Kitobni o'qish: «Движение воздуха»

На вечерний автобус Варя опоздала.

Хоть и старалась бежать изо всех сил к остановке, издалека увидела, как мигнув лампочками, автобус скрылся за поворотом.

Она остановилась, чтобы отдышаться. Ручка от тяжёлой холщовой сумки больно впилась в ладонь. Варя поставила тяжесть на землю и освободила затёкшую руку. На коже отпечатался ярко-малиновый след.

Девушка с грустью посмотрела на часы. Прикинула, что следующий рейсовый автобус в деревню отправится рано утром, а вахтенный, который развозил рабочих с завода, должен поехать за полночь.

Вечерело. Жизнь в посёлке затихала.

Неяркое солнце било в стекла маленьких, точно игрушечных, домиков, медью разливалось по палисадникам, крышам, заборам, ставням в кружевах. В бронзу окрасило траву и придорожные пыльные кустики; медленно, нехотя уплывало за горизонт.

Варя тяжело вздохнула. С трудом подняла сумку с продуктами, побрела к остановке. Ещё неизвестно, подумала, притормозит ли автобус с рабочими. Если шоферить будет Петрович, то ни за что не сжалится, как рукой ни маши. Важно проедет мимо, будто не замечая пассажиров, даже головы не свернёт.

Сколько раз приходилось Варваре задерживаться после работы в столовой. Порой подводили поставщики – к примеру, запозднятся с товаром, а на приёмку требуется час, а то и больше: каждый мешок взвесь, посчитай. Или, бывало, отлучится грузчик – не раз ей самой приходилось коробки и фляги тягать. А в иной раз Марью – посудомойку – принималась отчитывать: скатерти несвежие лежат на столах или цветы в вазах засохли, а той хоть бы что! Словно нет ей до подобного безобразия дела, это ее не касается. И посуду ленивица мыла небрежно, оставляя грязь на тарелках. Глаз да глаз нужен за Марьей – и лодырь, и нерасторопная!

Да мало ли что на работе случалось! Столовая – огромное хозяйство, за всем Варе приходилось следить. Весь посёлок, считай, в их хоромах кормился.

Весна в нынешней год выдалась ранней. Погода радовала. Трактористы уходили в поле, едва расцветал горизонт, а домой возвращались со звёздами в небе. Посевная – время горячее, иной раз людям воды выпить некогда. До домашних ли обедов?

День и ночь крутилась Варвара в заботах. Жужжала, как пчелка.

Что бы делали в поселке без их столовой?

Варвара подошла к остановке, подняла сумку на лавку, пристроилась рядом. С тоской взглянула на пустую, залитую солнцем, дорогу.

Сколько раз в своей жизни она намечала переехать из деревни в посёлок, поближе к работе, чтобы не тратить время на тряску по ухабам утром и вечером, не нервничать, боясь опоздать к последнему рейсу, экономить на билетах, в конце-концов!

Да и было бы чего жалеть: деревушка в низине! Кривая улочка и десяток домов. Жильцы старики и старушки – ни детского крика, ни веселья. Раньше было иначе… И от дороги деревня лежала не близко. Считай, километра два приходилось по полю шагать. Хорошо, если погода стояла сухая и теплая, а если дождик? На дворе стужа?

Зимой Варя по снегу в валенках, бывало, чуть не на животе ползла. Плыла, точно по морю бескрайнему. А весной широко разливался ручей, так что приходилось босиком по ледяной воде прыгать. В особо холодные снежные зимы Варя даже на работе ночевать оставалась, чтобы в поле не застудиться. Бабка Дуся – соседка – ей домик топила и кошку молочком угощала, за хозяйством присматривала.

А какое уж больно у Вари хозяйство – кошка да куры в хлеву…

Зато летом в деревню на луга заливные, к роще, реке охотно приезжали жители города. И Варин маленький дом у ручья привлекал многих покупателей.

Но как представит она, что не пойдёт на рассвете по зелёному лугу по колено в траве, не вдохнёт воздуха, цветами напоенного, не зажмурится от блеска снега в искрах – такая тоска возьмёт! Весь запал переезжать пропадал. Словно не место жительства и не домик свой захудалый менять решалась – судьбу. Так и ездила много лет, чертыхаясь, из деревни в посёлок – на перекладных.

Нынче вечером к ней должна была приехать любимая подруга, встречу с которой они много раз то назначали, то откладывали, считай, с самой зимы собирались свидеться.

Валентина работала в школе, и каждый день у нее было много уроков: и русский с литературой, и математика, и физкультура – учителей в селе не хватало. Хоть и в районном центре подруга жила, но работа в школе не очень привлекала молодежь. Вале приходилось между классами разрываться, а после уроков проверять тетрадки и к урокам готовиться.

В прошлом году подруга неудачно замуж сходила, да что-то не сложилось у нее с личной жизнью, в семье не заладилось. Может, от учительской нагрузки? Обожглась, и жила одна.

А тут школьников на каникулы отпустили, Валентина и выбралась навестить подругу. Собирались встретиться на остановке у дороги в деревню, чтобы мимо рощи по полю пройтись. И к Аринке – однокласснице – вечерком в гости наведаться.

И вот… – Варя нервно вскочила с лавки. – Автобус ушёл…

К встрече Варя все заранее подготовила: холодец в выходные сварила – с травками, чесночком. Конфетами да печеньем в городе сумку набила. Молоком, маслом её бабка Дуся снабжала, а картошка, овощи и соленья были свои; только в погреб нырнуть.

Лишь в последний миг Варя спохватилась, что в доме нет свежего хлеба, и в столовой едаки за целый день весь выбрали. Бабка Дуся тоже просила привезти из города высокого, белого; сама хлеб давно не печёт, с тестом ведь столько мороки!

Рано утром Варя сварила щи. Уходя на работу, оставила чугунок в печке томиться. Какой ужин без хлеба?

Варя в магазин побежала, а там очередь длинная – конец дня.

И потом она от магазина летела, что было духу, обратно в столовую, потому что в спешке забыла ключи под половичок положить. Придут рано утром стряпухи тесто ставить, волновалась, а в условленном месте пусто. Не испекут пирогов – через окно не полезешь в столовую. Столько людей Варя накажет…

И вот… Варвара вздохнула. Опоздала на автобус…

Подруги долго не виделись, и Варя скучала. В детстве девочки вместе росли, а в классе сидели за одной партой. В куклы играть, задачки решать, в школу, на сенокос – все время были вместе, не разлей водой. Одна беленькая, с косой, а другая чёрненькая, в кудряшках – только и разницы.

После школы Варя на повариху учиться пошла, а Валя в город уехала, в педагогический институт. Книжки читать любила – стала учительницей литературы.

Варя очень ждала подругу. Тонкая, образованная Валя была ей и другом детства, и кумиром. Не хватало задушевных разговоров, ласкового юмора подруги, поучительных рассказов.

Чувствовала Варя в последнее время странную пустоту в груди и одиночество. Словно дорожка, по которой прямо шла, вдруг в траве затерялась, от глаз скрыта – не знаешь, куда ступить, дальше двинуться.

Иное дело Валя! Живая, смешливая, озорная, и жизнь у нее ясная и определённая. Всегда могла рассудить, выход из тупика подсказать, сомнения откинуть. Иной раз поговорят, похохочут, и Варя словно ключевой водой омоется – так хорошо на душе становилось. А Валя и сама была кладезь знаний, и на службы ходила в храм, пела в церковном хоре – на все время могла отыскать.

Очень любила Варя подругу!

Делать нечего, вздохнула она, придётся просить Семена отвезти ее домой – больше некого. У него большой мотоцикл, да и жил он в двух шагах от столовой. Не ночевать же Варваре здесь, на остановке…

Очень не хотелось Варе обращаться к Семёну. Сегодня снова к ней в столовую приходил, опять любезничал да намекал. Не могу, говорил, без тебя жить, Варвара. Отпусти тяжесть сердечную. Стоял набычась, взглядом прилюдно сверлил, ей было стыдно. Видела Варя в зеркало, как Марья – посудомойка над ними хихикала.

Уж несколько лет Семён не давал Варе проходу, замуж звал. То вечером приходил в столовую коробки грузить, то рано утром ждал у дороги, чтоб подвезти на работу.

И бабы Варвару замучили: пожалей, говорят, мужика – так страдает… И на себя посмотри страстно – хоть и в столовой работаешь, а не королевна. Ещё лет пяток в молодушках побегаешь, а что потом? Как дальше одной жить? И ребёночка ей родить срок пришел, говорили, – взрослая серьезная женщина в самом соку, пора матерью стать.

Да, вздохнула Варя. Семён работящий, хозяйственный и не пьёт. Где лучше него найти? Вон дом какой себе выстроил – дворец! Загляденье!

Варя подошла к забору и с уважением посмотрела на высокий, крепко слаженный деревянный сруб. Любая женщина охотно сюда хозяйкой пойдёт.

Все так, подумала Варя. Годы идут. Ребёнка родить хочется – от любимого.

Семён обрадовался, увидев на своем пороге смущённую Варю.

Мотоцикл ревел, ветер бил в лицо, закручивая пшеничные косы. Варвара высоко подпрыгивала на ухабах, крепко держалась за ручки, чтобы, не ровен час, из коляски не выпрыгнуть, но встретиться с подругой в назначенном месте все же опоздала.

Как ни уговаривала она Семена вернуться назад, он вызвался проводить любимую до дома. Поставил мотоцикл под ветлой – ручей хоть и маленький, но технике через него не перескочить, и по узкой тропинке в траве они поспешили в деревню.

Семён нёс тяжёлую сумку и все удивлялся, чем только Варя вздумала её нагрузить, словно не любимую подругу встречать собиралась, а полк генералов.

А Валентина не стала долго ждать Варвару и направилась в деревню через поле. Побоялась стоять вечером на пустой дороге. Да и озябла – солнце скрылось за горизонт, и из рощи пахнуло свежестью.

Варя увидела подругу в окно в доме бабки Дуси. Затопала обрадовано по крыльцу, вбежала в сенцы. За ней следом, пригибаясь, в избу заглянул ее спутник.

В комнате по углам было темно, и только тусклый свет лампы на потолке освещал круг над столом, за которым сидели женщины.

– Валечка! Моя ненаглядная! – Варя бросилась обниматься.

Валентина подняла голову и строго посмотрела. Протянула руку вперед, останавливая порывистое движение подруги к ней, молча указала кивком головы на лавку. Повинуясь, Варя тихонько села. Семён застыл у порога.

С печки на пол спрыгнула кошка, заурчала, изгибаясь, затёрлась Варе о ноги.

– «17 лет я провела в этой пустыне, словно с лютыми зверями борясь со своими помыслами…», – прочитала Валя в книге.

– С чем борясь? – не поняла Валентину бабка Дуся.

– С помыслами, то есть с желаниями, – пояснила подруга. – «Когда я начинала вкушать пищу, тотчас приходил помысл о мясе и рыбе, к которым я привыкла в Египте. Хотелось мне вина, потому что я много пила его, когда была в миру. Здесь же, не имея часто простой воды и пищи, я люто страдала от жажды и голода. Терпела я и более сильные бедствия: мной овладевало желание любодейных песен, они будто слышались мне, смущая сердце и слух…»

– Каких песен? – переспросила Дуся.

– Любодейных, баб Дусь! То есть плотских, похотливых.

– А! – понимающе кивнула бабка.

Валя читала Житие Марии Египетской.

На Валентине был тёплый свитер под горло, толстая кофта. Тёмные волосы она собрала в тугой узел и гладко зачёсала наверх. На бледном лице лежала скорбная тень.

Читала подруга монотонно, немного распевно, изредка отрываясь от текста, чтобы перелистнуть страницу или взглянуть на притихших слушателей – и тогда Варя видела за очками с большими линзами её блестящие глаза, восхищенные поразительно чистой историей жизни, о которой читала.

Бабка Дуся неторопливо сматывала нитки в клубок. Изредка вскидывая голову в белом платке от колен, внимательно и удивлённо смотрела в лицо гостье.

В дальнем углу под иконами тлела лампадка.

– «Я же при появлении окаянных помыслов повергалась на землю и словно видела, что передо мною стоит Сама Пресвятая Поручительница и судит меня…»

С последней их встречи Валентина немного осунулась и похудела. Было видно, что подруга много работает и совсем не успевает отдохнуть. Наверное, и перекусывает-то на бегу, подумала Варя, – столько в школе забот. Она вдруг почувствовала, что и сама сильно проголодалась. За весь долгий день ей не удалось пообедать – в делах и заботах закрутилась… И Семена из-за стола выдернула, виновато подумала.

– Извиняюсь, – затоптался у порога Семён. – Темно на дворе, я поеду. Не обессудьте.

Он повернулся к Варваре.

– До свиданьица, будьте здоровы, – откланялся Валентине и бабке Дусе.

Подруга отвлеклась от чтения и с чистыми глазами из-под очков с интересом взглянула на мужчину. Тоже кивнула ему: «С Богом!»

Варя вышла из дома проводить друга.

– Спасибо, Сёма, что подвёз меня. Может, поужинать пойдем, я щи сварила… – сказала нерешительно.

– Да где там! – махнул он рукой. – Не буду мешать вам… И поздно.

Немного сутулясь, Семен направился по тропинке к ручью. Сделал несколько шагов, но тут же вернулся к крыльцу, будто вспомнив о чем-то. Сказал, немного стесняясь, не глядя Варе в лицо:

– Ты это… Варвара. Ты подумай…

Он быстро поспешил обратно, почти побежал от нее. Вскоре походка его успокоилась, шаги стали тише.

Варя долго смотрела вслед удаляющейся фигуре – до тех пор, пока силуэт Семена не превратился в маленькую точку, а потом и вовсе растаял в вечерних сумерках.

Она вдруг ощутила ком в горле, ей до слез стало жаль печального друга. Улыбнись, протяни руку – и не будет счастливее его на свете человека. Получается, одной Варваре это было по силам. Она неожиданно рассердилась на себя: не следовало ей обращаться к Семёну за помощью; лучше бы ночной, вахтенный автобус дождалась – зря спешила, все равно занята Валентина.

Она вернулась в избу бабки Дуси.

Наконец, подруга встала из-за стола, шагнула навстречу. Они обнялись.

В небольшом домике неподалеку от бабки Дуси Варя жила одиноко. Её родители коротали век вместе со старшим сыном, помогали по хозяйству и нянчились с внуками, она изредка навещала родных в соседней деревне.

– Здесь Аринка живёт, – показала она Вале на покосившийся сруб, когда шли к дому. У ворот в сумерках играли ребятишки. – Завтра наведайся к ней, побудь, поговори. Нынче уж поздно.

– Как она поживает? – спросила Валя.

– Мается Аринка со своим алкоголиком. Смотри, детей сколько, – кивнула Варя на громкоголосую ребятню, – мал мала меньше… А муж не только зверски пьёт, им ещё… как ты в книжке читала? «Овладевает желание любодейных песен».

Валя усмехнулась:

– А Аринка что же?

– Прощает.

– Прощает?

– Жалеет мужика, вон детей сколько. Отец он им, родня.

– Да какой он отец! – в сердцах воскликнула Валя, и Варя увидела, как гневно сверкнули её глаза.

– Да что уж теперь говорить. Муж, не чужой. Вот и мается Аринка. Мучается и терпит.

– Эх, Ра-ассея! – Из груди Валентины вырвался надрывный стон.

В палисаднике у домика пышно расцветала сирень. Нежный дух летел по воздуху. Проходя мимо кустов, Варя пригнула ветку и ткнулась лицом в душистые соцветья, втянула в себя благоуханье.

– Сейчас окно в доме распахну, в комнату аромат впущу, чтобы сладко спалось, – сказала.

– Хорошо у тебя, привольно… – Валя остановилась у крыльца, тоже полной грудью вдохнула.

Валентина пошла с дороги умываться, а Варя, ополоснув руки, кинулась накрывать стол. Заглянула в печку. Хорошо протопленная с утра, она еще хранила тепло. И щи в печи не остыли.

Варвара приноровилась готовить еду на углях, на живом огне. Вредничала, избаловалась: и блины на электрике ей были не те, и каша казалась невкусной, а уж про щи или солянку и говорить не приходилось.

Крепкое, ладное тело Вари бесшумно двигалось по комнате и казалось невесомым. Она наклонялась, поворачивалась, неслышно ступала по хлипким половицам, которые от девичьих шагов тихонечко пели. Изогнувшись, потянулась в печку отворить заслонку и зацепила ухватом с длинной ручкой закопчённый чугунок. Ловко вытянула его наружу, не боясь обжечься.

Руки Варвары легко, проворно порхали над столом, доставали с полки салфетки, красивые тарелки, приборы, выгружали на лоток холодец, резали хлеб, вскрывали банку с соленьями, красиво раскладывали в миски квашеные огурцы, помидоры, грибочки; украшали.

Казалось, над поляной летают бабочки.

Нарядив стол, Варя достала стопочки.

– А вот это не надо, – остановила подругу Валентина.

– Наливочка, вишневая… Из сада вишня, сама затеяла, – виновато сказала Варя.

– В постный день пить не положено.

Гостья повернулась к иконе. Осенив себя крестом, прошептала молитву и только потом, как положено, села к столу.

– У тебя пост? – охнула Варя.

– Пост не у меня, – строго произнесла Валя, поджав губы. – У православных.

Валины руки-бабочки упали вдоль тела.

– Столько всего на столе. Напрасны излишества, совсем ни к чему, – Валентина укоризненно смотрела на хозяйку. – И время на дворе позднее. А это что? – подняла крышку на кастрюльке. – Я только огурчик возьму. И помидорку, – положила овощи в тарелку. – Достаточно.

– Что же, и щи есть не будешь? – расстроилась Варя.

– С мясом?

– На курином бульоне.

– Не положено, – ответила подруга.

А Варя так старалась!

– Нельзя тело ублажать, – Валя недовольно кивнула на миску с холодцом. – О душе радеть нужно.

– Хоть каши-то зачерпну? Ещё тёплая, – несмело предложила Варя.

Валентина согласилась и подставила тарелку под рассыпчатую пшеницу.

Варя налила себе наваристых щей, сдобрила сметаной, которая потекла, растворяясь в золотистом бульоне. Приподняв со дна янтарного цвета картошку, изумрудно-зелёную капусту, морковку, коренья, помешала ложкой щи в блюде. Кинула сверху в бульон укропчик. С тоской посмотрела на сиротливый огурчик в тарелке подруги. Есть ей расхотелось.

– А что за мужчина с тобой был? – спросила Валентина. – Печальный…

– Это Семён. Прорабом в поселке работает, дома строит, бани.

– Представительный, крепкий.

– Ходит он за мной, Валечка, по пятам, не даёт проходу. Замуж зовёт.

– А ты?

– А я все раздумываю. Разум говорит – пора замуж. Засиделась я в девках-то, занежилась.

– А что же тебя останавливает?

– Ты видела мужиков наших? Один другого краше…

– И в нашем поселке много алкоголиков да тунеядцев, – согласилась подруга и кивнула.

– Вот, а я про что говорю! Работящий мужик Семён – в поселке на вес золота. Лучше него по всей округе не сыщешь.

– Так выходи замуж, что думаешь?

– Ой, Валечка! – Варя отложила ложку. – Как же без любви замуж?

В горьком вздохе Вари было столько отчаяния, что Валентина перестала хрустеть огурцом. Тревожно вгляделась в голубые, отчаянно глубокие, распахнутые ей навстречу глаза подруги и, не выдержав жгучей боли, отвела взгляд в сторону.

– Я же, Валечка, и деток родить мечтаю… – немного стесняясь, призналась Варя, и яркий румянец пролился на щеки. – Только думаю, а вдруг кого ещё в жизни встречу? В какие края потом от любви побегу – с детками?

Подруги замолчали. В комнате стало тихо. Стучали часики на стене, и в углу тоненько жужжала муха. В окно было слышно, как на краю деревни лениво ворчали собаки…

– Лежу я иногда, Валечка, ночью без сна, в потолок гляжу. Или на крыльцо выйду, под звезды… До утра сижу на воздухе, аж продрогну. Думаю, что есть же где-то на свете мой родной человек, мне предназначенный. Без меня живёт на земле, без любви мается…

Она замолчала, устремив глаза, окутанные светлой печалью, в черный квадрат окна.

– И любимый где-то живёт, меня ждет. Голову вверх задирает, меня в тёмном небе ищет… Почему, скажи, Валечка, – она повернулась к подруге, – Господь не пошлёт нам встречу?

– Потому что не обращаешься к Господу.

– Как не обращаюсь! Говорю же, на крыльце сижу…

– Не на крыльце молятся! В храме! Только там можно осознать глубину своих грехов и покаяться. А тебя в церковь не загонишь и молитв ты не знаешь. Заповедей Христовых не соблюдаешь. Знаешь заповеди-то?

– Кто же их не знает? – обиделась Варя.

– Назови-ка самую главную, – недоверчиво прищурилась подруга.

Варя заволновалась:

– Не убий, не укради, не прелюбодействуй…

– А вот и нет! – обрадовано воскликнула Валентина. – Самая первая, главная заповедь – почитай Господа своего. О Боге надо думать, а не о том, кто без тебя на белом свете мается. Может, никто и не ждет, все выдумки. Блажь и похоть… Черт тебе спать не дает, шепчет на ушко песню любодейную, смущает.

Варя пристыжено уткнулась в тарелку. Взяла в руки салфетку. Её тонкие пальцы нервно подрагивали.

– Давно в храме была? – Яркими глазами Валя строго смотрела на подругу.

От её взгляда Варе стало не по себе.

– Вижу, давно была – осуждающе подытожила Валя. – Редко в церковь заходишь – одним словом, захожанка. И икон у тебя мало. – Валя осмотрелась по сторонам. – Крест-то хоть носишь?

– Он со мной с детства. – Варя нащупала под одеждой крестик.

– Сходи в храм и купи ленту Живые помощи.

– Что за лента?

– С молитвой. Носи всегда при себе – это защита и благодать Божья. И книжек духовных, вижу, у тебя нет. Что читаешь? – Валя повернула голову к шкафу. – Чехов, Куприн, Лев Толстой – смешно! Школьная программа. Каждый ребёнок эти книги знает. А для души?

– Скажу честно, Валечка, последнее время читаю мало. И эти книжки, – Варя повернула голову к шкафу, – уж не помню, когда с полки снимала. Так на работе закрутишься… Домой без ног приползаю. А разве есть что лучше для души, чем классика?

– Вот и плохо! Говорю же, что не думаешь ты о душе, Варвара! Не молишься и не каешься! «Вера твоя спасла тебя, иди с миром», – сказал Господь блуднице Марии Египетской, когда она искренне осознала погибель свою и раскаялась в содеянном.

– И что же? Она полюбила? – Варя взволнованно потянулась к подруге и с надеждой посмотрела в лицо.

Под ее взглядом Валентина занервничала:

– Мария стала подобно ангелу: когда молилась, то поднималась на локоть выше земли – такова была её святость.

– А ребёночка? Родила?

– Нет, не смогла. Умерла в пустыне, в святости… – Тихо ответила Валя, потупив взгляд.

– Жалко… – жалобно протянула Варя и взволнованно провела рукой по пушистым волосам, собранным в косу. – Выходит, жизнь свою погубила, борясь с помыслами…

– Да, с похотливыми желаниями.

Они замолчали.

– А ты? – вдруг спросила Варя.

– А что я?

– Но ведь и ты одинокая женщина. Как ты-то борешься?

– С чем?

– С помыслами…

Валя нахмурилась, недовольно дёрнула плечом:

– А у меня нет помыслов. Я молитвы читаю, к Господу обращаюсь.

– Валя, но Господь дал и тебе, и мне, и любой другой женщине не только душу, но и тело. Руки, ноги, грудь.

Она склонила голову и посмотрела себе на колени и выше на живот, вытянула вперёд руку, задрала рукав кофты, обнажив локоть. Провела пальцами по нежно-розовой, почти прозрачной коже. Повернула руку ладонью вверх.

– Тело же – чтобы чувствовать, слова произносить, молиться. Благодарить… Любить… – Варя смотрела на подругу, недоумевая. – Видеть – глазами. Думать – головой. – Она ткнула ладонью в висок. – Каяться – сердцем. Почему, скажи, плохо… скверно… о теле думать?

– О душе думать нужно, не о теле, – повторила Валя и на носу у неё образовалась сердитая складка.

– Так чем же думать о душе? Телом же! – воскликнула Варя. – Или у тебя в голове… – Она запнулась. Ещё ничего не произнесла, но глаза ее уже округлились от ужаса. – Чтобы думать… мякина? – сказала и тут же пожалела о содеянном.

Валентина резко откинулась на стуле. Закатив к потолку глаза, покачала головой. Тяжело выдохнула. Было видно, как она оскорблена.

– Ты вот, Валечка, гляжу, осунулась, похудела. Наверное, работаешь не покладая рук; на тело свое рукой махнула. О душе страдаешь, но сама-то бледная и каменная, будто неживая. И думаешь недобро, и нетерпимо речи молвишь… На себя не похожа. Не узнаю я тебя…

Варя с опаской оглянулась на икону, ища поддержки у Господа. Пугаясь своих слов, перекрестилась.

Валя внимательно слушала подругу, и на её лице медленно проступал страх. Она боролась с противоречивыми желаниями. Ей хотелось вскочить и гневно закричать Варе, чтобы она не смела такое говорить и замолчала. Нестерпимо желала пристыдить, отчитать любимую подругу, отхлестать за дерзость.

Бранные слова рвались наружу, Валя задыхалась. Но какая-то внутренняя сила не давала ей проявить себя. Крепко – до хруста в челюстях – она сжала зубы и закрыла рот рукой, чтобы только не разразиться ругательствами. Внезапно она вскочила и подбежала к окну. Взглянув в кромешную тьму, кинулась обратно к стулу, схватила кофту и стала торопливо одеваться.

– Валечка! Прости меня! – подбежала Варя к подруге. – Прости меня, дуру окаянную. – Она потянула Валину кофту. – Сама не помню, как вырвались из меня столь поганые слова. Не со зла их я сказала, а от своей дремучести и большой глупости. Совсем я, Валечка, одичала в нашей деревне. Огрубела душой и сердцем, очерствела, каюсь… Прости, прости меня, милая…

Казалось, Валя хозяйку не слышит. Она пыхтела и беспорядочно прыгала по комнате, как упругий пышущий жаром шар, не совсем понимая, что ей следует сделать. Шар отскакивал от стен, дивана, стола, подоконника. Наконец, Валя подбежала к плачущей подруге, выдернула из ее рук кофту, оттолкнула от себя и кинулась к порогу. Стала надевать плащ, не попадая руками в рукава.

– Куда на ночь глядя? – во весь голос запричитала Варя. – Ой, что же делается! Господи, помоги! Валечка, прости, ну прости меня, Бога ради. Неразумная я, чего говорю, не ведаю.

Варя громко плакала, обнимая подругу за плечи; крепкими руками схватила ее в кольцо, не давая двинуться.

Валя дёрнулась. Не сумев вырваться из объятий, обмякла. Внезапно силы ее оставили.

– Прости меня, Валечка, я погорячилась, – плача, приговаривала Варя. – Пойдём, пойдем к столу. Будем чай пить, – подтолкнула она гостью, всхлипывая и вытирая слезы. – Я чайник поставлю.

Сурово поджав губы, Валентина покачала головой – наотрез отказалась. Вырвалась из заточения Вариных рук, подошла к полке с книжками. Взяла толстый потрёпанный томик. Раскрыла наугад книгу, уткнулась в страницу – отгородилась от всего мира.

В комнате воцарилось напряженное молчание.

Отпустив подругу, Варя в возбуждении метнулась к столу и стала собирать горой посуду. Рискуя завалить стопку, понесла к мойке. Зачерпнула ковшиком из кастрюли горячей воды, налила в тазик. Погрузила в него тарелки. Повернулась к Вале и виновато посмотрела. Ее покрасневшие от слез глаза ярко блестели.

– Чтобы завтра ногами двигать, Валечка, фляги и мешки таскать на хребте, мне же хоть иногда поесть надо! – сказала спокойнее, оправдываясь. – Встаю рано, трактористов кормлю… Они землю пашут. Как голодной?

Валентина сосредоточенно листала книгу, чуть шевеля тонкими подрагивающими губами. Казалось, она не слушает Варю.

Варвара опустила голову к мойке. Из раковины в ведро переливалась вода.

Она вымыла и вытерла все тарелки, стряхнула со скатерти крошки.

– Я тебе, Валечка, на диване постелю. Здесь спать хорошо, нежарко. – Варя сняла с антресолей подушку и одеяло. – А если кошка прыгнет к тебе, гони ее, нечего приучать к кровати.

Валентина молча кивнула, хмурясь.

– А может, на улицу пойдем? Воздух сладкий, свежий. Сирень цветет – запах пить можно. Оденемся потеплее, до колодца прогуляемся, – Варя с мольбой смотрела на подругу. – Спать совсем не хочется. Столько не виделись! Я так скучала…

– Нет, поздно уже, я устала, – нехотя процедила Валентина. – Продрогла, тебя на остановке ожидая, пока ты со своим поклонником… – Она сделала ударение на последнем слове и красноречиво замолчала, вновь склонившись над книгой.

– Да что ты такое говоришь, Валечка! – со слезами в голосе воскликнула Варя, подошла к дивану и села рядом с подругой. – Никакой Семён мне не поклонник! Говорю же, замуж зовёт, а я не люблю. Не хочу обманывать его, нам обоим жизнь портить. Как можно жить с нелюбимым, Валечка? Как спать? В постель ложиться? – Варя смотрела на подругу, не мигая. В больших глазах застыли боль и смятение.

Валентина не знала, куда спрятаться от жгучего взгляда, чувствовала, как печет ей лицо, хотя по-прежнему не смотрела на Варвару.

– Ты мне объясни, пожалуйста, Валечка, – Варя потянула за книгу, которую листала подруга. Забрала, закрыла. – Вот эта святая, о которой ты читала, Мария Египетская. Говоришь, она блудницей была…

– Да. Распутница и любодейка… – Сквозь зубы вымолвила Валя и снова нахмурилась.

– То есть спала с кем придется? С первым встречным?

– Думала, что смысл жизни состоит в утолении похоти.

– А мое тело не откликается, если нет любви, Валечка. А ночью лежу без сна, знаю, что где-то любимый, мне предназначенный, ждёт меня… – От волнения она задохнулась. – В груди жжется… Вся полыхаю.

– Может, и никакой нет любви, сказки все это, – Валентина устало зевнула и отвернулась от подруги.

– Как нет! Я уверена, Мария Египетская любовь искала, родного человека ждала. Жаль только, не дождалась… Выходит, мы разные, но об одном и том же страдаем… Грешницы…

В комнату из окон просочилась печаль.

– Валечка, но не зря же Мария по пустыне столько лет ходила и страдала? – нарушив тишину, спросила Варя.

Подруга ее не слышала.

– Может, и мой грех на себя взяла? Чтобы я полюбила?

За окном шелестел ветер.

– Ложись, милая, отдыхай. Я свет погашу.

Вздохнув, Варя устало поднялась с дивана. Щелкнула выключателем, и комната погрузилась во мрак.

– Разве это грешно – о любви мечтать? – собираясь отправиться на покой, стоя на пороге, вдруг снова спросила Варя, но подруга ей не ответила.

Было слышно в тишине, как из рукомойника в ведро звонко падают капли.

– Ребёночка родить мне хочется, Валечка – сына или доченьку. Не для того же я живу на земле, чтобы трактористам щи наливать…

Варя горько усмехнулась, но тут же поспешила оправдаться:

– Нет, Валя, ты не думай, я работу свою очень люблю. Людей кормить – дело благородное. Но должно же моё тело ещё для чего-нибудь сгодиться, кроме как у печки стоять и фляги тягать, – Варя вдруг погладила свой живот. – Тело женщине дано, чтобы ребёночка выносить и грудью вскормить, в руках малыша баюкать.

Варя вернулась к дивану и с босыми ногами забралась к подруге под одеяло. Прижалась с Вале, дрожа всем телом.

– Господь не мог сказать про тело, что оно скверно, Валечка. Это люди выдумали, все с ног на голову перевернули – не поняли Господа.

Валентина по-прежнему хранила молчание.

– Ты вот учительница, – произнесла Варя с гордостью и с уважением посмотрела на подругу.

В темноте не было видно ее лица, но Валентина чувствовала, как тепло Варя на нее смотрит.

– Ты деток к классике приучаешь. В церковном хоре поешь… Житие Святых читаешь… А я… Живу в захудалой деревне, с кошкой дружу…

Варя бесшумно поднялась с дивана и отправилась к себе в спальню.

– Я утром рано на работу пойду, не буду тебя будить. Ты, Валюша, отдыхай – в рощу сходи, на речку, – крикнула Варя из темноты.

– Я к Аринке схожу, – наконец, ответила гостья.

– Сходи, поддержи ее. Тяжело ей – мается.

Варя долго лежала без сна. Слышала, как в комнате на диване ворочалась Валя, силясь уснуть. Во дворе, отсчитывая часы, кричали петухи, приближали рассвет. Наконец, и Варвара уснула.

Во сне она шла по изумрудно-зеленому полю. Пронзительно синий, сверкал над головой небосвод. Тихой походкой навстречу к ней приближалась невысокая женщина. Длинная накидка из струящейся ткани полностью скрывала её хрупкое тело, прозрачным шлейфом тянулся за спиной невесомый шарф. Шаги её были легки и неслышны, казалось, незнакомка парит в воздухе. Следом за ней бежал весёлый малыш, и теплый ветерок играл его золотыми кудрями.

Женщина улыбнулась Варе, и на нее вдруг пролился тёплый живительный свет. Хотелось плыть в тихом лучезарном потоке. Глаза незнакомки сияли, но не жгли – лишь ласкали. Варя вдруг поняла, что где-то видела эти взгляд и лицо, женщина была ей знакома. Даже имя вспомнилось…

Мария протянула малышу руку, и, тот, звонко рассмеявшись, подбежал к матери. Прыгая от радости, схватился пухлыми ладошками за алые щёчки.

Они прошли совсем близко от Вари, и она почувствовала на лице легкое движение воздуха.

На дворе рассвело. В палисаднике тонко запел скворец. Улыбаясь и потягиваясь от неги, Варвара с трудом разомкнула глаза. В передней она услышала спокойное дыхание подруги – Валя спала.

Варя обхватила руками свое здоровое, сильное тело. Положила ладонь на живот. Провела рукой по крутому бедру, налитой груди, нашла упругий сосок. Снова увидела веселого румяного малыша – Мария Египетская вела его Варе навстречу.

Семена Варвара заметила, не доходя до ручья. Он стоял на обочине дороги у железного коня и смотрел в противоположную сторону. Льняные волосы сверкали в лучах восходящего из-за леса солнца.

От земли шла испарина, день занимался жаркий. Желтое от одуванчиков поле раскинулось до горизонта.

Варя замедлила шаг и остановилась. Вдохнув полной грудью, вскинула к небу руки. Нежась, ласкаясь, подставила лицо под струю тёплого воздуха. Зажмурилась от яркого солнца, щедрого дня.

Семён увидел любимую и шагнул ей навстречу. А Варя вдруг звонко рассмеялась – от счастья.

ЖАРКИЙ ДЕНЬ В ГОРОХОВКЕ

– Подожди! Ещё минутку! – Антонина с мольбой посмотрела.

Уже битый час стояли мы на старом деревенском кладбище среди высоких берёз у могилы, заросшей земляникой. С фотографии на деревянном кресте на нас, улыбаясь, смотрел белозубый мужчина. Среди покосившихся крестов и полинялых венков, исхлёстанных непогодой, он – весёлый, чуть полноватый, полный жизненных сил – выглядел странным, неправдоподобно живым.

Склонив голову, Антонина беззвучно шептала молитву. Она держала в руке свечку, прикрывая огонек ладонью. Маленький язычок пламени бился на ветру. Вспыхнув, затухал. Трясущимися пальцами Антонина доставала из кармана спички, суетливо, неудобно чиркала о стёсанный коробок, вновь разжигала свечу.

Бледное лицо, под глазами тени. Тихая скорбь во взгляде…

Я не посмела её торопить, отошла в сторону. Села на землю в тень черёмухи. Мягкая трава по колено легко приняла меня, расстелившись.

На сизом лепестке клевера я увидела божью коровку, которая упорно карабкалась вверх по стебельку, перебирая мохнатыми лапками. Я подставила малышке руку, и она доверчиво упала в ладонь. Раскрыв крылышки, приготовилась к полету. «Божья коровка, улети на небо, там твои детки, кушают конфетки…» – вспомнилось из детства.

С ветки земляники свисала спелая ягода. Мне захотелось её сорвать, но я не решилась – отдёрнула руку.

Мы не сразу отыскали деревню, кладбище и эту могилу. Сначала нам долго пришлось ехать по дороге в жёлтых подсолнухах мимо вольготно раскинувшихся деревушек, по прогнившему мостику через высохший ручей, по широким полям, на котором мирно паслись стада. Повернув головы, коровы задумчиво смотрели нам вслед, провожая взглядом.

Наконец, мы прибыли. Я заглушила мотор.

О том, что здесь когда-то жили люди, мы догадались, увидев в заросших травой и кустами насыпях одиноко торчащие в копоти печки-свечки, которые встали друг за другом в ряд, в прежде широкую улицу.

Мы вышли на воздух. В лицо пахнул сытный горячий зной. Солнце пекло от души. Я сразу почувствовала на открытой спине его безжалостное дыхание и пожалела, что не захватила что-то из одежды прикрыть плечи.

С трудом продираясь сквозь острые заросли сирени, мы попали на узкую, почти затерянную в лопухах тропинку. Молча постояли, глядя по сторонам. Тишина оглушила. Ни души…

В запущенных палисадниках, заполонённых бурьяном, на деревьях бесполезно качались яблоки. Ветки тянулись к нам, маня налитыми плодами.

«Город-призрак», – внезапно пришло на ум.

Казалось, прошло сражение. Жители бегством покинули насиженные места, спасаясь от разорения. Земляные холмики – прежде здесь красовались избы – напоминали братскую могилу.

Меня больно обожгло крапивой.

– Вот здесь были качели…

Антонина подошла к высокой сосне и подняла голову к небу. Её печальное лицо вдруг просияло.

– Качели взлетали… – Она вскинула руки. – Высоко-высоко, до небес! – звонко рассмеялась.

В гнетущей тишине её смех прозвучал неестественно громко.

– А это был клуб.

Мы подошли к высокой насыпи, заросшей чертополохом.

– Смотри! И сцена осталась!

По трухлявым ступенькам в крапиве она ловко взобралась на подмостки.

– Здесь я пела…

Антонина восторженно огляделась вокруг. Мне показалось, внезапно помолодела. Тёмные волосы оттенили румянец щёк. Посмотрев вдаль, она обхватила руками себя за плечи, полной грудью вдохнула и зажмурилась. Чуть запрокинув голову, затянула дрожащим, срывающимся голосом: «Ой, то не вечер – то не вечер… Мне малым-мало спало-о-сь…»

Заламывая полные руки, она не пела – голосила. Голос – сильный, чуть хрипловатый, ещё способный творить чудеса, – скорбя, летел в звенящей тишине, пробирая морозом. В жаркий день я поёжилась, словно от холода.

Все та же узкая тропинка вывела нас на край посёлка. Под палящим солнцем мы направились к кладбищу. Цветастое от ромашек, лютиков и васильков, оно раскинулось в середине пшеничного поля.

Подойдя ближе, я увидела покосившуюся ограду, сломанные ворота, обглоданные березки… Поняла, что сюда нечасто приходят. Скорее всего, через несколько лет землю вспашут, и здесь одинаково пышно заколосится пшеница.

– Вот он – Коля! – Антонина тихонько вскрикнула.

И тогда я увидела весёлого мужчину на фотографии.

– Я звала его «солнечный зайчик» – такой он был… – Антонина пожала плечами, – светлый, лёгкий… Все ему нипочём! Встретишь в поле или на речке, – и так радостно на душе!

– Любила?

– Да какая любовь! Дети!

– Что ж, и не целовались? – захихикала я.

– Что ты! – Она замахала рукой, внезапно застеснявшись.

Мы сидели под старой берёзой. Мелкие листочки, похожие на монетки, слабо трепетали на ветру. Казалось, звенят.

– А чувствуешь – воздух! Жаркий, сладкий! Дышишь – словно пьёшь! – Антонина глубоко вдохнула.

Я медленно повела носом и почувствовала лёгкий аромат цветущего шиповника.

– В столице воздух тугой, влажный. Чтобы его прокачать, грудь напрягаешь. А в наших краях он сухой, невесомый. Не замечаешь – дышишь.

– А петь где лучше? – спросила я.

– Здесь, конечно! Я и пела! Ох, как я пела! – Антонина мечтательно закрыла глаза. – Из соседних деревень приезжали. Знали, концерт будет.

– Наверное, аплодисменты, поклонники…

– Какие поклонники! Тогда и слова-то такого не знали. Чувствовала – радость от меня людям. Аплодисментов особых не помню. Помню, сидят рядком зрители на скамейках, скупо хлопают тугими натруженными ладонями, сдержаны. Весь их восторг – в глазах. Скромные люди, красивые…

– А в хоре Пятницкого?

– Там – конечно! И блеск, и овации. И поклонники… Ты знаешь, – Антонина повернулась ко мне. – Где потом я только не выступала: и в Москве, и на гастролях по странам, а все равно эти вечера вспоминаю, деревенские…

– И за границей пела?

– А как же! Хор Пятницкого – сама понимаешь, престиж… Только отсюда все любовь и нежность, запал. – Тонкими пальцами она прикоснулась к шершавой коре берёзы. – Я до сих пор надежный тыл чувствую, словно стоит кто-то за спиной, щитом прикрывает. Столько лет прошло… Многих дорогих уже нет в живых… – Она посмотрела на крест.

– Но подожди – а Коля? Он тебя слушал? Ему нравилось, как ты поешь?

– Думаю, нравилось… Но он скромный, стеснялся сказать. И слова про любовь говорить не решился. А может, и не умел… Чувствовал, не судьба нам век вековать – я на сцену рвалась.

– Но как ты поняла, что он любит?

Я сорвала с берёзы серёжку, собрала в ладонь семена и подбросила их лететь по ветру.

– А так и поняла: покойно и радостно, когда вместе. Счастьем накрывает с головы до пят – как объяснишь? Говоришь без остановки, идёшь, куда глаза глядят, не считая часов…

– А потом? Почему вы расстались?

– Я учиться уехала. Коля постеснялся меня беспокоить. Говорю – скромный. Понимаешь, я была для него… – Антонина задумалась. – Вроде иконы, Мадонны… Шли рядом, а он не смел взять за руку.

– Может, боялся обжечься? А ты?

– А я бы все отдала, чтобы вместе быть!

– Но почему ты сама не призналась в любви? – Я возмущённо стряхнула с руки букашку. – Если Коля стеснялся, почему ты – то молчала?

– Я была гордая. Прежде девушкам не пристало активничать, так родители воспитали. А может, не дорожила любовью, думала – блажь. А уехала, меня сразу замуж позвали, – ответила горестно, тихо.

– Ты девушка видная, – Я залюбовалась тонким профилем нежного, чуть увядающего лица ещё красивой Антонины, её пухлыми губами, даже горестной морщинкой на лбу. – И сейчас ничего.

Из чёрных глаз-вишен, в пол-лица, на меня изливался тихий благостный свет. От жары Антонина раскраснелась.

– Сидела я как-то у открытого окна, к экзамену готовилась, распевалась. Солдатик по улице проходил, услышал мой голос. Он приехал служить в наши края из далекой Москвы. Отец его важным человеком был, в Кремле работал.

– О! Номенклатурная семейка? – воскликнула я удивленно.

Антонина кивнула.

– Так, подожди. Получалось, в прежние годы дети чиновников служили в армии? И их в тьмутаракань отправляли?

Я хорошо знала ее историю, но мне очень хотелось, чтобы у могилы улыбающегося Коли она ещё раз прозвучала. Пусть расскажет не мне, а ему. Столько не виделись…

– Ухаживал красиво столичный щёголь, слова горячие говорил. Я пела, он стонал от восторга. Коля так не умел.

Антонина задумалась. Сдула с руки берёзовую пыльцу. Прислонила голову к дереву.

– Коля – тот не стонал… Молча слушал, стоя в сторонке, – На лицо Антонины легла печальная тень.

Я увидела, как над нами высоко в небе медленно кружил коршун – маленькой точкой. Высматривал на земле жертву.

– И что же? А Коля? – спросила я.

– Коля сдал позиции, не задав вопроса, – глухо прозвучал голос Антонины. – Безоговорочно капитулировал, сразу же признав поражение. Вот, подарил колечко… – Певица полезла в сумку. – Храню до сих пор, – показала на ладони. – Протянул мне, стесняясь, когда прощались. А больше я его и не видела.

– Как, и ты ничего о нем не знала? Столько лет?

Мне до слез стало жалко весёлого паренька и Антонину, которые никогда больше в жизни не встретились.

– Я жила все эти годы… неплохо, счастливо… О Коле почти не думала. Лишь иногда вспоминала, – украдкой, если грусть налетала. Знала, что здесь он, в нашей деревне. Значит, не одна я на земле, есть мне защитник. А теперь… Как узнала, что Коля умер… – Её голос дрогнул. – Словно дыра в сердце…

– Но…

– Приехала я из своей деревни в валенках в блестящее столичное общество… – Вдруг жестко сказала певица, – Свекровь перину увидела, ахнула. Чужестранка явилась, шок. Не ровня им. Не спасло даже то, что меня в хор Пятницкого приняли с одного прослушивания. – Антонина встала с травы, отряхнулась. Подошла снова к кресту. – Прощай, Коля! – перекрестилась и поклонилась до земли другу.

Той же тропинкой сквозь пшеничное поле мы вернулись в деревню-призрак. Неужели здесь когда-то протекала жизнь?

– Сидели благочинно старички на лавочках: все как один, набожные, просветлённые… С длинными–предлинными бородами. Это наша совесть. Мимо них и пробежать-то стыдились. Остановишься неподалеку, завидев мудрецов. Тихонько пройдёшь, склонив голову… и уж потом побежишь.

– А куда же люди разъехались? – Я в недоумении посмотрела вокруг.

– По городам и разъехались. Там легче жить…

Мы подошли к зажаренному автомобилю. Машина стояла, завалившись на бок.

– Вот, приключение… – Я запаниковала, увидев спущенное колесо.

Несмотря на солидный водительский стаж, мне ни разу не приходилось ставить запаску. Это и понятно – в Москве на каждом углу шиномонтаж. Отправляясь в дальнее путешествие, я неосмотрительно не подумала о такой мелочи, как проколотое колесо. И вот…

Было жарко. Руки и плечи горели. Очень хотелось пить.

– Не смогу поставить исправное, не буду и пробовать. – Я виновато посмотрела. – Не умею. Да и сил не хватит.

– Надо кого-то звать на подмогу.

Мы огляделись. Нам в лицо, усмехнувшись, дохнула зловещая тишина.

Вдруг стало жутко. Казалось, теперь и мы приговорены остаться в медвежьем краю среди уснувших братских могил. Я вгляделась во встревоженное лицо Антонины. По-моему, она прочитала мои мысли – ее глаза потемнели.

– Коля не отпускает, – сказала едва слышно.

Я ощутила неприятный холод в груди.

– Пойдём по дороге, как приехали. Может, встретим кого по пути…

Мы торопливо направились к мостику.

Казалось, нас кто-то преследует. Невидящим взором колет спины. Мы ускорили шаг, почти побежали.

– Пой, гони духов! – приказала я.

Антонина завела развесёлую песню про молодца, который ночью во дворе ждал свою залетку на свидание, а она все не приходила – больно строгий был батюшка. Пела громко, красиво, легко. Сильный голос – с грустинкой – летел над дорогой, рвался ввысь, рассказывая о страданиях влюблённого юноши.

Я шла торопливо, бежала и смеялась над незатейливым деревенским пареньком, а сама все время, страшась, оборачивалась назад. Смотрела то на Антонину, любуясь её статью и грацией, то на пустую деревню за спиной. А перед глазами неотступно стоял смеющийся Коля, так безоговорочно сдавший позиции. Хотелось плакать от вселенской тоски.

Страх отпустил, как только мы вышли на пригорок. Сверху я увидела, как перед нами, обнявшись с сияющим небом, безбрежно раскинулось зелёное поле. Переворачиваясь белёсым боком, пшеница на ветру колосилась. Казалось, на нас надвигалась волна.

Подойдя к мостику, мы с радостью обнаружили, что под его сводами ещё сохранилась вода.

Я сняла пыльные туфли и ступила в тёплую лужицу, окружённую кустами осоки. Вспугивая сверкающих стрекоз, пошла по направлению тока воды. Лед ключевой воды сковал ноги. У склонившейся ивы маленький ручеек внезапно окреп. Я влезла в лужу, не раздумывая. Перебирая руками по дну, цепляясь за выступающие коряги, поползла на животе, едва помещаясь в прохладном корыте.

Вода остудила мои опалённые плечи.

– Идём купаться! – крикнула я Антонине.

Пробираясь следом за мной берегом, моя попутчица обнаружила в зарослях родник. Маленькая струйка чистейшей воды стекала по канаве в каменный желобок. Я подставила ладони, и ледяная вода наполнила мне руки. Жадно проглотила водичку, ощутив, как приятно живот обожгло влагой.

– Смотри, телега! – Антонина с мостика увидела в поле точку. – Кто-то едет, сено везёт.

Я взобралась к ней повыше. Рукой от солнца прикрыла глаза.

– Беги!

Раскинув руки, я легко припустилась с пригорка. Бежала, подпрыгивая, вытягивая в полете руки, выпрямляя коленки, носочки, отталкиваясь от тёплой земли. И, правда, воздух – пьёшь… Ветер дул в подол, рукава, щекотал ноздри, ласкал лицо, легко касался волос. Я кружилась в его теплом порыве.

На телеге оказался загорелый юноша лет двадцати. Он сидел на высоком возу, полном душистого сена, и слушал музыку, в ушах торчали провода от СD. Увидев меня, потянул вожжи, остановил телегу.

Задыхаясь, я сбивчиво принялась объяснять пареньку, в какую неприятную ситуацию мы попали и что нам не к кому обратиться – я развела руками, охватывая пустынное до горизонта поле.

– Есть инструменты? – спросил юноша по-деловому и сорвал провода с ушей.

Я обрадовано закивала: полно, целый багажник!

– Я бы мог… Но куда с телегой? – Спаситель задумчиво посмотрел по сторонам, ища выход.

– А может, распряжём лошадку? Там ручеёк, напоить можно, – предложила.

Юноша согласился. Он слез с воза, ослабил на телеге ремни, опустил оглобли – и вот уже рыжая, немного исхудалая кляча, переваливаясь, вместе с нами шагает к мостку.

Юноша был коренастый, крепкий и неразговорчивый. Обветрены губы. Руки в мышцах-буграх. Одет он был в короткие тёмные брюки. В ворот рубахи виднелась могучая жилистая шея. Суровый крестьянский облик и ясный, застенчивый взгляд ярко-голубых глаз, окруженных пушистыми, выгоревшими на солнце, ресницами. Чёрные волосы были выкрашены в льняной цвет. Юноша-блондин – дань моде, подумала я и улыбнулась: цивилизация проникла и в этот нетронутый уголок.

Говорил паренек неспешно, немного распевно, сбивчиво. Я поняла, что юношу смущают моя радость, взгляд и вопросы – смотрел украдкой, не глядя в глаза.

– Как зовут тебя?

– Пётр, – сурово выдавил.

– Учишься, работаешь, Петя?

– На тракториста учусь, в техникуме. А сейчас каникулы. Матери по хозяйству помогаю.

Мы подошли к мостку.

– Вот Петруша – наш спаситель, – представила я юношу Антонине.

Она стояла в тени ивы, обдуваясь лопухом, как веером.

– Зажарилась? А я совсем сгорела, спине больно. – Я осторожно дотронулась до плеча и скрутившись, попыталась, заглянуть назад. – Посмотри, уже облезаю? – повернулась к Антонине.

– На-те рубаху, – Петруша стал расстёгивать пуговицы. – Я к солнцу привычный, мне оно нипочем.

Я завернулась в ситцевую ткань, обрадовалась. Закатала до локтей рукава Петрушиной рубашки. Длинные концы узлом завязала под грудью. Почувствовала облегчение.

– Спасибо, Петруша.

Загорелые щеки юноши запылали от непривычного для него слова «Петруша».

– Где у вас тут… Что делать? – хмуро спросил паренек, сдвинув брови.

Мы отправились с ним обратно к духам, в вымершую деревню. Антонина и кляча осталась у мостика.

Выверенными движениями Петруша распаковал инструменты, приподнял машину, открутил болты, переставил колесо. Дело спорилось в его ловких руках.

– Вот, принимайте работу, – смахнул пот с лица.

– Как быстро управился, – спасибочки, – просияла я.

Паренек снова отвёл взгляд:

– Так что тут… Я привычный… А вам не следовало бы по ухабам… – Он с уважением посмотрел на автомобиль «Ауди». – Одним нельзя – хулиганы… А сами откуда вы? Не секрет?

– Из Москвы. В отпуск приехали.

– Ой! Из самой Москвы? – не поверил Петруша.

– На кладбище приезжали. К Николаю Журавлёву. Знали такого?

От вежливого «вы» юноша вновь смутился.

– Дядя Коля? Знал, конечно. Он в прошлом году помер. Хороший мужик ушел, жалко очень. А кем ему будете? – Юноша осторожно заглянул в лицо. – Родственники?

– Да-а… – протянула я неуверенно. – Конечно, родственники, – уверенно тряхнула головой. – Кто же ещё? А не знаете, где его семья? Есть ли жена, дети?

– Дети в городе. А тётка Прасковья – то есть жена его – в деревне живёт, недалеко от моей мамки. В Гороховке.

– В Гороховке?

– Деревня так называется. Да вы проезжали мимо.

– Что, и Николай там жил?

– А где же ещё? Там и жил. В колхозе работал.

Мы подъехали к мостику. Антонина вышла из тени.

Радуясь дневной передышке в работе, неожиданному приключению, на лугу мирно паслась лошадь.

Я полезла в сумку достать Пете деньги.

Увидев смятую бумажку, паренек возмутился:

– Что вы! Я… Я ж не… – Он быстро-быстро заморгал. Мне показалось, сейчас заплачет.

Я одернула руку. Протянула Петруше рубашку, снова подставив спину солнцу. Мы тепло попрощались с пареньком – почти, как родственники.

По дороге в жёлтых подсолнухах мы снова отправились в путь. Облака-мячики, похожие на крупный белый горох, двинулись следом.

На указателе «Гороховка» я притормозила. Подумав, решительно повернула в деревню.

Переехав лужок и овраг, мы очутились на центральной улице. Деревянные домики в кружевных ставнях выстроились перед нами в ряд, касаясь друг друга палисадниками, в которых полыхали мальвы. Около каждого – лавочка.

От жары на улица стала безлюдной.

Мы медленно ехали по Гороховке, оставляя за собой густой столб пыли-пудры. Перед нами, шлёпая лапами, не спеша, вразвалочку, топали гуси. Гусыни-мамочки в тревоге пронзительно вскрикивали резкими голосами и длинными плоскими носами теребили-поторапливали пушистых детей – невнимательных, нерасторопных гусят.

Мы не хотели пугать птиц и пристроились следом, медленно плетясь за гусиной процессией. Дойдя до перекрёстка, гуси повернули к пруду и освободили нам путь.

Вдруг я увидела на улице босоногого подростка на велосипеде и махнула ему рукой: подожди, мальчик!

– Не знаешь, миленький, Прасковья Журавлева где живёт? – спросила.

– Вон, большой дом у дуба, – показал мальчуган.

– Что? – заговорщически улыбаясь, спросила я Антонину. – Заглянем в гости к Прасковье Журавлёвой?

Она сидела в машине, не издав звука. Казалось, спутницу совсем не интересует, куда мы направляемся. Главным было движение. Она смотрела по сторонам, любуясь проскальзывающим пейзажем, о чем-то думала, что-то шептала. Только теперь Антонина поняла, что я задумала.

– Ты хочешь… – Она заволновалась.

– А ты?

– Но что мы скажем? Кто мы такие? Что нам нужно? Не стану же я рассказывать хозяйке, что ее умерший муж сто лет назад – в детстве! – подарил мне колечко из металла, которое до сих пор храню! – Она возмущённо откинулась на сиденье.

Я не знала, на что мне решиться. Потёрла ладонями руль. Посмотрела на себя в зеркальце. От солнца мое лицо полыхало.

– Мне б только в избе постоять, чтобы воздух вдохнуть… Посмотреть, где спал… Что в окно видел… – казалось, Антонина уговаривала себя. – Может, фотография висит на стене – у меня ни одной нет…

Я уже не раздумывала:

– Все, пойдём! Что-нибудь придумаем. Все, как надо, сложится. Может, и нет Колиной жены дома.

Я припарковалась в тени дерева и вышла из машины.

Снова дохнуло жарой.

– С пустыми руками неудобно, – постояв, нерешительно сказала Антонина.

– Магазин есть в деревне? – крикнула я мальчугану с велосипедом, который стоял неподалеку от нас, с любопытством разглядывая автомобиль.

– Там, – указал он на крепкое здание.

Крепкая дородная продавщица в ситцевом фартуке отвесила нам из большой коробки конфет.

– Может, сахар возьмём? Сварит Прасковья варенье. Вишня поспела – я в палисаднике видела, – предложила Антонина.

– Берите. Последний мешок остался.

Продавщица подтащила к весам мешок. Её крупная грудь от напряжения волновалась.

– Водитель ушёл в запой. Теперь недели две, считай, подъедать остатки будем.

– А что лучше всего принести в дом? В гостинец? – спросила я.

– Водку возьмите! Самое главное угощенье! В деревне без водки-злодейки нельзя!

Продавщица показала на витрину сверкающих бутылок. Под ними россыпью лежали сникерсы, чипсы и прочая заграничная мишура в пакетиках. А совсем рядом, на соседней полке, покоились гвозди, молотки, инструменты.

– В хорошем доме жил твой Коля!

Я с восторгом смотрела на высокую избу. Мы стояли у ворот крепко слаженного дома.

– И окон как много! Посмотри, и шторки кружевные… Наверное, светло в доме, приятно.

– Работящий Коля был, хозяйственный, – согласилась Антонина.

– Будь что будет! С Богом!

Я взобралась на крыльцо и громко постучала в окно.

В глубине двора лениво подала голос собака.

– Собака во дворе… Раньше в любой дом зайдёшь – ни собак, ни замков… – заметила Антонина.

К нам долго не выходили.

– Наверное, нет никого. Пойдём! – Антонина потянула меня к машине. Мне показалось, малодушно обрадовалась.

– Нет, подождём! – настырно стояла я на своем. – В жару где быть Прасковье? Может, в погреб отошла или на огород за морковкой.

Я снова настойчиво постучала в раму и увидела, что на окне дёрнулась шторка.

– Дома, увидела нас!

Мы приготовились к встрече.

– Значит так, не забудь, мы с тобой из газеты, – Я стала инструктировать внезапно побледневшую Антонину. – Корреспонденты. Изучаем историю родного края. Хотим написать очерк о Николае Журавлёве. Все запомнила? – Я сурово смотрела. – Ничего не перепутаешь?

Антонина кивнула. От волнения её лицо покрыли красные пятна.

– Не переживай ты так! А то слова забудешь!

– Попробуй не волноваться! Если б в Кремль приехать или в Гранд-опера, а тут – к Прасковье Журавлёвой, в Гороховку! – Из последних сил отшутилась певица.

В сенцах раздались шаги.

– А корреспонденты к своим героям с водкой приезжают? – вдруг прозрела моя спутница и посмотрела на тяжёлую сумку с гостинцами.

Я на секунду задумалась. Уже стукнула входная дверь.

– Это смотря к кому приезжают. А мы-то к самому Журавлёву в гости! Он же не простой колхозник – герой тыла! – сочиняла я на ходу, прислушиваясь к приближающимся шагам.

– А может, никакой он и не герой. Жил себе и жил, как все живут. Я же ничего о нем не знаю! – запаниковала Антонина.

– Как это не герой! Я фотографию на кресте видела – улыбался. Тебе колечко подарил. Про любовь, ты говорила, молчал – значит, скромный был, сдержанный. Паренёк на телеге Петруша сказал: хороший мужик был дядя Коля. Этого мало? И дом – смотри-ка! Красавец! – Я стукнула рукой по завалинке. – Такие ставни выпилить – из твердого дерева! Крючком такую вязь не сочинишь. Тебе мало? Про кого ещё писать-то?

– Авантюристка! – прошипела Антонина и широко, радостно улыбнулась в открытые ворота.

В калитке стояла заспанная женщина в ситцевом платье с короткими рукавами. Недоумевая, она смотрела на нас, вытирая скрюченными пальцами опухшие глазки. Платье с боку на ней задралось и едва вмещало пухлые бедра. Неприбранные волосы лежали неровной копной. Женщина была босой.

«Чудо в перьях», – подумала я и посмотрела на одухотворённую Антонину, которая во все глаза, волнуясь, смотрела на хозяйку.

– Добрый день! Прасковья Журавлева здесь живёт? – спросила я, чеканя слова, вежливо.

– Я Прасковья, – Женщина проснулась.

Возникло замешательство. Мы с любопытством изучали друг друга.

– Разрешите представиться: к вам приехали по заданию редакции, – Я взяла инициативу в свои руки. – Пишем очерк про интересных людей нашего края.

Прасковья не сразу поняла, что я ей сказала.

– Вы жена Николая Журавлёва?

Я пристально посмотрела в её круглое лицо и обнаружила на нем нос-картофелину.

Прасковья кивнула.

– Мы собираем о нем материал.

– Муж-то мой Коля год как помер, – наконец, хриплым голосом выдавила хозяйка и поправила платье.

– Примите наши соболезнования! Разрешите задать вам несколько вопросов о колхознике Журавлеве. Не помешаем?

– В дом-то пустите? – подсказала Антонина.

– Ох, конечно! Входите! Милости просим, – встрепенулась Прасковья. – Только я Бориску привяжу, а то вас покусает.

Немного косолапя, женщина проворно кинулась к собачьей будке.

– Про корреспондентов – это ж только предлог, чтоб Прасковья нас не выставила, в дом пригласила, – шёпотом сказала я Антонине. – А как вскроем бутылочку, все и забудется: кто приехал, из какой газеты, с чем, по какому поводу… какая разница!

Мы вошли в комнату.

На подоконниках буйно кустилась герань, источая чуть резковатый запах. В углу царила беленая печь. Заслышав наши шаги, с неё на пол спрыгнула кошка. Потянулась, выгнула спину и, журча, потёрлась о мои ноги.

– Брысь, Милка! Не мешай! – шикнула хозяйка. – Проходите. Садитесь, – Прасковья показала на лавку. – Или лучше в переднюю комнату – там понарядней. А я приоденусь.

Она скрылась за дверью.

Мы осмотрелись.

Вкусно пахло пирогами. Я почувствовала, что проголодалась.

Комнаты у Прасковьи были небольшие, но уютные, без лишних вещей. Сквозь прикрытые ставни солнце лизало крашенный пол, на котором лежали самотканые цветные дорожки. Покрытый ажурной скатертью, приковывал взгляд стол. Над диваном висел ковёр, а у стены напротив стоял телевизор. В углу комнаты покоилась икона с тихо тлеющей лампадкой. Чистота и покой. Умиротворение.

Я подошла к окну и выглянула во двор. В будке изнывал от жары лохматый Бориска.

Антонина печально ходила по дому, трогала скатерть, прикасалась к стенам. Прижала пальцами листик герани, потёрла. Поднесла ладонь к лицу и вдохнула с руки резкий запах. Прислонилась головой к косяку двери – на мгновение застыла. Казалось, все в доме она хочет запомнить. Увезти с собой в воспоминаниях, в далекую Москву.

Я выгрузила на стол конфеты, поставила рядком бутылки.

– Не пойму я что-то: вы что ж, из газеты?

Прасковья вышла из спальни, поправляя на боках складки темного платья с белым воротником до пят. Она нарядилась, утихомирила волосы – подсобралась, постройнела.

– Не обессудьте – я картошку полола. На жаре умаялась и прилегла отдохнуть. Свалилась замёртво в сон и не сразу ваш стук в окно услышала. Это что же – гостинцы? – увидела она на столе бутылки.

– И сахар в мешке. Варенье готовите? – спросила Антонина.

– Варю. Но теперь уж мало. Коля мой вишнёвое больно любил. А мне одной-то – много ли надо?

– А дети?

– В городе. Снохи сами хозяйки. Два сынка у меня. В магазинах сласть берут. Сейчас не больно-то своё нужно. А за сахар спасибочки. Ой, что же я столбом стою! Изваяние, вырядилась! Буду стол накрывать! У меня и пироги припасены – будто чуяла, что гости нагрянут.

Она кинулась к печке.

– А что же Коля-то умер? Болел что ли? – поинтересовалась я.

– Не болел – сердце. А так сильный был, крепкий… Никогда на здоровье не жаловался, – Голос Прасковьи дрогнул.

– А фотографий нет Николая?

– Как это нет! Полный альбом в шкафу. Возьми-ка, листай, – сказала она Антонине, показывая на полку. – И дети снимали, и внуки. А ты куски-то покрупней нарезай, а то начинка повылетает, – подсказала мне.

Антонина вынула из шкафа пухлую папку с фотографиями.

– О-о-й, детонька, а спина-то твоя? – вдруг охнула Прасковья, заметив, что я повожу плечами, стараясь унять боль. – Никак ты обгорела? – Она посмотрела на мою обожжённую спину.

– Есть немного, – Я откусила от пирога. – По солнцу много ходили. И проголодалась! Вкуснотища! – похвалила. – С капустой и грибами?

– Бери, ешь! Там с луком и яйцами, и сладкие. Все нарезай, не жалей. Вот что, милая, бросай-ка ты эту затею, – вдруг сказала Прасковья и забрала у меня нож. – В погреб айда, подсобишь мне. Чую я, намаешься ты со своей болячкой.

Мы вышли во двор. Увидев меня, Бориска заворочался в будке. Лениво подал осипший голос.

– Ты не бойся его, – сказала Прасковья. – Пес добрый. В будке сидит для острастки. И мне в компанию. Нынче в деревне хулиганничают, – Она серьёзно посмотрела. – Раньше, бывало, на целый день уходили – на сенокос или в поле, дверь от негодного человека и не думали запирать. Щеколду цепляли – от ветра и чтоб куры в дом не влетели. И собак во дворах никто не держал. А нынче к тем, у кого хозяйство покрепче, лодыри и бездельники наведываются, огородом промышляют. А я что же – одна… Ночью без мужика страшно…

– А что за тунеядцы? Местные? – не поняла я.

– И местных полно, и из городов на промысел шатаются. Пьёт население-то, – Прасковья вздохнула. – В деревне всегда есть чем поживиться.

Мы прошли по прибранному двору в пристройку.

– Там у меня огород, – махнула вдаль хозяйка.

Я увидела ухоженные грядки.

– Морковка есть? – спросила.

– И морковка, и лук, и чеснок… Всего понемногу. Хочешь морковку? Пойдём! – Прасковья потянула меня в огород. Мы прошли мимо курятника к грядкам. – Цепляй! Земля пушистая, мягкая. Ищи покрупнее. Тащи!

Я легко вытянула за хвост «девицу в темнице» – большую сочную морковку.

– Вымой в кадушке. Вода дождевая, свежая.

Я вымыла и захрустела:

– У-у-у! Вкусно!

– А что же не вкусно – солнцем пригрето. Земля-то какая у нас – пух! Там у меня баня, – показала хозяйка на утопающую в мальвах пристройку. – Хорошая у меня банька, справная. Вам бы попариться! Может, поночуете? Баню затеем? Славная баня – истинно, я не хвалюсь. Колюша старался, строил. Лавки широкие и каменка новая. Оставайтесь в ночь, у меня и веничек приготовлен.

– Навряд ли мне удастся попариться, – Я повела плечами.

– Правда, спина у тебя… Непорядок, – спохватилась Прасковья. – Но мы это быстро поправим.

Она открыла погреб. На нас дохнуло холодом недр.

Заткнув под пояс подол нарядного, будто концертного, платья, хозяйка ловко нырнула в морозное чрево.

– Компот какой любишь? Вишнёвый? Клубничный? – крикнула мне из глубины.

Банки с вареньем, соленьями и маринадами мы внесли в дом и составили рядком у порога.

– От меня гостинец, с собой возьмёте, – Прасковья махнула рукой на цветную шеренгу.

Я запротестовала.

– А как же! Без угощения нельзя, – не согласилась хозяйка. – У нас без этого не положено.

Из кастрюли, которую мы вытянули из погреба, Прасковья налила сметану и большой ложкой перелила ее в миску, перемешала.

– А теперь скидывай платье, – скомандовала.

– Что? – растерялась я.

– Снимай платьишко-то, не стесняйся! А то запачкаю. Спину твою опаленную стану лечить. Хорошая сметана, жирная – не сумлевайся! Из- под Дуняши – коровушки, – Прасковья с аппетитом облизала ложку.

Мне было трудно сопротивляться. Я находилась в поле её притяжения. От душевного обаяния незатейливой бабы-крестьянки стала безвольной, как свекла или морковка.

Прасковья двигалась не спеша, а говорила, словно баюкала. Из ее глаз на меня проливался тёплый живительный свет, который окутывал и успокаивал. Может, это и есть тыл, защита, о которых сокрушалась Антонина? Я уже не видела её узловатых пальцев, скованных непомерным трудом, загорелого, печеного цвета щёк, глубоких морщин по лицу от солнца. И даже неуместный концертный балахон очень мне нравился. Хотелось слушаться и подчиняться. Плыть по течению. Потому что знала – все на пользу. Вот скажи сейчас Прасковья: «Айда корову доить!» – в закоулках сознания память разыщет и этот древний инстинкт. Сдаюсь без остатка.

Я, не раздумывая, сняла своё маленькое платье и осталась в трусиках. Присела на корточки. Забрала волосы на макушку, чтоб не испачкать.

Прасковья налила мне на пылающую спину белую тягучую жидкость и корявой ладонью принялась осторожно размазывать холод по лопаткам и шее. Сметана была приятной, мгновенно тушила жар солнца.

– О! – Я осторожно повела плечами. – О-оо! Не больно! – двинула сильнее. – Вы, Прасковья, волшебница!

Она засмеялась:

– Больно худенькая ты, девонька, будто не кормлена.

Я услышала сочувствие в голосе. Подняв голову, увидела, как пристально, жалостливо она разглядывает мои ноги и бедра, живот.

– Мои-то снохи посправней будут, помясистей. А ты… кожа да кости!

К нам в комнату заглянула Антонина. Я сидела в белых молочных ручьях на полу, скрючившись, склонив голову к коленям.

– Что, и мужик твой не протестует? – продолжила пытать хозяйка.

– В смысле?

– Против тощих боков? – Она больно ткнула пальцем.

– Нет, ему нравится – талия, – ответила я.

– Таа-алия! – Прасковья фыркнула. – Вот и моя сноха Настёна все на диетах сидит. Щеки, видите ли, ее не устраивают – больно сдобные! Она у нас как булка – румяная, ладная, – произнесла с гордостью. – Утром натрескается блинов с мёдом, а потом на диету. Аж до вечера.

Откинув голову, Прасковья весело рассмеялась, обнажив крепкий белозубый рот.

– Хорошая девка! Работящая! А это что же, – Она поддела резинку на моих трусиках, – мода что ли такая? Материи что ли сшить не достало? Правда, сказывают по радио, кризис.

Она совсем развеселилась и расхулиганилась. Подставив ладонь под ложку, чтобы сметана не капала на пол, понесла посуду к умывальнику.

– На-ка, прикройся, – кинула мне простыню. – А ты не обгорела? Давай и тебя намажу, – предложила Антонине.

– Нет, я в тени стояла. – Антонина прислонилась к печке. – Хороший у вас дом, Прасковья. Коля строил

– А кто же – он. Сам и строил. Сыновья помогали. На все руки был мастер мой Колюшка. Как я теперь без него? – воскликнула вдруг хозяйка. – Год прошёл, а я все никак от горя не отойду. Проснусь ночью, руками вокруг шарю, а нет рядом моего Коленьки… Так в груди печет… – Она заплакала, как ребенок, не стесняясь слез.

Я почувствовала в горле ком. Посмотрела на Антонину – и у нее в глазах влага.

– А давайте помянем Колю! – предложила я.

Мы сели к столу.

– Хорошо вы жили? Не ругались? – спросила Антонина, закусывая огурцом.

– Как без этого? Всякое было, – Прасковья вздохнула. Последнее время стал Коля маленько закладывать. Я к водочке терпеливая, отношусь спокойно. Должно ж в жизни что-то приятное быть, окромя работы. К примеру, компания, угощение. Только он все в одиночку пил – не по нутру это мне было. Сосед наш, обычно, примет на грудь и отправляется спать до утра – на сеновал или на печку. Проспится, очухается и снова все в доме ладно, справно. А Колюша мой пропустит, бывало, рюмашку и рассуждать начнет – политикой увлекался. Правители ему, видите ли, не нравились, и губернатор. Очень расстраивался: и пенсия у стариков никудышная, и колхоз загибается. – Ой, – Прасковья вдруг испугалась. – Что же, вы и про это в газету напишете?

– Не напишем! – пообещала я, перейдя для доверия на шепот. – Это между нами…

– Между нами говоря, Коля меня порой и поколачивал, – Прасковья придвинулась близко ко мне и заговорщически посмотрела. – Раз или два было.

– Да ну… – не поверила я.

– Свидетельствую. А так ничего жили, не жалуюсь. Счастливо. Всем бы так… А давайте споём! – Вдруг предложила хозяйка, и ее глаза засияли. – Про вечер. Больно уж Коле эта песня по душе была. Слова знаешь? – спросила она Антонину.

Певица кивнула.

«Ой, то не вечер – то не вечер… Мне малым-мало спало-о-сь…», – заголосили бабы в два голоса. Пели-выли. Навзрыд, взахлест – словно от нестерпимой боли. Их сильные голоса дрожали и перекрывались, верхние ноты не слушались. От нахлынувших чувств обе захлёбывались, как от бега. Казалось, им не хватало воздуха. Каждая скулила о горьком своём – выстраданном и наболевшем. О личном, но об одном и том же. Песня освобождала от сердечного груза, выплёскивала скорбь и печаль по любимому человеку. Слезы катились из глаз – от тоски ли, от выпитой водки…

– Хорошо поешь ты, справно, – похвалила Прасковья Антонину и фартуком вытерла с лица влагу. – Мне понравилось.

От неожиданной похвалы Антонина ярко зарделась.

– Только в одном месте ты сфальшивила.

– Не может быть! – возмутилась гостья.

– Я слыхала. У меня ухо острое! – стояла на своем хозяйка.

– Эту песню я, знаешь, сколько раз пела! – воскликнула Антонина.

От моего сурового взгляда певица остыла.

– А это что такое? – Я поспешила повести разговор в другом направлении. Показала в фотоальбоме пожелтевшие от времени газетные вырезки. – Какие-то заметки…

– Это? Коля собирал. Очень ему хор Пятницкого нравился. Искал в газетах статью или фото. Оттуда я эту песню про вечер услышала. Хорошо поют, красиво.

– Любил муж народные песни?

Листая, я увидела в газете фотографию юной Антонины в русском кокошнике.

– Очень любил. В Москву специально ездили, чтобы на концерт сходить.

– Когда? – встрепенулась Антонина. – В каком году?

– Не помню уж год-то. Давно дело было. Славик наш школу окончил – это значит… – Прасковья прикидывала в уме. – А по правде сказать, сдаётся мне, что неспроста он все эти вырезки в альбом складывал. – Она сделала паузу и выразительно на нас посмотрела. В ее глазах плясали веселые огоньки. – Его знакомая в хоре пела.

– Да ну? И кто же? – деланно удивившись, вскрикнула я.

– Рассказывал мне как-то по пьяни. Любил, говорил, а она в Москву укатила.

– Не ревновали? – спросила я и осторожно посмотрела на Антонину

Бледная, притихшая, певица сидела, как мышка, стараясь не выдать себя, вся превратившись в слух.

– А что ревновать-то? К телевизору? – Прасковья прыснула в кулак.

Мы засмеялись.

– А мне-то что ли жалко? Мне хорошо! Колюня концерт посмотрит, расчувствуется. Ко мне на перину взбирается – пылкий, жаркий, до меня охочий. Плохо ли? И ему хорошо, и мне польза. – Она озорно засмеялась. – Коля у меня огненный был.

От воспоминаний Прасковья раскраснелась.

– На него в нашей деревне бабы охотились. К Люське из города как-то сестра приезжала. – Хозяйка захмелела и стала еще разговорчивей. – Злодейка на моего мужика глаз положила. Проходу Колюне не давала, бесстыдница, глаза мозолила. Мол, видела вещий сон: ты мне послан судьбою… А он бригадиром в колхозе, ему то в поле надобно наведаться, то на ферму – везде мужик на виду. А беспутница всюду за ним шастала, караулила! Стыдоба, бабоньки… – Прасковья сокрушённо покачала головой.

– И что? – спросила я нетерпеливо, требуя продолжения.

– С Люськой поговорила… И с сестрой её … – Она показала нам кулак. – Я тоже женщина горячая… Представляете?

Мы представили и захохотали.

До вечера просидели мы в гостях у Прасковьи. Она все говорила и говорила – то смеясь, то плача – о себе, о Коле. Как вставали рано, на самой заре, и отправлялись работать в поле, как собирали деньги для дома и бани. Растили сыновей, а потом провожали их в армию. А потом не находили себе места от страха за старшего сына, потому как служить он в Чечню угодил. Но, к счастью, все благополучно разрешилось, вернулся невредимым сын-герой.

А теперь их сыновья женаты. Жены у них городские, дородные, справные. Только вот, сокрушалась Прасковья, не больно-то снохи душевные. И сыновья, чудится ей, будто сторонятся, стесняются мать. Внуков на каникулы не отдают – все больше в лагерь детский. А какое в лагере может быть воспитание – кругом все не свое, а казённое.

А в Гороховке раздолье, речка, земля.

Вот пчелиный улей она в огороде поставила – чтобы своим медом детишек баловать…

И прежде, и сейчас, на старости лет, нет ей покоя…

И сарай надобно укрепить – крыша совсем прохудилась…

А может, неплохо это, говорила она, что нет ей ни дня передышки, и с болью каждая копейка даётся … Придет она с поля, очумелая от тяжёлой работы, упадёт до утра замертво. А иначе свихнулась бы она от тоски. Иначе все думки – про Колю…

Мы кипятили чайник, заваривали на чёрной смородине чай, разливали в большие чашки с блюдцами. Глядь, а чайник вновь становился порожним, и я снова бежала за водой в колодец мимо скучающего Бориски. Пёс во дворе меня уже признавал и не возмущался лаем. Лениво махая хвостом, приветствовал.

На улице подали голос коровы. Прасковья встрепенулась:

– Ой, девоньки, кормилица Дуня пришла.

В село возвращалось стадо.

Она бросилась со всех ног во двор открывать ворота.

Мы тоже поднялись из-за стола.

На пороге я оглянулась. Посмотрела на печку, на иконы в углу. Подумала… Постояла…

Вынула из сумки деньги – несколько хрустящих бумажек. Для Прасковьи эти купюры – целое состояние. Но я помнила: Петруша на телеге деньги не взял – чуть не расплакался. Чувствовала, и Прасковья обидится.

Я подошла к столу и спрятала деньги под скатерть. Будет хозяйка стол убирать, увидит, найдет.

Ночью мне не спалось. Пекло спину. Я ворочалась на кровати, силясь уснуть. Перед глазами всплывали недавние картины: небо в крупный горох, тощая кляча. Петруша-блондин на высоком стогу, палисадник, утопающий в мальвах.

Я встала к столу и зажгла лампу.

Всю ночь я писала: про кладбище и жаркое лето, маленький ручеёк у прогнившего мостика, про воздух и погреб морозный. И про Прасковью в длинном концертном платье.

Утром отправилась в местную газету.

Прочитав статью, редактор откинулся в кресле. Посмотрел на меня внимательно, подбирая слова. Печально вздохнул.

– Мы не можем это опубликовать… – сказал, наконец.

– Почему?

– Не наш формат.

– А какой у вас формат?

– Мы пишем о достойных людях, которые реально прославили родной край. Передовики производства, труженики тыла. Ветераны. А здесь? Что сделал в глобальном, так сказать, общечеловеческом масштабе этот ваш герой, как его…

Редактор искал фамилию в тексте.

– Колхозник Журавлёв…? Дом построил? Погреб вырыл? А его жена Прасковья? Сыновей вырастила? Пироги печёт? Таких «героев», по всей матушке-России пруд пруди. В каждом доме! Что же, про всех писать?

Вот так! Надежда рухнула! Получается, я Прасковью обманула? Нет в газете места – даже маленькой колонки – для этих простых людей, живущих по-крестьянски тихо, неприметно. Потому что неформат? Я не могла с этим смириться!

– Но эти люди… неужели вы не видите их красоту? – Я заметила презрительный взгляд редактора. – Да вся их жизнь – подвиг! На таких Россия держится! – воскликнула от отчаянья громко и пафосно.

Редактор усмехнулся.

– Что ж, совсем статья не годится? – спросила я тихо, опустив голову.

– Написано ярко, внятно. И язык образный. Про Бориску понравилось – у меня тоже собака, – Взгляд редактора потеплел. – Но говорю же, не наш формат.

– А если за деньги?

– Что?

– Есть же у вас отдел рекламы. – Я приободрилась, нащупав выход. – Давайте проведём эту статью по коммерческим расценкам.

Редактор задумался. Достал калькулятор, стал набивать цифры.

– Только чтобы ничего не вырезать! И про огород, про морковку… – Я уже диктовала условия

Редактор набрал телефонный номер. Через минуту в кабинет вошёл сотрудник.

– Сергей Петрович! Что у нас в ближайшем номере?

– Выступление губернатора области – приветственное послание делегатам собрания, сводки с мест…

Редактор поморщился.

– Давай подсократи что-нибудь. Горячий материал в номер.

Он кинул на стол мои листы с текстом.

– О скромных, красивых деревенских людях, неустанно творящих трудовой подвиг. Нам это в тему – в деревне уборочная страда начинается.

Мы вернулись в Москву.

Бешеным ритмом столица меня закрутила. Стёрлись краски, угасли впечатления.

Но однажды утром в квартире раздался звонок:

– Звонят из редакции. Вы статью нам писали.

– О! Очень приятно! – обрадовалась я. – Что – неформат?

– Нет, статья опубликована. И знаете ли, мощный отклик. Слова благодарности… Одним словом, зацепило.

– Спасибо. Люди ж красивые, жаль – неформат… – Я горько усмехнулась.

– Еще вас разыскивает Журавлева Прасковья. Вы деньги у неё оставили. Наверное, уходя, обронили…

Р А Д О С Т Ь

Проворный луч присел на ладони, скользнул к запястью, оттолкнулся, подпрыгнул – взлетел и растаял…

На короткое мгновение на поляне стало сумеречно. Но сразу над головой загудели, задвигались высокие кроны елей, пробежал по лицу ветерок, а солнечное пятно переметнулось и вспыхнуло у березы, устремилось к сосне. Осветив по пути мохнатую, все еще зеленую кочку, пень, ковер из багряных, небрежно рассыпанных листьев осины, луч-беглец скрылся в лесу.

Затихли, словно выдохнули, деревья… Радость!

Одумавшись, солнечный зайчик вернулся обратно. Заласкался, занежился на руке… – Радость! Тихое, удивленное, бережное ликование…

Еще вчера ничто не предвещало этой безмятежности, подобных трепета и восторга, осторожно изливающихся из груди, сдержанного восхищения боязливого сердца, которое только ожидает близкие, упоительные мгновения счастья и страстно желает его. Ждет, но страшится: вскриком ли, громким смехом, слишком ли резким взлетом бровей, неловким движением плеч, рук прогнать птицу-радость, обмануться в надеждах…

Это еще не счастье – лишь его приближение… Легкая поступь призрачной феи, которая однажды спустилась из небытия на серый асфальт города и яростным стуком сердца нарушила неумолимо-привычный ход жизни.

Ш е л о х н е ш ь с я – в с п у г н е ш ь…

Вчера был темный пустой вечер, печальное мерцание фонаря за окном и скорбное ожидание стремительно надвигающейся осени. Прогноз погоды неутешителен, как фронтовая сводка: вспыхнув, бабье лето закончилось.

И тут как набат, сноп света, озарение радости – отчаянно-яркая мысль – c п а с е н и е!

Прочь, прочь из города! В осенний лес, золотой и сияющий, к березам и соснам! По грибы!

От удивления я даже вскрикнула. Боясь спугнуть радость, рукой прикоснулась ко рту. Но сразу вонзился страх: успеть бы! Успеть, поспешить, поторопиться! Поймать за загривок теплый денечек! Впрыгнуть, как в отходящую электричку, в осенний – последний! – вагон.

Волнуясь, я торопливо шла по городу, но уже не видела ни мрачных окон, ни сумрачных лиц. Испуганной птицей радость билась в сердце, стучалась в виски, замирала в груди. Я широко улыбалась, и по дороге мне в темных домах зажигались огни.

Потом была долгая ночь без сна, переходящая в утро, тихий рассвет. Побледнел горизонт. Из темной комната сделалась полупрозрачной. Зазолотились парящие за окном облака. Время тягучее, терпкое, наполненное, как доброе вино, сладким головокружением… Ожиданием…

Прикрыв глаза, слышу, как вздыхает, набирается сил утомленный город, и на фоне его тишины пронзительно голосят – заводят прощальную трель птицы, радуясь еще одному теплому дню.

Ищу маленький перочинный нож. Достаю с антресолей плетеную корзину, старые кроссовки, кепку – для леса сгодятся. Разыскиваю дождевик и делаю много скучных вещей. Меня не покидает ощущение ценности каждого мгновения жизни, маленького глотка воздуха, вдоха. Словно потертые джинсы на выброс, куртка и зонтик от непогоды, бутылка воды в дорогу и есть самое главное, чем можно по-настоящему дорожить. Что человек бережно хранит в памяти в красках, о чем рассказывает, спустя годы, с гордостью и придыханием, жадностью удачливого коллекционера, заполучившего вожделенный трофей.

Да, так и есть! Смешно, но корзинка, зонтик, очки от солнца – в ы с ш и й с м ы с л

б ы т и я, т о р ж е с т в о жизни!

Прорвав блокаду туч, в сонный город ворвалось солнце – распустив лучи, засеребрив крыши. И сразу встрепенулись, огненными головами зажглись ярко-желтые клены, проглотив свет.

Радость!

Кутаюсь на балконе в теплый платок, согреваюсь маленьким глотком ароматного кофе, а хитрое солнце забралось и в чашку. Теплым кофейным дыханием грею замерзшие пальцы. Ладонью тру нос и щеку, ежась от холода – радость!

Корзинка, солнечные очки, зонтик…

Впереди долгий, ослепительно яркий н е с к о н ч а е м ы й день радости!

Сквозь автомобильные заторы, ряды, ленты пыхтящих машин долго еду из города-монстра, широко распустившего свои липкие щупальца. Без оглядки прочь бегу из него – навстречу непостижимой жизни! Еду все дальше и дальше… И нет конца и края смердящим трубам, нелепым заборам, перекошенным будкам, свисающим над дорогой многоэтажным домам…

И вот распахнулись светлые дали, очистился горизонт. Словно из душной комнаты, я вырвалась на свободу.

Деревья смыкаются за спиной, едва я вхожу в лес. Заглушив запах асфальта и пыли, в лицо веет влагой. По узкой дорожке по колено в траве пробираюсь в чащу.

Ни души…

Покой нарушают лишь шепот листьев да резкие щелчки надламывающихся под ногами веток. Выстреливая, пугая, дрова громко хрустят и стонут. Негодуя, скрипят. Огибаю дорожку, чтобы не разорвать натянутую поперек пути паутину.

Грибов нет.

Но меня не перехитрить! Как ищейка, я чувствую острый запах. Они здесь, их много – стоит откинуть листву или заглянуть под кочку. Значит, не нужно спешить…

Сажусь на гигантские корни-лапы сосны, – веселящейся и нарядно-зеленой в царстве желтого, яростно-красного – обманчивого, уходящего. Запрокидываю голову.

Сквозь пронизанные светом листья, переливаясь, играя, дразня, проглядывает лазурь неба. Дымчатое, глубокое, затуманенное небо слепит красками, не согревая. Обжигает сиянием, чтобы, вспыхнув, прополыхав, снова сжаться. Затосковать дождями и всхлипами, затянуться тучами, как тяжелым саваном, скорбно затихнуть.

Ловлю лицом свет, щурюсь от солнца. Прислушиваясь к тишине, замираю.

И вот теперь луч у меня на ладони – теплый, живой, беспокойный, как веселый котенок. Греет руку, скользит, прижимается…

Сильный порыв ветра треплет кроны, цепляется за ветки-косы и сбрасывает под ноги золотой ливень. Танцуя, кружась, листочки, похожие на монеты, падают на руки и плечи, покрывают волосы, выстилают дорожку. Я слышу их нежный звон-перелив.

Березы кивают макушками-головами, качаются, прогибаются. Машут ветками, как руками, листьями – как ладонями. Шелестят, шумят – шепчутся. Руки взлетают и падают, склоняются, дрожат, замирают. Смыкаются, летят – р у к о п л е щ у т.

Обнаружив упругость и силу, парит на ветру паутина. Храбрый капитан-паучок стоит у штурвала, спасает ажурный домик-суденышко от ветра-беды.

Еще один порыв ветра, и корзинка полна листьев.

Выхожу на поляну и замираю от восторга.

В коротких юбочках, на тонких ножках, не дыша, у пня застыли балерины с зонтиками – пряные, душистые артистки-опята.

Вот и пригодился мой перочинный нож. Опят много – я выбираю, что взять. Отправляю в корзину не все подряд, а мой взгляд от пня на опушке уже летит дальше – под кочку, к канаве, в траву. И здесь, стыдливо прикрывшись листочками, притаились лесные красотки, источают пряный грибной аромат. От сока опят мои пальцы темнеют. Я с наслаждением вдыхаю с рук запах, щекочущий нос.

Радость!

Блики в ладонях, корзинка опят – смысл, т о р ж е с т в о жизни.

Солнце светит в затылок, провожает взглядом. День клонится к вечеру. Лес окутало дымкой и через четверть часа, слившись с сумерками, он растворяется в темноте.

Еще долго одежда будет пахнуть лесом, руки – грибами. Память бережно сохранит тепло ветра, ласкающего щеку. Закрыв глаза, вдруг увижу храброго паучка на ветру и маленьких балерин, присевших в поклоне.

Пойдет дождь, запечалит, затуманит дорогу.

Но однажды стылым днем луч лукаво блеснет в темной луже, и вскрикнув, птица-душа встрепенется. Припомнит и рукоплескание листвы, и изумрудно-зеленую кочку.

Очки, зонтик в дорогу…

Радость! Т о р ж е с т в о ж и з н и.