Kitobni o'qish: «Волшебное пение птицы»
Алексей Иванович раскраснелся, щеки пылали, было жарко.
Он бежал по морозному скверу, и клубы пара тянулись следом. Тоненькой скрипкой пел под ногами снег.
Раннее утро. Над городом вставало солнце. Миллион искрящихся бусин рассыпалось по земле: снег сверкал.
Сердце ликовало. Билось в виски, разливалось сладкой негой по телу: тук-тук, тук-тук. Стремилось вон выпрыгнуть из Алексея Ивановича. Ему даже больно стало – так толкалось в грудь. Он остановился. Перевел дух. Поправил под курткой жилетку, стараясь заглушить боль.
Деревья, скованные морозом, стояли, раскинув ветви. Застыли, закостенели на стуже. Но Алексей Иванович холода не чувствовал. Снял перчатки и провел рукой по серебряной – от инея – бороде.
Сердце стучало. Были бы крылья, непременно взлетел.
Он скатал из хрустящего снега шарик и с громким криком: «Ю-ля!!!» запустил высоко в небо снежок.
Вот уже целую неделю Алексей Иванович жил в радостном возбуждении.
Ждал, чувствовал, что должно нечто случиться – и непременно хорошее. То, от чего его пустая заплесневелая жизнь разгонится, вновь заиграет красками, вперед побежит. Наконец, вкус и смысл получит, расцветет пышным кустом.
Он даже не мог долго спокойно сидеть. То и дело вскакивал, нервно ходил по комнате, заглядывал в окна, в зимнюю темноту.
За суматохой нерешенных дел и скучных событий боялся пропустить важное, от чего в сладкой истоме замирало сердце – нечто восхитительное, головокружительное парило в воздухе…
А вдруг он не будет готов к встрече? Вдруг его отвлекут?
Чудное-чудное время – предвосхищение счастья. Ах, диву даешься: отчего так хорошо?!
Может, весна близко?
Нееет, Алексей Иванович поправлял на окне занавеску. До весны еще ой как далеко…
Это сладкое ощущение радостных перемен в жизни – с кем не случалось?
Вроде бы, вокруг все то же самое: и малогабаритная трешка на окраине города, и сварливая жена в бигудях и старом халате, и привычный путь на работу, и сквер, и вахтер у лифта.
Но что-то неуловимо иное разлито по воздуху – нечто приятное в атмосфере витает, тревожит, спать не дает…
Вот и сегодня Алексей Иванович полночи с боку на бок ворочался, жену попой будил.
Может, наконец, мечтал, надумает руководство его по заслугам отметить, должность ветерану труда повысить? Пора тебе, Алексей Иванович, скажет шеф, к новым горизонтам стремиться, сложные задачки тебе по плечу. Засиделся ты на своем стуле, заматерел. Вырос из своего кабинета в шесть метров, как из детских штанишек, глядь – коленки торчат.
И правда! Столько лет уж в заместителях киснет! Давно пора! Иначе перед коллегами стыдно: словно второгодник-растяпа, никак в старший класс не добредет. И прибавка к зарплате солидная – немаловажно. Жена запилила: в центре города жить мечтает, дочке гимназию посещать ближе.
Алексей Иванович снова беспокойно повернулся в кровати, толкнул жену ногой.
Глядишь, вскорости в новый – большой – кабинет переедет, служебную машину шеф выделит…
Есть что-либо прекрасней ожидания праздника?
И серый безрадостный день вдруг покажется не лишенным прелести. «У природы нет плохой погоды» – так, кажется, известный режиссер говорил?
Может, именно в промозглый и слякотный день и произойдет то самое неизвестное, отчего так заходится сердце?
Чудесное время! В теле вдруг откроешь необыкновенную легкость!
Себе вдруг понравишься. Ах, собой восхитишься! Чувствуешь, что необычайно умен. Что ни скажешь – перл. Хоть книжку пиши!
И соседу Павлу, с которым обычно из-за места в подсобке вздорил – велосипедом, видите ли, тот загородил весь проход – и ему вдруг нечаянно посочувствуешь. Крутится мужик день и ночь, вкалывает, а все никак у него дебет с кредитом не сойдутся. Голь перекатная, нищета. И еще и жена досталась соседу нерасторопная, вредная. Так мужика пилит! Беда, беда, не повезло! Пусть уж постоит техника в коридоре-то, решил. Алексей Иванович, мимо проходить будет, плотнее к стенке прижмется. Прошмыгнет как-нибудь, не рассыплется. Глядишь, двухколесный не заденет спиной.
Всех людей любишь без исключения, весь шар земной. Мучаешься, за каждого в отдельности переживаешь.
– Что там в Ираке? – с тревогой поинтересуешься. – Опять война? Как люди страдают…
И сокрушенно головой покачаешь.
– Что людьми движет, какой такой интерес? – спросил риторически Алексей Иванович у Павла, не обращая внимания на велосипед в проходе.
Тот беспомощно руками развел.
– Вон и Северная Корея с Южной не договорятся… – Соседу посочувствовал.
В чудное волшебное время становишься чрезвычайно сентиментальным. Присматриваешься, за всем наблюдаешь. Не просто глазеешь, что вокруг происходит, а многозначительно, по-философски вопрос изучаешь.
За завтраком Алексей Иванович исследовал дочку – точно впервые увидел дитя. Опустил голову в кашу, а сам украдкой из-под бровей девочку глазом буравил. Столько лет они бок о бок в квартире живут-трутся, в коридоре, на кухне толкутся, не мешало бы и познакомиться.
Крупная доченька получилась, сбитная. Считай, отца на полголовы выше. Скользнул незаметно взглядом по дочке, глаз уткнулся в высокую пухлую грудь.
Вдруг поперхнулся Алексей Иванович, закашлялся.
Вот они, современные акселераты-тинейджеры…
Считай, перегнала девочка мамашу в размере…
От удивительного открытия Алексей Иванович вдруг растерялся.
Получается, в компании своих рослых жены и дочки он немного хиловат получился, словно не хватило подкормки растению. Или неплодородная почва попалась. Или сорняк заглушил. А может, в земле кто завелся – корни грыз. Не кустилась крона, искривлялся ствол!
Если дальше так дело пойдет… Алексей Иванович сокрушенно провел ладонью по жидкой макушке. Затеряться немудрено среди родственников! Хорошо, борода и усы спасают.
Неделю назад это сравнение ввергло бы Алексея Ивановича в депрессию. Но только не сегодня, не сейчас.
На душе птицы пели, и даже гладкая лысина и лишний вес настраивали на философский лад. Все течет, все изменяется – панта рей (panta rei).
Дочь невозмутимо хлеб маслила, колбасой закусывала.
– Эля, ты бы масла поменьше… Холестерин – вредно… – Робко посоветовал дочке.
Эля с удивлением посмотрела – отца за столом заметила.
Вообще-то дочь звали Олей. Но жене всегда хотелось девочку как-нибудь выделить. Отделить от остальной массы одинаково сопливых детей. Что такое О-ля? Какое-то восклицание! А если заменить О на Э – совсем другая картина! Это уже не вопль какой-то – признание, утверждение!
– Э-ля! – кричала мать с балкона, когда малышка с подружками во дворе гуляла. – Домой!
Одну букву переставила, а сколько к персоне внимания!
И хотя поначалу сам Алексей Иванович протестовал, продолжал упорно называть дочку Олей, но и он со временем привык, смирился. Так и прижилось, приклеилось к девочке имя Эля. Эля Смирнова.
– Пусть кушает, – вмешалась в разговор супруга. – Растет организм-то. Эля – еще ребенок.
– Эля еще не выросла? – испугался Алексей Иванович.
– До двадцати пяти организм зреет, еще лет десять тело кормить. Клетки формируются, системы: кровеносная, дыхательная.
Жена по образованию была биологом.
Ребенок вновь нацелился на бутерброд.
– В школе такие нагрузки! С ума учителя посходили! Так детей заданиями мучают!
Жена пододвинула к дочке тарелку.
– Нету на них управы!
Оттого, что вот уже неделю Алексей Иванович жил в предвосхищении сладостных перемен, он, всегда робкий и застенчивый с домашними, вдруг решил внести в скучный семейный завтрак элемент дискуссии.
– А вот и не согласен! – воскликнул.
И удивился, услышав у себя голос молодой, звонкий. Как крепкая пружина, упругий.
Ох, неслучайно! Что-то ждет впереди!
– Не согласен! – повторил, с вниманием прислушиваясь к самому себе. – Нужно нагружать голову! Если голову оставить порожней… – Алексей Иванович задумался. – Туда посторонние мысли проникнут, ненужные желания. Программа слетит.
В институте Алексей Иванович изучал компьютерные технологии.
– Это как вирус…
Дочка перестала жевать. Взглянула на отца с любопытством.
– Детство – благодатный период развивать ум, душу. Сен-зитивный период… – То есть самый чувствительный, – пояснил Эле. – Упустишь время – не догонишь.
За столом повисла пауза. И жена перестала посудой греметь.
– Еще Лев Толстой–старик сказал, что от пятилетнего ребенка до него, глубокого старца, один единственный шаг. А от новорожденного – страшное расстояние: всему в детстве учиться приходится.
По завороженному взгляду жены и дочки Алексей Иванович вдруг почувствовал, что он не только умен, но чрезвычайно красноречив.
– Вот школьники всему и обучаются: и ОБЖ – основам безопасности жизнедеятельности, и МХК – мировой художественной культуре, и биологии, и матану – математическому анализу. В восьмом классе – матан! Какая голова нагрузку выдержит? Только самая бестолковая, которой все равно, что ОБЖ, что МХК. Программу им не Лев Толстой составлял!
Вот всегда жена так! Поддержала бы мужа, согласилась с отцом, а она всегда в противовес, наперекор ему, расстроился Алексей Иванович.
Впрочем, огорчился ненадолго – сердце-то ликовало, всех оправдывало. И на жену посмотрел словно бы со стороны, с сочувствием: бедная, умаялась без призвания. Быт съел. А когда-то в пробирках растворы мешала, клеточную колонию для экспериментов выращивала…
– Не хочу больше есть. Не могу, – взмолилась Эля, отодвигая тарелку.
Откинулась на стуле. Задышала, как рыба на берегу.
– Смотри, проголодаешься до обеда! И чем вас в школьной столовой накормят? – Жена покачала головой, тревожно взглянув на дочь. – Мозгу питание требуется. Как голодной задачки решать? Может, чайку? – предложила.
Дочка устало головой мотнула, отказалась.
– Из-за стола нужно вставать с легким чувством голода, – посоветовал Алексей Иванович и вновь с сочувствием посмотрел. На Элю.
– Я и встаю с легким чувством… – Дочка отодвинула стул. – … Недомогания…
Они засмеялись. Надо же, умница Эля! С юмором! Вся в него! И жена по-доброму им улыбнулась.
На работу Алексей Иванович стал ходить, как на праздник. А вдруг по дороге на службу это – счастливое – произойдет?
К людям стал ближе, добродушнее, мягче: то из кабинета в коридор к народу выглянет, то к коллегам в курилку зайдет. Чем сотрудники дышат, чем живут – все ему интересно. Хотел с миром быть единой душой, быть лучше, чем есть.
Зашел как-то в отдел к финансистам. Хозяйским взглядом – опять-таки неравнодушно – осмотрел кабинет.
Шуршат компьютеры… Телефоны тренькают… Принтер пыхтит.
За стопками папок, колонками цифр пытался человеческую натуру распознать, личность выделить.
Если рабочее место в идеальном порядке, то занимает его, с уважением отметит, педант. Иной стол найдет бумагами и канцеляркой захламленным – это художественная натура. Творческая, но безалаберная! Этому сотруднику лучше не баланс верстать – прямой путь в самодеятельность.
В производственном отделе хорошо бы открыть дополнительные вакансии, подумал, нужно подвигать людей, потасовать. Каждому должность подобрать согласно характеру, размечтался. Чтобы люди были довольны службой и отдел процветал.
На подоконнике сад кустится… Календари, плакаты висят… Мария Петровна фотографию внучки к стенке приклеила. Цифры складывает, зарплату считает, а сама внучке подмигивает, дитю умиляется.
Ирина Сергеевна в таблицу калорийности продуктов нос тычет. Пыхтит над серьезным заданием, мышью в компьютере щелкает. Чай с булкой пьет, и калории в Exel прибавляет.
Николай диплом аквалангиста в угол определил.
Веселенько в кабинете, уютно, как дома.
Ходит от стола к столу Алексей Иванович, настроением, здоровьем коллег интересуется. Марию Петровну про внучку спросил…
И несложно совсем, не утомительно меж людей повертеться.
И только на производственном совещании он по-прежнему строг, прямолинеен. Но и здесь нет-нет, а возьмет, да и улыбнется. Но сразу шутку прячет в усы – не положено начальнику не солидно выглядеть.
Все его забавляло. Даже Аллочка – секретарша. Вчера, например, что сотрудник придумала.
То ли накануне устала, то ли погода переменилась, только пришла Аллочка на работу в легкомысленной – до пупка – кофте.
Увидев ее неприкрытый живот, и у Алексея Ивановича в боку засвербело. Скривилось лицо.
Секретарь – лицо компании! С оголенным пупком!
Нежданная весть разлетелась по этажам со скоростью звука. И сразу всем коллегам Алексей Иванович зачем-то понадобился. Стайкой к начальнику потянулся народ – по разным поводам. Просто нашествие началось, так кабинет в шесть метров осаждать стали.
Одному – премия, другому – командировка. И вопрос с юбиляром назрел. Даже завхоз Корней Петрович ремонт актового зала обсудить надумал! Николай занес карты морских глубин. Вы же, говорит, с любопытством акваланг на фото смотрели…
Алексей Иванович выглянул в дверь и увидел в приемной толпу посетителей, схватился за голову. Сидят работнички на стульях и в креслах, подпирают коридорные стены, аудиенции ждут, а сами на Аллочкин живот пялятся. Если каждому коллеге пять минут уделишь, считай, до обеденного перерыва в кабинете застрянешь, вздохнул.
С Корнеем Петровичем за пять минут не управишься – тот минут двадцать из пустого в порожнее переливать воду станет.
Алексей Иванович с досадой посмотрел на Аллочку. А ведь еще не все отделы в приемной представлены, не везде о голом пупке дошла весть!
Ему, как замруководителя, следовало бы Аллочке замечание сделать. О дресс-коде напомнить, о корпоративной этике. Проще говоря, попросить живот-то прикрыть: кофту другую дать или домой с глаз долой отправить.
Серьезная компания, солидные клиенты…
Опять же, должностная инструкция что гласит…
Страдает имидж – показатели падают… Показатели падают – не будет премии… Не будет премии – жена с дочкой не поедут на море … На море не поедут – считай, и у него отпуск испорчен…
Вот такая шарада.
В другое время Алексей Иванович бы рассердился, и Аллочку на вид бы поставил, но не теперь. Сейчас он и сам благодушен, как дитя малое. Глядишь, и сам в рассеянности чего непотребного отчебучит. В подобном состоянии предвосхищения счастья и ему тоже вдвойне собранным следует быть, а к человеческим проявлениям, глупости, недоразумениям – мягким, терпимым. Не роботы же в кабинетах работают – люди, живые!
Ну, захотела Аллочка свой живот миру явить – что такого? Где ей, собственно, его показать?! До ночи руководит приемной – ненормированный рабочий день!
– Ю-ля! – бросил Алексей Иванович снежок в небо. – Ю-ля! – взволнованно прохрипел.
С Юленькой Алексей Иванович познакомился в книжном магазине.
Забежал в обеденный перерыв купить дочке географический атлас, в офис вернуться спешил. И так из-за Аллочкиных причуд обед скомканным вышел. Корней Петрович в кабинете по-привычному задержался: увлекся ремонтом, настырничал, чертежи на подпись подсовывал, насилу смог от завхоза отбиться.
Не купит Эле атлас, боялся, жена дома съест.
Временем дорожил, экономил. Летел в магазин что было духу, чтобы, чего доброго, не пропустить судьбоносную встречу. Зря что ли его сердце трепетало, перемен ждало?
.
В тиши помещения, окруженная книгами, Юленька незаметно у прилавка скучала.
Сначала торопливый взгляд Алексея Ивановича о книжки споткнулся.
Куприн…Чехов… Толстой… Тихая девушка, тонкая, томная… Как воздух, прозрачная… В тугом свитерке, юбке узкой. Стоит отрешенно, рукой по волосам водит…
И тут Алексею Ивановичу словно поддых дали. Он даже за стенку схватился – так повело.
Склонив голову, Юленька модный журнал листала, на посетителей вяло посматривала. И по Алексею Ивановичу нехотя глазом скользнула: мужчина хочет что-то купить или вопрос имеет? Он увидел глаза Юленьки – кроткие, безмятежные! Тысячи скрипок запели в душе. Его пронзила стрела Амура.
С тех пор Алексей Иванович стал частенько в магазин заглядывать. Потопчется у прилавка… Постоит у полки… Книжку полистает. Купит чего.
– Чем интересуетесь? – вежливо спросила Юля и отложила любимый журнал. На обложке Бред Пит.
Боже мой, какая прелесть! Кто последний раз Алексея Ивановича спрашивал, чем он интересуется? От волнения он и дар речи потерял.
– Ээ-э, а как вы к Плутарху относитесь? – вымолвил наконец.
Юленька смотрела на Алексея Ивановича из-под пушистых ресниц, лобик от напряжения морщила.
– Посмотрите в отделе астрономии и космонавтики. Там о планетах, – голосом нежным пропела.
Так они и познакомились.
И так все эти дни сердце Алексея Ивановича не на своем месте было, а теперь и вовсе укатилось в пятки. Проснется иной раз в ночи, рукой грудь держит – сердце ищет. А перед глазами Юленька – лобик морщит.
С этого момента все изменилось у Алексея Ивановича в жизни! Если неделю назад он за все переживать начал, то теперь и вовсе чувствительным стал. Нет, нет, да навернутся слезы, защемит в душе.
Смотрит на жену в бигудях, а у самого сердце рыдает, кровью сочится.
Сколько лет неприбранной дурехой она по квартире бродит! Дом охраняет, кастрюльками гремит. Вспомнилась жена молодая, игривая. Огонь, задор, вихрь!
Прослезившись, вздохнул.
И себя почувствовал не у себя в тарелке: ведь если женщина так изменилась, и не в ему приятную сторону, кто виноват?
Он, Алексей Иванович.
Не уделял внимания – заросла пылью…
Может, дело какое супруге придумать… В производственный отдел пристроить жену…
И дочка дерзит – растет, как колючка. Включит музыку громко, окна дрожат.
Выходит, он и здесь виноват: не приучил девочку классику слушать.
А сам Алексей Иванович внезапно Бахом увлекся. Точно впервые услышал классика! Оказывается, все уже сказано. Каждая нотка – на месте. Столько веков назад! А он словно прозрел!
Погрузится в музыкальные волшебные звуки, слушает… Вдруг ввысь улетит…
Возвратится обратно, а на душе неприятно, скверно… Ни красоты вокруг, ни гармонии. Столько людей рядом, а пустота… Пустыня.
Печально поймет: мир несовершенен. А он – одинок.
Зато на производстве в нем благоприятные перемены отметили.
Готовься, шеф говорит, к новому назначению.
Жена руками всплеснула, квартиру новую подбирать кинулась. И дочка от уважения к отцу ревущую музыку в приемнике глушит, а то и вовсе в наушниках слушает, как громыхает металл.
И только один Алексей Иванович знал цену подобным чудесам. Это все она, Юля! Она волшебница. Будоражила ум, просветляла сознание. Горячую кровь по жилам толкала. Алексей Иванович и ходить-то не мог спокойно. Как вихрь, по лестнице мчался, через ступеньки подпрыгивал, дирижируя в такт сердцу локтями. Все время летал.
В пятьдесят лет – открыть Баха! Не чудо ли? А сколько неизведанного его ждало впереди! И не только в музыке!
Платон, Аристотель – философы… «Платон, ты мне друг, но истина дороже…», – как верно мудрец сказал! От восторга Алексей Иванович потирал руки. Вот дружба, вот отношения…
Макиавелли – государственный трактат – тоже давно изучить собирался. Может, про устройство общества, наконец, что поймет. А то вечерами новости смотрит, лиц мельтешение на экране улавливает, а кто за кого, в чем ждать подвоха и где искать виноватых – без Макиавелли не разберешься. Темно без мыслителя – то. «Зри в корень», – опять же философ сказал…
Алексей Иванович вдруг почувствовал, что он и не жил вовсе. Жизнь вроде как мимо него, ухмыляясь, прошла. То есть они с жизнью параллельно шагали, друг друга не обнаруживая.
А теперь…
С трепетом взглянув на Юлю, Алексей Иванович снял с полки Сенеку. Полистал. Словно ему в утешенье, мудрец прошептал, что «никогда число прожитых дней не заставит признать, что мы прожили достаточно». Одним словом, все еще впереди, обрадовался Алексей Иванович.
– А вы Сенекой интересуетесь? – переминаясь с ноги на ногу, спросил у Юли.
– Сенека за двести рублей в мягком переплете. Избранное. А здесь – полное собрание. Это дороже, – указала девушка на полку и в свой журнал отвлеклась.
Биографию Кристины Агилеры изучала.
Ах, Юленька! Ах, проказница! В ее присутствии Алексей Иванович был по-прежнему робок, но чувствовал себя молодо и свежо. Все время хотелось острить. Не всегда, к слову сказать, смешить получалось – из-за некоторой робости. Но возможности к тому имелись, в себе был уверен. Потенциал был.
Их встречи были непродолжительны, мимолетны, но Алексей Иванович не оставлял надежды привлечь внимание Юленьки и чем-нибудь удивить – и не только глубокомысленной фразой, заимствованной у классиков. Хотелось выпрыгнуть из повседневной рутины и громко заявить о себе в общечеловеческом, мировом масштабе.
Стал бы он очень известным, мечтал, – и не только у себя в городе. Пусть бы о нем написали в газете. Или по телевизору в новостях показали. Что-нибудь спросит, к примеру, журналист, а он со знанием дела растолкует, всесторонне ответит… Почему не ответить?
– Что думаете вы, Алексей Иванович, про мировой финансовый кризис? – попросят прокомментировать.
Или:
– Как вы относитесь к испытаниям коллайдера – не приведет ли это к гибели планеты?
Юленька вечером МТV включит, а в заставках вместо рекламы Алексея Ивановича на минутку покажут… Увидит знакомого, восхитится: он – этот странный мужчина в их магазин приходил, про Сенеку расспрашивал… Какой известный, рейтинговый…
Переключит внимание от Бреда на влюбленного Алексея Ивановича. Пит далеко, в Америке. А он совсем рядом, офис на соседней улице у магазина.
Одна незадача: пока не придумал Алексей Иванович, как бы внимание к себе привлечь, чем бы этаким общественности поразить, чтобы папарацци за ним бегать устали. Может, голодающему населению Гаити помочь? Кроме него – точно! – некому позаботиться о несчастных. И Юля оценит.
Надевая шапку, Алексей Иванович критично осмотрел себя в зеркале. Если ума и легкости в теле ему вполне доставало, то своим внешним видом он остался недоволен. Мало того, что дочка переросла, высокомерно сверху вниз на отца смотрит – цвет лица ему свой не понравился…
С таким цветом лица рядом с ангелом Юлей стоять? Плутарха цитировать?
Глаз, вроде, горит и выражение приветливое. Но все остальное… Алексей Иванович поморщился.
От сделанного открытия долго не мог оправиться.
Червь сомнения точить начал. Понял, что и с самооценкой у него проблемы. Комплекс неполноценности, словно горб, вырастал, когда зеркало, укоряя, его отражало.
Решил, что нельзя дело пускать на самотек, противостоять возрасту нужно. Подумать о здоровом питании. Есть на завтрак не кашу манную – мюсли. И жене, и дочке полезно. Витамины включить в рацион. Больше двигаться.
Не мешкая, записался в спортзал. По морозу трусцой начал бегать. Потому как – опять же классик сказал – все в человеке должно быть приятным: и мысли, и шапка на голове, и лица цвет. А к классике Алексей Иванович стал очень чувствительным.
В лепешку хотел разбиться, чтобы поразить Юленьку. Быть ей другом, наставником. Растолковать девушке, как жизнь сложно устроена. Поддержать, предостеречь от опасностей. Кто еще предостережет юное создание?
Только он, Алексей Иванович.
А однажды пришел к закрытию магазина и вызвался проводить Юлю домой.
Был дивный вечер, тихо падал снег. Город сиял огнями.
Они шли по набережной и в свете фонарей любовались причудливым белым танцем. Юля подставила ладошку, и пушистые снежинки медленно опустились на варежку. Она протянула руку, с удивлением показывая спутнику, как красив узор ледяных звездочек – ни одного похожего, и от радости засмеялась.
А Алексей Иванович на ее удивление горячо ответил, что нет ничего совершеннее природы. Смена времен года и есть дыхание жизни. Течение вод, смена красок дня, движение планет – лишь это заслуживает внимания, прекраснее и «трогательней, чем наряда перемена у подруги», – процитировал полюбившегося Бродского.
И еще хотелось Алексею Ивановичу поведать Юле, как он счастлив идти с ней по забеленному городу, слышать ее беззаботный смех, держать руку в варежке и что она, Юленька – дитя природы… чудо.
– А я лето люблю, – сказала вдруг Юля и поежилась. – Летом тепло.
Чтобы согреться, они зашли в ресторанчик. Юля оживилась.
Не отрывая глаз, с умилением смотрел Алексей Иванович, как бойко Юленька орудует приборами, режет шницель, салат, отламывает на тарелке кусочек хлеба и поочередно отправляет еду в милый ротик. Энергично, живо двигает челюстями. С удовольствием, аппетитно ест – проголодалась.
– За вас, Юленька! – поднял Алексей Иванович бокал.
Чудо природы – Юля на миг отвлеклась. Машинально ткнула хрусталем в хрусталь. Он огорчился: протягивая руку, надеялся поймать нежный взгляд – навстречу его восторженному признанию. Юля-дитя вино пригубила, фужер отставила и вернулась к тарелке.
– Вы не поверите, Юля. Я недавно открыл для себя Бродского, – немного робея, поделился новостью Алексей Иванович. – И вы знаете, он меня потряс… Вы читали что-то у Бродского?
Юля стала медленнее жевать. Молчаливо смотрела, как «ребенок, … не понимая ничего, как мотылек колотится о лампу»*. Наконец, и он понял, как неловок. Как бестактен.
– Сегодня в магазин Бродского завезли. Завтра купить можно будет, – сказала Юля со знанием дела. – Вкусно здесь готовят, – добавила.
Отхлебнула вина.
Он кивнул, прозревая.
Попытался завести разговор с девушкой с иной стороны – узнать: а что Юленьке интересно в жизни.
– А кто ваш кумир, Юля? Я видел журнал с… – Алексей Иванович силился вспомнить имя яркой девицы на обложке. – Кристина…Кристина…
– Агилера…
– Кристина Агилера? Она вам нравится?
– Она прикольная!
– Вы знаете, Юленька, с высоты прожитых лет я считаю…
Он осекся. Смутился. Про прожитые лета – это слишком… Это он лишку хватил.
Наевшись, Юля с любопытством стала смотреть по сторонам. Полезла в сумочку за телефоном. Алексей Иванович понял, что больше беседовать о высоком Юленька не настроена.
Почему-то вспомнил Льва Толстого – про пропасть, отделяющую мудреца от ребенка. Дочке цитировал, а сам-то, чудак, не постиг, с грустью отметил.
Он желал философствовать, стихи декламировать, а Юленька есть хотела. Она жить спешила, жадно поглощая шницель, а он, увы… наелся.
А тут еще незадача – у выхода из ресторана они столкнулись с…секретаршей Аллочкой.
Увидев шефа, Аллочка охнула. Осветилась в улыбке. На ней была все та же легкомысленная одежонка.
– Как приятно, Алексей Иванович, сегодня вас снова увидеть, – сказала секретарша.
И добавила, чтобы и Алексею Ивановичу было приятно:
– Какая красивая у вас… дочка.
С интересом стала рассматривать, как у зеркала Юля рот красит.
– Вот что, Аллочка… Давно хотел вам сказать… – Алексей Иванович подбирал выражение. – В этой безобразном наряде, – он дотронулся до рукава, – на работу не приходите. Выбросите! Отвратительная на вас кофта!
Поздно вечером по заснеженному белому городу возвращался Алексей Иванович домой. Ловил губами снег, кутался в воротник, отворачивал лицо от леденящего ветра. Снежинки, казалось, вдруг стали колючими, больно засыпали глаза. Чувствовал, как продрог.
Ночью поднялась температура.
Болезнь долго не отпускала. Ломала жаром, крушила ознобом, кашлем. Вцепилась в горло, сковывая дыхание, больно ударяла в грудь, в виски. Изнуряла и издевалась. Словно хохоча над Алексеем Ивановичем, складывала перед ним причудливый хоровод лиц, событий.
В бреду сердился Корней Петрович, размахивал перед лицом чертежами. Старик Лев Толстой недовольно качал косматой головой, а Аллочка с оголенным животом сидела за компьютером и, что было силы, колотила длинными пальцами, казалось, начальнику по голове – по клавиатуре, не попадая маникюром в буквы.
А еще Бродский пел о бренности жизни.
Алексей Иванович хрипел, стонал, падал в бездну, задыхался. Судорожно хватал воздух. Душа билась в измученном теле, как птица в клетке, собиралась вспорхнуть.
Потом его накрыла тихая грусть. Спустилась с небес, поглотила без остатка.
Алексей Иванович осознал: пока жизнь откладывается, она проходит…
Обидно, что только в пятьдесят лет Алексей Иванович эту истину понял – да и то подглядел у Сенеки…
Болезнь отступила, когда в воздухе запахло весной.
Шатаясь от слабости, Алексей Иванович вышел на балкон. В природе от весеннего солнца было разлито что-то неуловимо щемящее, сладкое. Сердце стукнуло, побежало.
Он прислушался… Где-то тихо играла музыка.
Соловей?
Удивился, как спокойно на птичье пение откликается сердце – стучало радостно, но ритмично, не выходя за пределы себя. Значит, трель соловья – всего лишь волшебное пение птицы?
Видимо, окреп. За время болезни иммунитет привился.
Видимо, в правду, выздоровел.
Алексей Иванович приоткрыл дверь.
Комната наполнилась нежными звуками.
Эля Брамса слушала.
Москва, 2009
