Глава 26

Иногда нам приходится оставлять людей. Связывать их цепями, присоединять к себе временем и подаренным доверием, а после гнать прочь по неизвестной порой нам самим причине. Это больно, но так тоже случается – никто не вечен, и на смену старым людям приходят другие, новые, заполняющие пустоту внутри своим присутствием и поддержкой, но… Никто не вспоминает о тех, кого отпустил. Думает о своем, радуется новым свершениям, делает открытия и вновь наполняется жизненными силами, готовый творить свою историю, а что же те? Те самые, кого он оставил в прошлом, надеясь, что их тени навсегда затеряются в ушедших днях и уже никогда не покажутся снова, забытые и отвергнутые? Им остается лишь жить. Существовать, зная, что печаль рано или поздно выходит из разбитого сердца без остатка, до последней капли, но только спустя шесть и более месяцев, и им приходится ждать. Терпеливо, отсчитывая день за днем по одной минуте и искренне надеясь, что этот кошмар вот-вот закончится. И отчаявшиеся, но все еще сохранившие слабый отблеск надежды глубоко в душе, они борются со своей болью, выращивают ее, подобно самому прекрасному цветку, чтобы после уверенным движением вырвать ненавистное растение с корнем, уничтожить и позволить сердцу принять в свежую почву иной росток. Проходят долгие месяцы. Зачастую годы. А они все ждут, упрямцы, не желая смиряться с выбором судьбы и продолжая отчаянную борьбу за свою счастье.

У таких людей и вырастают самые красивые цветы.

Джеку пришлось задуматься над этим совершенно случайно – обычно он намеренно выковыривает из головы такие мысли, давит их при одном намеке на появление, но эту он почему-то решил оставить. Бережно запечатал в небольшую бутылку, закупорил ее и бережно спустил в погреб, устанавливая рядом с другими, к которым он вернется как-нибудь попозже – как вдруг рука дрогнула, и ценный сосуд разбился о каменный пол, украшая комнату сотней блестящих осколков. Спрятанное в бутылку начало расти, еще больше увеличиваться в размерах с каждой секундой, пока не заполнило собой все пространство слабо освещенного помещения, вытесняя прочие идеи и не позволяя им даже коротко вспыхнуть. И Джеку пришлось действительно много думать.

Бредя бесцельно по школьному коридору, он вдруг резко изменил свое направление и подошел к окну, обхватывая руками огненные ребра батареи и глядя в запотевшее окно. Самая отвратительная погода. «Бостон поплыл», – подумал парень, уныло провожая взглядом перемешивающих грязь с жидким снегом прохожих. «Мы ожидали первый снег, а вместо этого получили темно-бурую кашу несправедливости. По-моему, каждый в душе думает, что это нечестно, но, когда некого винить, все само по себе проходит, как будто вовсе никогда не случалось».

Он старался избегать общения. Как можно больше времени проводил в кабинетах, чтобы после броситься со всех ног и исчезнуть в движущейся толпе учеников незамеченным, или вжимался в стены, замечая где-то вдалеке копну рыжеватых волос, и искренне надеялся, что бетон хоть самую малость прогнется, и девочка его не увидит. Однако, Рэйчел не спешила. Не было драмы, о которой бы после шептались на каждом из этажей школы, так и не состоялся объяснительный разговор, а Джек уже заранее отрепетировал в голове четыре возможных сценария – маленькая Робертсон появлялась изредка, подобно тени, бросала на парня испытывающий взгляд, непонятный и немного тревожный, а затем снова исчезала до следующей такой встречи. И Дауни мог бы не обращать на это внимания и забыть, если бы не бездонная грусть в зеленых глазах, которые умоляли, проклинали и ненавидели одновременно за ту короткую вспышку, происходящую в подобные моменты. Они плакали, но невидимо, и отчасти поэтому было немного легче – не замечая чужих слез, ты не задумываешься о собственных и не чувствуешь себя виноватым. Так Джек утешал себя, ощущая внутри неприятную тяжесть после очередной встречи с девочкой, и никак не мог вырвать из груди преследующее его чувство, обосновавшееся там и прочно укрепившееся без его согласия.

Для них обоих это была действительно тяжелая зима.

Несмотря на то, что тысячи рук еще не оторвали последнюю календарную страницу месяца и не начали судорожно развешивать над дверьми шершавые венки с крохотными колокольчиками, а погода так и кричала о том, что осень не прошла и по-прежнему одаряла жителей еще одним дождем или ледяной изморосью – они смогли отпустить ноябрь, оставив вместе с ним все то прекрасное, что произошло и в уступающем ему октябре. Оба понимали, что вместе с осенью прошла и их замечательная дружба: закончились мирные разговоры и ночные просмотры фильмов, исчерпали себя пекарни с ароматным кофе и самым вкусным на свете творожным пудингом, который можно было есть целую вечность и говорить о самый глупых вещах на свете, не боясь осуждения, не было больше прежнего доверия и открытости, теплоты и восхитительного имбирного печенья. Все закончилось так внезапно, как покинула этот мир осень, уступая место холодной угрюмой зиме, и им не оставалось ничего другого, кроме смирения и истерзания себя одними и теми же вопросами, которые никто не посмеет произнести вслух.

И все же это был один из лучших октябрей в жизни Рэйчел в самом ужасном году Джека Дауни.

Парень усмехнулся нахлынувшим воспоминаниям и продолжил смотреть в окно, не желая отрывать взгляда от какой-то одному ему видимой точки, пока в кармане пиджака не зажужжал требовательно телефон. Дауни, не глядя, принял вызов и продолжил задумчиво наблюдать. Собеседник немного помолчал и сказал как-то глухо и слишком грубо:

– Привет, Джек. Есть лишняя минута?

– Смотря кто меня спрашивает.

На той стороне провода раздраженно выдохнули, а Джек не смог сдержать победной улыбки. Вывести из себя Роджера Фишера – самая простая задача из всех существующих, а призом за нее будет всего лишь коротая вспышка злости и хмурое выражение лица.

– Не притворяйся, что не узнаешь моего голоса. Давай не будем играть детские игры, хорошо? Обернись.

Парень не шевелился, переводя сонный взгляд с одного спешащего человека в темной куртке на другого, такого же ему незнакомого, и выводил медленными движениями какие-то странные линии на запотевшей части стекла. «Поздно, Фишер. У тебя ничего не выйдет. Думаешь, в этом мире все происходит по одному щелчку пальцев – я увижу тебя, подавленного и сожалеющего, и брошусь в распростертые объятия? Затем мы будем долго-долго о чем-то смеяться, забыв, что не разговаривали почти целый месяц, и за это время стали совсем другими людьми, которые будто встретились после разлуки. Можно даже представить, что ты уезжал на пару недель в Париж со своими родителями и теперь полон новых впечатлений и мыслей, ведь тебе так не терпится поделиться всем увиденным и рассказать каждую самую незначительную мелочь. Мы могли бы тогда засесть у тебя до самой поздней ночи, заварив целое ведро чая; ели бы купленные круассаны с нежнейшей шоколадной начинкой или привезенную из-за границы ореховую пастилу – такой сложно найти в Америке, видимо, подобные капризы воображения позволяют себе только французские кондитеры и никто кроме. И сидели бы так до утра, вовсе забыв о течении времени и вреде большого количества сладкого на ночь, как люди, которым есть о чем поговорить и вместе с тем немного помолчать в компании друг друга. Жаль, что мы больше не друзья, правда?»

– Обернись, бесчувственный мерзавец! – раздался крик, и брюнету все же пришлось сделать небольшой оборот, чуть отодвинув телефон от уха. – Спасибо. Хоть в этом мы смогли договориться.

В другом конце коридора стоял Фишер, такой же обыкновенный, как и всегда в своем излюбленном свитере с десятком вышитых на нем оленей, зачесанными назад светлыми волосами и рукой, застывшей около лица с мигающим телефоном. Джек хотел уже было вновь вернуться к уютному месту у окна, но не смог; вместо этого сделал шаг вперед по направлению к «другу» и спросил, следя за каждым движением чужих губ:

– Ты позвонил только для того, чтобы я посмотрел на твой свитер? Симпатичный, не спорю. Правда, по-моему слишком яркий и броский…

– Нет, помолчи на секунду. Не за этим – не строй из себя ничего не понимающего святошу. Ты прекрасно знаешь, зачем я звоню. Прошел месяц, Джек, целый чертов месяц. Неужели мы так и будем ненавидеть друг друга и дальше из-за какой-то глупой перепалки, о которой я уже не могу и вспомнить? Посмотри на меня, ну же! Давай просто поговорим.

Джек почувствовал, как какая-то странная сила сковала движения, а ноги мигом наполнились тяжестью, будто кто поместил на них железные доспехи – и парень пошатнулся даже от неожиданности, хватаясь свободной рукой за подоконник и до боли впиваясь дрожащими пальцами в спасительную опору. От Роджера это не укрылось:

– Эй, у тебя там все хорошо? – он сделал также несколько шагов навстречу, и вот между ними осталось ничтожное расстояние. Слишком большое, чтобы услышать тихий шепот или испуганный стук сердца о стенки ребер, но достаточное для изучающих глаз каждого; появился какой-то странный контакт, как сцепка, и вот уже оба парня смотрели друг другу в глаза и читали в них больше, чем можно было бы сказать всеми доступными словами любого из языков мира.

– Разумеется, все в порядке, Роджер. Но у меня нет на это времени… Не сегодня, хорошо?

– А когда еще? – спросил с нескрываемой издевкой парень, не смея приблизиться даже на жалкий сантиметр, а только сверля глазами бледного друга. – Ты избегаешь меня, Джек, и думаешь, будто я этого не замечаю. Ты и вправду изменился – бессмысленно отрицать эти слова, из-за которых мы не говорили все долгое время месяца, а все же ты был отчасти прав, обозлившись на меня. Люди меняются внешне, иногда внутренне, но так, как им самим того хочется; мне было непонятно, почему ты выбрал такой путь и изменил свое поведение, но со временем я осознал. Понял вдруг, что Джек остался все таким же открытым и добродушным, а только немного повзрослел и запутался – и вот, когда так нужна была помощь близких тебе людей, они не пришли, и ты разочаровался в мире и всем тебя окружающем. И это было огромной ошибкой. Поэтому я здесь. Поэтому я сейчас говорю с тобой в нелепом свитере, а в голове у меня мысли скачут с невиданной скоростью и никак не могут превратиться в мерный единый поток – мы не должны вставать друг против друга и ненавидеть каждый прожитый день. Посмотри на меня еще раз, прошу тебя, и скажи, что прямо сейчас мы уйдем с этих чертовых занятий и засядем у меня на целую вечность. Одно слово, Джек. Я не могу долго ждать.

Дауни поднял голову, не осознавая, что всю пылкую речь друга слушал, затаив дыхание и внимательно рассматривая носки собственных ботинок.

Прости, но.. не все так просто – почти срывалось с языка пушечным выстрелом, но каждый раз удерживалось и проглатывалось подобно самому горькому яду. Парень и вправду хотел признаться, хранил внутри себя эту самую мысль, но каждый раз отступал в нерешительности и неуверенности, обозленный на самого себя и на лучистый взгляд серых глаз, которые, казалось, способны довести до тряски в порыве глухого бреда.

Тебе сложно было бы это понять… – возникало следом, также упрятанное от чужих глаз и бережно скрытое где-то очень далеко в тайных коридорах сердца. И после оправдание разрезало тишину, пронзительное и неестественно грубое:

Ведь ты мне больше не друг. Раньше я бы доверился тебе, правда, но не теперь.

– Нет, Фиш. Я… тебя не вижу.

– Черт возьми, Дауни, я стою прямо перед тобой! – закричал блондин уже ему в лицо, пряча телефон в карман и намереваясь как следует встряхнуть застывшего в молчании Джека, но тот ничего больше не сказал. Смерил «друга» странным взглядом, больше напоминающим сомнительное презрение и отчасти вину, и ушел прочь, больше не оборачиваясь. Роджер мог только проводить его печальными серыми глазами.

«Помнишь, мама, ты говорила, что наша жизнь – удивительная штука, которая (несмотря на все уверения ученых) никогда не впишется в рамки изучаемых в школе законов и формул? Мы тогда вместе вязали шарф из ярко-желтой пряжи в подарок папе, ты сидела на кресле – веселая, светлая, живая; в одной руке – бокал розового вина, который ты медленно, с наслаждением цедила и пробовала маленькими глоточками, говоря мне, что это пыльца самых прекрасных диких цветов. Я устроился у тебя в коленях, счастливый, но сосредоточенный, и ты вдруг стала рассказывать странные вещи. Помнишь ведь? О том, что все мы рождены были птицами, и теперь претерпеваем падения и взлеты, а все для одного – дышать каждый миг свежим горным воздухом, так, чтобы тот дурманил голову и заставлял испуганно сжиматься сердце; жить, ведь это и есть те самые неудачи и мгновения радости, из которых и складывается неровная кардиограмма судьбы каждого человека. И я рассмеялся громко, заметив, что совсем не похож на ту парящую птицу.

Мне страшно признаться в этом, потому придется сказать так, тебе, пока еще одной только силой мыслей. Дело не в птицах и запахе свободы – ты утешала подобными сказками маленького мальчика, умостившегося около тебя и почти заснувшего в тепле ласковых объятий, а теперь он стал другим, но (доверю один маленький секрет) все еще скучает по этим чудным прикосновениям и твоему нежному голосу. Я не могу, понимаешь? Теряюсь в самом себе, не подпускаю никого ближе, чтобы не разрушить вкрапления сохраненного спокойствия. В награду мне достается глухое одиночество, страшное и нисколько уже не волнующее – оно приелось так же быстро, как успевают надоесть даже самые вкусные клубничные вафли на завтрак изо дня в день, и, знаешь…

Мам, мне кажется, я совсем не умею летать».

Глава 27

Странный парень в темной толстовке и куртке поверх нее неторопливо шагал по улице, скорее даже обреченно передвигая ногами, нежели с какой-то определенной целью. Он почти что плыл по серому асфальту, ловко маневрируя между куда-то спешащими и ежащимися от холода людьми, подгоняемый осенним свежим дыханием, а внутри себя радовался такой удачно выпавшей возможности пройтись. Да и вообще, в последние дни свободного времени стало так много, что девать его было совсем некуда – пропали прогулки с друзьями, долгие и такие некогда живые беседы с маленькой Робертсон, прекратились разногласия с Мэг, не нужно было отводить целые часы на выполнение нудной домашней работы,

он был предоставлен сам себе. Полностью. Но не думайте, что это хоть на самую малость схоже с картинками из фильмов или книг, где герой долго-долго смотрит перед собой и решает глобальные проблемы всего человечества. Нет, совсем не так. Эти мысли пожирают его изнутри, бедного малыша Джека; врезаются в легкие и раздирают их тонкую оболочку, пробираются выше, все стоят перед глазами, не желая уходить прочь, а после и вовсе достигают пустующей головы. Заполняют ее с невероятной скоростью, врезаются друг в друга, отскакивают и носятся там мелкими мошками, не позволяя не замечать себя. И Джек игнорирует, точнее, пытается не обращать внимания на беспокойные идеи и образы, но все, что он сейчас может, так это

тратить драгоценное и вместе с тем пустое время на дела, которые до этого парень заботливо откладывал в самый долгий из всех ящиков в надежде, что никогда не примется разгребать накопившийся там хлам. Дауни мигом представлял себя каким-нибудь черным существом без лица, живущим в огромном полупрозрачном замке; оно тенью слоняется по коридорам и воет, как только наступает темная ночь. Этот монстр рыщет по полкам, разрывает когтями старые вещи, бумажки и ненужные больше записи и, наконец, находит то, что искал и чего одновременно жутко боялся. Аккуратно насаживает сложенный вдвое листок и мчится к камину, почти не касаясь невидимыми лапами пола – порывистым движением засовывает коготь с написанным в огонь, но после в нерешительности стоит над играющим в свете сумерек пламенем и думает о чем-то своем. Замирает так на некоторые минуты, а затем отдергивает костлявую руку и удивленно смотрит на развернутую бумажку, читая кривые буквы и уходя в себя во второй раз.

И это Джек… Только вместо устрашающего замка у него была небольшая комнатка в квартире тетки. Не долго думая, парень накинул на себя первое, что попалось под руку, а затем кинулся наружу. Поначалу шел быстро, почти что бежал, неся в голове сокровенную идею, после чего стал незаметно сбавлять шаг, и теперь просто плелся вперед, разбитый и уставший от самого себя человек посреди осеннего города.

«Она не убежит от меня», – грустно усмехнулся про себя парень, безразлично глядя в пространство перед собой. «Куда уж ей… Теперь может и подождать. Я же ждал каждый проклятый день этого года, так и ей не составит труда ненадолго отложить свои дела и… Черт, что я несу?»

Бредя по заспанным улицам, Джек вдруг задумался о том, что, быть может, людям нужны особые таблетки. Когда принимаешь капсулу – обретаешь способность видеть то, что находится у человека внутри. Он представил, как впереди идущий мужчина теряет прежние формы и превращается в длинную узкую массу, в центре которой какие-то бумаги, буквы и целая миска свежего картофельного супа. Как это существо царапает когтями землю, поспешно бросает взгляд на мутную палку, на самом деле являющуюся запястьем, и ускоряет шаг, отрываясь от своего преследователя. Вслед за ним тянулась легкая сероватая дымка.

Затем парень перевел взгляд на пересекающую дорогу девочку. В голове у нее была огромная дыра, такая, что почти весь череп превратился в одну большую миску с булькающей внутри жидкостью неприятного темно-зеленого цвета, больше походящей на гной. Из ушей торчали две длинные тонкие нити, опутывающие все лицо за исключением маленьких глазок; проводки тянулись к плечам, обвивали тонкую талию и ноги, исчезая где-то между большим и указательным пальцем правой – эта иллюзия как будто зависла в густом воздухе и тащилась вслед за своей хозяйкой, не отставая от нее ни на шаг. Джек моргнул несколько раз, но не смог избавиться от странных картинок: люди по-прежнему выглядели как полуразложившиеся скелеты, в некоторых из них виднелись очертания внутренних органов, кто-то целиком состоял из желтоватых костей, а другие – невзрачной массой проплывали мимо своих собратьев, иногда сверкая бледными угольками на месте зрачков. Он судорожно попытался зажмуриться что есть сил, но и это не помогло. Реальность вокруг не желала менять свое обличие по одной только прихоти.

Тебе не нравится? – удивленно спросил внутренний голос, и Джек почувствовал, как что-то внутри него скалится и сладко улыбается после этих слов. Разве это не то, о чем ты так долго думал? Идеальный мир, о котором мы мечтали с самого детства! Ты сам хотел, чтобы все было по-настоящему, без прикрас, и что же теперь? Жалуешься? Скажи это в лицо окружающим тебя людям, если не боишься столкнуться с их неживыми бесчувственными отражениями. Теперь ты можешь увидеть все, что творится у них внутри, Джек. В прямом смысле этих слов – взгляни только на остатки перевариваемой еды или какие-то склизкие отростки, сотрясающиеся от каждого их шага… А может, ты хочешь увидеть собственное отражение?

Услышав эту фразу, Дауни замер на месте. Огляделся и с ужасом обнаружил, что всего несколько метров отделяют его от стеклянной витрины кафе, через которую даже отсюда были видны поглощающие сгустки жира чудовища. Недоверчиво парень сделал несколько шагов и остановился, как только увидел странное шевеление на стекле. Так как Джек все еще находился в относительной безопасности от злополучной поверхности, видно было немного, но и этого зрелища оказалось достаточно. Небольшие кусочки черного пепла или крупинки пыли образовали собой густое облако, часть которого отражалась в витрине и что-то обволакивала. Парень вздрогнул; ему вдруг подумалось, что

его образ будет настолько отвратным и ужасным, что он замрет перед ним, не в силах пошевелить даже пальцем; а этот страшный монстр постепенно высосет из тела всю жизнь, сделав похожим на иссохшую скорлупу; что Джек откроет глаза и внезапно поймет, что совершенно ничего в нем не изменилось

и вправду себя узнает. Увидит свои губы в злобном оскале движущейся массы, пошевелит рукой и с ужасом заметит, что и отражение повторило это незамысловатое движение своей длинной клешней.

Или, наконец, чт заглянет внутрь самого себя и…

Об этом не время думать.

Джек крепко зажмурился и встал пред мысленным полупрозрачным блоком помещения, готовясь вот-вот посмотреть на себя, но вдруг с облегчением понял, что не может разлепить веки. Кожа как будто склеилась, словно по линии ресниц провели несколько раз липкой кистью, и теперь на большом экране в голове замерла желанная чернота. И парень поймал себя на странной, но свойственной его нынешнему состоянию мысли – он не хочет открывать глаза и снова погружаться в этот мир, не важно, будет он наполнен ходячими мертвецами или обычными людьми с прежними рассеянными лицами. И бледное ноябрьское солнце, и воздух, прожигающий кожу холодом, и терпеливо ожидающий его двойник в зеркале – все они не стоили оказываемого им внимания. Ничто не стоило.

«Зачем двигаться с места и что-то делать? Куда-то идти, спешить, чтобы ночью ворочаться с боку на бок, думая обо всем упущенном? Разве не лучше будет лечь на кровати или растянуться в кресле, зажмуриться и прожить другую жизнь, такую, какую только сможет создать твое собственное воображение. Почему мы не можем так сделать? Не шевелясь и не утруждая себя происходящей вокруг заботами и суетой, существовать отдельно от всеобщего хаоса, управлять собственным миром так, как только тебе угодно. Мне не придется думать о деньгах и поиске хорошей работы, чтобы себя прокормить – мгновение, а передо мной будет лежать только что испеченный пончик с карамельным сиропом и хрустящей разноцветной посыпкой».

Джек хотел было переубедить свое заплывшее сознание, но не успел, потому как почувствовал, что на экране появляются все новые и новые краски. Один глаз медленно открылся, а второй распахнулся следом автоматически, увеличиваясь в размерах до состояния огромного круглого шарика.

С витрины на парня действительно смотрело нечто. Правда, оно мало чем походило на остальных прохожих, с которыми Джек успел мысленно повстречаться на улице – более того, сложно было определить, с кем существо имеет больше сходств. Темный человек пытливо сверлил своими черными глазами застывшего в ужасе Дауни; внутри непонятного существа не было даже намека на какие-либо внутренности или предметы – только одно лицо. Всего лишь ухмыляющееся выражение, глядящее на юношу прямо из груди его двойника. Но не это было самым страшным, не обреченный взгляд и не опущенные к самым пяткам длинные худые руки, едва достающие до асфальта. Над отражением витало огромное облако.

То самое, малую часть которого парень увидел несколько минут назад – теперь оно стало в разы больше и походило на серую тучу, состояющую из ошметков и обрывочных кусочков чего-то сожженного. Как будто целый рой мошек скопился над головой этого демона; они пролетали сквозь него и возвращались в свой уютный жужжащий круг, черные, мелькающие хаотично точки.

Вдруг это существо наклонилось чуть вперед, и Джек ощутил, как кровь в венах будто наполнилась крошечными летающими насекомыми. А после… парень почувствовал, как нечто наклоняется еще ближе, почти что касаясь его лица своими ужасными руками, и тихо шепчет что-то таким знакомым и в то же время чужим до безобразия голосом:

– Знаешь, депрессия – то же самое погружение. Внутрь самого себя. Ныряешь и с ужасом осознаешь, что жидкость сдавила грудь, в то время как остальные спокойно дышат и выпускают изо рта и носа прозрачные пузырьки воздуха. И ты в панике кричишь, не в состоянии сделать вдох, а только продолжаешь тонуть… Знакомо, Джеки?

С широко распахнутыми от нескрываемого страха глазами, Дауни отшатнулся от двойника и обнаружил перед собой холодный блеск стеклянной витрины. По одну ее сторону на него в упор смотрел маленький щекастый мальчик, держа в толстых пальцах тающее шоколадное мороженое и измазав им нос и всю нижнюю половину лица. Брюнет потряс головой, еще раз огляделся по сторонам, но перед ним были все те же люди, нисколько не похожие на длинноногих бестелесных монстров.

«Получается, я все это выдумал», – размышлял про себя Джек, немного оправившись и с быстро шагая дальше по улице, не забывая опасливо оборачиваться на исчезающие вдалеке стены кафе. «Настолько четко представил, что успел ЕГО увидеть. Вряд ли в эту чушь можно поверить».

Правда, всю дорогу парень ощущал чье-то незримое присутствие и направленный на спину испытывающий взгляд пустых глаз другого Джека.

***

Спустя каких-то двадцать минут молчаливой ходьбы, нескольких бесконечных кварталов и сотни мыслей, нещадно кромсающих горящую голову, Джек все же достиг знакомой кладбищенской арки и смело прошел под ней, по привычке вжимая голову в плечи и немного горбясь. Грунтовую дорогу, сейчас сплошь засыпанную сухой листвой и комьями грязи, он знал более, чем просто хорошо – именно эта тропинка рождала в нем массу «приятных» воспоминаний. Школьная экскурсия, когда ребят впервые привели сюда для сбора мусора с территории – все тогда радостно бросились в разные стороны, принялись таскать бутылки, окурки и прочий мусор, превратив нудную уборку в какую-то веселую игру. Тогда четырнадцатилетний Джек робко спросил еще незнакомого ему на тот момент Ника Лоула о виднеющихся вдалеке черных крестиках, торчащих из-под земли. На что мальчик рассудительным тоном ответил, все еще не выпуская из рук огромный мусорный мешок: «Это странное место, тебе разве родители не рассказывали? Сюда люди приходят для того, чтобы поговорить с мертвыми. Глупые они, да? Зачем говорить с теми, кого уже нет? Гораздо разумнее собирать оставленные кем-то конфеты или свечи. От этого хотя бы есть польза, понимаешь?» И Дауни взволнованно глядел на длинные ряды могил и думал, как здорово, наверное, приходить к бабушкам и дедушкам и разговаривать с ними. Это как чаепития по воскресениям, только вместо дома ты приходишь сюда, чтобы поболтать с родными.

«Интереснейшее занятие», – съязвил про себя парень, расшвыривая листья носками кроссовок и зачерпывая следом новые, чтобы после также их сбросить. «Только Ник не удосужился уточнить, что никто не отвечает тебе с той стороны, и это совсем не похоже на чертовы утренние посиделки в семейном кружке».

В следующий раз Джек пришел сюда в немного другой компании. Сопровождаемый похоронной процессией – десятками людей, запечатанных в черные костюмы и повесивших на свои лица печальные выражения – он шел по этой самой дороге вперед, туда, куда в прошлый раз мог только бросать короткие любопытные взгляды. Вот только в тот день юношу не заботили пестреющие у серых плит фантики с наверняка вкусной шоколадной начинкой, он больше не смотрел на кресты, как на забавные флажки или елочные украшения для выделяющихся на пустоши кучек. Все его внимание было приковано к собственным ногам, потому как на покоящуюся в гробе женщину он взглянуть не мог. Знал, что это неправильно, но не смел себя пересилить, а потому Шарлотта Дауни навсегда осталась в юношеской памяти чем-то светлым, теплым и пахнущим свежеиспеченным яблочным пирогом. И, приходя после на ничем не отличающуюся от прочих могилу, парень представлял именно эту жизнерадостную женщину, говорил только с ней, стараясь выкинуть из головы изредка появляющийся там образ мертвой полуразложившейся матери.

«Это сложно, но со временем, я думаю, начинаешь привыкать. Перестаешь видеть в загнанных в квадратную рамку буквах немой упрек, просто стоишь напротив и неторопливо делишься мыслями, накопившимися за время разлуки эмоциями… Только пока что я в растерянности замираю, подходя к плите и краем глаз пробегая по таким родным строкам имени; начинаю о чем-то говорить и теряюсь, не отрываясь от двух дат с небольшим жирным прочерком. И каждый раз перевожу взгляд с одной на другую, ожидая, что вот-вот последняя волшебным образом исчезнет, прервав этот затянувшийся кошмар моей жизни».

Так думал Дауни и сейчас, окидывая бегающим взглядом привычный пейзаж из расположившихся вдоль дороги лысых деревьев с устрашающими ветвями. Но тут он увидел впереди какое-то новое движение; поначалу всего лишь два силуэта, высокий и чуть ниже, стоящие около одной из оградок могилы, а после – маленькую девочку и ее работавшую у плиты мать, если не старшую сестру или тетю. Парень и сам не помнил, почему эти люди так сильно привлекли его внимание: то ли из-за того, что в такое время и мерзкую погоду сложно было кого-либо встретить на продуваемой всеми ветрами пустоши, то ли потому, что хотел думать о чем угодно, только бы не переживать еще раз в мыслях похороны любимого всем сердцем человека.

Брюнет намеренно сделал небольшой крюк и заметил, как девочка отвернулась от своей спутницы и теперь смотрит на него, слегка наклонив светловолосую голову вбок и приподняв уголки губ в беззаботной улыбке. Эта кроха показалась парню странной, но в то же время такой подходящей, чтобы отвлечься на некоторое время от неприятных размышлений. Худенькая малышка с длинной тонкой шеей и кукольными глазками, окаймленными пушистыми ресницами, так сильно выделялась на фоне угрюмых крестов и раскинувших тонкие лапы деревьев, что казалась не больше игры воспаленного воображения. Но вот девочка обернулась на занятую женщину, все еще возившуюся в огромном венке из искусственных цветов, снова на Джека, а затем незаметно отошла от калитки и удивленно посмотрела на парня во второй раз, теперь уже прямо и открыто. И Дауни не мог понять, куда направить собственный взгляд – его притягивало и милое, по-детски трогательное бледное личико; и виднеющаяся за спиной незнакомки фотография пухлого мужчины средних лет с покрытым щетиной лицом и витиеватой надписью снизу МИЛТОН, продолжение которой невозможно было разглядеть из-за плеч и спины загораживающей табличку дамы; даже острые пики зубчатой оградки, протыкающие сырой кладбищенский воздух, вызывали в нем неподдельный интерес. Все – таки он решил смотреть только на ребенка.

Немного поколебавшись, девочка сделала еще пару боязливых шажков в сторону парня и, наконец, тихо представилась:

– Меня зовут Эйра. Ты сбежал с кладбища?

Джек некоторое время стоял, не понимая, что именно сейчас спросила эта странная незнакомка; потом подумал, что она слишком сильно кого-то ему напоминает, и этот волнующий образ то всплывает в голове, то мигом растворяется в ней же и возникает снова, по-прежнему туманный и непонятный. Брюнет переступил с ноги на ногу и нахмурил брови, чтобы девочка повторила свой вопрос.

– Тебя нужно проводить до могилы? – все еще беззаботно и весело спросила Эйра своим тонким голосом и дружелюбно улыбнулась, показав миру скованные серебристыми брекетами зубки. – Я могу тебе показать, пока мама нас не видит.

Дауни все еще непонимающе моргал и не сводил усталых глаз с оживленного белоснежного личика и черезчур притягательных глаз. Так бы и стоял он напротив маленькой девочки и сверлил ее прищуренным взглядом, если бы внутри что-то не щелкнуло. Едва заметно, но так четко, оглушительно своей беззвучностью, что Джек чуть не подавился рвущимся наружу воплем. Глубоко вздохнул, чувствуя, как пьяняще кружится горячая голова, сглотнул протяжный стон и опустил голову, глядя только на грязные комья некогда новых шнурков. «Мне просто кажется, это все не по-настоящему… Она решила подшутить надо мной, глупая девочка на этом чертовом кладбище, а я поверил и слишком близко воспринял… Этого не было; мне просто показалось, а на самом деле эта девчонка всего-навсего спрашивает у меня дорогу. Ее было плохо слышно из-за завываний ветра, и я понапридумывал всяких глупостей…»

От дальнейших размышлений парня спасла встрепенувшаяся мама малышки, видимо, закончившая работу и не обнаружившая около себя дочку. Она большими шагами пересекла расстояние между могилой и замершими друг перед другом ребятами, коротко извинилась перед брюнетом и потянула девочку за локоть в сторону виднеющейся вдалеке арки. Затем что-то прошептала ей на ухо, после чего Эйра отскочила от женщины и громко воскликнула:

– Но почему? Он же мертвый, мам! Мы должны ему помочь, ты сама говорила, что…

Но она не успела договорить. Женщина резко закрыла детский рот рукой, обернулась на Джека и посмотрела на него извиняюще, как бы без слов умоляя: «Простите ее, она еще глупая и не думает, что говорит. Мало ли может привидиться ребенку в таком месте, еще раз простите нас, мы уже уходим». После чего резко развернулась обратно и быстро потащила девочку по выстланной желто-коричневой листвой тропинке, все еще что-то ей строго говоря, наклонившись к самому лицу.

Эйра пару раз оборачивалась назад и смиряла замершего на одном месте брюнета какими-то странными, не то грустными, не то взволнованными взглядами.

А Джек никак не мог выбросить из головы эти слова.

Они все крутились там в бесконечном вихре; перемешивались, сплетались между собой в бесконечную путаницу, снова превращались в стройные предложения и каждый раз по-новому звучали внутри юноши. Могли быть пропеты детским нежным голосом, таким протяжным и заунывным, или быть брошенными что есть силы хриплым едким упреком «второго Джека», но и те и другие хлестали по щекам и лишенному всяких эмоций лицу, пытаясь вызвать хоть самую малость гнева. Бредя по хитрому сплетению потерявшихся в общей грязи тропинок, парень вдруг вспомнил про одного знакомого своей матери.

Так ведь часто бывает, когда, переживая какие-то беды или неудачи, мы мысленно обращаемся к тем-самым-друзьям или просто-один-раз-увиденным-нами людям, у которых, кажется, все еще хуже, а ситуация и вовсе безвыходная. Долго смотрим на эти заплывшие лица, посеревшие глаза и начинаем думать, что все не так уж и плохо. Таким человеком был дядя покойной Шарлотты, хотя женщина не воспринимала того как родственника, а обращалась к нему только с легкой озабоченной улыбкой. По негласной традиции каждый месяц в одно из воскресений семья Дауни отправлялась в гости (правда, Джордж перед этим заводил унылый и немного закрученный монолог, который обычно заканчивался словами: «Я не стану общаться с этим сумасшедшим стариком, милая, как бы сильно ты не упрашивала». Миссис Дауни немного обижалась и супилась, но только для виду – она прекрасно знала, что, когда вечером они с сыном вернутся из утомительной поездки, на столе их будет ждать вкусный ужин, а довершит его подаренная мужем в знак извинения коробка шоколадного печенья). И несмотря на то, что старый морщинистый Мейсон (имя которого мальчик так и не смог запомнить) все время согласно кивал головой и солнечно улыбался на каждое оброненное кем-то слово, маленький Джек всегда ощущал себя в этом доме неловко. Словно каждая стена, каждый несчастный предмет в нем был пропитан какой-то своей голубой печалью; она давила, угнетала и подавляла все лучшее и счастливое внутри тебя. Только мама старалась никогда не подавать виду. Она с благодарностью брала предложенную ей сухую конфету с вишневым сиропом, лежащую в своей миске и терпеливо дожидающуюся следующего прихода Дауни; вежливо надкусывала одну штучку, едва касаясь зубами твердой начинки (как будто раз за разом надеялась, что этот неприятный вкус хоть как-то изменится), а после запивала все это хорошим глотком чая, действительно приятного даже на запах. Джек, наоборот, не задумываясь, бросал в рот пару-тройку таких конфет и усердно жевал, стараясь не думать о резиновом шоколаде и не сводя любопытных глаз с чужого лица. Вот только каждый раз, когда гости собирались прощаться и уходить, мужчина вскакивал с места и начинал неестественно суетиться, искал всевозможные предлоги, из-за которых им непременно нужно остаться еще на один часик… И, чуть только захлопывалась за спиной мальчика тяжелая дверь грустного дома, он думал про себя: «Наверное, ему очень одиноко, этому Мэйсону. Уверен, что вечерами он пьет чай и слушает штуку, связанную с пластинками – кажется, мама говорила, что это называется громофон или как-то еще – но я обязательно ее спрошу. Да, точно».