Kitobni o'qish: «Чудо»
Алексей Зайцев «Вечер»
Смеркалось…
Незаметно, в трудах, прошел день.
Коровы вернулись с пастбища, улица вкусно, тепло запахла парным молоком, на деревню спустились сумерки. Пришло время развлечься.
Выглянув во двор, Раечка стала привычно наряжаться.
Вечерние прогулки уже давно стали частью Раиной жизни. Она любила это время и с нетерпением ждала, когда в хлеве затихнет корова, двор погрузится во мрак, а из леса пахнет свежестью…
Раечка сняла с вешалки новое пальто с воротником, достала сверкающие калоши. Долго крутила в руках шляпку, не решаясь надеть.
Эту шляпку ей подарила племянница – известная модница, которая жила неподалеку от их деревни, в районном центре. Племянница рассказала, что такие шляпки нынче ужасно популярны и в городе повальное увлечение ими.
Племянница мыслила широко, шла в ногу со временем и считала, что современный человек, где бы он ни жил, обязательно должен быть модным. Потому как мода определяет сознание. Если ходит человек с утра до вечера в одном и том же неприглядном пальтишке, то и сознание у него первобытное, темное. Иное дело, если шляпками или чем иным, подобным, интересуется.
Надо бы и Рае приобщиться к культуре и своим примером просвещать население. Потому как с заходом солнца в деревне тень неприглядная, электричество подают с перебоями, а осенняя ночь наводит тоску.
Пора вносить в жизнь сочные краски!
Шляпка – первый шажок к прогрессу.
Рая задумалась: получалось, что себе на голову она водружает не просто модную штучку, а передовой символ. И от невольно принятой на себя общественной миссии девушку внезапно охватило волнение. Стало тесно в груди
Племяннице Раечка доверяла, и шляпка ей очень нравилась – маленькая, аккуратная, похожа на пирожок… Но все же было немного не по себе выходить со двора в люди с «пирожком» на голове: в платке-то привычней.
Да и кому в деревне диктовать моду, размышляла: хозяйства захудалые, молодежь по городам поразъехалась, бабы огородами да бытом замучены, а трезвых мужиков можно по пальцам пересчитать. Летом, правда, детворы полно: к бабкам на каникулы охотно внуки приезжают.
Шляпка, и правда, была премиленькая.
Раечка видела подобную в журнале, на голове у известной артистки. Счастливыми глазами барышня томно смотрела с обложки из яркой, пленительной столичной жизни, и чуть-чуть, легонько – уголками губ – ей улыбалась.
У Раи никогда не было шляпок. Все больше носила косынки, платки. А то и вовсе ходила с неприкрытой головой, загорая шеей. Какая шляпка на сенокос или в свинарник? Теперь же она с любопытством рассматривала дивную штучку, не понимая, как втиснуть в эту маленькую свою копну мелких кудряшек, чтобы уши привольно в ней разместились; и глаза получились бы томными, как у артистки.
Раиса примеряла шляпку и узнавала себя в зеркале наполовину. Крепкое ладное тело в пальто, воротнике и калошах было Раечкиным собственным, а круглое лицо на голове под шляпой казалось чудным, будто бы ей незнакомым.
– Таинственная незнакомка! – окликнул ее через забор Степан, когда Раечка вышла в шляпке покормить кур. – Ишь ты! Чего надумала! Вырядилась! – Сосед лихо присвистнул и хохотнул. – Ну, ты, Раиса, даешь! Прямо как… – соображал. – Прямо… Мати Хари! – Он вспомнил звучное имя.
– Чего? – фыркнула Рая. Но, одумавшись, сказала спокойно:
– Что, Степа, опять выпил? – Снисходительно посмотрела на соседа, как на дитя неразумное, и сокрушенно покачала частью, для себя незнакомой. – Что, шляпу никогда не видел?
Вот оно – воспитание народных масс! Раечка почувствовала торжество момента.
– Так видеть-то видел, но ты… Чудеса!
– А что чудесного-то? Это модно. Такое в городе нынче носят, темнота дремучая! В городе-то когда в последний раз был?
Алексей Зайцев «Шляпка»
«Раечка сняла с вешалки новое пальто с воротником, достала сверкающие калоши. Долго крутила в руках шляпку, не решаясь надеть.
Эту шляпку ей подарила племянница – известная модница, которая жила неподалеку от их деревни, в районном центре. Племянница рассказала, что такие шляпки нынче ужасно популярны и в городе повальное увлечение ими».
«Она примеряла шляпку и узнавала себя в зеркале наполовину. Крепкое ладное тело в пальто, воротнике и калошах было Раечкиным собственным, а круглое лицо на голове под шляпой казалось чудным, будто бы ей незнакомым».
«У Раи никогда не было шляпок. Все больше носила косынки, платки. А то и вовсе ходила с неприкрытой головой, загорая шеей. Какая шляпка на сенокос или в свинарник?»
– Сегодня и был. За батюшкой ездил.
– За кем, Степа, ездил?
– Что же, не знаешь? Тетка Нюра совсем плохая. Васька, сынок ейный, и говорит: «Давай, Степан, поезжай в город. Не иначе, как преставится маманя-то. Вези священника, причастить надобно»
– Тетка Нюра? Так я ее два дня назад в сельпо видела. Говорила, новую баню строит. И внуков на каникулы ждет. Не жаловалась, кажись.
– Не жаловалась, а потом – ах! Встать не может… Лежит уж сутки, молится. Говорит, помираю. Ты, Раиса, и не знала? Я и говорю, чудеса!
Раиса поспешно загнала кур в сарай и со всех ног бросилась за калитку.
Надо же! Горячая новость в деревне, а она бреккинг ньюс пропустила. Все из-за шляпки!
На бегу Раиса подвинула на макушку съехавший «пирожок» и поспешила к колодцу, где всегда можно было встретить знакомых, и узнать последние новости.
Стало темно.
Луны не было. Небо в тучах сливалось с дорогой, вдали мрачно чернели дома. Кое-где улица освещалась фонарями да тусклым разбавленным светом окон. К этим огням и устремилась Раиса, выстраивая маршрут.
Недавно прошел дождь, было сыро. Ноги ноги Раи в сверкающих калошах сразу увязли в клейкой кисельной жиже.
Она шла по улице, и ее причмокивающие шаги будили дворовых собак.
Проснувшись, те недовольно ворчали, стучали цепью, разносили лаем весть о том, что их потревожило. Весть подхватывалась, летела и вскоре вся улица, а затем и деревня мелодично заухали. Собаки встрепенулись и на краю поселения, где торопливых шагов Раечки не было слышно.
Калоши всхлипывали.
Рая спешила за новостями, а живая собачья музыка нестройно лилась следом. Конечно же, собакам не было дела до Раечки в шляпке, гуляющей по лужам – они рассказывали миру о своих печалях.
Ей же в тоскливом завывании чудился зал со сверкающей сценой и томные дамочки в маленьких шляпках, восторженно аплодирующие оркестру. Раечка была очень впечатлительная.
На пригорке дорога поворачивала.
У палисадника Рая услышала громкий смех.
Она перешла на противоположную сторону улицы – на всякий случай. Кто знает, что на уме у современной молодежи. А она модная, в шляпке…
Осветив фигуру Раечки мутными фарами, мимо проехала автомобиль «копейка», салон которой был по горло набит пассажирами – того гляди, лопнет. Наружу надрывно рвалась песня о загубленной жизни.
Опять Петька-оболтус с дружками развлекается! И когда только в армию-то заберут оболтуса! – подумала Раиса. – Может, в суровой действительности настоящим человеком станет! И матери спокойней, если сын на службе…
Алексей Зайцев «Вечерняя улица»
«Стало темно.
Луны не было. Небо в тучах сливалось с дорогой, вдали мрачно чернели дома. Кое-где улица освещалась фонарями да тусклым разбавленным светом окон. К этим огням и устремилась Раиса, выстраивая маршрут. (…)
Калоши всхлипывали.
Рая спешила за новостями, а живая собачья музыка нестройно лилась следом. Конечно же, собакам не было дела до Раечки в шляпке, гуляющей по лужам – они рассказывали миру о своих печалях.
Ей же в тоскливом завывании чудился зал со сверкающей сценой и томные дамочки в маленьких шляпках, восторженно аплодирующие оркестру. Раечка была очень впечатлительная».
Еще издали она увидела у колодца чьи-то фигуры. Замедлила шаг, чтобы отдышаться. Кудряшки выбились из-под шляпки, и голова имела неприбранный вид. Раиса остановилась поправить прическу.
Одинокий свет фонаря осветил бабку Марью и Валентину – доярку, бывшую одноклассницу Раи. Они обрадовались, увидев у колодца Раису. Вот кто перескажет им последние новости!
– Рай, не слыхала? Что с теткой Нюрой? – спросила у подруги Валентина.
– Помирает Нюра! – переведя дыхание, ответила девушка. Батюшка причащать приехал.
– Свят, свят! – перекрестилась бабка Марья и затянула платок на шее потуже. – Вроде не старая Нюра…
– Степка – сын ейный священника доставил из города.
– Вот жисть-то! Одно мгновение! – Философски заметила Валентина. – Горбишься, суетишься, а все одно – помирать! Вот и Нюра… Баню справить хотела… – Она поставила наполненное ведро с водой на землю. – И я загнусь, а мой ирод как пил, так и дальше пить будет! Не заметит, как вынесут, не очухается!
– Все – суета. Расчет судьбы, промысел божий, – посочувствовала бабка Марья.
– Ой, Рая, да у тебя на голове… – вдруг увидела Валентина модную штучку и потянула руки к Раиной шляпке. – Красота! Это что же – мода такая?
– Племянница привезла, – важно процедила Раиса.
И снова оторопь взяла от ответственной миссии.
– Тебе идет. Только чудно как-то, непривычно. Вроде и не ты это вовсе…
– Привыкать надо… к передовым тенденциям. Преодолеть леность души и мыслить по-новому, – Рая строго, из-под шляпки, взглянула.
Валентина окинула статную фигуры подружки, и ее взгляд уткнулся в Раечкины калоши, запачканные грязью:
– А по мне, лучше к калошам платок. А то как-то… не гармонично. Не совпадает по стилю. Бабка Марья, как считаешь?
Раечке стало досадно. Про шляпку племянница объяснила, а про калоши… Выходит, не стильно?
– Про Петьку не слыхала? – переключила разговор. – Когда в армию отбывает?
– Приказали через неделю прибыть в военкомат, с вещами. Повестка пришла, сказывали.
– Ну, слава Богу. Может, в армии блажь выбьют из дуралея. Видали – на Мерседесе-копейке ночью гоняет, коровам спать не дает.
– Недолго осталось дурить. Хоть мать поживет…
Попрощавшись, Раечка направилась дальше.
Дом тетки Нюры стоял на пригорке. Чтобы успеть к самому важному, решила пройтись оврагом и сократить путь.
Проворно взбежала на хлипкий мостик – сдобная, в шляпке…
Боясь провалиться, цепко схватилась руками за ограду. С опаской ступая, двигалась в темноте, нащупывая ногами целые доски. Она шла наугад в зияющую темноту, ничего не видя перед собой, и лишь калоши скреблись о шершавый деревянный настил.
У дома болящей было многолюдно. Изо всех окон встревожено лился свет. Старушки в платочках печально замерли у ворот. Собрались родные, соседи. Говорили вполголоса, перешептывались, крестились и всхлипывали.
Когда к дому на мотоцикле подъехал Нюркин сын, бабки заголосили.
– Да перестаньте вы! – прикрикнул Василий, слезая с железного коня. – Чего раньше времени маманю хороните!
Богатырь скрылся в избе.
Раечка вошла через калитку во двор и тихонько перекрестилась. Незаметно сняла шляпку. Тряхнула кудряшками.
Алексей Зайцев «Тревога»
В комнате пахло ладаном.
Нюра лежала в передней, на пуховой перине, под образами.
Ее иссохшие руки, как сухие ветки, печально покоились на груди на цветном лоскутном одеяле. Неприкрытая голова утонула в высокой подушке. Она тяжело дышала.
В соседней комнате приглушенно разговаривали. Горестно ожидали.
К больной вошел немолодой седовласый священник. Лицом он был худощав, бледен. На груди поверх черной рясы висел большой серебряный крест. Впалые щеки, глубокие морщины по лбу, тихий взгляд ясных, глубоко посаженных глаз, размеренные движения настраивали скорбеть. Думать о вечном.
Войдя в комнату, батюшка перекрестился, неторопливо достал Евангелие, зажег свечи. Подошел к изголовью и взял руку болящей.
Нюра с трудом открыла глаза и увидела теплый взгляд, обращенный к ней.
– Как величать тебя, милая? – спросил батюшка ласково.
– Нюра я, – прошептала она.
– Стало быть, Анна.
– Записана Анной, а все деревенские Нюркой кличут.
– А я отец Никодим. Пришел, Анна, исповедать и причастить тебя. Крещеная ли ты, Анна?
– Как не крещеная – конечно… Как без веры? – Нюра снова закрыла глаза.
– В церкви давно присутствовала?
– Давно ли, батюшка? На Пасху, Троицу в храм ездила. Считай, на всех главных праздниках отметилась. – Она с трудом говорила. – А так…Уж больно далеко церковь от нас – в город не наездишься.
Нюра внимательно посмотрела на отца Никодима:
– А ты, батюшка, городской? Лицо твое мне будто знакомо…
– Понимаешь ли, Анна, смысл исповеди?
– Как не понимать! Грешна я, батюшка. – Нюрины глаза наполнились влагой.
– Скажи, Анна, перед лицом Бога, в чем ты хочешь покаяться?
Нюра задумалась.
– Ох, батюшка, грехов много имею, а назвать их – слов не хватает, – тихо сказала.
– А ты не торопись да хорошенько подумай. Вот сейчас, чадо, Христос невидимо стоит перед тобой и принимает признание. Не бойся, не стыдись и ничего не скрывай от меня. Припомни поступки свои негодные да покайся в них искренне. Говори прямо о том, что сотворила. Господь услышит тебя и простит. – Отец Никодим окинул Нюру лучистым взглядом.
Алексей Зайцев «Исповедь»
«В комнате пахло ладаном.
Нюра лежала в передней, на пуховой перине, под образами.
Ее иссохшие руки, как сухие ветки, печально покоились на груди на цветном лоскутном одеяле. Неприкрытая голова утонула в высокой подушке. Она тяжело дышала.
В соседней комнате приглушенно разговаривали. Горестно ожидали.
К больной вошел немолодой седовласый священник. Лицом он был худощав, бледен. На груди поверх черной рясы висел большой серебряный крест. Впалые щеки, глубокие морщины по лбу, тихий взгляд ясных, глубоко посаженных глаз, размеренные движения настраивали скорбеть. Думать о вечном».
– Да вот, батюшка, какое дело… – Нюра шевельнулась в постели и поднялась на подушке повыше. – Лежу я, почитай, сутки и вспоминаю. Никак не могу понять, почему я еще вчерась на загривке бревна для бани таскала, а сегодня лежу трупом. Видимо, нагрешила. Потому как Колька –
– наш плотник – крепкие стропила с балясинами припрятал, схитрил то есть. А как же мне баню строить? Вот я и решила, батюшка, Кольку на чистую воду вывести.
Она замолчала, тяжело дыша. Лицо покрылось испариной.
– Не со зла, батюшка, от обиды.
Нюра вытерла ладонями влагу.
– Я эти стропила с балясинами год назад на пилзаводе выписала. Экономничала, от пенсии крохи откладывала. В город за тридевять земель на базар ездила: то сливочки продам, то молочко. Очень мне баню новую охота, батюшка. Старая заваливается, печка коптит – по-черному топит. А он взял и… Эх! Вот я его – Кольку – и матюкнула. Да не просто, батюшка, куда послала, а в сердцах.
Она откинулась на подушку и закрыла лицо руками.
– Каюсь, батюшка! Только как определить этот грех? – Слово не подберу…
– Вспыльчивость это, Анна, гнев, раздражительность.
– Ох, батюшка, так вспылила! – Анна мотнула головой и стукнула себя в грудь кулаком. – Аж в глазах черным-черно стало. Думала, убью Кольку – заразу…
– Вижу, Анна, покаяние твое не лицемерно, а действительно выстрадано…
– И на Польку гневалась. Ее коза у нее огороде траву пощиплет, так она ненасытную – коли не уследишь – к моему забору привяжет. А моей козочке-кормилице голодной жить? Опять вспылила. Ругалась с Полькой на чем свет стоит, батюшка. Даже сердце поджало. Выходит, опять грешна… – Нюра тяжело вздохнула.
– Вижу, Анна, твое непритворство. Свидетельствую искренность твою и полное покаяние в содеянном.
– И злословила я, и завидовала. Какое непосильно благородное сердце надо иметь, чтобы не завидовать Катьке, батюшка? – Нюра села на перине. – Почитай одного года мы с ней. Только она целую жизнь за своим мужиком просидела. Не работала по-черному от лихой нужды, как я, а только по дому. Мой муж рано помер: простудился в колхозе на заготовках, скрутило его, сердечного – в миг преставился. Я с тех пор все одна: и дома, и по хозяйству. Одна радость – мечта о бане. Так вот, в прошлый месяц почтальонша принесла пенсию – мне три тысячи рублей, Катьке – три триста. Потому как ей положена индексация. Значит, ей правители наши придумали, как жизнь подсластить, а мне, батюшка, кукиш с маслом! Как же я ей позавидовала! Вот думаю, почему так? Почему все блага жизни мимо меня к другим идут? Опять, выходит, недостойная я, грешила!
Алексей Зайцев «Сенокос»
«– А помнишь, – Батюшка присел на кровати, взял больную за руку, – как сено ворошили, в телегу складывали. Ты сверху, на возу, я – снизу вилами подаю…
– Как не помнить, Ванечка. Душистое сено, сухое… – Нюра перевела дыхание.
– Колючее, за воротником скребло… – Отец Никодим повел плечами. – Звезды помнишь? – Острые, огромные, как блюдца… Летали…
– А ягоды в траве? На солнце запеклись – я слаще не пробовала…»
Нюра откинулась на подушку и горько заплакала, вытирая узловатыми кулаками с лица слезы.
– Слезы твои благодатные, Анна! Идут из самого сердца. Господь услышит тебя! Я буду молиться, – Глаза отца Никодима влажно блеснули.
– Ох, батюшка, говорите вы складно, сладко. Уху приятно слушать. Словно беседу веду с самим Создателем. И на душе стало легко, приятно. И все-таки сдается мне, я вас где-то встречала. Вы давно в городе?
– Недавно.
– А откуда родом?
– Из Курманаевки – здесь, неподалеку.
– Я и говорю – лицо знакомо: светлое, благородное. И я до замужества там жила. И брат мой там, и племянник. Кустова я в девичестве. Может, слыхали?
– Кустова?
– Дом наш на пригорке стоял, в ряду первый. Около мельницы.
Отец Никодим задумался.
– Так ты – Нюрка? – радостно вскрикнул.
– Так говорю же, Нюрка я! А вы все – Анна, Анна! – Больная поднялась на локте, подсунула под спину подушку.
Спокойное невозмутимое лицо священника вдруг озарилось волнением.
– Нюра! А меня-то помнишь? Я – Ваня. Ваня Молоносов.
Он сел рядом и взял в руки серебряный крест.
– Ванечка? – Охнула Нюра. Жалобно посмотрела, отыскивая в лице священника знакомые черты. – Я и чую: где-то встречались…
Она потянула к себе одеяло, стыдливо прикрывая наготу. Суетливо продрала пятерней волосы. Скрутила на затылке пучок.
– Что же ты, Нюра, болеть-то вздумала! Помирать собралась!
Отец Никодим рукой хлопнул себя о колено, вскочил. Возбужденно прошелся по комнате. Схватился за голову.
– Сама не понимаю…, – прошептала Нюра. Ее щеки пылали.
Они взволнованно замолчали.
В тишине комнате было слышно, как потрескивает фитилек оплавленной свечки, освещая отрешенный лик Богородицы.
– Стало быть, ты, Ваня, священником стал. – Наконец, сдавленным голосом промолвила Нюра.
– Да, Нюра, священником… А ты, стало быть…
Свечка погасла.
– А помнишь, – Батюшка присел на кровати, взял больную за руку, – как сено ворошили, в телегу складывали. Ты сверху, на возу, я – снизу вилами подаю…
– Как не помнить, Ванечка. Душистое сено, сухое… – Нюра перевела дыхание.
– Колючее, за воротником скребло… – Отец Никодим повел плечами. – Звезды помнишь? – Острые, огромные, как блюдца… Летали…
– А ягоды в траве? На солнце запеклись – я слаще не пробовала…
Они снова замолчали.
– Ты, Нюра, поправляйся, – справившись с чувствами, спокойно сказал батюшка. – А я непрерывно буду просить Господа, чтобы он привел тебя к исцелению. Сдается мне, еще не все земные дела ты разрешила. Веруй и надейся. И Господа не забывай.
Отец Никодим подошел к иконе и прочитал молитву.
Дверь приоткрылась. В комнату встревожено заглянула сноха.
– Батюшка, не надо ли чего?
Плаксиво спросила: «Как вы, маманя?»
– Собирай, Вера, на стол, – распорядилась Нюра и опустила ноги с кровати на пол. – Самовар заводи, неси пироги. Будем батюшку угощать.
Скрипнув, дверь мгновенно закрылась. И сразу же за стеной раздались суета, оживленные возгласы и топот шагов.
– Не побрезгуйте, батюшка… Пойдемте к столу.
Нюра ногами нащупала тапки. Медленно, опираясь о стену, встала. Отец Никодим протянул руку.
Забыв про страх провалиться, Раечка бесстрашно неслась по мосту.
Ветки ивы хлестали лицо, мостик качался, стонал и скрипел, угрожая опрокинуть, но Раечка не замечала опасности. Она со всех ног мчалась к подружке.
Подбежав к дому Валентины, что было силы заколотила кулаком в окно.
В будке заворочался и заголосил пес.
В избе спали. Вскоре в задней половине загорелся свет, метнулись тени по потолку, стукнула щеколда. На крыльце появилась Валя. Она была встревожена.
– Фу! Молчи! – приказала псу, который яростно выслуживался перед хозяйкой.
– Раиса? Ты ли? Случилось что? – Невидящими глазами подруга всматривалась в темноту.
– Ой, Валя! Чудо! Настоящее чудо! – воскликнула Рая, задыхаясь. – Нюра-то… – Она перекрестилась.
– Что? Померла? – охнула Валентина и тоже перекрестилась.
– Тьфу ты! Не померла – ожила. – Глаза Раисы округлились от восторга. – Чудесным образом исцелилась. Батюшка причащал – к смерти готовил, а она встала с постели и пошла…
– Да ну?! – Подруга всплеснула руками.
– Пошла – а как же! С Божьей помощью! На дворе уж все собрались, часы считали… – Раечка тряхнула кудряшками. А Нюра – глядь! – к толпе выходит. Пироги, говорит снохе, на стол ставь. Что-то я проголодалась…
– Так и сказала? Проголодалась?
– Вот те крест! Вся деревня в свидетелях! – Рая размашисто осенила себя крестом.
– Да замолчи ты! – Валентина швырнула в не унимающегося пса чем-то тяжелым. – Как? И пошла? Своими ногами?
– Своими – чьим же? Чудесным образом пошла! Я и говорю – Чудо! Неподдельное чудо!
– Вот оно – слово Божье, молитва благодатная!
– Лежу, говорит, уж почитай два дня – не кормлена. А еще баню строить…
– Так и сказала? Баню строить? Ну, чудеса!
– Вот что значит – истинно веровать!
– Вот бы и моего ирода от зелья отвадить… – размечталась Валентина.
– А ты верь да молись. И к батюшке сходи. На все воля божья. Чудо! Истинное чудо! – запричитала Раиса. – Ладно, я побегу, скажу бабке Марье, – торопливо засобиралась она, спохватившись. – Завтра в город в храм поеду, мне утром рано вставать. И ты иди в дом, ненароком застудишься, – Рая увидела у подруги босые ноги.
– А шляпка? Где твоя шляпка? – вдруг вспомнила Валентина.
– Незачем шляпку! – Рая тряхнула кудряшками. – Платок лучше – к калошам!
