Kitobni o'qish: «Барби на вечер. Фальшивая жена для папы»

Глава 1. Барби в чужом доме

Я всегда знала, что розовый цвет – это не просто цвет. Это позиция.

Когда мир вокруг серый, как бетонная плита, розовый говорит: «Я здесь, и я не собираюсь прятаться».

Сегодня я повторяла эту мантру, сидя на заднем сиденье такси, которое везло меня в самый неромантичный особняк на окраине города. Пять тысяч рублей за один день няни.

Для меня это была целая зарплата официантки за неделю. А еще шанс хотя бы на сутки почувствовать себя нужной. Не «девушкой в розовом, которая раздает листовки в костюме клубники», а человеком, от которого зависит чье-то детское счастье.

Меня зовут Ксения Федоровна Галкина. Двадцать пять лет. Три курса колледжа по дизайну интерьеров, куча долгов, съемная комната на окраине и мечта, которая уже три года висит на мне, как старое розовое платье: открыть свой маленький магазинчик, где все будет блестеть, пахнуть ванилью и вызывать улыбку.

Пока вместо этого я подменяю подруг, когда у них температура под сорок. Полина вчера вечером написала мне в слезах: «Ксю, умоляю, выйди вместо меня няней на один день. Девочка пяти лет, папа бизнесмен, дом огромный, деньги хорошие».

Я согласилась. Потому что «один день» звучит безопасно. И потому что я до сих пор верю, что если очень ярко улыбаться жизни, она однажды улыбнется в ответ.

Такси остановилось у черных ворот, которые выглядели так, будто их поставили, чтобы отпугивать всех, кто не носит костюм за миллион. Я расплатилась, вышла и сразу почувствовала, как мой розовый сарафан с пышными рукавами и крупными локонами до пояса выглядит здесь… ну, как конфетка на похоронах.

– Ладно, Галкина, – пробормотала себе под нос, поправляя бант на сумке. – Ты не на кастинге в «Дом-2». Ты просто няня. На один день. Улыбайся и не вздумай красить что-нибудь в розовый.

Ворота бесшумно разъехались. Я шагнула вперед по идеально ровной дорожке и почувствовала, как сердце стучит чуть быстрее обычного. Дом был огромный, серо-графитовый, с большими окнами и такой строгой геометрией, что даже деревья вокруг казались выстроенными по линейке.

Ни одного цветного пятнышка. Даже клумбы были белые и серые. Я мысленно скривилась. «Здесь явно кто-то боится эмоций».

Дверь открыла женщина лет пятидесяти в строгом темном платье. Экономка, наверное. Она окинула меня быстрым взглядом, и я сразу прочитала в ее глазах: «О боже, еще одна».

– Ксения Федоровна Галкина? – уточнила она ровным голосом. – Проходите. Никита Олегович уже собирается уезжать, но успеет вас проинструктировать.

Холл встретил меня холодом и тишиной. Высокие потолки, темный паркет, минимум мебели, только то, что нужно. Ни одной фотографии на стенах, ни одной подушки, которая хотя бы намекала, что здесь живут люди, а не роботы.

Я невольно обняла свою сумочку. В ней лежали три блестящие заколки, пачка стикеров с единорогами и маленькая розовая расческа. На всякий случай.

И тут я услышала легкий, быстрый, радостный топот. По широкой лестнице сбегала маленькая девочка. Светлые волосы до плеч, огромные голубые глаза, белое платьице и такая искренняя, открытая улыбка, что у меня внутри сразу что-то щелкнуло.

Она замерла на последней ступеньке, посмотрела на меня, ее ротик открылся в идеальном «О».

– Огоооооооо! – выдохнула она на весь холл. – Настоящая Барби!

Я не смогла сдержать улыбку. Широкую, искреннюю, ту самую, которую я приберегала для детей и для тех редких моментов, когда жизнь вдруг становилась чуть легче.

– Привет, солнышко, – сказала мягко. – А ты, наверное, Мила?

Девочка кивнула так энергично, что волосы разлетелись во все стороны.

– Ты пришла ко мне в мамы? Да? – спросила она без тени сомнения.

Я присела на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Розовый подол моего платья красиво разложился вокруг как лепестки.

– Я пришла сегодня с тобой поиграть. Меня зовут Ксения. Но если хочешь – можешь звать меня Ксю.

– Нет, – уверенно заявила Мила и подошла ближе, коснувшись пальчиком моего рукава. – Ты Барби. Настоящая. Смотри, какие волосы! И платье розовое! И туфельки! Папа, папа, иди скорее смотри!

Из бокового коридора вышел мужчина. Никита Олегович Исаев, подруга проинструктировала кого как зовут.

Я видела его всего секунду, но этого хватило, чтобы понять: этот мужчина привык, что мир подстраивается под него, а не наоборот. Высокий, широкоплечий, в темно-сером костюме, который сидел так идеально, будто его шили прямо на нем.

Короткая аккуратная борода, жесткая линия челюсти и глаза серо-зеленые, холодные, как зимнее море. Тридцать девять лет, вдовец, владелец крупной строительной компании. Полина предупреждала, что он «серьезный и немного жесткий». Она явно недооценила.

Он остановился в трех шагах от меня и медленно окинул взглядом. От розовых туфелек до банта на сумке. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я буквально почувствовала, как в его голове прокручивается мысль: «Что это за цирк?»

– Вы – замена Полины? – спросил низким, ровным голосом, в котором не было ни капли тепла.

– Да. Ксения Галкина. Полина сильно заболела, попросила меня подменить на сегодня.

Он посмотрел на часы, потом на дочь. Мила уже вцепилась в мой подол обеими руками и смотрела так, будто я была новогодней елкой, которую внезапно принесли в июле.

– Папа, она красивая, да? Как Барби из мультика! Она будет моей мамой?

Никита Исаев кашлянул. Один раз. Коротко. Как будто пытался проглотить то, что хотел сказать на самом деле.

– Мила, мы уже говорили об этом много раз. У тебя есть я. И бабушка. Няня – это просто няня.

– Но она же розовая! – возразила девочка так логично и убедительно, что я едва не рассмеялась в голос.

Я прикусила щеку изнутри, чтобы не улыбаться слишком широко. Никита Олегович бросил на меня быстрый, предупреждающий взгляд. Мол, не вздумайте поддерживать этот бред.

– Ксения Федоровна, – начал он сухо, обращаясь уже ко мне, – Миле пять лет. Она любит рисовать, играть в куклы и смотреть мультики про принцесс. Никаких сладостей после семи вечера, никаких страшных фильмов, никакого телевизора больше часа. И… – он снова скользнул взглядом по моему платью, – желательно без лишнего блеска и мишуры в доме.

Я кивнула, хотя внутри уже весело крутилась мысль: «Слишком поздно, дядя. Я уже мысленно покрасила половину вашей детской в цвет «Розовая мечта»».

– Поняла, – ответила спокойно. – Буду следовать всем правилам.

Никита присел перед дочерью, поправил ей выбившуюся прядь. В этом жесте было столько усталой нежности, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я вдруг вспомнила, как сама в пять лет мечтала о папе, который бы так же поправлял мне волосы перед тем, как уйти на работу.

– Папа вернется вечером, – сказал он мягче. – Будь хорошей девочкой.

– Я буду хорошей, – серьезно пообещала Мила, – если Барби останется навсегда.

Никита поднялся. Посмотрел на меня уже почти с жалостью. Как на человека, который только что добровольно зашел в клетку с тигром и еще улыбается.

– Если что-то пойдет не так – звоните. Номер экономки на холодильнике. Я постараюсь вернуться пораньше.

Он уже шел к двери, когда Мила вдруг громко и радостно крикнула ему вслед:

– Папа! Барби будет спать в твоей комнате?

Никита Исаев замер на пороге. Медленно, очень медленно обернулся. На его лице было написано такое искреннее, почти комичное страдание, что я не выдержала и тихо прыснула в кулак, прикрыв рот ладонью.

Он долго посмотрел на меня, в этом взгляде было все: и «вы мне за это еще ответите», и «как я вообще до этого дошел», и легкая искра чего-то, что я не смогла сразу прочитать.

– До вечера, – бросил он сухо и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но очень весомым щелчком.

Как только мы остались одни, Мила схватила меня за руку обеими ладошками и потащила вверх по лестнице с такой силой, будто боялась, что я исчезну.

– Пойдем! Я покажу тебе свою комнату! Там можно сделать розовый дворец! Ты же умеешь, да? Ты же Барби! У тебя даже имя красивое – Ксения! Как принцесса!

Я шла за ней, чувствуя, как на лице сама собой расплывается улыбка, которую я давно не дарила миру просто так. Мой розовый сарафан шуршал, а внутри уже крутилось легкое, теплое предвкушение.

«Один день, Галкина, – напомнила я себе. – Всего один день…»

Но уже знала: этот день только что официально перестал быть обычным.