Kitobni o'qish: «Раз, два, Шри»

Имена персонажей изменены, совпадения случайны.

ЧАСТЬ 1
Шри-раз

Шри-Ланка – страна исполнения желаний. Первый раз она позвала нас в январе 2022-го, в отпуск.

Мы сидели вдвоем с мужем и выбирали отели на ноуте. Мне понравилась хижина с соломенной крышей на песчаном безлюдном пляже. Я рисовала такую же в арт-терапевтической картинке своих желаний. Но еще больше нас примагнитил отель, который стоял на горе и был частью этой горы: в апартаментах вместо четвертой стены выпирал светло-серый камень. Захотелось прижаться к нему и застыть.

И вот мы уже стоим на веранде апартов этого отеля, и я чувствую, как медленно затягиваются мои раны. Мне уже не так страшно, как буквально еще неделю назад, когда внезапно пришлось выбирать между отпуском и работой.

Работала я тогда корректором на Мос.ру. И согласовывала этот отпуск за полгода, все, как положено. Полгода мы ловили дешевые билеты и все увереннее и мощнее звучали в эфир нашими мечтами. И, видимо, так громко звучали, что Правительство Москвы дало мне первый шанс не возвращаться. На фактическом уровне это выглядело как смена юрлица и новый договор.

– А поскольку у вас договор новый, то мы не можем вас отпустить в отпуск в первый же рабочий месяц, – объясняла мне кадровик.

– А если я возьму отгулами?

– А куда вы летите? В другую страну?

– Да, на море.

– Не имеем права в другую страну отпускать в рабочее время. Вы же числитесь на рабочем месте. У нас как-то сотрудница выпала из окна второго этажа в Турции. Ногу сломала. Так потом весь офис собирал ей на дорогостоящее лечение.

– Я не выпаду, клянусь! И самолеты у нас не разбиваются, мы везучие.

– Ольга, предлагаю вам отгулять за свой счет 24 дня, а когда вернетесь, тогда приходите оформляться.

Я положила трубку и решила не возвращаться. Но это – поверхность.

События – это всего лишь проекции более глубоких процессов. Любые события. Они похожи на волны, приближающиеся к берегу, они шампанятся и беснуются, они мечутся и суматошничают, они погружают в хаос и дезориентируют. Если немного понаблюдать за океанской волной у берега, то можно найти несколько направлений волны – к берегу, от берега и вдоль берега. И все это перемешивается и галдит как базар, и через все это можно пройти туда, на глубину, где ты сам выбираешь свое направление и ловишь свою волну для серфинга.

И вот мы стоим на веранде своего номера. Нет, не того, с серым камнем вместо стены. Тот был на картинке, а в реальности нам дали, что есть. И вместо стены мы получили прекрасный вид на океан вдалеке, позади отеля обнаружили все-таки ту самую скалу, так что приврали нам не сильно, и веранду, длиною в весь наш этаж, – веранду под крышей, со столом и двумя стульями из красного дерева, с фантастическим чаем и ограждением из гипсовых колес сансары.

Да, на Шри ты получаешь немного не то, что задумывал, но ты получаешь то наилучшее, что сейчас тебе может предложить Вселенная. Если ты в балансе с собой и текущей волной, а не «Веар из май брэкфаст?», как упирался во Вьетнаме англоязычный турист в нашем хостеле 10 лет назад. Мы спускались по лестнице в грязненьком отельчике в центре Ханоя, а внизу, у лестницы, где каморка прислуги с занавесочкой вместо двери, стоял этот турист с лицом абсолютно пунцового цвета. А желтокожие заспанные вьетнамцы белели на глазах и лепетали: «Не понимаем, сёр». Он говорил, что вчера просил на сегодня завтрак в 6 утра. Может, хотел ланч-бокс. Мы тогда ушли и оставили их разбираться.

А вот так же злится на нас наш пятилетний Эрик, когда мы не даем ему конфетку, которую он уже вообразил себе, или даем, но не ту:

– Я обижусь на вас и буду жить один.

А можно поймать волну, принять ее и катиться на ней с радостью в своем направлении.

Не терять, не терять бы из вида то самое, свое, направление.

«Бы» – потому что я как раз теряю. Я могу утонуть в Эрике или муже, лишь бы им было комфортно. Я подумаю о себе позже, главное, чтобы они были сыты, дом был прибран, ребенок здоров, а папа оставлен в покое. А потом я злюсь, как тот турист или Эрик, только молча, только отравляя себя же своим недовольством.

Но и это волна, которая накрывает с головой. Вынырнуть, отдышаться, прийти в себя.

Надо написать себе на видном месте памятку-список того, что приводит меня в чувство:

Одиночество без гаджетов.

Любимая книга.

Вода.

Шри-два

Отдохнули мы тогда прекрасно. И когда встал вопрос, куда выехать из страны в 2022 году, мы, не сговариваясь, подались на Шри во второй раз. Теперь уже не на две недели, и даже не на зимовку, а навсегда.

Так вот – вода.

Шри-Ланка – это остров. И я, как лягушка, плещусь тут в разных видах вод. Плаваю в жутко соленой океанической воде, отмываю с себя мельчайшие песчинки под уличным душем у дома, мою посуду под кухонным краном, заливаю питьевую воду из 5-литровой баклажки в кастрюлю и кипячу ее на газовой горелке. За окном иногда идет дождь. По белой плитке пола виллы я возюкаю мокрой старой футболкой, намотанной на швабру. А потом снова ныряю в морскую воду.

Бумага в привезенной с собой тетрадке стала вялой от влажности, у страничек паспорта на второй день загнулись уголки. В русском чате писали, что отсыревают «Маки». Для хранения техники народ покупает контейнеры с осушителями, а мы привезли русской девушке осушители для одежды, такие небольшие пакетики с гранулами. Пакетика ей хватает на неделю, если его повесить в ванной. Меня не беспокоит влажность нашей одежды. Но за технику я начинаю волноваться.

Волна, волна. Волна беспокойства, одного, второго, третьего…

Наверное, меня захлестнуло прибрежной болтанкой. Затянуло в водоворот бытовых забот.

– Эй, тут мелко, а ты уже взрослая и умеешь плавать. Встань, а потом заплыви поглубже и доверься волне.

Между Шри

А между первой и второй Шри был невероятно интенсивный период поиска верной волны.

Новая работа все не находилась, я впадала то в отчаяние, то в эйфорию, что я могу все. На этой волне я пошла учиться на дизайнера-консультанта кухонных гарнитуров. Учеба оказалась тяжелой и больше на продавца, чем на дизайнера. Нас учили тексту по скриптам и у них был целый отдел проверки качества, который прослушивал телефонные звонки сотрудников и штрафовал на несоответствие этим скриптам. Закончилась моя учеба синуситом и чем-то вирусным на него. Потом было и выздоровление, когда перестала упираться и доказывать, что могу переть в любую сторону. Не в любую, а только в любимую. Почему-то нужно было убедиться на своем опыте, что это работает только так. Из плюсов – материала я прожила на целую повесть. Назвала ее «По скрипту» или «Фанерное сердце».

От месяца обучения и стажировки в мебельном центре «Румер» у меня остался… друг-индус Джеси. Он работал официантом в индийском ресторане «Аура». Я как-то зашла туда на бизнес-ланч. Сидела за деревянным столиком, ела похлебку из чечевицы, смотрела на горные пики Гималаев, нарисованные на растяжке над входом, сверху дул кондиционер такой силы, будто я уже на подходе к вершинам. С внутренней стороны окна белел Будда, на стенах висели огромные янтры, я чувствовала себя как дома.

Джеси был средних лет невысоким темнокожим официантом, неплохо говорившим на русском. Мы обменялись телефонами и переписывались в ватсапе буквально несколько раз. Мы познакомились в мае. А в ноябре, когда я посмотрела на нашу немногословную переписку, то очень удивилась.

Июль: «Как у вас дела?» – «Хотим поехать на зимовку на Шри-Ланку». – «Это замечательно».

Октябрь: «Как у вас дела?» – «Купили билеты, собираемся уезжать на Шри-Ланку».

Конец ноября: «Как вы добрались?» – «Хорошо. Здесь много листьев, подметаю двор». – «У меня в Индии тоже листья, не так много, но и я мету».

Вот это у нас скорость. Неудивительно, что в какой-то момент я уже не смогла справиться с управлением. И волна бытовых дел утопила меня еще в Москве.

Гробы

В июле мы подали на новые заграны, и нам выдали их 20 сентября. Ровно в тот день, когда умер папа. А на следующий день объявили мобилизацию. Нам некогда было испугаться, мы выбирали гробы. Бабушка кричала:

– Боже, какие цены! Да они меня ограбить хотят!

Мы с мужем нейтрализовывали бабушку и отвечали на вопросы невозмутимого агента Олега:

– Какой выбираете материал подушки? Будут ли православные надписи на покрывале? Где вы хотите поминки? Одну минуточку, ребенок звонит, не могу помочь с математикой, я с клиентами. Да, простите. Так, на чем мы остановились? Будете кремировать?

Вот тут и мы чуть не закричали вместе с бабушкой, когда услышали ценники на захоронение на Хованском. Решили кремировать.

Некогда было плакать. Меня будто заморозило. Дома ждал нас пятилетний Эрик, и мы не хотели его пугать, молчали несколько дней, оставляли его с няней или с соседкой и уезжали «по делам к бабушке». И так практически до похорон. И когда он сказал: «Я покажу свою картинку дедушке, когда он придет», мы ответили:

– Эрик, дедушка к нам больше не сможет прийти.

– Почему?

– Дедушка умер. И теперь он смотрит на нас с неба. А его тело нужно похоронить. Мы поедем прощаться с дедушкой, а ты еще раз посидишь с тетей Ирой. Если хочешь, можешь нарисовать ему рисунок, мы положим ему в гроб, попрощаемся за тебя.

Эрик выслушал нас, молча пошел в комнату и нарисовал красным фломастером дедушке рисунок. Красные фигурки были практически не отличимы, у всех торчали вверх красные волосинки как макаронинки, но Эрик объяснял:

– В центре это дедушка. Это рядом с дедушкой бабушка Таня, это мама, это дедушка Саша и бабушка Вера, а это дядя Юра…»

Хороший получился рисунок, на весь лист. Всю семью нарисовал Эрик, чтобы дедушке было там не скучно одному.

Как-то Эрик испугался:

– Мам, а теперь дедушка скелетик? А вдруг он придет ко мне ночью?

– Нет, котеночек, не волнуйся, дедушку сожгли, и он не скелетик, мы положили его в красивую деревянную урну и закопали в землю.

– А когда он вылезет из земли ребеночком?

Это Эрик буквально воспринял идею о реинкарнации. И мы ответили:

– Тело его уже не вылезет из земли, это душа, которая сейчас на небе, сможет переродиться в другом теле. Ты же знаешь, что ребеночек рождается из маминого животика, а не из могилы.

И разморозилась я, только когда мне в крематории выдали папу в деревянном кубе.

Папа был тяжелым. И я разревелась еще по дороге до конторы, где бабушка оформляла документы на захоронение. Там я села на стул и рыдала, поглаживая стенку коробки:

– Папа, папочка, мой любимый папочка.

Папа ушел легко, в один момент. Поехал на дачу один. Переночевал. Утром говорил с бабушкой по телефону. А после обеда перестал отвечать на звонки. Вечером бабушка попросила соседку проверить. Та подлезла под забор и нашла его в доме. Он лежал на диване с открытым ртом и смотрел в потолок. Присел отдохнуть у печки, да так и скончался.

– Как живой, – сказала бабушка, когда доехала до дачи на электричке.

– Как живой, – сказал мой муж, который поехал спасать бабушку, потому что та плохо соображала, мерзла в темноте на лавочке, ждала перевозку и полицию, и совершенно не думала, где она будет ночевать.

Перезагрузка

Пока мы собирались, я будто похоронила не только дедушку, но и себя. Всю свою прежнюю жизнь пришлось вытащить из всех шкафов и с балкона. Я прежняя умерла, и надо было что-то решать с наследством. Я окунулась в процесс глубоко и серьезно. Рассортировать нажитое было абсолютно невозможно. Что брать с собой, что оставлять жильцам, что паковать в коробки и на балкон, что продавать, что раздавать… Нас во мне стало как минимум две. Одна кричала:

– Только ничего не трогай, это святое, я столько лет копила свои ценности, не отдавай их!

А вторая уговаривала:

– Оля, ну вот что ты цепляешься за эти новые холсты и кисти? Они пролежали 10 лет без дела.

– Ну и что? Они приносили мне радость, просто тем фактом, что лежали у меня. Они меня грели, понимаешь? Как книги, которые я не читала, но они стояли на моей полке.

– Хорошо, но ты всегда можешь купить новые холсты, когда захочешь на них рисовать, ведь дело не в их наличии.

– А в чем?

– А в желании рисовать. Ну или играть на гитаре. Отдавай тем, кому сейчас нужнее.

– И гитару? – спрашивала одна.

– И гитару, – мягко, но настойчиво отвечала другая. – Она тоже висит у тебя без дела, ты не играешь на ней. С собой не возьмешь. А там сможешь купить себе новые инструменты для творчества.

– Правда? Обещаешь?

– Обещаю.

И всхлипывая я продала холсты, бумагу, кисти, краски, гитару. Отдала в московский коливинг рюкзак книг – ыыыы, коллекцию бумажного Пелевина – вместе с туристическим рюкзаком, спальниками и пенками. Муж отвез три пакета моих нот в музыкальную школу. Ооо, я копила их 30 лет, 30! – а вторая я легко отдала их тем, кому нужнее сейчас. Вещи отдала в «Добрые вещи», детские игрушки разъехались по стране через «Авито». Коллекцию детских книг я оставила соседскому мальчику, на время, с возможностью потом забрать.

В первое время мне снилось здесь, что я уже переехала и что я в ватсапе заказала себе учителя по гитаре. Приходит русский длинноволосый немолодой человек с дырками вместо зубов и спрашивает:

– Что ты хочешь? Показать тебе новые аккорды? Поставить руку? Разучить песню?

– Нет, – почему-то отвечаю я, – у меня очень хороший звук у гитары. Как профессионал ты оценишь. Никому здесь не нужна такая? Я продам.

Первые волны

Когда мы собирались, так тяжело, так израненно, то я мечтала только об одном – приехать, пойти к океану и упасть в него лицом. И так лежать, пока он не залижет все мои шрамы, пока он не покажет хотя бы минимальный процент зарядки на моем телесном девайсе, выгоревшем физически и эмоционально.

Когда мы приехали и пошли к океану, то океан оказался не таким, как мы себе представляли. Первый раз мы видели его в Унаватуне, а сейчас приехали в Велигаму. И здесь обнаружили, что он в Велигаме вообще никогда не бывает таким, чтобы упасть в него лицом. Это место для серфа, и здесь живет волна. Волна ласковая, волна для начинающих, волна с возможностью выбора уровня сложности. Наверное, нам как раз сюда – мы тоже начинающие новую жизнь. И неплохо начинать ее с небольшой волны.

Волна с пеной – обычно у берега, и чем дальше заходишь, тем меньше барашков и острых пиков, а волна может быть высокой, но мягкой. Туда мы и потащили ребенка, не умеющего плавать, надев на него красные нарукавники с Маккуином. И почти сразу получили в табло. Нааа! Не смогли перепрыгнуть. Ни я, ни муж, ни ребенок. Муж держал утекающего из рук ребенка, в руках остался лишь один нарукавник. Ребенок нахлебался, испугался, решил, что больше вообще не пойдет в воду. Муж испугался не меньше. Я всплыла, отплевалась и тоже испугалась. Что ж, с крещением.

Оно было нужно нам всем. Чтобы оставить прежнее, чтобы утонуть, захлебнуться и, вынырнув, оставить только нужное, только то свое, без чего ты себя не мыслишь. Не то, которое ты думал о себе, а то, которое сейчас, которое рвется из тебя наружу и радует. У меня – краски и бумага, которые я покупаю и сразу бегу ими рисовать. У меня – чистый лист рукописи, на который торопятся слова и мысли, перебивая друг друга, и мне приходится только оттаскивать их, ставить в очередь, держать за ручку, пока они подпрыгивают от нетерпения. Какой-то детский садик из слов. Тише, тише, вы все уместитесь, не галдите, пожалуйста. Давайте все по порядку.

– А можно я первая? уряяяяя, буэээ…

– Да погодите вы, не галдите, я не могу понять, в какое русло вас пустить.

И я сижу и думаю, как мне рассказывать о Шри-Ланке, какой выбрать образ себя в этой стране. Может, «ВК» писать о том, как я счастлива под пальмой у океана, а в «Фейсбуке»¹ о том, как все ужасно и как меня шокировал наш новый быт… А потом приходит мысль о том, что нет никакого выбора. Это всего лишь волны. Волна восторга, яма дискомфорта, фисташковое мороженое во рту, вонючая половая швабра в руках.

Что ж, океан не может без волн. И ты то на гребне, то барахтаешься беспомощным котенком. А потом ты снова выплыл, ты счастлив оттого, что жив, и стремишься вновь оседлать волну и испытать радость владения ситуацией, и тебе кажется, что ты властелин океана и своей судьбы. Но волна снова накрывает тебя и все твои планы «сегодня же написать повесть» или «прийти домой и сесть искать работу». Волна вынуждает тебя отдыхать от нее, варить суп, мести листья во дворе, мыть посуду – делать невеселые, но нужные дела, чтобы затем снова ощутить адреналин властелина волны.

Милые мои слова, бегите сразу все сюда, и веселые, и грустные, ведь нельзя оставить в море только гребни волн. Океан состоит из движения, он вымывает из тебя однобокое восприятие, он приводит тебя к балансу и к принятию обеих сторон жизни.

Первые недели

Еще идут первые две недели после переезда. И какая-то ошеломительно сильная волна новых впечатлений захлестывает меня. И то хочется спать, то плакать, то вернуть все как было и «что же мы наделали». Иногда я чувствую себя здесь так комфортно, что наоборот думаю: «Как я жила не дома? Не хочу отсюда никуда уезжать, а наоборот хочу сюда все более въезжать».

А иногда мне становится так невыносимо от нового, неожиданно свалившегося мне на голову быта, что даже не хочется вдохновлять себя бегом к морковке каких-то далеких целей, не хочется вообще никакой морковки, морковка кажется иллюзией, а вот метла и листья с нашего кряжистого мангового дерева во дворе – реальностью.

И хочется спать.

Из памяти всплывают ощущения опиумного притона, где можно лежать, и лежать, и лежать, и не выходить из наркотического сна. Тогда время становится вязким, монотонно гудящим вентилятором. Именно вспоминаются – как прожитое, как знакомое.

И что я была хозяйкой дома – тоже вспоминается. Муж удивился, когда я ловко ринулась готовить на газовой горелке, и сразу два блюда. Мне это легко и откуда-то знакомо – вести хозяйство. И сидеть на пластмассовых стульях перед входом в свой дом – тоже знакомо. Так здесь сидят все хозяева, когда отдыхают от дел.

Волны разные, и можно либо сопротивляться им и тратить силы на борьбу с неприятными ощущениями: «Эта мне нравится, эта мне сделала больно, а эту я боюсь», либо принять все свои ощущения целиком: «Эта мне нравится, эта мне сделала больно, а эту я боюсь».

Утро. Мы лежим с Эриком на королевской кровати. Папа уже тихонечко, чтобы не разбудить нас, уполз заниматься йогой в гостиную, а мы разговариваем:

– Мам, а ребеночек в крови, когда рождается?

– Нет, он в водичке, он лежал в животике в водичке, и он мокрый рождается. И еще на веревочке, на пуповине. Ты был привязан к оболочке, в которой лежал.

– Я как собачка на поводке был?

– Ну можно сказать и так. И папа тебе отрезал эту пуповину, ему дали ножницы, и он отрезал. А потом врачи завязали тебе пупочек. И мне завязывали. И всем завязывают.

Эрик помолчал. Потом спрашивает:

– Мам, а как мне папу хоронить? Я же не умею.

– Ну, до папы еще бабушка умрет. Мы с папой еще долго жить будем, и ты уже будешь взрослый, когда нас будешь хоронить.

– А как? Надо гроб покупать?

– Ну, если меня хоронить, то смотря где будем жить. Вот в Индии заворачивают в тряпочку и сжигают на костре, тут купишь мне тряпочку, а если в России, то надо будет гроб.

– А как же я буду один?

– Да ты уже не будешь один. У тебя будут жена и дети.

– А какая у меня будет жена?

– Которая не испугается, когда ты кричишь и убегаешь к забору при знакомстве, как с девочкой с соседней виллы. Вот кто тебя примет таким, какой ты есть, которой ты понравишься, та и будет. А может она и сама будет так же стесняться. И вы сначала отбежите друг от друга, а потом засмеетесь и подружитесь.

Уроки

Мы привезли с собой часть своего мира – наше обучение. У мужа – английский, курс по ченнелингу Кати Самойловой и два курса по программированию, у меня – английский, занятия осознанным движением по методу Фельденкрайза и недомученный вебинар по финансам в арт-терапии. При этом я не довезла до Шри свою новую работу, на которую мы рассчитывали жить в первое время.

С января я не работала, в мае училась, а к августу все-таки нашла работу в Москве – впервые меня захантили и я стала научным редактором и корректором в МИИГАиКе. Проработала там 4 месяца. И планировала работать дальше, но работа неожиданно сказала, выходя из отдела кадров вместе со мной, где мы просили отпустить меня на удаленку на море:

– Что-о-о-о? Оля, почему вы мне не сказали, что ваше море за пределами РФ?

– А Вы не спрашивали.

– Мы не можем Вас держать, у нас научные исследования по заказу Минобороны, у нас гранты, мы государственный институт…

В понедельник я съездила подписать заявление об увольнении по собственному желанию.

Во вторник мы смотрели на новый мир с 16-го этажа отеля в Абу-Даби.

Итак, мы привезли с собой оставшуюся часть своего онлайнового мира. И тут она тоже, как и реальная, встала под вопрос. Что нам надо, что не надо.

Я стала поочередно отменять то английский («Рома, сорри, у нас плохая связь, Рома, у нас сегодня пауэр кат, Рома, тут говорят на примитивном английском, мы здесь забудем даже то, что знали»), то Фельденкрайза («Ира, я в это время уже спать хочу, у нас же +3 часа, Ира, прости, я рисовала и забыла про все на свете», то йогу по утрам…

И это оказалось так же страшно, как остаться без нажитых вещей. Нажитые цели и желания – это тоже наше добро, наша часть, которую надо иногда ставить под сомнение и слушать, что же нам важно по-настоящему и в настоящем.

Через три недели мы все-таки вошли в прежний режим, и английский остался с нами, и Фельденкрайз днем по выходным, и я даже сделала несколько упражнений из курса арт-терапии. Пару раз удалось почитать одну из трех взятых с собой бумажных книг – автобиографическую инструкцию по ведению ЗОЖ-бизнеса от создателя батончиков Kind. Вторым номером приехала новенькая «Соматика» Ханны, а третья была книжкой с картинками, любимым моим пособием по дзен-дудлам.

То, что мы взяли с собой, и чем мы из этого реально пользуемся – это проверка того, насколько мы живем в своих убеждениях и представлениях о нас, насколько вообще живем.

Книгу от создателя батончиков я начала читать еще в Москве. Она стала для меня картой вдохновения. Достаточно открыть ее, и неважно, о чем там, любое предложение может навести меня на свои мысли, завести мой моторчик. И этим она прекрасна и жива во мне, а не лежит в чемодане.

С красками и кисточками – иначе. Я положила акрил в чемодан под кровать, а в тумбочку – акварель. И замучалась возюкать чемодан по полу, то и дело доставая из него новые акриловые тюбики. Но это уже нюансы. Хорошо, что краски не в моей голове, а в моих руках.

А вот с гитарой пока все хорошо. Хорошо, что продала. Девчушка лет пятнадцати, приехавшая за ней с «Авито», была так счастлива, когда бережно, как святыню, укутывала ее в привезенное покрывало и выносила в московский ноябрь. А у меня в чемодане лежит деревянная полуигрушечная флейта с приятным звуком и настоящий варган.

Из вещей, самых-самых необходимых, я взяла свою коллекцию ярких платков. В ней несколько палантинов, одно парео со Шри-Ланки и огромное полотно с деревом, которое висело в нашем прошлом доме, в светло-зеленой большой комнате с желтым бамбуковым полом.

Полотно пока лежит в чемодане, оно не видит в этом доме места для себя. Зато пригодилась просторная алтарная ниша этого дома – на нее выпрыгнул наш маленький Будда и присоединился к такому же большому хозяйскому. Прыгнули мои краски и рисунки в разноцветных рамках. Один из моих правополушарных арт-терапевтических рисунков назывался «Мое будущее через год», и это было уже как раз через год.

Эрик аккуратно выставил в ряд в гостиной свои машинки из чемодана.

У мужа выпрыгнул любимый коврик для йоги цвета нашей московской машины – глубокого сине-зеленого. Нашу машину звали «Везунчик», и мы сдали ее в маленький сервис каршеринга в Москве, нам обещали за ее аренду 50 процентов. Но что-то там пошло не так, Везунчик приносил нам мало, а ездил много. То менеджер гонял на нем домой, то начальник менеджера… В общем, машину пришлось оставить в Москве, а вот коврик в чемодан вошел.

Бумажные книги еще не распакованы, но от этого не менее ценны и нужны ему.

Мы только начинаем новую жизнь. И это наш первый дом.

Мы забронировали его еще в сентябре из Москвы, у чуть ли не единственной на всем побережье парочки русских предпринимательных риэлторов. У них даже есть сайт! Пожив на Шри-Ланке, мы поняли, насколько это большая редкость. Так вот – на сайте у них все было очень красиво. И на фото, и в тексте. Мы просили прислать нам видео нашего будущего дома, и, черт побери, даже на видео от предыдущих жильцов мы не углядели ничего криминального.

Красивые картинки

Наша красивая картинка гласила – «уютный дом на три с половиной спальни». «Полспальни» оказались предбанником перед туалетом. Муж прекрасно разместил там коврик для утренней йоги. Одна спальня была нормальной – со светлым окном, тумбочкой, сушилкой для вещей и столиком из ламелей неизвестного назначения. Ее мы и заняли.

Вторая комнатушка была еще меньше нашей, окно ее выходило на бочку с водой и на нем была решетка из крупных горизонтальных прутьев, в которую при желании смогла бы залезть целая кошка. Ее мы планировали сдавать, чтобы разделить расходы на жилье.

Мы думали сдавать и третью. Пока не увидели ее воочию. Третья комната была с окном, но оно выходило – тадам! – в хозяйскую пристройку, где жил наш дедушка-хозяин из Коломбо, когда приезжал к нам, иногда без предупреждения, иногда на несколько дней. К тому же дедушка плохо владел английским, и мы не могли объяснить ему, что с этой комнатой не так. Ну и что, что там темно, душно и пахнет соляркой от его газонокосилки? Он же сам так живет с другой стороны окна. Включает вентилятор на всю ночь, а вечером на всю ивановскую заводит ланкийское радио и громко разговаривает с женой по телефону. Чего ж нам не живется?

Дедушка у нас хороший, добрый, улыбается и долго-долго пересчитывает наши 500 долларов в месяц, выданные ему в рупиях и завернутые мужем в бумажку. У дедушки кнопочный телефон и он ездит в Коломбо на поезде. Из города он приезжает к нам в рубашке и брюках, а здесь переодевается в свой старенький саронг (такой кусок тряпки, мужская юбка) и косит газон. Еще ездит куда-то в город платить за наш модемный интернет на ржавом велосипеде. А на обратном пути привозит Эрику курд в глиняном горшочке и бутылочку разливного кетула (пальмового меда). Курд Эрик не ест, а кетул через неделю забродил.

Дедушка будто вышел из другого времени. Будто в его Велигаме нет йогурта в пластиковых контейнерах. Будто нет оплаты картой. При этом в его каморке через окно без занавесок видна старая рекламная вывеска этого дома, засунутая между бетонной стеной и кроватью без белья. Написано White House, и выглядит все вполне достойно. Так-то вот, мы живем в Белом Доме!

На самом деле, когда мы приехали, это мы были из другого времени. И совсем ничего не понимали в особенностях ланкийского быта и в ланкийцах.

В первый приезд мы видели страну только как туристы. Мы жили в отелях, ели карри в кафешках, ездили по острову на арендованной машине и увезли с собой милые сердцу фотографии и воспоминания о дружелюбном народе и дешевых фруктовых смузи.

Так что и в этот раз ожидали чего-то подобного, но вместо этого получили «дом после реновации» и двор с «не хотите ли свежий манговый джем прямо с дерева?», как было написано в рекламной статье на сайте. Что было до реновации – сложно вообразить. После реновации унитаз шатался, краны плохо поворачивались, шланг стиральной машины явно был воткнут в слив под раковиной позже, чем установили саму раковину.

На второй день муж ползал с тряпкой по тухлой воде – у нас случился засор раковины. А я бегала по жаркому городишке за средством от засоров. Показывала продавцам телефон и картинку засора в трубе, мне предлагали ершик или «Доместос». Наконец удалось купить кусок жесткой проволоки и порошок типа «Крота». Прибежала со всем этим домой, подергала шланг от стиралки, оказалось, он просто был сильно засунут в трубу и механически перекрыл слив. Вытащили его, и все починилось. Под унитаз муж подложил пластиковую крышку из-под йогурта, и тоже все починилось.

Старенький душ у нас еле-еле цедил водичку через обогреватель, но этого по картинкам и видео не заметить. И когда одна девушка в поисках комнаты написала мне: «А пришлите видео душа, мне нужен хороший напор воды», я уже не крутила пальцем у виска. Здесь бывает всякое.

Кто-то приходил к нам и радовался, что есть бортик у душевой кабинки. Про шторку для душа не спрашивал никто. Такой роскоши на виллах не найти. Зачем? Зачем вообще душ в доме, зачем белым горячая вода? Нормальные люди моются нормальной водой в нормальном уличном душе. И туалет есть на улице. Чистенький, с краником и ведерком для смыва.

Поначалу мы сильно страдали из-за ланкийской вентиляции в доме – через деревянные балясинки вверху каждого окна свободно гуляли комары, муравьи и ящерки. Они были у себя дома, а мы – у них в гостях.

Вентиляция – это еще и слышимость всех собак, павлинов, семафоров или соседского барбекю. Так что создавалось ощущение, что мы живем на улице. От комаров не спасали ни спирали, ни электрический фумигатор, они проникали даже под антимоскитный балдахин на кровати. И мы ходили все запшиканные спреем с маслом цитронеллы.

В какой-то момент не выдержали – купили рулон антимоскитной сетки, гвоздики и молоток, да и забили все эти дырки. Гордо показали дедушке, когда он приехал. Он не понял, к чему это все, но головой из стороны в сторону покачал. Мол, не возражаю.

С дедушкой у нас так и не сложилось понимания ни по одному вопросу за те полтора месяца, которые мы у него прожили. В один из его приездов мы не смогли ему объяснить, что у нас переливается верхняя бочка с водой. Для меня это было проблемой, для него нет. Чтобы заснуть, только мне в нашей семье нужна тишина. Ребята могут вырубиться и под звуки, если очень хотят спать. К неустранимым уличным звукам я быстро привыкла. Да и район у нас оказался очень спокойный, не туристический – в 21:00 уже тишина. А вот в 4:50 – по всему городу разносятся экспрессивные молитвы муэдзинов на разные лады. После них – монотонные мантры буддистов, но тоже в матюгальник. В 5:50 – динь-динь-динь – первый поезд на Коломбо проезжает мимо семафора. Семафор звенит, поезд гудит. Под все это отлично спится. Из утреннего теперь я стала слышать только буддистов, а остальное перестала. Совсем.

И вот тооолько со сном все наладилось, я слышу среди ночи шум воды. Лежу и думаю, может кто-то пришел в соседний дом и моется среди ночи в уличном душе? Ну помоется – выключит. А он все моется и моется. Ох, думаю, а вдруг в нашей развалюхе трубу прорвало? Встала, проверила – в доме все хорошо, а звук где-то рядом и напоминает водопад.

Вышла на улицу, обошла вокруг дома, а там – реальный водопад сверху. У нас две бочки с водой, одна над другой, и из самой верхней льет потоком. Пытаюсь найти рубильники на тонких хлипких вертикальных трубках. Перекрываю все, что вижу. Бегу в дом – открываю кран на кухне, воды нет. Уф, перекрыла. Говорю мужу:

– Надо звонить дедушке.

– Что, в 3 часа ночи?

– Ну, давай щас поспим, а утром напишем ему в ватсап, что у него бочку прорвало и что нам нужен слесарь.

– Угу, спи.

На утро открыли один кран и вода в кранах появилась, а бочка перестала переливаться. Решили дедушке не звонить. Через несколько дней вода закончилась. Теперь уже везде. Это мы, получается, перекрыли верхнюю бочку, а оставили нижнюю, и в ней тоже кончилась вода.

Потом мы включили все вентили. Потом выяснили, что вода из города подается в наши бочки через день и обычно по ночам.

Однажды я снова проснулась от водопада. Уверенным движением сбегала отключила верхнюю бочку. В общем, намучались мы с этим переливом, и когда дедушка приехал, показываю ему наверх, тычу в бочку, мол, переливается по ночам, сломалась. Показываю, что я вентиль отключила.

– Йес, йес, – невозмутимо эдак отвечает дедушка и поворачивает все вентили как было.

Типа ну да, я в курсе, 50 лет переливается.

И только когда я увидела, что у соседей такая же фигня, и у других соседей льется, то догадалась, что действительно, чего это я. Это всего лишь значит, что воду из города подали, а истратить не успели. И все бегут перекрывать. Или что-нибудь срочно поливать.

Так мы случайно спасли от засухи наше пресловутое манговое дерево. Проблема была в том, что наше дерево каждый день сбрасывало огромное количество листьев, и мы только и делали, что подметали. Двор еще ничего, а вот «австралийский газон» с мелкой, специально посаженной травкой, совсем не выметался метлой и там приходилось собирать листья руками.

В какой-то момент мы решили, что у нас такая ежедневная практика:

Не знаешь, что делать, – собирай листья.

Не знаешь, как жить – собирай листья…

А потом стали это дерево поливать, потому что воду было девать абсолютно некуда. И – о чудо! – дерево перестало сбрасывать листья. Мы поделились этой радостью с дедушкой.

– Смотрите, мы спасли ваше дерево! Оказывается, его надо было поливать.

– Что, поливать деревья? Нет, не слышал. Но не возражаю, – дедушка, как обычно, покивал головой из стороны в сторону.

ЧАСТЬ 2
Исполнение желаний

Мету двор и размышляю о жизни. Каждое утро начинается с шороха метлы слева, потом через дорогу, днем – ширк-ширк раздается слева. Запах сжигаемых листьев доносится то слева, то справа. И когда я слышу соседское ширк-ширк, я тоже берусь за метлу. И мы тоже жжем собранную листву на пятачке у наших старых темно-зеленых ворот. Метем, жжем, вешаем белые постиранные простыни на веревку, здороваясь с соседями через забор, – полное ощущение своего хозяйства и дома.

Мы мечтали о доме давно. Я хотела окна в пол и небольшой дворик, где можно было бы посадить цветочки. И еще я хотела сосну на участке. И вот он – практически наш дом мечты. И окна почти в пол (ничего, что с массивными рамами из темного дерева), и небольшой участок с низкой травкой «австралийского» газона, и древнее манговое дерево вместо сосны.

Шри – такая страна, она исполняет практически все твои мечты, но чаще всего немного не так, как ты себе представлял.

В Москве я мечтала о белой кухне, потому что в какой-то момент обнаружила, что у нас вообще нет белого цвета, кроме как на потолке. И окна у нас были покрашены – на кухне рамы были зелеными, а в маленькой комнате – темно-фиолетовыми, и даже холодильник на нашей оранжевой кухне был не белым, а серебристым. А здесь у нас – будто все наизнанку. Наш яркий и теплый оазис московской квартиры теперь снаружи, а внутри – все белое. Белые стены, белая крупная плитка на полу, белый Будда в белой алтарной нише.

На дворе декабрь. Белый дом наполняется машинками, картинками, рождественскими огоньками, звоном кастрюлек и хлопаньем холодильника. Дом просыпается. Дом понимает, что его любят и заботятся о нем, и отвечает тем же. Мы починили ему качающийся унитаз, прочистили засор в раковине, заменили газовый баллон. В самом начале я обожглась спичкой, когда зажигала плиту. Сера прилипла к пальцу и горела на нем вместе с кожей. Через неделю мы купили пьезозажигалку, а еще через день мы нашли у нашей газовой горелки автоподжиг. Сдали зажигалку обратно в магазин.

Шри показала и продолжает показывает картинки из прошлого и мечт. Она перенесла нас в более комфортное место для новых мечтаний.

И вот мы сидим на двух пластиковых стульчиках в сторону заката, пьем свежий чай из любимых чашек – у меня новая, белая, фарфоровая, у мужа – стеклянная, из Москвы. Мы смотрим на темно-зеленую древнюю стену забора справа, на кусочек закатного неба над воротами, а как стемнеет – на светлячков в нашем огромном манговом дереве справа. И все вокруг кажется нам чудесным, каким-то эльфийским миром, в котором возможно абсолютно все, что пожелаешь. Главное, желать. Но желать правильно – без спешки.

Ромис

Relaх и balance – два слова, которым нас учил ланкийский серф-инструктор Ромис. Мы не искали инструктора, мы просто однажды пошли по неприметной тропинке в высоких кустах к пляжу и вышли прямо к нему – долговязому жилистому «индейцу» средних лет.

Ромиса звали как-то иначе, но он сказал, что Ромис – понятнее всего для иностранца. Вот он смотрит на волны, а я украдкой на него. Его длинные черные волосы и горделивый орлиный нос выглядят как профиль с обложки какой-нибудь книжки. Ромис не красив, но харизматичен, от него веет силой и мудростью, и когда «релакс» и «бэлэнс» советовал он, то к его словам хотелось прислушиваться.

И мы прислушивались, пытаясь серфить не только в океане, но и в жизни.

Релакс нужен не только когда ты стоишь на доске как бревно, у которого не гнутся ноги и руки торчат словно палки.

Релакс нужен и в мыслях – чтобы не упираться рогом в свои идеи и представления, не прикладывать лишних усилий. Чтобы удержаться на волне, нужно быть мягким и алертным.

А белэнс нужен не только для того, чтобы удержать равновесие на доске, но и чтобы поймать волну, вовремя вскочить на нее. Белэнс нужен не только в пространстве, но и во времени.

Муж два раза в неделю седлал волну с Ромисом, а я отчаянно трусила серфить. Смотрела теорию дома, отрабатывала технику вставания на доске, утыкаясь носом в белый кафельный пол, но идти в океан – боялась. Муж через несколько занятий вышел с пены (начального уровня) на «грин вэй» (туда, где даже двухметровый шланг Ромис уже не мог стоять и держать доску, запуская ученика на волну). Муж тогда пришел с ошалевшими глазами и выдохом:

– Там вообще другой океан и другие ощущения, и волна реально зеленая, и она под тобой…

Мы с ребенком ждали папу дома и рисовали волны, Эрик вырезал серф из бумаги, и мы играли в путешествие по волнам на моем рисунке. Я так и не увидела зеленой волны, но 31 декабря решила сделать себе новогодний подарок и преодолеть свои страхи. И я встала на серф!

Несколько раз падала. До тех пор, пока Ромис не сказал:

– Не смотри вниз, смотри на горизонт.

Гениально! С первого раза сработало. Как только я перестала наклонять голову и рассматривать волну под ногами, а стала смотреть просто вперед – так сразу и поехала вперед.

Мы едем туда, куда смотрим.

Как эту истину напоминать самому себе день изо дня? На каком потолке написать ее, чтобы вспоминать прямо после пробуждения?

Мы идем в ту сторону того, о чем думаем. Думаем, что упадем – падаем. Мы формируем свое будущее каждой своей мыслью, каждым прикосновением своего внимания…

– И вместо того чтобы думать о страхах, нужно думать о будущем, непременно прекрасном и светлом! – примерно с такими мыслями я въехала в наше светлое будущее, все больше забывая о старом мире, все слабее чувствуя боль от вырывания своих корней из привычной московской почвы, от расставания со своими ценностями, от мертвого дедушки и живых бабушек.

Бабушки к нам ехать не хотели. Одна ни разу не летала на самолете и у нее не было загранпаспорта, другая – облетела весь мир и все у нее было, но обе сказали, что им жарко в таком климате и они тут не выживут. Мы обещали им, что уехали, пока у Эрика не началась школа, а дальше пока не знаем. Так им было менее тревожно.

А мы – едем туда, куда смотрим. А если будем оглядываться – упадем.

Мама – Анархия

Решила я как-то сделать чапати к супу. Пришла на кухню. Но вместо того, чтобы что-то делать, села на стульчик перед открытым окном и размышляю. Очень меня радовало это окошко. Оно было небольшим проемом над раковиной, с толстыми вертикальными прутьями, а за ним виднелся кусочек неба, кусочек черепичной крыши соседа – мистера Нила – и кусочек круглой спутниковой антенны. Иногда в кадре появлялись тощие дикие кошки. И почему-то, когда я смотрела в него, как в телевизор, по которому передавали пейзажи Шри-Ланки, мне хорошо мечталось. И вот сижу, размышляю о том, где же баланс между моими желаниями, между моим личным временем и интересами ближних, и почему я могу быть собой, только когда мне никто не мешает…

Приходит Эрик. Садится мне на коленки и прижимает всем своим весом к пластиковому стульчику. Я глажу его свежебритую голову, вижу грязьку в глазу:

– Дай вытру.

– Что, я плохой? Мне уйти?

– Да нет, котеночек.

Но сколько раз мы говорили своему котеночку, что он нам мешает. И он решил, что он плохой. И что родители его не любят. Стараюсь почти каждый день, ложась спать, гладить его по спинке и говорить: «Я тебя очень люблю, ты мой самый драгоценный».

И однажды он ответил: «Взаимно».

И все равно уходит с коленок, а я начинаю делать лепешки-чапати.

Самое сложное – сделать простое. Без яиц, без масла, без рисовой муки. Из обычной муки и подогретой воды. И потом на сухой сковородке подольше. А если еще подержать над открытым огнем щипцами, то лепешки вздуваются и становятся хрустящими шариками. А, еще добавить соль забыла. Так, вот теперь получилось!

И я чувствую себя параллельной версией себя, своим штрихом – Аней Анархией.

Аня уехала жить в Непал, вышла там замуж и родила сына, такого же позднего, как у меня. 20 лет прошло с тех пор, как мы с рыжей солнечной хиппушкой Анархией бегали по Москве босиком, залезали по черной лестнице на крышу с видом на храм Христа Спасителя и болтали о жизни.

Последнее же, что я помню – это ее фото в «Фейсбуке». Немолодая и располневшая, но все такая же солнечная, Анархия сидит на корточках в непальской хибарке рядом с глиняной печью и делает чапати. Рядом бегает 4-летний сын. Эрику тогда было 3. Помню, как мы переписывались с ней:

– Как ты там поживешь? – спрашивала я.

– Да ничего, только ребенка страшно отпускать погулять перед домом, в кустах могут быть ягуары. А папы у нас часто нет дома. Он проводник, водит в горы.

Я даже помню, как она уезжала. Одна. Бросив школу в Ясенево, где работала много лет учителем. Бросив все свое прошлое и укатив в священные горы. Потом были фотки ее и тощенького симпатичного непальца и скромная свадьба. Потом они приезжали рожать в Москву и снова уехали.

– Как ты там живешь? – спрашивала я в другой раз в соцсетях.

– Ничего, только ходить в интернет далеко, мы живем высоко в горах, идем в одну сторону почти час. Интернет у нас на почте. А там сын начинает рисовать на стенах черным фломастером и не слушается меня, когда я говорю «нельзя».

И вот однажды захожу к ней на страничку в «Фейсбук», а там: «Вечная память!», «Нам будет тебя не хватать». Чтоооо???

Ничего не поняла, спросила у общего знакомого.

– А ты не знала? Она поехала в Непал, когда у нее обнаружили «нехорошую болезнь». А лечиться не захотела.

Господи, боже мой, Аааанечка.

И я вспоминаю последнюю переписку. Она ничего, ничего об этом не говорила никому. И на мое «Как там у тебя дела?» отвечала:

– Ничего, только теперь мы живем в доме с плоской крышей, и на ней нет ограждения, а ребенок играет там, пока я там стираю руками в тазике и вешаю белье.

Анархия больше не ходит на почту, а ее сына держат на руках папины белозубые молодые сестры.

Господи, милая Анечка, ты была таким светлячком. Ты освещала мне путь своей смелостью бросить все и поменять свою жизнь к лучшему. И вдруг – тебя больше нет. А я стою на своей ланкийской кухне со своим сыном и раскатываю лепешки. Спасибо тебе, лучик! С возвращением обратно к Солнцу.

А в моей жизни – декабрь, и мы с ребенком в этом году не в больнице, не в гриппе, не в ингаляциях с беродуалом… Я по старой привычке проглядываю московский районный мамский чат, а там обсуждают поликлинику, физиотерапию и врачей, клянут экологию и продолжают водить детей в садики, чтобы они… заболели. Ведь надо выработать иммунитет к школе.

Я пыталась, я честно пыталась делать, как все, но как это было трудно – жевать полиэтиленовую еду, дышать невоздухом и лежать в больничных палатах на железных кроватях и запахом мочи с хлоркой. Как вообще можно выжить в этом невыносимом? Да еще и зима. Зима по полгода, которая радует только в январе, когда солнечно и снег блестит на утреннем солнышке. По этому коротенькому кусочку переливающейся радости я буду скучать, по остальному – нет.

В Мириссу

Только-только мы вошли в ритм жизни. Я стала рисовать на листах ватмана формата А2, сидя на полу веранды у дома. Там было светлее всего, и я была бы не против рисовать на столе, но стол у нас был один на весь дом и на все нужды. Когда мы въехали, овальный старинный стол стоял в гостиной и был накрыт клетчатой тряпкой и толстой клеенкой, мы все это сняли и согласились смотреть на его натуральное коричневое лицо с морщинами царапин и ожогами от спиралей от комаров. Стол был дедушкой, и его честная красота нас радовала больше клетчатой тряпочки.

В углу гостиной муж сделал себе рабочее место, на другом конце стола мы ели, принося тарелки с кухни и ставя их на купленные подстилки с изображением фруктов. В гостиной было темно, как и во всем доме, а картины просились наружу. Они хотели явить себя, они вынуждали меня рисовать их так, будто у меня дедлайн, будто я обещала сделать их к какому-то сроку, будто как в сказке про братьев-лебедей, которым нужно связать рубашки, чтобы успеть расколдовать их.

Так родился портрет Зеленой Тары в мозаичной технике. На голове ее красовался венок из крупных цветов (и от этого она была похожа на андрогинную Фриду Кало), а на уровне шеи был изображен то ли пальмовый лист, то ли серф.

Второй из меня выпрыгнула абстракция в стиле метафорических карт. В центре была изображена некая фемида, она смотрела на мир пятью глазами, нарисованными на повязке. Еще одна картинка была водой, волнами в трех направлениях. Это – из наблюдений мужа за реальной волной. У берега волна имеет 3 направления. Одна – к берегу, другая – от берега, а третья иногда идет траверсом, по диагонали, и смешивается с первыми двумя.

На четвертой играли друг с другом абстрактные инфузории и яйцеклетки в волнах вселенского бульона. А вот пятая – картина с нашим велигамским домом – так и осталась чертежом, хорошо сделанной карандашной копией. Единственным реалистичным объектом в моем правополушарном мире. И он не проявился в моей реальности.

Только-только через творчество я стала тянуть вырванные из старой почвы корешки в новую землю – и снова переезд. Мы еще из Москвы забронировали вторую виллу – в Мириссе. Но она была занята в ноябре, и в Велигаму мы посилились всего лишь для ожидания двухэтажного дома с 4 комнатами, который мы планировали сделать коливингом.

Конечно, не зря мы оказались в Велигаме. Именно здесь мы смогли совершить посадку на планету нашего будущего, именно здесь смогли хотя бы слегка прийти в себя от смерти прошлого мира. Здесь мы изучали продуктовый алфавит страны и учились складывать из него слова «карри», «чапати», «роти», «коту», «курд», «кетул»…

Однажды мы две недели не могли купить яйца. Мы колесили на байке от рыночка к палаточке, от одного магазина к другому (а их в Велигаме три) – и нигде их не было. Зато потом какая радость была добыть их и дома развернуть полиэтиленовый пакет, выложенный соломой, на которую продавец бережно уложил наш десяток.

И всю эту нарождающуюся новую реальность пришлось сворачивать опять в три чемодана, к которым прибавилось еще несколько полиэтиленовых белых пакетов с продуктами и игрушками.

Было ощущение, что снова меня будто выкорчевывают из десны, как врастающий имплант. Сворачивание мира стало уже делом привычным. Если в Москве на это ушло два месяца, то теперь нужно было сложить всего лишь три чемодана. Управились за два дня. Но было грустно так, будто мы живем здесь уже не 2 месяца, а год или больше.

Переезжали мы так: сначала съездили на байке и приняли дом у «Нипуны».

Риэлторы дали нам телефон хозяина, написано было «Нипуна». Мы решили, что это дяденька. И когда подъехали к нашей вилле и обнаружили закрытые ворота, то сначала кричали и стучали, а потом начали звонить. В черном проеме открытой входной двери мы услышали наш звонок. И увидели, как в телефону подошла женщина. «Мы ваши жильцы, мы приехали». «Окей, окей», – сказала она. И ушла вглубь дома. Мы стали опять кричать через ворота. Она вернулась и открыла нам. Мы ей: «Здрасьте» – и идем в дом. Она не понимает, но проводит нас в дом. Мы ей: «Это мы звонили, мы ваши гости». И тут до нее дошло, что это мы. Заранее мы написали, что будем в 4 pm, а она решила, что это ночью. Да еще и без вещей приехали. Мы ей:

– Вы Нипуна?

– Да, в договоре Нипуна, а я – Индра, – улыбается и качает головой из стороны в сторону.

Мы ходили с Индрой по дому и нахваливали его. Холодильник здесь был больше нашего, это ничего, что не такой новенький, как на фотографии. В комнатах резная ланкцийская вентиляция была заделана листами прозрачного оргалита, чтобы охлажденный кондеем воздух не вылетал наружу. Дааа, здесь были кондеи в комнатах! И итальянская стиральная машинка с подогревом воды! Диковинка, в местных и индийских машинках нет такой функции. И это ничего, что наша итальянская прыгала как бешеная, когда отжимала белье, и один раз сама себе вырвала шланг с отводом воды и грязная вода залила кухню… Здесь был балкончик на втором этаже, и душ лил воду нормальным потоком… Ну, не было большого телевизора, который был заявлен на картинке гостиной второго этажа. От телевизора здесь осталась только черная подставка на черном стеклянном столике. Зато здесь был оптоволоконный интернет! И вроде как безлимитный тариф. «Вы пользуйтесь, пользуйтесь, когда закончится, я вам счет принесу»…

Ну что ж, мы взяли ключи и попытались съездить за вещами в Велигаму. Прошло 2 месяца жизни на Шри, но мы все еще были наивными и доверчивыми туристами, которые почему-то подумали, что в Мириссе могут работать приложения такси. В Велигаме не работали. А тут ведь «город», и быстрый интернет (у дедушки был интернет через симку в модеме, медленный и печальный). В общем, мы пытались вызвать такси через Pick me и Uber. И даже вызвали. Водитель позвонил и попросил отменить заказ, мол, я приеду, но не через приложение. Ну хорошо, отменили. Сидим ждем его дальше. Они звонит опять: «А пришлите точку». Послали. Еще немного посидели на пластиковых стульчиках во дворе. Уже изнывая от скуки и укусов комаров. Водитель опять звонит: «Не могу найти». Мы послали ему скрин карты. Еще немного подождали. Потом плюнули, сели на байк и поехали в Велигаму. Если позвонит еще раз, то скажем ему, что уже не надо. Не перезвонил.

А в Велигаме муж на байке сгонял к супермаркету и приехал оттуда один, но договорился с туктукером, у которого был большой грузовой тук-тук и неплохой английский. Тукер сказал, что приедет через 10 минут. И приехал.

Эрик орал, что хочет кататься на тук-туке, я говорила, что тогда мне нужно его там держать, а я хочу ехать с папой на байке. Дедушка и туктукер не понимали, почему ребенок плачет и убегает в дом… Папа злился, ему было стыдно за нашего ребенка, я спокойно ходила за Эриком, ждала, когда успокоится. В итоге он проплакался и поехал со мной и с папой на байке, а туктукер обещал, что приедет в Мириссу и бесплатно покатает Эрика на тук-туке в другой раз. Искренне обещал. Потом даже звонил нам и хотел приехать, а Эрик уже давным-давно забыл.

От Питера до Москвы

Ехать было недалеко, всего 6 километров. Многие вообще думают, что Велигама и Мирисса – это один населенный пункт. Но разница между ними – огромна, и она не в километрах, а в ощущениях от пространства. Нам показалось, будто мы переехали совсем в другую Шри-Ланку.

Нам показалось, что Велигама – это Питер, а Мирисса – Москва.

В Велигаме все было пронизано мистикой. Мы встречали рассвет под муэдзинов и буддистов, совсем рядом с нами располагалась синагога с менорой в глубине окна, а по трассе без тротуаров часто топал тучный неприятный молодой раввин в белом. Так и запомнилось: вот идет и потеет раввин, за ним – местная женщина с зонтиком от солнца, рядом по проезжей части едет дедушка в очочках и в саронге на абсолютно ржавом велосипеде. Перед ним местная мать с двумя школьниками на байке – старший сзади, младший полустоя впереди, держась руками за зеркала. И раввина, и женщину с зонтиком, и дедушку, и мать на байке – всех их обгоняет хрустящая от новизны белая «Хонда», а по встречке несется обычный городской crazy bus.

Бешеный автобус выглядел как детская игрушка – мне особенно нравились голубые с белыми полосками. На лобовом стекле изнутри гирлянда плюшевых хомячков развевается в такт движению, автобус весело гудит, а из окошек без стекол виднеются смуглые лица местных довольных «детишек».

Велигама была опрятна и чиста, каждый дворик заботливо выметен и ухожен. Мусор собирают раздельно. На дороге к Мириссе стоит большой контейнер в форме бутылки для сбора пластиковых бутылок. На пляже у серф-школ – небольшие ящички с подписями: пластик, бумага. И отдельно ведро для органики. Мусор собирает трактор с прицепом. А позади прицепа висят три грязных мешка – для пластика, для бумаги и для другого пластика. Но веселые растаманского вида парни машут рукой – клади, мол, все в кузов, мы потом разберем.

По вторникам забирали органику, а пластик не брали. По субботам – пластик и мешок с органикой. Разница между нами и местными была только в том, что мы собирали свой мусор в пакеты, а они просто в контейнеры с крышками. Из органического мусора и листьев здесь делают компост, а пластиковые пакеты отправляют в переработку.

Велигама учила туристов жить как местные. А Мирисса не выдержала волны туристов, ее словно бы затопило и отдыхающими, и мусором на улицах без тротуаров. Дорожку рядом со своей виллой мы продрали от сорняков и собрали большой пакет мусора – одноразовые маски, смятые тетрапаки от сладкого молока и соков, обертки от печенья, пластиковые бутылки от «Фанты» и «Кока-колы»…

В Велигаме был отряд активистов, которые убирали пляжи и джунгли вместе с местными. В Мириссе на мой вопрос про мусор в чате был ответ: «Мы не паримся, хост сам забирает наш мусор каждый день». Я не стала уточнять, моют ли они бутылочки из-под йогурта. Мы продолжали мыть.

А когда мы сказали Индре, что собрали мусор за забором и положили большой пакет в кучу жженого мусора на нашем участке, она сказала: «А-а-а, ладно. А то я не поняла, откуда там такой большой пакет». Собирать мусор за своим забором? Нет, мы в Мириссе о таком не слышали.

Когда мы приехали, то спрашивали:

– По каким дням у вас какой мусор?

– Мой дом рядом с вашим. Вы выносите с кухни на задний двор и ставьте рядом с проемом, который ведет на мой участок. А я потом сама выкину.

И мы ставили. Купили ведро с зеленым улыбашкой на крышке и клали туда только органику. А весь ресайкл собирали в другое ведерко, а из него – в большой контейнер.

Индра по вечерам жгла мусор в углу нашего участка. Воняло пластиком. И я просила ее не жечь там всякую фигню, чтобы мой ребенок этим не дышал. Жгите, говорю, у себя на участке. После этого она продолжала жечь, только рано утром, когда мы еще спали. Несколько раз вставая я видела сизую струйку дыма от потухшего костра. Однажды из этой кучи торчал остаток нашей пластиковой машинки, и тогда меня осенило: Индра жжет все. В горе оплавленного мусора лежали и лампочки, и стеклянный графин.

Месяц мы сидели на балкончике и все хотели подловить мусорщиков, но так ни разу и не увидели. Зато увидели, как хозяйка дома через один выходит на пустырь перед домом и разводит небольшой костер из пластика, помешивает его палкой, чтобы быстрее горел, и быстренько потом тушит.

Через месяц мы уже были заняты совсем другими проблемами, так что перестали выпадать в осадок от мусора.

В Велигаме мы привыкли к тому, что овощи и фрукты в палатках нужно набирать в широкую плетеную миску или пластиковый тазик. Потом отдаешь ее продавцу, он все вынимает, взвешивает и кладет в один большой пакет.

В Мириссе мы первое время искали этот тазик, а продавцы овощной палатки рядом с супермаркетом (в Мириссе он один) норовили каждый вид овощей положить нам в отдельный пластиковый пакетик. Потом мы нашли эти тазики для локалов и успокоились. Стали как местные. Местные вообще иногда идут мимо такой палатки, прихватят пучок длинной фасоли в руку, заплатят и пошли себе делать карри. Зачем хранить запасы, если шел мимо и докупил. Зачем пакет, чтобы его потом сортировать. Зачем холодильник…

Ланкийцы – народ экономный и практичный. Когда мы еще покупали 5-литровые бутылки с водой и выбрасывали их в мусор, то и мусорщики брали их себе (просили у нас крышечку), и наш дедушка-хозяин. Однажды он отрезал горловину и положил в такую бутылку здоровенную вяленую рыбину из своей подсобки. Хвост замотал белым пакетом, положил все это в багажник своей машины и поехал в гости к родственникам в горы.

Велигамск

Ах, Велигамушка, Велигамск, как я скучаю по тебе, милой деревеньке. В тебе было все так, как тогда, когда мы с мужем жили в Питере, на заре нашей совместной жизни. Там все происходило само, там притягивались друг к другу люди и события, там завязывались сложные узлы историй и отношений, с собой, с другими, с миром и с предметами этого мира.

Когда мы жили в Москве, то были совсем другими – энергия города предполагала, что надо бежать, суетиться, быть активным, быть проактивным, не расслабляться, остановился – отстал…

А тут Велигааама, тут Пииитер, тут как Алиса в Зазеркалье. Чем ты медленнее идешь и меньше думаешь, тем быстрее происходит и сбывается. Здесь достаточно кинуть запрос в пространство и подождать.

Запрос:

– Хочу арендовать байк!

Муж позвонил одному, написал другому в ватсап, съездил на соседнюю улицу, где было объявление про рент. И мы сели пить чай на пластиковых стульчиках у входа в свой дом. Через час в ворота нашей виллы уже въехал басовитый индийский «Инторг». И он был таким крутым, что уже потом, в Мириссе, муж купил себе такой же.

Велигамский дом был нашей тихой заводью, санаторием, где нас догоняли наши сбывающиеся мечты и картинки из снов и какого-то совсем далекого прошлого. Когда я побрила Эрика, то увидела в нем картинку с лысым мальчиком, которую я рисовала в свои 13 лет. Моя картинка стала реальностью.

В Велигаме мы зализывали душевные раны и поправляли здоровье. С жадным удовольствием отъедались настоящими продуктами. Нас удивлял вкус простых овощей. Морковь, оказывается, сладкая. Такая, что ее просит даже наш ребенок, который ел бы одни макароны и сладости, если б давали. А картошка – со вкусом из нашего детства. Мы такую не ели лет 20. Про манго, ананасы, папайю, маракуйю, джекфрут, авокадо – я вообще могла только промычать с набитым ртом.

К Мириссе же продуктовая эйфория уже прошла, и, придя в палатку за овощами, мы уже знали, из чего мы делаем карри, и не путали белые огурцы с нашими кабачками.

В Велигаме мы жили без хозяина, и сами себе были хозяевами, а здесь наша хозяйка живет в соседнем доме. И между ее забором и нашим – незакрываемый проем. В который она ходит каждый день – убирать листья в нашем саду из пальм и мангового дерева. За 5 дней уже два раза приносила нам карри. Говорит:

– I cook carry.

– I cook too, – отвечаю.

– I add coconut milk.

– And I add coconut milk, – показываю ей оранжевый тетрапак с кокосовым молоком.

– I add fresh coconut, – и тычет в ближайшую пальму на участке.

Эх, ну как тут откажешь. Пришлось есть и свой, и ее карри. Действительно, вкус у ее нежнее, но специи все равно не для Эрика, хотя уже и не слишком спайси.

И дом меня вначале пугал своими размерами, и хозяйка со своим гастродружелюбием. И серфинга на пляже нет, а лежать мы не умеем. Легчало, когда я отплывала от берега. Волна здесь почти как в Велигаме – только у берега сильная, с пеной и брызгами, а чем дальше заходишь, тем она становится спокойнее. И вот ты уже смотришь на красоту берега и неба, покачиваясь на величественной океанской волне.

И когда плаваешь и смотришь на пальмы на берегу, то прощаешь Шри-Ланке все.

Еще было интересно наблюдать за теми, кто не умел читать волну. Они не подозревали, что можно не попадать в нее, а подныривать, или считать. После серфинга мы умели ждать и наблюдать, мы знали, что волны приходят сетами – 3-4 больших волны, а потом можно быстро пройти на глубину. И вернуться так же. Но здесь были просто люди, и они отдыхали. Они не хотели ничего «читать», они именно хотели биться об волну животом и попадать в нее, как в барабан стиральной машинки. За две недели им нужно было отстирать себя в этой Москве от той, в которую им возвращаться.

Что ж, Москва так Москва. В ней хорошо работать. И как бы ни был волшебен Питер, денег все равно больше в Москвиссе. А потому все правильно. Мы сняли большой двухэтажный дом с 4 комнатами, чтобы сдать две их них цифровым кочевникам.

Если говорить об ощущениях, то в Велигаме сбывалось прошлое, дореализовывалось все, что мечталось раньше, а в Мириссе почти нет никакой мистики, она земная, плотная, такая материальная, что вороны здесь – просто вороны, а будущее – не сбыча прошлых мечт, а формирование и реализация новых.

Кстати, о двухэтажном доме с небольшим садом мы все-таки мечтали.

Куда приводят мечты

Домечтались. Откровение номер один. На второй этаж надо бегать не один раз за день. И поэтому, когда идешь с этажа на этаж, не забудь захватить с собой все, что нужно переместить.

Вывод номер два. На каждом этаже должно быть все необходимое. Свой алтарь с Буддой, свои аромапалочки, свой репеллент, своя швабра и половая тряпка, свои ножницы.

Кухня у нас внизу, а жить мы выбрали наверху, опять же – как всегда мечтали.

Помыла окна во всем доме, и снова мы прочистили раковину, и осталось починить подтекающий унитаз на первом. И где-то через неделю мы доехали целиком, распаковав чемоданы. Эрик расставил свои игрушки вдоль стены нашей комнаты. Я купила новую бумагу для рисования, но рисовать здесь не хотелось вообще. Если и творить, то в Велигамушке, скрючившись над кафельным полом с бумагой, экспериментируя с акварелью и акрилом, подмешивая туда же гуашь, следя за тем, чтобы «мам, а можно я тебе помогу?» не закончилось фломастерами на картине.

– Давай я тебе дам твой листочек, и ты будешь рисовать свою картину моими красками и рядом.

– А почему нельзя на твоей?

– Ну потому что тебе же неприятно, помнишь, бывает, когда я хочу дорисовать что-то на твоем рисунке? Вот и мне так же.

И однажды я даже дала ему раскрасить акриловые ромбики на мозаичной картинке Зеленой Тары. И даже ничего не испортил – аккуратно раскрасил. В Велигаме он много рисовал. Как мама. А в Мириссе он больше конструирует, приделывая одно к другому резинками, пластилином, скотчем.

Со скотчем пока у нас проблемы. Вернее, с креплением на стену. В Москве символом нашего дома, нашей семьи, было дерево, нарисованное на ткани. Мы привезли его с собой, чтобы повесить в нашем новом доме. В Велигаме вешать не хотелось. А детские картинки, повешенные на обычный скотч, оставили после снятия следы на белой штукатурке. В Мириссе мы попробовали повесить полотно с деревом на бумажный скотч. Обклеили полотно по всему периметру. Ушли купаться. Пришли – лежит на полу.

– Знаешь, наверное, мы сможем его повесить только в нашем доме, а это все еще не наши. И так мы поймем, что это будет наш дом.

В Велигаме хорошо висели картины, так же, как в моем московском доме. Я давно вешаю свое творчество у себя на виду, как шпаргалку, чтобы всегда можно было подойти и поучиться, что же я тут использовала. Хотя и это я забываю. У меня плохая память. И в чем-то это хорошо. Я не помню технику, и каждый раз изобретаю что-то новое.

В Мириссе картины еще не захотели на стену, зато на бумажный скотч отлично прикрепился большой флаг Шри-Ланки. И здесь такое ощущение, что это город не для генерации нового, а для продвижения уже созданного. В Велигаме я создала дзен-канал «В поисках страны мечты», а в Мириссе – наполняю его контентом. Пишу не для тех, кто как и мы, – хочет путешествовать «по любви».

По любви

– Мам, а пойдем со мной в туалет, – просил Эрик дома в Москве.

– Ты что, боишься идти один?

– Да нет, это я хочу по любви.

– Ну тогда пойдем, конечно, я постою с тобой рядом за компанию.

Когда живешь в стране и в доме по любви, это совсем другое ощущение.

Это мы поняли, когда к нам в Мириссу приехали первые жильцы. Они появились у нас случайно, мы поселили их, пока ждали двух девчонок из Германии. У нас было две комнаты под сдачу, забронировали у нас одну. А эта молодая парочка заехала посмотреть несколько вариантов в Мириссе, просто к нам к первым, и сразу с чемоданами. Мы их честно не удерживали. Они зашли, посмотрели комнату, я спрашиваю:

– Ну что, поедете дальше? Тогда всего вам хорошего.

А они такие:

– Нет, можно мы посоветуемся?

– Ну советуйтесь.

– Мы решили остаться.

Ребята были неплохими, оба работали удаленно, вели себя тихо, мальчик практически не выходил из комнаты, девочка готовила курицу в наушнике, не отрываясь от митапа. Мальчик работал в «Билайне», она вроде тоже.

Разговаривали они с нами только в первый день, когда им было надо попросить полотенце и узнать, где у нас кастрюли и как включается душ.

Потом они перестали нас замечать, и это было как-то не очень комфортно – когда проходят сквозь тебя на лестнице, когда молча выносят стулья из красного дерева на балкон и оставляют там вместе со столиком. Мы в Велигаме боялись выносить без дедушкиного спросу деревянный столик на веранду два месяца, а ребята ничего не боятся. Мы выдали им толстую клеенку, чтобы они накрывали этот столик, когда идет дождь.

Мы, конечно, были смешными для них со своей неуклюжей родительской заботой. И все наши «попробуйте свежую папайю, мы оставили вам в тарелке» и «можете поесть нашего карри» – это как «бабушкины пирожки». Это мы так шутили на даче у бабушки, что нам надо поставить забор на участке, и пусть бабушка нам через забор кидает пирожки.

Прекрасный опыт, когда ты поменялся местами со своими родителями. Бегаешь за детьми и просишь: «Поговорите со мной, ну дайте же мне немного своей любви и внимания, ну пожалуйста». А дети обдают тебя ледяным молчанием и проходят мимо с тарелкой своих макарон. И нам остается только делать или не делать замечания, что сынуля облил новую скатерть своей едой, что ребята выжрали весь наш интернет за один день. И тогда мы узнали о том, что он был ограничен 25 гигами в сутки. Спасибо ребятам за этот опыт!

– Ань, не выноси, пожалуйста, средство для мытья посуды на уличную кухню, там есть свое, – прошу я девочку, поймав на кухне.

– Хорошо, вы мне только покажите, где оно.

Муж говорит:

– Ты зачем на нее наехала? Они опять на сутки закроются в своей комнате.

А вчера и муж попросил мальчика выключить вентилятор в спортивной зоне, где стоит наш аккуратный коврик для утренней йоги и теперь на полу валяется пакет из «Декатлона» и скакалка.

Ребята – отличные учителя. Они учат нас совместному быту. Наш ребенок не убирает за собой игрушки, а они могут мешать кому-то в общей зоне. И я бросаю то пустую чашку на балконе, то телефон на столике. Я не привыкла жить в общаге или в коливинге, где есть кто-то еще. А Анин парень не привык убираться даже у себя в квартире, как я понимаю. Он плавно перешел из маминых рук в Анины. Аня – деловая и говорит ему, что делать. Аня – хозяйственная. И еще кажется, что она имеет опыт жизни с братьями и сестрами, в доме, где много людей. Это ее мальчик ходит в своих программерских мирах, а она и работает, и быстренько режет салатик, и кормит его курочкой с рисом.

Аргентина левее Москвы

Ребята тихо сидят в своей комнате, не потому что боятся нас, а потому, что в комнате кондиционер. И вот она наша разница – мы в этой стране по любви. А потому мы сидим и попиваем чаек из красивых фарфоровых чашек на балконе и называем его нашим капитанским мостиком.

Аня вчера говорила по телефону:

– В Аргентину? Нет, не хочу. Аргентина левее от Москвы.

Мой муж шепчет: «Чтооо? Левее от Москвы?» – «Да помолчи ты», – шикаю я. Слушаем дальше:

– А сейчас мы правее от Москвы. И тут я встаю, когда хочу, а работа начинается в полдень. В Аргентине же мне нужно будет на работу ни свет ни заря…

Обсуждают, куда им кочевать удобнее, но в их путешествии нет любви ни к одной стране пребывания. Я думаю, что и к России у них нет любви. Они в этом мире пока вообще как-то не по любви, а по рациональным соображениям. Выгодная работа, выгодное жилье в более выгодной на текущий момент стране. Питание овсяными хлопьями в банке, смузи из замороженных бананов, электрическая зубная щетка, лечебный шампунь для ослабленных волос. На еде не экономят, хотя решили, что кафе для них – долго и дорого, и для них это первый опыт жизни не в отеле.

– Я вам оставила средство от комаров на тумбочке и аромапалочки.

– Спасибо, но нас комары особо не кусают.

– А как вы от них спасались на улице?

– Ну мы особо не были на улице, а жили в номерах с кондиционером.

Для них это падение уровня комфорта. К тому же туалет у нас один на две семьи. О, как им это тяжело. И нам. Они не убирают воду из душа с пола даже после того, как мы съездили в Велигаму и купили там специальную швабру (как для мытья стекол в машине). И открывают там верхнее окошко, думая, что так лучше испариться, но не думая, что это комары. Конечно, их же не кусают, а о других они не думают. Как наш пятилетний ребенок.

Он бегает от нашего репеллента и кричит: «Меня не кусают, не надо меня пшикать!» И так же кричит: «Мама, меня кусают!», когда я оставляю его в покое.

Так что в моем переводе это такие же дети, с обычным незамечанием других людей вокруг, пока им не скажешь.

– Потребители, – говорит муж, обижаясь на то, что они не любят тот дом, в котором живут, наш дом. – Они только пользуются тем, что им дают.

Ну да, из Аниного разговора следовало, что «да папа сделает».

Наверное, и мы были такими в свои 25. Родители всегда есть для прикрытия, но мы такие самостоятельные, что прям не подходите к нам со своими непрошенными советами.

И действительно, у Лабковского было: «Не давайте советов, если не просят». И нам предстоит три недели удерживать себя от советов «а вы съездите на экскурсию на выходные», но не забывать о просьбах: «ребят, вытирайте за собой воду в душе».

Нас бесило, когда окружающие давали нам советы, что нам делать со своей жизнью и как растить ребенка. Теперь нас бесит, что у других людей более жесткие личные границы. Но мне кажется, они чрезмерно жесткие с перепугу, что влезут. Нарочитое избегание контакта, подчеркнутая холодность, потому что это их слабое место. Мы все проходим один и тот же человеческий урок. Испытывать дискомфорт, говорить о нем или молча бежать, обижаться, разобижаться, думать плохо о других людях, думать плохо о себе, готовить месть (не буду им стелить скатерть вообще, раз они заляпали мою новую), прощать и стелить отмытую скатерть на место.

Моя реакция – бегство. В любом непонятном случае. И мы садимся на байк и бежим в Велигаму. На деньги наших жильцов мы отдали ребенка в частный садик между Велигамой и Мириссой. И когда мы отвозим ребенка в садик, то едем в Велигаму, садимся в кафешку на берегу, заказываем литровый чайник ланкийского кофе, смотрим на серферов и мечтаем. Наши заботы становятся такими незначительными, а жизнь стремительно налаживается.

Детский сад

Садик – в доме у ланкийки. 10–12 русских деток сидят на серой бетонной веранде, где есть парочка мягких диванов, игровой коврик с цифрами, игрушки. Есть качели во дворе, еще территория до сарайчика, там тоже можно играть. Весь день детишки на улице. А во время обеда на бетонной веранде им ставят красные пластиковые стульчики по обеим сторонам от пластиковых столов, соединенных в одну линию. Фоткают. С разных сторон. Чтобы родители видели, ест ли их ребенок. Если родители чего-то не увидели, то пишут в чат: «А моему дали? А мой ходил на занятие? Я платила за бокс. Почему ребенок сидит на диване и не занимается?» Полдник – сажают в ряд на стульчики и дают тарелку с арбузом на всех или сладкое молочко. Снова фоткают. В остальное время дети играют на участке у дома и качаются на качелях. В дом – не заходят. В доме – только туалет, в него водят воспитатели. И еще туалет в сарайчике. Там плохо пахнет и Эрик старается не ходить в туалет вообще. Терпит 6 часов. И не пьет, чтобы не захотеть писать.

А дом, может быть, наш дом будет рядом с его школой, которую мы еще не выбрали. Дом, где наконец будет висеть и не отваливаться наше «семейное древо».

А пока у нас снова появилась Велигама и свободное время. И деньги на садик, уроки серфинга, аренду доски и на кофе. Чайник ланкийского кофе стоит как одна чашка американо: если в рублях, то 160 рублей. Сегодня обнаружили, что ланч в садике тоже стоит денег, помимо месячной оплаты. И либо приносите ланчбокс, мы тут разогреем, либо 200 рублей. Что ж, будем чередовать.

И даже не в разнице в возрасте дело, хотя и в ней тоже. Прекрасно пишет о молодости Томас Ханна: «Это пустота…»

Не дают мне покоя наши жильцы. Для них это офис, а для нас – дом. Они устроили офис в нашем доме и для нас это как оскорбление. У нас – вайб, у нас – интеграция работы в жизнь, у них – только офис, поход за кофе «к метро» и фитнес с резинкой по видео вечерами. Оба лежат в холле на ковриках под громкую музыку, качают попу и смотрят вентилятор на потолке. Они не выходят из матрицы в любой стране. Вспоминается Пелевин и любовь к трем цукербринам. Вспоминается сериал «Черное зеркало», где все крутили педали и бежали за иллюзорной морковкой.

Еще вспоминается наш жилец-программист из Велигамы. В его случае все было так же – его офис и наш дом, и он был 30-летним, но тогда он бегал за нами со своим ауюабованом («аюбован» – это приветствие по-сингальски). Мы так и назвали его – Аюбован. Такой был общительный, открытый, рукастый, любознательный, что пойдешь налить чай на кухню и застрянешь с ним на полчаса. Наверное, в его глазах мы выглядели холодными и избегающими, как теперь нам кажутся наши жильцы.

ЧАСТЬ 3

Какие люди разные. Наша присказка последнего времени. Чтобы не думать о людях плохо, мы даем им возможность быть непохожими на нас. И действительно разные. И если они недовольны нами, то это не конкретно нами, а разочарованием от несбывшихся планов. И у нас так же.

В нашем коливинге за 2 месяца сменилось несколько жильцов: после москвичей у нас жила девушка-дизайнер из Белоруси, а пока мы ждали русских девушек из Германии, у нас жили две русские девушки, приехавшие из Тайланда.

Мы не ожидали, что наша тихая белорусская девушка вдруг приведет толпу белорусских друзей (оказалось, это родственники мужа и сам муж, который уехал через 2 дня в Польшу). Еще мы не ожидали, что тайские девушки окажутся злостными курилками. Мы расстроились от того, что не были к этому готовы. А курящие жильцы расстроились, что нельзя бросать мусор везде, что за ними не ухаживает отряд клинеров, как они представили, а уборка приходит раз в неделю. Мы не ожидали, что они сломают плетеное сиденье на стуле, а мы обнаружим это после отъезда, что простыня у них будет вся неотмываемо запачкана манго, но мы и не давали подписывать договор, по которому нельзя есть в комнатах. И залога не брали.

Жильцы не выключали за собой свет и вентиляторы в общих местах не из вредности, конечно, просто думали, что живут в отеле, а мы прислуга. За те три дня, которые они у нас прожили, они успели переругать всех со всеми в борьбе за единственный балкончик на втором этаже. Ну и поскольку их картина ожиданий не совпадала с нашей, то мы полюбовно расстались. Алена хлопала дверями, не разговаривала с нами (мы вообще переписывались в ватсапе, чтобы выяснить все проблемы), а в тот день, когда они уезжали, она три раза постирала белье в машинке. Видимо, чтобы осталось ощущение, что она выжала из этой виллы все, что могла.

Тема с коливингом оказалась совсем не нашей. Нам хотелось жить одним, без соседей, без уборки за всеми на кухне и без очереди на обеденный столик на заднем дворе.

Однажды вечером я вышла на кухню. На столе – кусок сырой курицы в миске, на нем – мухи. Думаю: «Е-мое, кто ж из девчонок оставил? На какую из трех полок в холодильнике мне надо убрать?» А потом я подумала еще немного и оставила все как есть. Пусть тухнет.

Вилла в Мириссе

Наш дом бесчувственен и слегка туповат. Наш дом множественно изнасилован жильцами. Его больше не радует, когда за ним ухаживают и убираются в нем. Я знала дома, которые откликались на уход, я знала дома, которые радовались детскому смеху, я гладила стены, и они были живыми и отзывчивыми. Здесь же осталось только приличие и вежливость. И у хозяйки, и у дома. О, двухэтажная вилла, мне совсем непонятно, жили ли в тебе хозяева или они сразу построили тебя для сдачи в аренду? Но тогда почему строили по-ланкийски? С красивыми резными вентиляционными вставками? И с одним туалетом на три комнаты на этаже? А кухня такая маленькая, будто готовить на всех должна одна хозяйка. А если жили сами, то зачем тогда два туалета в доме, если на заднем дворе есть традиционный ланкийский сарайчик – как всегда очень чистенький, с кафельным полом, с подведенным краном с водой и ведерком для смыва.

Индра, наша хозяйка, живет в своем одноэтажном однокомнатном темном доме с вентилятором на потолке. В темном, потому что окно прикрыто деревянными ставнями, а когда Индра уходит, то она закрывает ставни совсем. Когда же она дома, то у нее открыта дверь на улицу, и в глубине темного дома она сидит у одной стены и смотрит на другую. С кровати на телевизор.

За домом – свой задний двор с туалетной пристройкой и уличным душем.

Как-то в самом начале жизни на этой вилле, муж куда-то уехал, а я была дома с Эриком, и мы вышли на свой задний двор в темноте, а там ковыряла в пластиковом костре какой-то палкой Индра.

И так мы стояли там с ней рядом с тлеющими угольками у оплавленной мусорной кучи и не видя друг друга разговаривали:

– У тебя один сын? – показывает жилистой рукой на Эрика.

– Да, – отвечаю.

– А у меня двое. Дочка и сын. Большие уже. У меня уже внуку годик. И еще два внука.

– О, видите внуков? Приезжают в гости?

– Нет, я им звоню, по видео с ним разговариваю. Дочка живет в Италии.

– А, наверное, муж у нее итальянец?

– Нет, тоже ланкциец. Они вместе туда уехали. И двое детей у них.

И тут приехал мой муж, и Индра засуетилась типа все-все, ухожу, я просто зашла костер поправить на ваш участок. И мы разбежались.

Так вот и живет теперь Индра. Сдает дом, метет двор, смотрит телевизор по вечерам. И еще слышно, как она звонит в Италию и смеется, когда разговаривает с внуком.

А белые живут за забором, отбивают носики у чайников, ставят батарею пустых бутылок из-под виски и бренди на кухонный шкаф, белым нужны кондиционеры, смена белья раз в неделю и выносить за ними сломанные вещи. Когда мы снимали виллу по фотографиям на сайте, на втором этаже стоял большой телевизор, и мы, помню, тогда еще планировали, что наш ребенок будет сидеть по вечерам и смотреть там мультики на английском. А въехали мы лишь в черную стеклянную тумбочку от телевизора со штырем для экрана.

А волны делают свое дело – одна за другой, одна за другой, большая-большая-пааауза, большая-большая-большая-паауза. Волны в океане приходят сетами, как и жизненный опыт. Реальность словно вытесывает по крупицам из неоформленной глыбы твоих желаний твое счастливое будущее. Волна за волной, волна за волной. Или будто бы мир решает уравнение и подставляет в ячейки с неизвестными разные цифры. Проход – какие-то цифры подходят, какие-то вымывает и остаются лунки для новых комбинаций. Еще это похоже на подбор шифра к сейфу с сокровищами. Поиск хорошего авокадо, смена жильцов, езда на байке в садик и из садика, чайник ланкийского кофе на споте, барбекю в субботу с Аюбованом. Когда мы делили совместный быт, то сбегали от его дружелюбия, а теперь стали лучшими друзьями. Нам просто не надо жить в одном доме вместе с другим парнем, а дружить с ним очень даже интересно.

А потом на барбекю приехал друг моих старых друзей, и это новые истории и новый обмен личной историей. И новый проход шифра. От этого сета под подушкой осталась привезенная новым другом ракушка с Моста Рамы – перешейка с грядой островов, по которому когда-то можно было пешком дойти до Индии. По нему, видимо, и шли первые сингальцы, а потом и тамилы. Более раннего населения на Шри не осталось. Ракушка дарует мне сны о Шиве. Шива вплетается в мою картину счастья в этом воплощении.

Мне снится, что я и есть Шива. И я не сижу на горе, а я и есть гора, с которой погружаются глубоко в мир мои длинные синие руки. А черные волнистые волосы мои застыли неподвижными реками на этой горе. Я высоко и низко, я здесь и везде, я спокоен, мудр и тих.

Понедельник. Начало еще одного сета, хотя еще не успел осесть опыт предыдущего. Но пустых ячеек остается все меньше, мы быстро учимся. Во-первых, нас учит быстро менять планы и быть более гибкими. Во-вторых, нас учит все-таки иметь планы и не бояться действовать. Например, переехать обратно в Велигаму.

Между городами

Желание стабильности… гонит нас с места на место. В Мириссе мы так и не смогли прижиться. Бросили своих жильцов доживать там этот месяц без нас, а сами – вернулись в первый наш дом в Велигаму. То есть нам бы хотелось, чтобы было так, но мечты на Шри сбываются своеобразным способом, и тогда, когда для этого наступит нужный момент. Мы хотели сбежать от жизни коливинге. Мы устали от присутствия рядом с нами других людей, от падающей посуды или хлопающей входной двери и незакрывающейся калитки, и кошек, многочисленных бродячих кошек, норовящих своровать курицу на кухне или просто гуляющих по первому этажу, если не закрыть заднюю дверь. И еще девушка-дизайнер очень удивилась, когда я сказала, что плита не сама очищается каждый день. И мусор не сам выходит к хозяйке, и вода из бочек не сама набирается включением выключателя насоса. В общем, нажились мы до чертиков, и хотели покоя. Сбежали мы от девушек и поменяли их на дедушек.

Мы собрались рано утром, сели на тот же тук-тук, что привез нас в Мириссу, Владик все так же поехал перед ним, и через 10 минут мы уже были у наших старых родных ворот в Велигаме. Но нас не ждали. На крыльце на двух пластиковых стульчиках сидел наш дедушка-хозяин из Коломбо и рядом с ним еще один товарищ в небрежно запахнутом саронге. Они ели рис руками и мирно беседовали, когда приехали мы. Товарищ оказался дедушкиным младшим братом. Они помогли сгрузить наши вещи и стали чесать репу и разводить руками:

– Мы вас ждали в 12.

– Мы же вам писали, что в 10.

– Вы может дадите нам один час, и мы тут все приберем?

– Окей, мы сходим пешком до кафе.

Было очень интересно, как же это они все приберут. Мы пришли через час. Ситуация изменилась не так чтобы сильно. В доме орало радио на стареньком кассетном магнитофоне из 90-х. На полу стояли большие коробки, перевязанные веревками. Побросаны какие-то детские вещи и раскраски от предыдущих жильцов. Наш дедушка возит тряпкой по полу. О, узнаю ланкийскую уборку. Прекрасно. В Мириссе было хуже. Когда приходила Шамли (Индра сказала, что это не подлежит обсуждению, что это ее подруга и она будет приходить убираться каждую неделю), то она просила, чтобы все ушли из дома и мыла по два часа, выливая на балкон второго этажа ведрами воду, выкидывая мусор со второго этажа на задний двор, выбрасывая все, что плохо лежит в комнатах, переставляя вещи на тумбочках по своему пониманию…

Дедушка был намного лаконичнее.

Велигама-два

Убравшись, дедушки ушли в свою каморку-пристройку за домом. И врубили свое радио там. Дедушки должны были уехать в Коломбо, но вечером пришли с мешком кокосов и стали лущить их на заднем дворе. Потом они разводили костер из кокосовой койры, и уезжать не собирались. Утром попросились на 15 минут к нам на кухню и варили там себе карри на весь день. И второй день. И третий. Вели себя тихо, таскали мешки с кокосами, главный дедушка уходил куда-то в резиновых сапогах и с любимым тримером. Что он любимый, мы узнали от Аюбована. Он в прошлый раз бегал за дедушкой и бегло шпарил на английском, дедушка как обычно ничего не понимал, кивал, а потом повел Аюбована к себе в каморку и с гордостью ткнул в этот тример.

Неделю мы жили с дедушками в мирах Кустурицы и Болливуда. Нажили впечатлений на целый маленький фильм. Дедушки были классными. Безобидными и по-своему милыми.

И главное – живыми.

Пока мы уезжали в Мириссу, а Аюбован доживал в этом доме еще 2 недели один, случились похороны у соседей.

Об этом Аюбован узнал, когда в наш двор въехала машина с дедушкой и толпой родственников. Приехали из Коломбо, здрасьте. Аюбован приглашал их переночевать у него. Они отказались и ушли спать на полу на матрасах к мистеру Нилу. Вернее, в дом, оставшийся от мистера Нила.

Аюбован ходил к ним туда, выражал соболезнования, играл с детьми в карты. Говорит, что мистер Нил был уважаемым каким-то учителем, и что приехало чуть ли не 100 его учеников….

Вспомнилось, как было во второй день приезда на Шри-Ланку.

На улице раздавались крики и шум мотора ручного трактора. В нашу калитку бесцеремонно просунулась рука и открыла замок изнутри. На пороге – мистер Нил. Чуть приостановился и уверенно стал приближаться к двери нашего дома. За ним на улице внимательно наблюдали два молодых парня мусорщика.

Муж закричал:

– Чего он приперся?

И пошел оттеснять его к калитке обратно. Мистер Нил с набитым кровавой слюной ртом шамкал и шлепал губами, его английский было сложно разобрать. Парень растаманского вида, управлявший трактором, не говорил ни на каком. Второй мусорщик, постарше, стоял на куче мусора в прицепе, и тоже особо не мог изъясниться.

Муж пришел с фразой:

– Да пошли они со своим мусором. Хотят пять тыщ рупий.

– 5000? За месяц?

– Не понял за сколько, может за неделю. Мы тут и так 5000 за дедушкин интернет заплатили, а еще за мусор теперь…

Я надела штаны и тоже пошла разбираться.

Мистер Нил, конечно, был не очень приятен с виду, но я попыталась преодолеть отвращение.

– Сколько? – спрашиваю.

– 5 hundred.

– Hundred?

Кивают головами.

Помню губы мистера Нила крупным планом.

– Мансли, мансли, – вылетает из них с красной слюной.

– Ага, понятно, ежемесячно.

Пошла успокаивать мужа. Заплатили. И только тогда мистер Нил заковылял к своим воротам.

Потом я видела, как он плевал на траву кровью, гуляя по улице. И я подумала, что он тяжело болен.

А позже нам Индра сказала, что это люди не болеют, а десны красные – это от бетеля, это когда много его жуешь, то десны начинают кровоточить, а зубы чернеют.

Мистер Нил еще был ничего, вот в Матаре у нас был еще более устрашающий сосед: он выходил выносить мусор голый, в коротком саронге и с мачете для рубки кокосов за поясом. Тоже с красным ртом и черными зубами. Как пират или демон. Так что мистер Нил – это были еще цветочки.

А однажды мы перепутали мистера Нила с его копией, только с белыми зубами. Его более молодой двойник с голым торсом и золотой цепью на шее мел манговые листья у нашего забора. Не сразу поняли, что это был сын мистера Нила.

Смерть мистера Нила меня потрясла. Так, что даже вышло стихотворение:

Мистер Нил

мел двор,

с соседом дружил,

гонял обезьян,

жевал бетель,

жил.

Мистера Нила

чествовали и любили,

приехала вся родня,

спали на полу,

несли по улице,

похоронили.

Дедушки уезжают

Вечер. Дедушки бродят в темноте по участку. Я сижу за ноутом в гостиной. Слышу знакомый водопад из бочек. Бегу отключать главный кран. Как-то однажды случайно нашла его на уличном заборе, рядом со счетчиком, выходящим на улицу через круглую дырку в бетонном заборе (чтобы работнику было удобнее снимать показания). Я выбегаю из двери виллы и бегу по темному австралийскому газону. Черная тень в черном дворе бежит рядом со мной. Смотрю – дедушкин брат. Говорит:

– Я отключу.

– Окей, – говорю я и ухожу в дом.

А потом думаю: «То есть вы, дедушки, были в курсе, что можно перекрывать главный кран, а нам не сказали?»

Главный дедушка отдал машину в ремонт, и они неделю ждали. Наконец ее починили, и дедушка радостно принес домой чеки за ремонт и то ли хвалился, то ли жаловался на цены. Мы так и не смогли понять, почему ланкийцы показывают эти чеки. Наш следующий хозяин показывал не только чеки за операцию жены, но и фотографии той кисты в маточной трубе, которую ей удалили. Фотографии формата А4 были сложены в папочку вместе с чеками, как семейный фотоальбом. На память.

Дедушки стали собираться в дорогу. Сгрузили все кокосы в багажник, надели брюки и стали стоять у дверей.

Ой, нет, совсем забыла. На 8 Марта дедушки притащили три саженца. Ну, думаю, и эти в Коломбо повезут. А они хрясь – и посадили их. Одно – ровно под бельевой веревкой. Почесали репу. На следующий день пересадили.

И вот когда они собрались уезжать, дедушка такой мне и говорит:

– Деревья поливать надо каждый день. А я приеду через месяц. Вы польете?

Тут у меня чуть челюсть не отвалилась.

– Ну, польем, конечно.

А у дверей дедушка спросил:

– Вам земля не нужна? Я продаю. У меня тут участок у железной дороги.

А-а-а, вот куда он ходил косить, и откуда они привозили мешками кокосы на тачке.

– Не, не нужна, но мы скажем своим знакомым. И дадим ваш телефон.

– Ну тогда поливайте растения. Пока.

Шри-три

У мужа разрывается московский телефон. Он все не берет и не берет. Второй день разрывается.

– Интересно, кто это тебе так названивает?

– Может, банк.

– А что с ним?

– Да я пропустил платеж по кредиту.

– Каааак?

– А все, я потратил последние на билет до Москвы и обратно. Я ж полечу в апреле.

– Блиин. И как будешь платить?

– Да никак.

– Поедешь к ним в банк в Москве?

– Нет. Не собираюсь с ними объясняться.

Так я узнала, что у нас кончились деньги. Совсем. Месяц назад я спрашивала, не пора ли нам не ходить в кафешки и не покупать сыр по 700 рублей за кг. Муж отвечал – ничего, у нас есть запас. Потом он купил байк. В лизинг. То есть как бы не он, по документам купить байк может только ланкиец, а единственный знакомый ланкиец – это Равинду, сын отельера напротив. Он снял с рук младшенькую дочурку и съездил с мужем оформить документы к другому ланкийцу. Так мой муж стал счастливым обладателем коня, басовито урчащего и мощного индийского «Энторка».

А мне как-то сильно поплохело после новости, что денег на жизнь у нас нет. Показалось, что я живу с каким-то фантазером, который не умеет считать деньги и живет в кредит. У нас кредит за московскую машину, лизинг за байк и платеж за 2-годичный курс в «Скилфэктори». Машину надо ехать продавать в Москву, а курс программирования на «Питоне» – муж, конечно, упирался, но не нравится это ему. Просто все побежали, и он побежал.

Еще до того, как мы узнали, что у нас кончились деньги, я пыталась задавать вопрос: как мы будем жить не сейчас, окей, сейчас мы сводили концы с концами, устроив коливинг в Мириссе, а вот как дальше? Да, мы сдали квартиру в Москве, но на нее невозможно снять виллу, платить кредит, покупать продукты и еще платить 100 баксов за садик, если мы хотим, чтобы Эрик продолжал «жениться» на Ярике.

У Эрика в садике друг Ярик, не разлей вода. Эрик как-то на выходных сидел со мной на краю общественного бассейна на фудкорте у океана и мечтал:

– Вот было бы здорово жениться на Ярике.

– На Ярике нельзя, он мальчик, а женятся на девочках, чтобы родить ребенка. С Яриком можно дружить, для этого не обязательно жениться.

– Ну хорошо. А чтобы жениться я потом найду себе девочку, покрасивее, чем в садике. Поеду путешествовать один и найду себе жену.

На мой вопрос про деньги муж отвечал, что как-нибудь разрулим. Не разрулили. Переехав обратно в Велигаму, мы шагнули еще на одну продуктовую ступеньку вниз по сравнению с Москвой. Нашли совсем ланкийский магазин, в котором местные дети еще смотрят на белых как на диковинку и подбегают стайкой, чтобы сказать «хелло». Магазин не чистенький от слова совсем, в нем нет кондиционера, но зато там прекрасные дешевые макароны, мешки с развесным рисом и чечевицей, вяленая рыба, копеечные детские сладости на пальмовом сиропе, надувной самолет за 40 рублей и напольные коврики, сшитые из вторсырьевых тряпочек, – по 30!

Когда мы приехали из Москвы, то удивлялись, как ланкийцы бедно живут, и что они монетки считают деньгами – тоже удивлялись. А теперь и сами стали местными – за 4 местные монетки по 10 рупий можно купить мороженое на палочке!

В момент смены продуктовой корзины на меня упала подработка из Москвы, и я только наполовину замечала, как мы падаем, потому что второй половиной читала тесты. Работа началась, еще когда мы удирали из Мириссы. Мы ждали, чтобы нас не увидела хозяйка, и стремительно упаковав чемоданы и мешки сели на тот же тук-тук, который привез нас туда, и покатили обратно в Велигаму.

Велигама оказалась уже не та. У нас прошла эйфория. Нас перестала радовать свежесть фруктов и дешевизна ланкийского чайника кофе в любимой кафешке на пляже.

Приехав на Шри, мы постоянно мечтали о будущем, либо на стульчиках на крыльце нашего дома, либо в кафешке. Теперь нам не мечталось нигде. Сейчас мне страшно. И я не вижу никакого будущего. Муж скоро уедет в Москву менять паспорт и закрывать ИИС, но ИИС – это временное спасение, это всего лишь небольшая отсрочка большого финансового п…ца. И больше половина ценных бумаг на нем – заблокированы и их никак не вывести ни в какой валюте.

И если вначале нам казалось, что мы оторвались от земли и этого будет достаточно, чтобы начать новый полет, то теперь мне кажется, что мы, набрав скорость, попали в штопор, и только и решаем вопрос, как бы подольше не п…дануться.

Вчера Эрик достал свою старую развившку с вырезалками и вдруг обнаружил, что уже хорошо вырезает фигурки. А дело было так. Мы с мужем поругались из-за денег, и я села на кровать в комнате и надулась. Не могла его видеть. Сидела, роняла слезы и теребила в руках резиночку для волос. Ребенок пришел меня утешать.

– Хочешь принесу тебе бумажку?

– Нет, спасибо, не надо.

– Это папа виноват, что ты плачешь?

– Да нет, это я виновата в своих мыслях. Они меня расстроили, а не папа.

– Хочешь, я сделаю тебе танк из конструктора?

– Ну сделай. А я сижу и считаю жемчужинки на резиночке. Хочу так свернуть ее, чтобы их было поровну. И пока не получается.

– Мам, вот тебе танк. Пап, смотри, я тебе сделал кран. Мам, я принес тебе конструктор, можешь собрать, что хочешь.

– Не хочу я ничего. Вот у меня резиночка вместо конструктора.

– А можно с тобой порисовать?

На рисование с ним я вроде немного отвлеклась. Потом он захотел вырезать то, что нарисовал, и я вспомнила про старую развивашку.

– У тебя же есть вырезалка. Хочешь, можешь ее взять.

– А где она?

– В чемодане. Пойди поищи сам.

Пошел. Поискал. Не нашел. Я встала, достала ему, пошли вырезать на веранду.

– Мам, надо же, это та, которую ты меня заставляла. А сейчас я сам захотел.

Так я поняла, что я слишком бегала за ним с этими развивашками. И что мои объяснения он тоже воспринимает как «ууу, опять уроки» и закрывает уши, чтобы мама не дудела в них свои скучные правила жизни. Так я поняла, что значит, я уже оставила его в покое, раз он уже спокойно может говорить об этом и даже захотеть играть сам.

В вырезалке он вырезал себе игру в шашки. С игровым полем и фигурками с привидениями и монстрами. Вечером пыталась объяснить ему правила, но как только я «съела» первое его привидение, он убежал забивать гвозди в деревяшку.

Вечером сели поиграть с папой. И на второй партии мы поняли, что можно не доигрывать, а сделать 2-3 хода и уже становится понятно, кто выиграл. И дело будет только в том, быстрее или медленнее выиграет тот, кто выигрывает.

Вот так и в нашей жизни. Будто в этой игре были сделаны разные ходы, и мы держались на воздухе (а ощущение, что мы оторвались и болтаемся в воздухе, было), а теперь будто стало понятно, что мы проиграли. И это очень трудно – не впадать в панику и в депрессию, и опять нужен тот самый серферский белэнс.

Муж ушел на спот. Только спот и байк спасают его. Только движение.

Добрая работа

Вопрос с работой – это какой-то глобальный вопрос. Не только мой или мужа. На днях снился очень приятный сон:

Мы стоим на балкончике европейского городка. Солнышко нежно освещает узкую улицу. Где-то трепещет на ветру белье. Пахнет пылью. Владик стоит справа, и мы смотрим вниз, на улицу, и что-то обсуждаем, что-то из своих насущных дел, но при этом спокойно и отстраненно. Владик говорит: «Вот бы всегда так воспринимать нашу жизнь – как одну из многих, и не погружаться в свои проблемы как в единственно возможный вариант реальности».

И когда я смотрю на свою жизнь как на одну из многих, когда я смотрю на других людей, как на свои потенциальные штрихи, то вопрос работы кажется глобальным. Люди, которые работают, даже если они выехали в страну с океаном, сидят и работают большую часть дня. Работают в коворкингах, номерах отелей, кофейнях, на виллах… Они живут в ноутбуке, а не в стране с океаном.

И если эта работа не нравится, то тратить на нее свою жизнь совсем грустно. Так что единственная работа, способная сохранить ресурс, та, в которой ты счастлив. И вот ее-то как раз ни я, ни муж не можем найти.

Ему нравится кататься на байке или машине, или на серфе, но это не повод учить других или работать курьером. Ему нравится починить забор или сделать небольшой ремонт дома. Мне нравится красить стены. Мне нравится писать о своих ощущениях и наблюдениях за работой других людей.

Как можно получать деньги за то, что нам нравится? Ах да, еще мне нравится играть с детьми, недолго и не с группой. Но я не няня. Наверное, основная проблема, так она у меня была и с юности, что когда мне платят деньги, то меня заставляют. Любить детей по расписанию, писать романы раз в месяц, не покидать страну. Если бы моя страна не говорила мне: «Ты должен любить родину», возможно, это была бы прекрасная страна, которая «мам, ты меня раньше заставляла, а теперь я сам захотел».

А пока у меня много проектов, и все они любимые, и ни один не доведен до конца. Один из самых любимых – моя группа ВК «Добрая Работа». Я веду ее уже 12 лет, и все как-то необязательно. Например, ушла в декрет на 4 года, попросив подружку поработать админом и забирать все заработанные деньги себе. Пора возвращаться на свою добрую работу.

Я встала утром и приговариваю: вот я убираюсь, но за это я не получаю денег, вот хочу помедитировать или пописать прозу. Но приоритетнее пройти тест и заполнить анкету на хедхантере. Или все же: я занимаюсь тем, что люблю, а деньги придут. Я занимаюсь тем, что люблю, я впускаю изобилие в свою жизнь, я расширяю денежный поток…

Из своей дыры, со дна, расплющенная и неуверенная в себе, лягушка под плитой, которая иногда хочет выключить эти страдания и ей сразу станет легко-легко, – из этой дыры вспоминается детство. Вспоминается, как ты был несамостоятельным и защищенным, как ты ничего не понимал в деньгах и не пытался, как бабушка откладывала тебе копеечки в кошелек на верхней полке твоей тумбочки с игрушками. И ты принимал правила игры взрослых, ты доверял им свое тельце, которое кормили картофельным пюре и вареной колбасой. В Олечке видели надежду и свет, ее кормили, одевали, лечили, водили в музыкальную школу. Олечку вели за ручку. И когда она выросла, она все так же хочет, чтобы ее вели за ручку. Есть деньги у мужа – значит, мне можно играть в свои игрушки, писать прозу, рисовать свои цветочки. А нет денег – надо найти другую руку, которая поставит перед тобой рис и карри и даст тебе рисовать свои цветочки. Можно даже вдвоем с Эриком. Мы будем играть, а бабушка/муж/кто-то другой кормить нас. Иначе мы не умеем. И когда муж говорит: «Ты хочешь новую кухню? Ну заработай на нее», это звучит обидно. Слова «пойди и заработай» – вообще как оскорбление. Деточка не должна трудиться. Она играет.

И еще у деточки проблема с границами. У бабушки, с которой я жила, не было своих границ, не было своей жизни, а только моя. Хотя она и не играла со мной, но занималась моим делами, жертвуя собой.

И потом, когда мне нужно было самой зарабатывать, я продавала губную помаду с бабушкой на рынке. Потом смотрела, как она и мама вязали береты с начесом и продавали их в общественном туалете. Потом я сама продавала книжки на платформе электричек. Потом друг привел меня за ручку в редакцию журнала и сказал: «Оля, я верю в тебя, ты сможешь!», и я смогла. В Литературном институте, когда я пришла играть на синтезаторе в группу, солист сказал мне: «Оля, ты сможешь», и я смогла. Потом был научный в Институте философии и написанная за два месяца диссертация, потому что «Оля, я уверен, что вы сможете»…

Осталось всего ничего – не ждать спасительной руки и сказать самой себе:

– Ты можешь, ты справишься!

Хлеба и неба

На Шри мы познакомились с двумя похожими на нас семьями.

Одни – друзья наших друзей, и мы поехали к ним знакомиться, потому что у них есть 7-летний сын, и у нас есть. Хотелось, чтобы дети пообщались. Семья жила в Коломбо, и когда мы в очередной раз приехали в Коломбо на междугороднем автобусе из Матары (это когда Эрик уже ходил в интернешнл скул и мы жили в Матаре), то мы и заехали к ним на виллу.

Ребенок был весел, лохмат и очарователен в своей непосредственности. Он сразу взял Эрика за руку и убежал с ним играть. А мама с папой повели нас за стол – угощать свежим выпеченным в духовке хлебом с кунжутом. Папа был высоким, статным и размеренным как олень, отец семейства. Казалось, он замер в лесу, прислушиваясь к звукам. И еще казалось, что он из другой эпохи, из того заповедного леса, который уже давно позади, а он – хранитель этого наследия. Казалось еще, что он такой могучий и упрямый, такой защитник своего семейства, но что он не видит, как изменился мир и не может защитить семью от этих изменений. Что это как бой быка с экскаватором, это противостояние природы и цивилизации. А цивилизация уже победила.

А они остались в совсем не цифровой вселенной, остались вымирающим видом животных: подвид: «аналоговые».

Папа смотрит на наши запястья и говорит задумчиво:

– Красивые у вас часы.

– Это не часы, это фитнес-браслеты.

Мама спрашивает:

– А в какую вы школу пойдете?

– Не знаю, собираемся в «Фоксфорд».

– В Оксфорд? Это в какой стране?

– Да нет, в онлайновую. Это в любой стране.

– Ну надо же. А я уже у всех знакомых спросила, никто ничего не знает про онлайновые школы.

– А в чатах спрашивала, в интернете искала?

– Нет, я не сижу в интернете.

Запах пирогов и обстановка напоминает чеховскую дачу 19 века с неспешными беседами за чашечкой чая меж аристократами. А мы ввалились с порога в эту идиллию со своими громкими:

– А мы нашли в Коломбо «МакДональдс»! А то мы сидим там как дикие, в своей Матаре, а тут супермаркеты и разная еда, наверное, есть в магазинах? И магазинов больше, а у нас во всех двух продают одинаковое.

А потом мы с восторгом описываем свою прошлую и настоящую жизнь и завидуем белой завистью папе-оленю – он жил 10 лет в Тайланде. Мы всегда любили путешествовать, мы обожали Юго-Восточную Азию. А они – смотрели на нас своими глубокими оленьими глазами, наполненными грустью по России.

Вторая семья – тоже прекрасная, «полуаналоговая» пара с двумя детьми. С ними мы познакомились, когда продавали свои бумажные детские книги и развивашки. Их младшему лохматику было 6, он был еще более непосредственным, чем сын из первой семьи. Он бил позитивным фонтаном по нашему участку, он не мог сидеть на месте, громко говорил, перебивая всех, на все имел свое мнение и улыбался, улыбался, улыбался.

Мама готовила борщ с папмушками и ходила в длинных юбках, а папа был программистом на удаленке. Жаль, что они жили за 40 километров от нас, и наш папа седлал свой «Энторк» и мы ездили к ним поиграть, а в следующие выходные – они к нам, а потом снова мы к ним.

Когда общаешься с другими людьми – с друзьями-антиподами, лучше понимаешь и их, и себя, и принимаешь разницу между нами. Наши антиподы хранят прошлое, они хранители традиций, они пекут хлеб в электропечке и гранят драгоценные камни или собирают коллекции бумажных книг, а мы – летим воздушными змеями в небе и разведываем будущее. И прошлое, которое они хранят, и будущее, которое мы создаем, – это, с одной стороны, наша личная задача, а с другой – важное для всей планеты дело. И кому-то надо печь хлеб для тех, кто летает в небе. И кому-то надо показывать потенциальное будущее тем, кто печет хлеб.

Стереотипы и комары

Стереотипы, никуда от них не деться. Повелись на них и мы. И залипли в этой стране, как мухи, ожидающие вечного «жуй кокосы, ешь бананы…»

Когда я общаюсь с кем-нибудь из старых друзей, каждый говорит мне, что я здесь счастлива, у меня такие радостные посты, да и страна наша прекрасна – тропический климат и овощи-фрукты-орехи круглый год.

И когда я начинаю рассказывать о нашей прекрасной стране, то начинаю я действительно восторженно, а заканчиваю так, что друзья только и могут писать «офигеть», «вот это дурдом там у вас».

Вначале мы сражались с комарами и жарой.

Я шипела на мужа:

– Я щас сдохну. Ты хочешь от меня избавиться!

И молила включить вентилятор. Кондея у нас не было, и речи о нем не шло. А вот вентиляторов на потолке гостиной было аж два.

Он вентилятор выключал:

– Это ты хочешь, чтобы мне всю грудь продуло. И ребенок чтобы в садик не ходил.

Я изнывала от жары и училась терпеть ее. Ночью меня спасало открытое окно и то, что я лежала на краю кровати. Ребенок лежал между нами, а муж у стенки. Муж пытался накрыть ребенка тряпочкой, ребенок раскрывался, я двигалась все ближе к краю. Под утро даже я накрывалась тряпочкой, в +23 у меня начинали мерзнуть ноги.

А комары – оказалось, что нас с мужем они бесят. Мне казалось, что они вторгаются в мое личное пространство своими хоботками. Мы пшикались цитронеллой, жгли спирали, не выключали электрический фумигатор в спальне и вечером задергивали все занавески, которые были в доме. А занавесок было много. И все одинаковые. Во всей стране. Бежевые, с коричневыми полосками. Мы еще ржали, что будто на всей Шри-Ланке один магазин с мебелью, занавесками, напольной плиткой, большими белыми буддами… Ржали зря. Оказалось, выбора особо нет, и магазинов особо нет. А в тех, что есть, – действительно все одинаковое. Те же пластиковые стулья, как у нас перед домом. Как у соседей перед домом. Как у других соседей перед домом. И все сидят на них после или вместо рабочего дня. У богатых – деревянные стулья. И тоже у всех одинаковые. Мы оказались не очень богатыми, а стулья вполне удобными для того, чтобы засесть в них и мечтать о будущем.

И мы мечтали, смотря на здоровенных серых обезьян, сигающих с нашей крыши на наше манговое дерево и колупающих только-только завязавшиеся плоды. Мы мечтали, смотря на разные виды муравьев и вездесущих бледных, полупрозрачных ящериц с темными внутренностями. Мы мечтали о том, что наш ребенок будет играть с ланкийскими и все у нас будет хорошо в этой стране. Мы верили, что справимся со всеми бытовыми трудностями и приживемся здесь.

Джангл

Вспомнилось из совсем раннего. Когда муж пожалел мистера Нила, мужу было как-то стыдно, что сосед нам неприятен. И мы взяли у него в прокат скутер. А скутер стоял с прошлого года и не заводился. Наконец завелся и мы поехали. Доехали до Джангла, дальнего пляжа. Искупались. Стали заводиться обратно – бесполезно. Попросили местного паренька помочь:

– Эй, чел, хотя бы скажи, где мастерская?

Он такой – ща все будет. Эти пусть остаются (махнул на меня и ребенка), а ты садись на тук-тук (махнул мужу и позвал парня-драйвера на тук-туке), сам схватил наш байк и покатил вверх по дороге. Вся процессия удалилась, а мы с Эриком остались на пляже одни, без телефона. Именно в этот день у моего телефона кончилась зарядка и я оставила его дома.

Мы ждали, ждали, ждали, втыкали в песок палочки и снова ждали… У меня были деньги на тук-тук, но не было ключей от дома, и мы не могли даже сообщить папе, что мы поехали домой. Вечерело. Подождали еще минут 15. И тогда я решительно потянула ребенка на другой участок пляжа. Там еще осталось немного отдыхающих, у некоторых из них лица были похожи на русских.

Мы притопали к первому попавшемуся дяденьке, читающему бумажную книжку.

– Извините, пожалуйста, можно написать мужу с вашего телефона? Он уехал чинить байк, свой телефон у меня дома…

Дяденька посмотрел на нас поверх очков, слегка напрягся, но сказал: «Диктуйте телефон». Я продиктовала. «Этот?» – показал мне фотографию. – «Да». Написала: «Котя, у меня нет с собой телефона. Может нам поехать домой? Ты скоро?» И написав я увидела слева приближающийся байк. «Ура! Наш папа едет», – закричала я, бросила дяденьку и побежала так, что упала в песок. Поднялась, снова побежала, чтобы он не проехал мимо нас.

Папа приехал ошалевший от своего приключения. Оказалось, что как только они эффектно скрылись за поворотом, парень устал тащить байк. Говорит:

– Давай я на нем поеду, а ты, белый, меня держи крепко из тук-тука.

Ну что делать, муж потащил ланкийца на байке за собой. Чуть руки себе не выломал. Едут-едут, заехали в одну мастерскую, не работает. Поехали дальше. Муж смотрит – уже до Велигамы доехали. И едут по такой Велигаме, которую мы даже и после этого никогда не видели. Совсем нетуристической. Дети бегут на белого посмотреть, взрослые в шоке – белый едет на тук-туке и черного на байке везет. Где это слыхано, где это видано, белый ланкийца на байке везет.

В общем, доехали до мастерской. Починились. И началась история с деньгами. Мы тебе помогли, дай нам мани. Муж дает 1000 рупий. Не, говорит парень, этого мало. Дай 2000 рупий мастеру. И тукеру 5000. Ну и мне… Муж отдал все, что было, примерно вышло в 10 000. Главное, чтобы уж отпустили скорее. Он мне обзвонился, а я не беру. Так что приехал как бешеный, в шоке, в возмущении. Потом, когда успокоились, он говорит:

– Уф, ну и че я так завелся, это в рублях всего-то 2 тыщи. В Москве бы я такой дешевый ремонт не нашел.

После этого зареклись мы у мистера Нила брать скутер и стали брать у Равинду – того, что был сыном хозяина отельчика напротив. Равинду был модным – с серьгой в ухе, в чистеньком саронге, и с младенцем на руках. Равинду хорошо говорил по-английски, и это нас вконец покорило. Он часто гулял то с одной, то с другой своей мелкими дочками по нашей пустынной и тихой улочке и уходил на свой участок, когда его папа звал его: «Пута, пута!», что значит «сын» по-сингальски.

Больше в Велигаме мы ни с кем и не контактировали. Было достаточно починить дом и иметь байк, тогда можно было доехать хоть до магазина, хоть до садика, хоть до овощной палатки, хоть до спота, хоть до Джангла, где можно купаться с ребенком.

А в магазине проблема у нас была только с помогаторами. Возле кассы стоял парень или девушка, которая пыталась засунуть наши покупки в пластиковые пакеты. Легкие продукты я вытаскивала из их пакетов и клала к себе в рюкзак. Потом перекладывала всю заморозку в один пакет. Овощи в другой… Или мы сами брали пакеты из-под кассы и сразу паковали, как нам надо: в два рюкзака и в пакеты. Так, чтобы потом можно было сесть со всем этим втроем на байк. Впереди – Эрик и пакет на крючке, потом муж и пакеты под сиденьем, рюкзак мужа должен быть не сильно объемным, потому что упирается в меня. А мой должен быть не слишком тяжелым, но может быть достаточно объемным. И обычно сбоку из него торчит свежий французский багет как древко невидимого флага.

Помогаторы помогали и местным. Те могли прийти и купить пачку печенья и кока-колу. И помогатор стояла и громко думала, в один пакет это положить или в разные. Маленькие взять или средние… Местные ждали, потому что они тоже не знали, как это положено упаковывать. Никто не знал правил, но все боялись их нарушить. Так можно сказать о многом в этой стране.

Обрывалк

На Пойю (полнолуние) они надевали белую одежду и ходили в буддийский храм. А по утрам можно было встретить то там, то здесь ланкийских женщин, мирно пощипывающих цветочки с кустов на улице. Это для подношения домашнему Будде. При этом такие же цветы росли у них на участках, но отчего-то было приятнее выйти на улицу и оборвать у соседа. Как-то нас даже просили принести в школу пакет цветочков и подсолнечное масло для глиняных блюдечек с фитилями. Дети в тот день ходили в храм с учительницей.

Ланкийцы так мне и запомнились. Что-то обрывающими. По утрам цветочки, по вечерам – листья для карри. Мы сначала не понимали, почему то один, то другой приходят к заброшенному участку напротив нашей виллы в Велигаме и что-то там отщипывают и обламывают. Только после того, как к нашему дедушке пришел садовник подрубить пальму и нащипал себе в черный пакетик веник с нашего деревца, такого же, как через дорогу, мы поняли, что это были листья карри.

Еще стоит в глазах Шамли, уборщица из Мириссы. Крепко сбитая женщина средних лет. Неплохо знает английский, потому что долго работала горничной в Дубаи, а теперь вернулась. Она останавливалась, убирала мокрые от пота волосы со лба и жаловалась: «Я вернулась с заработков, а тут пошли муж, дети один за другим, всем надо жрать, они постоянно хотят жрать, а рис им на что покупать? Целыми днями только и готовь им, иродам…»

Сначала она драила нашу виллу и перестилала белье в трех комнатах, потом мылась в душе у Индры, а потом приходила в наш садик на задний двор и обдирала куст с крупными широкими листьями. Так я узнала, как выглядит тот самый бетель, который жуют красноротые и который нужно приносить учительнице в школе вместо цветов по праздникам, в знак особого почтения.

Заходить к соседям и надергивать у них каких-нибудь веток – это было в порядке вещей. Тогда мы еще не знали, насколько здесь не было понятия личного пространства. И нас возмущала эта сущая ерунда. Открыть калитку в наших воротах мог работник, пришедший выписать счет за электричество. В белой рубашке и черных брюках приезжал он на велосипеде, с бумагами в руках, чинно шествовал вдоль всего дома к щитку. Выписывал нам бумажку, кричал «Хелло», мы судорожно надевали шорты, брали у него эту бумажку, а он ехал к следующему дому.

Вообще нам было сильно нервно от того, что мы никогда не ощущали себя в одиночестве и безопасности, всегда нужно было быть настороже. Комары настигали даже ночью под балдахином. В открытое окно в туалете мог заползти хоть варан, хоть паук… По чердаку шуршали белки, или птицы, или игуаны. Кто-то топал, а потом стихал.

Однажды мы проснулись от вопля в гостиной: «Ыаыо!» Потом все стихло. Утром наш жилец Аюбован рассказывает: «Иду я ночью из туалета, подхожу к своей комнате, вижу передо мной какая-то тень огромная, двигается, ну, думаю, обезьяна! Заорал от испуга. А потом понял, что это зеркало рядом с моей дверью». Ну, поржали.

С комарами мы, кстати, вопрос решили. Первый раз, когда жили в Велигаме, не успели, а вот когда вернулись в этот же дом после Мириссы, так купили молоток, гвоздики и рулон зеленой москитной сетки. Закрыли все эти вентиляционные дырки в доме. Приехал дедушка.

– Что, сеточки от комаров? Нет, не слышал. Но не возражаю, – и покачал головой из стороны в сторону в знак одобрения.

И только мы избавились от комаров, в квартире стало жарко.

– Слушай, может теперь сеточки воздух не пропускают? Чего ж такая жара? – спрашиваю у мужа.

– Да нет, это погода в целом стала жарче. Наверное, начинается уже несезон.

– Так еще конец марта, а несезон еще только с мая.

– В чатах пишут, что в апреле уже становится жарче перед дождями.

– Блин, а чего ж тогда дедушка с нас за жилье взял как за сезон?

– Ты хочешь поговорить с ним об этом?

Конечно, с дедушкой я ни о чем говорить не хотела – он зависал от любого вопроса. Иногда надолго.

Итак, мы повесили сеточки на окна и решили для себя, что теперь мы в этом доме надолго. Здесь и будем пережидать весь несезон. Купили даже чехол на байк на «Даразе», местном «Алиэкспрессе», на котором, конечно, было плачево с товарами, и курьеры могли не привезти / привезти, когда нас нет / не найти адрес / бросить через забор / отдать непонятно каким соседям / сказать, что привезут в понедельник, но вы отметьте, что получили… – в общем, товары там были и в большинстве своем мы их получали.

И вот как только мы начали пускать корни на староновом своем месте, муж сказал:

– А не переехать ли нам ближе к будущей школе ребенка?

– Чтооо? – у меня округлились глаза. – Тебе ж две недели осталось до отъезда в Москву. Ты хочешь за это время найти новое жилье? Это нереально! Я только здесь обустроилась! Нееет! И не говори мне ничего даже.

И муж, не говоря мне ничего даже на следующий день, завел байк и один скатался в Матару, в школу, и покатался по району рядом с ней. В школу его не пустили.

– Сёр, во двор школы можно только мужчинам в джинсах. В шортах нельзя.

На следующий день утром мы отвезли ребенка в садик и поехали вдвоем. И в школу нас пустили, и по району мы покатались. И остановились посмотреть карту на одной улочке. А навстречу едет ланкиец на велике, с пакетом бананов на одной стороне руля и с пакетиком куриных ножек на другой стороне.

Случайно переехали

– Привет, вам помочь? – спрашивает.

– Мы ищем дом.

Он такой:

– Вот это внезапная встреча. Сейчас мы стоим рядом с домом моих друзей. Вы можете посмотреть. У меня тоже есть дом, но давайте сначала у них.

И он идет с нами смотреть второй этаж у друзей.

Ходить на второй этаж нужно через гостиную первого этажа, наверху нет одной стены и видна эта гостиная, и слышна, если муж вечером придет смотреть телевизор. Во дворе бегают трое пареньков и, кажется, еще трое их друзей. На кухне первого этажа движуха. Хозяйка улыбается. На втором этаже идет ремонт и пока ничего нет.

Мы договариваемся: «Вы нам напишите, когда у вас закончится ремонт».

А через несколько дней пишем нашему новому велосипедному знакомому Лалиту.

– А больше у тебя ничего нет посмотреть?

– Как же, есть, моя вилла. Приезжайте.

Договариваемся на днях приехать. На следующий день наш дедушка впервые за эти месяцы просит перевести ему деньги через банк. Не хочет он больше ездить к нам из Коломбо за деньгами. И мы едем в банк. Я сижу на заднем сиденье и приговариваю полушутя:

– Вот был бы прикол, если бы мы эти деньги отвезли Лалиту.

Подъезжаем к банку. Банк закрыт. Пойя. Ах ты господи, действительно, Пойя же. Ничего не работает! Забыли. Хм, а садик в эту Пойю работал в качестве исключения, за какой-то другой нерабочий день Райони, хозяйка садика, отрабатывала.

Разворачиваемся и едем в Матару, к Лалиту, смотреть дом.

И по сравнению с дедушкой из Велигамы и бабушкой Индрой из двухэтажной виллы в Мириссе этот дом кажется нам современным и комфортным. С телевизором, с большим стильным алтарем с Буддой, с зеленой стеной в просторной спальне, с белым встроенным гардеробом, с черными диванами из кожзама и с большой ухоженной территорией перед домом.

И вот мы уже красим окна и просим вставить стекло в разбитую ставню и обживаем новое пространство. И нам снова весело. Весело как во время влюбленности в эту страну.

Быстрее паровоза

Мы будто забежали в своих идеальных мечтах так далеко вперед, что Вселенная еще не успела достроить наше будущее. Уезжая из Москвы, мы будто впрыгивали в последний вагон сворачивающегося старого мира. Но и на Шри мы продолжали бежать вперед в бешеном темпе. Могли бы походить в садик до сентября, а отдали ребенка в школу в мае. Могли бы пожить по туристической визе, а начали делать резидентскую. И сделали – студенческую ребенку и опекунскую папе. А через две недели после нас Департамент иммиграции усложнил и без того сложную процедуру подачи документов. Теперь, чтобы получить такую же, родителю нужно вылетать вместе с ребенком в РФ, а не в любую ближайшую Малайзию, куда вылетали мы. Так что двери продолжают закрываться, а мы все еще чудом вскакиваем в последний вагон.

На Шри же все меееедленно. Достаточно сходить за овощами к ближайшему дедушке, чтобы ощутить скорость мысли на Шри-Ланке. Взвесил горсть баклажанов, записал на бумажке. Взвесил капусту – записал. Взял в руки выбранные мной авокадо. Пошел менять. «Может тебе, милая, лучше взять другой? Этот не реди. – Нет, дедушка, спасибо, мне точно нужен не реди, пусть полежит». Взвесил все. Переложил в одну миску. Пересчитал количество позиций. Посмотрел на бумажку. Еще раз пересчитал. Написал все на бумажке. Показывает мне: «За это 170, за это 205… – Ладно, ладно, я верю тебе, дедуль, давай уже упаковывай». В один пакет одни овощи, в другой – другие. Баклажанчик переложил в первый пакет из второго…

Когда мы искали новую виллу, я шутила:

– Она еще не построена.

И пришлось слегка «достраивать» ту, которая есть, и из которой пешком до школы.

Мы покрасили стены в бирюзовый цвет в детской, повесили антимоскитную сетку на все дырки. Купили новые холодильник и стиралку.

Когда мы пришли поступать в школу, в каникулы, на крыше школьного здания напротив букшопа мы услышали грохот и увидели смуглые пятки. Заглянули – веселые рабочие ломали крышу.

– О, – сказала я. – Молодцы, что чинят сейчас, пока детей в школе нет.

Но когда мы пришли учиться, рабочие продолжали ломать. Крышу, стены, внутренние перегородки. И в это же время как-то мгновенно они построили из крупных серых кирпичей небольшой сарайчик. Я подумала, что буфет. Через день покрасили в белый. На школьном дворе валялись массивные черные двери. Но пока это было строение с проемами, без окон и дверей. На следующий день туда переехала вся администрация школы. Директор даже восседал в отдельной комнате без окна. И из проема было видно его большое офисное кресло. Еще через день начали заливать бетоном ту яму, которая осталась на месте разломанного здания, через неделю уже стояла арматура и был залит бетоном первый этаж, и мы гадали, сколько этажей они построят.

На Шри часто встречаются такие дома, где на первом этаже уже живут, а второй – это плоская крыша с торчащими усами арматуры. На второй этаж обычно ведет бетонная лесенка без перилл. И дом выглядит как обещание будущего, как мечта, отложенная на потом. На лесенке играют дети, на крыше сушится белье. Жизнь идет своим чередом. Иногда бывает даже построен второй этаж и торчат усики арматуры на третьем. А второй – это уже бетонные столбы по углам, и белье сушится под крышей третьего обещанного этажа.

Если есть деньги, то строительство идет быстро. А если нет, то дом так и стоит – обещанием светлого будущего.

Школа приварила к усикам еще немного железных штырей – и появилось обещание третьего этажа. А на первом уже клали боковую стену.

И каждый день, когда я подвожу ребенка к школе и целую на прощание, он натягивает рюкзак с учебниками на спину и говорит:

– Ты смотри, как я пойду через двор. И потом посмотри, сколько уже построили.

За 4 месяца снесли одноэтажный корпус администрации, можно сказать, старое лицо школы, которое встречало родителей для выдачи бумажных чеков на оплату обучения и на прием оплаченных в банке чеков.

1 сентября нас встретила новая челюсть и нос. В челюсти уже выписывали и принимали чеки, а на втором этаже – в носу – стояли на балкончике старшеклассники. Глаза и лоб этого лица – еще в проекте. И мы все еще учимся в старом 4-этажном здании с серыми стенами.

У нас с Эриком была игра: пока идем в школу, фантазировать. Я ему:

– Интересно, а какими будут стены в классах нового здания? Ты какого хочешь? Я бы придумала зеленого.

– А я бы синего, как вы покрасили у меня в комнате. А то мне надоело смотреть на серые, которые у нас в классе.

Обычный день

Муж стоит посреди гостиной и натягивает джинсы. Это значит, сегодня его очередь вести ребенка в школу. Я разворачиваюсь и плетусь на кухню заваривать кофе. Сыплю из пакетика прямо в чашку, кучку на глазок, заливаю кипятком, накрываю блюдцем и открываю телефон.

Как книгу, как историю нового дня своей жизни. В нем горсть плодов дня вчерашнего. Болеющая мама пишет: «Положила твою мандалу на лицо. Она теплая. Лечусь».

Второе упавшее сообщение – от Юли. «Вот вам, Оля, уроки по фейслифтингу бесплатно, написать пост к вам в «Добрую Работу» про себя не успеваю, напишите там за меня, пожалуйста, а мне тут негде жить, пока делается ремонт в нашей новой квартире…».

И третье – зацепилась за детскую книжку, которую ищет одна мама в моей районной группе про книжки. Ей нужна «Кто ты, няня Ву?». Может, и мне нужна для Эрика? В аудиоформате нет, зато нашла интервью Ксении Горбуновой, где она говорит про Элизабет Гилберт:

«Мне нравится ее идея о том, что все идеи живые и они кружатся над нами, чтобы найти своего человека, чтобы воплотиться через него в этот мир…».

Мужа все нет. Уже волнуюсь. Разделала папайю на две лодочки. Сначала почистила одну лодочку. Маловато. Вторую. Положила оранжевые кусочки горкой на оранжевую тарелку. Жду.

Слышу звон монеток. Пришел. Рассказывает, почему так долго. Смеется. Ну, значит, хорошо, если смеется. Оказывается, стоял в очереди в школьном букшопе. Понедельник утро, нам в пятницу позвонили, что наконец приехал учебник по математике, можно идти покупать.

– Что, все наши родители за учебниками пришли?

– Если бы. Никто, кроме меня, этот учебник не спрашивал. А там знаешь что?

– Что?

– Не угадаешь. Народ еще только учебники и канцелярию по списку покупает.

– Господи, уже вторая неделя занятий же идет.

– Ну вот да. А они там со своими списками в телефоне и с огромными пакетами.

Я вижу мужа героем, он сражался за учебник, как прошлый раз я сражалась за то, чтобы подойти и спросить, привезли их или нет.

А все дело в том, что у ланкийцев нет понятия «очередь». И даже если ты продвинулся вплотную к прилавку, это ничего не означает. Через мое левое плечо тянется рука с деньгами, справа мама задает вопрос. Так что это как регби. Сгруппироваться, мягко толкаясь добраться до прилавка, закрепиться там, набрать в рот воздуха и кричать двум работницам букшопа: «Экскьз ми, экскьюз ми!»

Прошлый раз играла я. В этот раз – папа. И он добыл математику! И даже записался в журнале на недостающий «Сайнс». Побежал отдавать его в класс, а тут хлоп! – все застыли как вкопанные, кто где стоял. Это после песни «Намо, намо…» в динамиках раздается гимн Шри-Ланки. Все стоят, и он стоит с учебником. Отыграл гимн, все побежали по своим делам. А в корпус папу не пустили. Говорят, скажите, куда передать, мы передадим. С таким трудом добытый учебник уезжает из папиных рук куда-то наверх, со старшеклассниками…

– Вроде я им объяснил все, что Эрик, секонд и.

– Эх, надо было Primary 2 Е говорить. Или просто – белому мальчику передайте, пожалуйста. Он же один белый в школе.

Посидели на веранде, посмотрели свой телевизор – каждый день там показывают природу. Иногда со скачущими белками, иногда с пасущимся на газоне варанчиком. Сегодня даже сняли на видео, как из тихого далекого шороха и серо-синей тучи приближается шум, и наконец с грохотом проливается на лужайку небесное ведро. А мы сидим и едим хрустики с йогуртом, заедаем папайей и я пью свой остывший кофе.

Я говорю:

– А скажи, что здесь дожди не такие унылые?

– Да, лайтовый вариант московской осени. Там у меня настроение прямо сильно портится, а здесь терпимо. Хотя все равно портится, и хочется уже поскорее, чтобы солнышко обратно вышло.

Потом оба позанимались каждый своим английским по приложениям.

Потом я пошла на кухню и надо готовить обед. Включила лекцию по ахимсе, порезала лук, положила в мультиварку дробленую пшеницу, которую мы назвали «булгур» для простоты и привычности. Супчик пошел готовиться, а лекция – все о том же, что идеи живые, и что божественные идеи только и ждут, когда ты наконец перестанешь брыкаться своим эго и станешь проводником божественного в этот мир.

Пришла идея нарисовать Юле мандалу, чтобы она быстрее устаканила свою новую жизнь. Юля – это еще один штрих меня, а ее муж – штрих моего мужа. И их сын – чуть помладше Эрика.

А еще пришла идея сесть и писать дальше свою повесть, пока варится суп и не сильно дергают на основной работе. На основной работе – Москва, и она отстает от нас на 2,5 часа. Это дает мне возможность проживать прекрасное тихое свое утро!

И даже время поискать, кто же такая эта сказочная Элизабет Гилберт с «живыми идеями». Оказалось, автор «Есть, молиться, любить…» А про идеи – в ее книге «Большое волшебство».

«…Идеи действительно живые, идеи действительно ищут человека, наиболее подходящего для взаимодействия, у идей есть осознанная воля, идеи действительно перемещаются от одной души к другой, идеи всегда будут стремиться найти самого быстрого и эффективного «проводника» (так же, как это делают молнии)».

Сходили за ребенком в школу. Поработала на одной работе – Доброй. Поработала на другой работе – корректором в небольшом рекламном агентстве.

Вечером помылась в душе на заднем дворе. Только в этом душе есть старенький накопительный подогреватель воды под навесом. Вечером там здорово – видны звезды, а облупленной краски на стенках – не видно. Но днем видно дерево бодхи, остроконечные крупные листья которого свисают с соседского участка прямо в нашу душевую. И можно сидеть на сером пластиковом стульчике у серой шершавой стены и смотреть на небо, дерево бодхи, пальму без листьев у соседа, в дырках ствола которой снуют туда-сюда дикие зеленые попугайчики.

И вот уже обычный наш день подходит к концу. Мы лежим всей семьей под балдахином. Привычно пахнет сыростью, слышно, как у соседей щелкают щеколды на дверях – такие же, как у нас. Я глажу спинку своему длинноногому худому лягушонку и шепчу:

– Как же я тебя люблю!

Он поворачивается, гладит меня по щеке и отвечает:

– И я тебя очень люблю!

Мы беремся за руки, и он засыпает. А потом засыпаю и я, уходя в свои миры, где какая-то другая работа, другие люди и другие города.

Слоны

Села рисовать вчерашнюю картинку. По треугольному миру шла семья слонов – впереди слониха, позади слон, посерединке – слоненок. И еще раз шла, по другой грани. И еще раз. А во внутреннем треугольнике поселились три черепахи. И вчера я все нарисовала им наоборот – передние руки с кулачками, а сзади длинные серпы плоских лопастей-ног. Посмеялась. Перерисовала.

И тут мне вспомнилась еще одна мечта. Когда мы сидели в Москве на оранжевом кухонном диванчике и выбирали виллу для коливинга. И я мечтала, что нарисую на ней деревянную вывеску: «Вилла черепаха». И покрашу стену в желто-зеленый. А когда мы все обустроим и повесим новогодние гирлянды на веранде, тогда только мы пригласим туда жильцов, с которыми нам хотелось бы поделиться этим милым и уютным пространством, наполненным любовью и желтым светом из дырочек плетеных абажуров…

Это было в сентябре прошлого года. И вот я сижу и рисую черепаху на вилле с зеленой стеной. А желтый умный свет муж привез сюда в апреле. За окном – вечнозеленый пейзаж, на календаре – снова сентябрь.

12 лет вместе

Вчера, 10 сентября, нашей семье исполнилось 12. Не отмечали. На улице шел дождь. А мы съездили в супермаркет и раскладывали продукты в холодильник. А на поджарке овощей у нас кончился баллон с газом. Впервые он продержался так долго – 12 килограммов газа хватило нам на 5 месяцев. Мы позвонили хозяину. Он позвонил кому-то еще. Через 20 минут в ворота въехал байк с новым баллоном и человек в дождевике молча занес его и вынес наш старый. Взял 3500 рупий и уехал в дождь. Мы продолжили готовить свой непраздничный ужин: ребенку картошка и сосиска, нам чипсы из вареной маниоки, порезанной как картошка-фри – соломкой. И еще нам с мужем овощная мулька из баклажанов и острого перца, очень похожего на болгарский.

А вечером Эрик зажег гирлянду, которую мы с ним покрасили еще месяц назад. Я научилась красить гирлянды акрилом еще в Москве, когда мы купили ярко-белую гирлянду и нам не понравился ее холодный свет. Тогда я намотала ее на два стула, как огромный моток ниток, и раскрасила лампочки в желтый, зеленый и малиновый. Та гирлянда так и висит в Москве. И мы включали ее по праздничным вечерам, или просто для поднятия настроения, когда Эрик еще был маленьким. А теперь – мы с Эриком раскрасили новую гирлянду, и вчера он зажег ее в нашем новом доме.

Вот так мы отметили 12 лет вместе – гирляндами, новым газом и еще сменили все три свои зубные щетки. К новому циклу готовы.

А вечером этого же дня я сижу на закрытой крышке унитаза, ребенок стоит передо мной, я чищу ему зубы и приговариваю: «Какой ты у меня хороший, какой красивый, какой умный. Ты знаешь, что ты для меня самый-самый и я тебя очень люблю». – И ты у меня самая любимая мама на свете, – отвечает он и обнимает меня за шею и гладит по щечке.

И вот это прямо самое теплое, самое приятное.

После влюбленности

Мы влюбились в эту страну. Мы решили жить с ней вместе. И на первых порах, как все влюбленные, прожили на эйфории, на гормонах влюбленности. Ах, эти милые бытовые проблемки, ах, это приятное хомячковое обустройство быта. Морковь нам казалась самой сладкой, картошка со вкусом детства, на манго я была готова молиться. И я кричала в эфир: «Ребята, это райский остров, здесь есть все для счастливой жизни!»

Но манго стало привычным, кокосовое масло – ежедневным и единственно возможным маслом для жарки, эйфория от свежего воздуха, океана и свежих продуктов прошла, а проблемки остались.

За стадией влюбленности в отношениях со страной наступил этап пресыщения. Словно спасительная пелена позитива все-таки упала с моих глаз, и уже было невозможно натянуть ее обратно.

Муж сигнализировал о своем дискомфорте сильно раньше – практически с первых дней. Я терпеливо пыталась адаптироваться и искать во всем что-то хорошее.

Например, я радовалась, как у них все умно устроено с вывозом мусора. Во вторник – только органика, в пятницу – переработка. Я старательно разделила переработку на несколько мешков – отдельно бумагу, отдельно пластиковые бутылки, отдельно тетрапаки. Несколько недель бегала за трактором и заглядывала в белые грязные мешки, которые болтались позади тележки. Каждый раз мне говорили – давай все сюда, наверх, в общую кучу, мы потом разберемся. Причем в пятницу кидали все без разбора. И пакеты с органикой, и переработку. Потом я успокоилась, и мы стали просто делить мусор на органику в ведро, и на переработку в отдельный здоровенный мешок.

Еще меня радовало, что у них были ценники на всех продуктах и не надо было торговаться до опупения, чтобы просто купить молоко и хлеб. Цены были одинаковыми и в маленьких палатках, и в больших супермаркетах. Правда, и выбор продуктов был везде одинаковым, но мы же про хорошее, да?

Мы каждый раз при переезде думали, что вот теперь-то точно будет лучше, а лучше все не наступало.

ЧАСТЬ 4
Повзрослели

Эрик валяется на черном мягком диванчике в гостиной. На обивке трещина, но мы купили зелененький пледик, и нам стало уютно и тепло в доме с белыми стенами и белой плиткой на полу. «Это как дети любят плюшевые игрушки, так и взрослые любят плюшевые вещи, им становится уютно в доме». Эрик валяется, я сажусь и глажу его по коленке, которая болит. Говорю:

– Может, у тебя болит, потому что и у меня левая коленка болит?

– Это почему?

– Ну, хоть ты и полностью из папиного сперматозоида, но родился из моего животика. Представляешь, ты там 9 месяцев во мне жил. Мы с тобой сильно связаны.

– Веревкой, что ли?

– Были и веревкой. Пуповиной.

– Мам, а почему я не помню, как я в животике жил?

– Ну все дети забывают, и ты еще там не видел ничего и не дышал.

– А как я ел?

– А вот через веревочку в пупочке. И лежал ты там вниз головой.

– Как? А разве я не ножками вылезал вперед?

– Нет. Ножками не так удобно, как же тебя тащить за ножки? А там, где голова вышла, там и все остальное пролезет.

– Мам, а тебе не было больно?

– Знаешь, котеночек, вот именно когда голова лезла – совсем не было больно. Организм он мудрый, он – раз! – и отключил боль. Больно было в спине, когда схватки были.

Мимо проходит улыбающийся папа.

– Да, и я маме спину массировал.

– Да, папа мне помогал. А до рождения папа клал руку на животик и разговаривал с тобой. А ты слушал.

– А я ему что-нибудь отвечал?

– Нет, ты же говорить тогда еще не мог. Только плавал там и палец сосал. Мы на УЗИ видели. Лежит и палец сосет.

– Плавал?

– Да, ты думаешь, почему все так любят воду? Потому что все вспоминают, как в животике было хорошо плавать.

– Мне кажется, что мне там не очень нравилось плавать. Я нырять боюсь.

И тут я вижу белый дым из кухни и горелый запах.

– Аааа, котлеты-то сгорели, пока мы с тобой болтали!

И я убегаю спасать тыквенно-чечевичные котлетки и кухню. А так бы болтала и болтала, очень мне нравится просто болтать с ребенком.

А готовить не очень. И еще быть стволом родового древа – тоже не очень. Постоянно хочется сбежать и просто рисовать, сидя на полу в гостиной, у того самого черного диванчика. Хочется вставать с мыслью, каким цветом сегодня продолжать мандалу, а не что приготовить на обед и не забыть купить тетрадку ребенку к завтра…

Хочется быть ребенком и с ребенком, и творить. И тогда папа говорит, что мы с Эриком два ребенка. И разбрасываем свои игрушки, и отвлекаемся от дел, и не хотим делать то, что нам не нравится, а нам лишь бы дурачиться.

А иногда мне кажется, что папа с Эриком тоже как два ребенка. Когда муж наорал на ребенка и говорит мне:

– А чего он не может не орать, а сказать нормально?

– Ну, пап, ему 6, а тебе 45. Вот почему он еще не научился контролировать свои эмоции, я понимаю. А вот почему ты не можешь не орать, а говорить спокойно, вот это у меня вопрос. Будто ему 6, а тебе 7. И вы – как два мальчика, которые обижаются друг на друга.

Мальчики-мальчики. На самом деле все мы взрослеем. Эрик вынужден взрослеть просто семимильными шагами.

В ноябре ребенок приехал к океану в нарукавниках с Маккуинами и с боязнью нырять. Потом в бассейне пробовали без них и просто держать под живот. Потом купили ему очки, он сам их выбрал и просил, но он отказался в них плавать. И я продала их.

В бассейне в Малайзии в июне он уже поплыл самостоятельно. В августе во время поездки в Анурадхапуру, древнюю столицу Шри-Ланки, в отельный бассейн пришла группа школьников в плавательных костюмах, очках и шапочках и вроде как с тренером, а родители с мотошлемами разместились на стульчиках под навесом. Мы, конечно, были в шоке, но состояние шока от страны уже стало привычным, и мы просто вылезли из бассейна и ушли. Хотя тренер говорил нам: «Вы нам не мешаете, купайтесь, купайтесь, мы тут с одной стороны потренируемся». А в сентябре в школе в расписании поставили бассейн. В обязательном порядке. И мы уже примерно представляли, как выглядят занятия. Мой ребенок да никогда не сможет надеть шапку (ааа, волосы больно!), очки (я утону, не умею, боюсь), костюм (неудобный, жмет, велик, мал, царапается, молния плохая)… Господи, мой ребенок не умеет делать самолетики в 6 лет и завязывать шнурки. Мне стыдно, на мне загорается вывеска: «Я плохая мать». Наверное, такая же вывеска загорелась и на папе, и мы взялись за дело.

Один раз Эрик посидел рядом с учительницей и посмотрел, как дети плавают, поэтому мы хотя бы имели представление, что нам покупать. И несмотря на протесты Эрика, что он никогда не сможет нырять, и прыгать в бассейн с головой, как все прыгают, забрались на байк и поехали покупать принадлежности. Пусть хотя бы сидит с учительницей на скамейке в костюме, как все.

Он выбрал синий костюм с желтыми полосками.

– Ни у кого желтенького нет, я буду выделяться.

И на очередных выходных мы поехали обновлять костюм в бассейн в Велигаму. Он даже научился надевать шапку сам и не орал. Так, осталось уговорить на очки. Папа ушел на спот, посерфить, а мы с Эриком пробовали надевать очки, чтобы «вот придет папа, а мы ему покажем, как Эрик умеет». Надел, заорал, сняли, снова надел, постоял лицом в воду, не умер, снова снял. А потом пришла девочка Тася 6 лет и стала кидать ракушку в воду, а он доставать. В очках. В общем, когда пришел папа, ребенок уже не боялся очков и воды и просил купить ему «Майнкрайт», потому что Тася играет в него на планшете.

В понедельник ребенок ушел на физкультуру. Пришел и говорит: «Мама, папа, я плавал сегодня с доской, лицом вниз, как все. Мне понравилось». У нас отвисла челюсть, мы думали, что еще месяц он будет ходить и смотреть.

А я почувствовала, что повзрослела через несколько дней. Когда у папы затренькали сообщения на телефоне: «Ваша покупка оплачена. $40». И еще одна. И еще. Переглядываемся, понимаем, что карту сперли. «Блокируй карту!» – кричу.

– Тут какие-то игры покупают. Три игры купили. Если я ее заблокирую, мы останемся без зарубежной карты!

– Ну писец… – выдыхаю я. – А какие игры?

– Какие-то машинки.

– А не мог Эрик что-то скачать?

И мы бежим к ребенку, у которого как раз сейчас сеанс игр на его телефоне. Мы сами разрешаем ему играть час в день. Но скачивать новые игры запретили, потому что не сможем проследить, где ему еще рано, а где нет. И вот тут выясняется:

– Ну, мне было скучно в старые играть, и я на рекламу нажимал и скачивал каждый день. Сегодня скачал две новые.

Я бегу читать, как отменить покупку. Мы находим форму, заполняем и ставим на его телефон родительский контроль. После этого я сажусь перед ребенком и очень серьезным спокойным тоном произношу:

– Так, ребенок, кричать мы тебя не будем. Но наказать тебя нужно. За то, что без спроса скачивал и врал. А мог бы попросить, и я бы тебе скачала новые, под моим присмотром. Чтобы ты запомнил, что так делать не надо, мы лишаем тебя игр на 4 дня.

– А сладостей тоже не будет?

– Ну почему же, сладости тут ни при чем. Сладости у нас после еды, а с едой ты ничего не натворил.

– А мультики вечером?

– И мультики будут. И даже аудиосказки можно слушать. А вот игр никаких, пока нам не вернут деньги.

И вот для меня это был момент взросления как родителя. Прямо на целый уровень.

Ребенок испугался так, что боялся даже заикнуться об играх еще неделю. Потом мы стерли новые, нам вернули все деньги, а еще через несколько дней он снова стал просить «Майнкрафт». И за то, что он начал слушаться меня и учить английские слова к пятничному диктанту я скачала ему бесплатный аналог «Майнкрафта», такой, где можно бегать и строить. Чтобы не было как с первыми очками для плавания или с детскими секциями, когда мы платили, а он стоял в дверях детского клуба в распор и орал, что не пойдет. Или в 5 лет ходил на занятия гимнастикой и пропускал упражнения. Кувыркаться – боюсь, под веревку лезть – не могу. «Тренер сказал, что это змея и надо под ней проползти».

В общем, мы с ним повзрослели. И он даже пошел на онлайновый английский в «Фоксфорд». Это ничего, что орет и затыкает уши, когда включают приветственную песенку. Ну, сижу рядом с ним и выключаю звук. С каждым разом выключаю все меньше. А через 5 занятий утром готовлю ему блинчик на кухне, а он сидит и тихонечно поет: «хелло, хеллооо»…

Змея не змея

Столько живности мы не видели до этого нигде. В Велигаме мы смеялись над Аюбованом, когда он читал в чате Хиккадувы про огромную змею, и каждый раз закрывал окошко в туалете, чтобы не заполз скорпион.

– Саш, ну что ты читаешь всякие ужасы. Ну нет у нас здесь никого, кроме обезьян.

Но он боялся работать за каменным столом на участке, потому что ноги его стояли на голой земле. И какая уж тут работа, когда только и думаешь, что кто-то укусит.

В Матаре и мы перестали ходить по участку босиком. Нас отрезвила от нашего эйфорического «да ладно, никто здесь не укусит» сильная и неожиданная боль в ступне. Муравьи. Большие черные муравьи кусали так, что взвывал даже муж. Боль была острая, потом немного отпускало, а потом еще раз болело. После этого от каких-то муравьев 3 дня могло быть опухшим и чесаться, а от каких-то проходило быстро. И еще тут жили кусачие малыши муравьи. Совсем почти невидимые, но бесчисленные. Они жили своей жизнью на бетонной тропинке рядом с воротами, а я как-то пошла смотреть, не видно ли варана на крыше, и вдруг ногам стало больно. Посмотрела – а на них полно муравьишек.

Еще не успев разобрать вещи, муж уехал в приключение по смене паспорта в РФ. И мы с Эриком остались здесь одни. Мы раскладывали на земле коврик и лежали на участке. А однажды у нас на чердаке завелся варан. Что это варан я определила по его когтистой лапе, свисающей из дырки между потолком и стеной. И тут мне показалось, что варан застрял. И написала хозяину, чтобы он пришел и спас его. Я послала хозяину фото. Он приехал с хозяйкой.

Я говорю:

– Там big monitor!

А хозяйка улыбается и говорит:

– Да нет, это небольшая игуана, – и показывает на руку от пальцев до локтя.

Ну что ж, не поспоришь. Хозяин забил дырку, чтобы варан точно не упал на кухню и ушел.

А я вспомнила, что и белки у них не белки.

Еще в прошлый приезд мы видели этих белок, игривых милашек, способных бегать по отвесным заборам с бешеной скоростью. И тогда местные упорно переводили их как «бурундук». Туристы искали фото в гугле и там точно было написано, что это белка. Локалы не слушали никого и говорили, что это бурундук.

В общем, к белке не белке добавился еще и варан не варан.

Паук не паук появился у нас еще в Мириссе, но там мы не выясняли его название. А вот когда мы проходили с ребенком названия насекомых, оказалось, что это не паук, а фрин – паукообразное, но не паук.

А через неделю после забитого на чердаке варана, который продолжал шуршать и возиться там, у нас на участке появилась змея не змея.

То есть это была абсолютно нормальная двухметровая змея, которая ползла вдоль забора по нашему участку. И Эрик бежал ее смотрел, а я кричала на него: «Стой, близко не подходи». Змея мощным мускулистым серпантином устремилась к дырке под воротами и узмеилась на улицу. Мы подождали немного, открыли ворота и пошли смотреть, куда она поползла. Вдруг к соседям, а там дети.

У соседского дома стояла бабушка, а потом вышла женщина с малышом лет трех на руках.

Я говорю:

– Змея, вон туда поползла.

– Змея? Какая?

– Большая, серая.

– А, эта? Не, это не змея.

– Как не змея? Вот фото.

– Нет-нет, это не змея. Она не укусит. Она ест… этих. как их там по-английски… лягушек.

Я послала фото хозяйке. Она ответила:

– Да, она и раньше приползала. Я ее боюсь. И всегда закрывала входную дверь, когда была одна дома с детьми.

Опыт

Я чувствую, как становлюсь сильнее и устойчивее. Будто внутри нарастает какая-то мышца, способная удерживать меня в тех случаях, когда раньше я бы уже трепетала листвой и клонилась хлипеньким своим стволиком. Год жизни на Шри закалил меня, и нет, не сделал бесчувственной, а в какой-то момент внутри вызрела несгибаемая любовь к окружающим. И к далекой маме, и к близкому мужу, и к тем, кто раньше бы обидел меня, задел, а сейчас – только понимание того, что у них нервы на пределе, у них стресс или заблуждения, и это не повод обижаться, а повод любить и желать изобилия и процветания каждому, кто не может прислать мне донейшен или сделать репост. Если у них жадность или принципы – пожалуйста, люди, будьте счастливы. Если бедность – будьте же богаты и счастливы. Если грустно – пожалуйста, будьте счастливы все равно.

Самое сложное – любить не в онлайне, а в реальности. Любить того, кто кричит на тебя, что он так больше не может и разведется со мной. Он ходит и собирает рюкзак, чтобы ехать по текущим делам. Да, хорошо, разводишься, я слышу, не забудь взять плащ от дождя.

– Я сам знаю, что мне брать, не указывай мне.

– Я забочусь о тебе и напоминаю.

Любить того, кто звонит с дороги и просит прощения. Это даже тяжелее, ибо противно. Ему противно за свое поведение. Прощать орущего и прощать просящего. В итоге все выяснить.

И не выдержать на следующий день. Сидеть и выплакивать все-таки свой стресс и обиду на заднем дворе на заляпанном краской сером пластиковом стуле. Смотреть на наш облупленный уличный душ и дерево бодхи с соседнего участка и реветь. И желать, чтобы мужу было хорошо, даже если он будет один.

В итоге все выяснить и помириться… И все это и есть любовь. Та самая, которая за влюбленностью. А вот к стране – все-таки она не случилась.

Люди

Страна – это прежде всего люди. Жизнь для меня вообще это прежде всего встречающиеся на пути люди. Нам за год жизни на Шри-Ланке повстречалось много колоритных и ярких людей, начиная с наших хозяев: велигамского дедушки с сыном доктором в Коломбо, бабушки Индры с внуками в Италии и бойкого 50-летнего морячка Лалита.

Лалит был нашим хозяином 7 месяцев. И когда мы столкнулись с ним на улице, когда искали новое жилье рядом со школой, он отлично шпарил на английском. На нормальном английском.

– Откуда язык знаешь? – спрашивали мы, когда он показывал нам дом своего друга на той улице, где мы искали жилье.

– О, сейчас я отельер, вон у меня хостел и вилла для сафари. А вообще я матрос, я ездил на корабле по всему миру. 70 стран.

Мы думали, что он заливает. Ну и что нам было за дело до этого морячка.

А потом мы реально обнаружили и фотки его молодого и длинноволосового, и сувениры со всего мира. На веранде, на входе в виллу, висел большой старый штурвал, а на плитке была выложена роза ветров.

Когда мы приехали, Лалит встречал нас с молодой женщиной. И я не могла понять, то ли дочь, то ли молодая жена. Дилини оказалась жена, и ей было 40, но выглядела как пухленькая миловидная девочка. Дилини была теплой и глупенькой. Схватила нашего ребенка (нет, мы так и не привыкли к тому, что все ланкийцы пытались потрогать его на улице), так вот схватила и начала кружить по комнате лялечку. В лялечке было 20 килограммов, а Дилини после этого пошла делать операцию по удалению кисты в маточных трубах. Лялечка сработал катализатором. И вместо того, чтобы оплачивать обучение их двоих детей в университете Коломбо, часть наших денег ушла на ее операцию.

Лалит присылал нам фото Дилини в палате, приносил чеки. Ланкцийцы очень любят показывать любые чеки. Дедушка показывал нам, сколько заплатил за ремонт машины, а Лалит бегал с чеками за лечение. А потом еще и присылал, и приносил распечатанные фотографии самой кисты. Фотографии были формата А4, любовно собранные вместе с чеками в отдельную красивую папочку. Мой муж вежливо говорил «спасибо, не надо», отворачивался, бледнел и старался не падать в обморок. Ему становилось плохо от одних только разговоров про медицину.

Так вот Лалит. Когда он был совсем юным и сильным ланкийцем, он сел на корабль и уехал зарабатывать деньги. Слал их маме, а она строила дом. Тот самый дом, в котором мы сейчас живем. Мы нашли альбом со старыми фотографиями. Вот на фото закладывают фундамент. Человек 20 собралось с лопатами и чешут репу, как разметить территорию колышками и веревочками.

С тех пор ничего не изменилось.

Работнички все так же приезжают и чешут репу, только теперь они важные и ходят в касках. К нам так приезжали проводить оптоволоконный интернет. Весь день трудились, приезжали уезжали, кому-то звонили, приезжало начальство, уезжало. В итоге натянули проводок прямо под пальмой, с которой листья падают так, что могут убить корову, сломали гардину и криво повесили роутер.

Дальше шла фотка Лалита с длинными волосами, стоящего на палубе корабля.

Дальше был Лалит со старшим братом. Брат живет, кажется, в Германии. Тоже присылал денег на лечение Дилини.

В общем, плавал Лалит, строил, дрелил, колотил, таскал тяжести, а потом какая-то травма руки у него случилась, и он вернулся домой. Дом как раз уже был достроен – они тут люди умные, зачем ломать старое, можно пристроить новое к старому бабушкиному. Так мы и жили в этом новом доме, где было две кухни. На новой кухне – плита и газовый баллон, но нет воды. А за дверью, на улице – раковина с двумя краниками с холодной водой и старая печка с летучей мышью. От старого дома остался еще облупленный загончик для душа на улице с бетонной нишей для стиралки и кабинка туалета с деревянной дверью.

Дилини говорила:

– А мне нравится мыться на улице, тут небо видно.

Ну и нам «нравилось», потому что без вариантов. Нагреватель воды был только здесь. На заднем дворе. А в доме был туалет с унитазом, душ с холодной водой и раковина. И когда мы купили себе новую стиралку, старая у них так и не починилась, то поставили ее в доме. Но мыться ходили на двор. И смотрели то на соседское дерево бодхи с широкими листьями и заостренными кончиками, то на самодельных воздушных змеев, реющих высоко в небе.

Так вот Лалит. Он уже не мог стать типичным ланкийцем, он уже ходил в джинсах, и мы ни разу не видели его в саронге (и даже следа саронга в доме не было, у Дилини было сари, и она один раз замотала меня в него, было весело, сфоткались, поржали, что если я так в школу приду за ребенком, все упадут). Лалит сдавал хомстей – комнату на этой вилле, и гости к нему приезжали европейские. И он реально старался делать все сам и быстро, и ругался на ланкийцев за их лень и несообразительность. Но Лалиту было 50, и он бегал по палубе жизни как угорелый – на автобусе до виллы для сафари, к нам на пальму за кокосами, на велике, на байке, чинить машину, продавать машину… Лалит когда-нибудь сдуется, а Бивин – толстенький доброжелательный ленивец лет 24 – совсем не торопится бегать вместо папы. Бивин хочет уехать учиться на баристу в Австралию, а вообще было бы здорово не работать, а смотреть видосы в телефоне и есть карри, которое приготовила мама с утра на весь день.

Дилини так и готовила. С утра не жарко (а у них на кухне нет ни кондея, ни вентилятора), и она мелко-мелко стругает лук, чеснок, морковку, сидя на краешке стула у нелепо большого деревянного стола, накрытого клетчатой тряпочной скатертью с прожженной дыркой. На кухне нет окон, и там постоянно горит электрический свет. Дилини режет овощи и варит карри и отдельно рис.

– Холодильник работает?

– Работает, работает, – убедительно отвечала Дилини, когда мы заезжали.

Я открыла дверцу и проверила, что свет в нем горит. Потом оказалось, что держит +15. В морозилке. Этот «работающий» они увезли к себе в хостел, куда они переселились, отдав нам свой дом целиком. А мы купили себе новый холодильник. Они потом приходили в гости, гладили его как родного. Мы предлагали его купить у нас в счет последнего месяца. Они подумали-подумали и выбрали деньгами, а мы продали купленные нами стиралку и холодильник в отель за Велигамой.

Лалит и Дилини – белые вороны на всей улице. У них есть книжный шкаф. А в шкафу – книги. Есть рецепты на ланкийском, есть книги по йоге и медитации, много словарей, есть французские (остались от трех мужчин из Швейцарии, которые снимали виллу 5 лет и приезжали работать по устранению последствий цунами) и на английском.

А в алтарном шкафу, где у дедушки стоял будда на стеклянной полке, у Лалита – сувениры со всего мира и флажки с американским флагом. Будда у Лалита тоже есть, но уж раз Будда, то по-крупному. Будда вообще в центре всего дома, как бы в своей отдельной комнате с колоннами и без стен. Над огромным белым Буддой в потолке сделано отверстие для солнечного света (это ничего, что ящерицы и комары, но зато он реально будто светится). Пол в этой комнате – это декоративные плиты в форме деревянного мостика, ведущего к алтарю, вокруг которого по квадрату белые камни на земле, а по контуру мелкие черные камушки.

Черные камушки я клала в красный пластиковый тазик порциями и носила мыть на задний двор. Черные камушки были все в длинных волосах Дилини и в жирной пыли за те 20 лет, которые они здесь лежат. Черные камушки я героически перемыла все и бережно положила обратно.

Но это была, как обычно, плохая примета. Когда я решила, что мы остаемся в Мириссе и помыла окна на двух этажах виллы, мы уехали. Во второй раз жизни у дедушки в Велигаме мы решили, что останемся там на все несезонное лето, купили молоток, гвозди, рулон зеленой сетки от комаров, завесили все окна. И – уехали.

В этот раз мы уехали в Анурадхапуру, в древнюю столицу Шри-Ланки. Но там, сидя в отельчике на комфортной веранде с быстрым интернетом и читая тексты, я серьезно замечтала уехать во Вьетнам. Будто чтобы отлипнуть от страны, нам нужно было немного сместиться в пространстве. В Анурадхапуре я еще раз дала шанс ланкийцам. С медициной мы все уже поняли в Матаре, когда пытались сводить ребенка к зубному по страховке, с визами и департаментами – в многочисленных поездках в Коломбо. Мне оставалось протестировать две вещи – парикмахерскую и салон красоты. В столице, где улочки все так же были без тротуаров, но были более тенистыми из-за больших деревьев, в тенечке мы увидели модный салон с ножницами. Было видно, что барбер был ученый. Он научился стоять в красивых элегантных позах с разных сторон от клиента с ножницами в руках. Барбер считал себя неотразимым и квалифицированным. Я заплатила и ушла. Покороче он мне сделал, можно было бы сделать это быстрее и проще, но прическа стоила денег, и он эти деньги отрабатывал.

Вообще с ланкийцами это часто бывает – они думают, что они крутые. Что дом у них в отличном состоянии и стоит тех денег, которые они за него ломят, что они знают английский (они друг с другом в департаменте говорят на английском и как-то понимают друг друга, при этом мы их произношение в упор не можем понять). Почему-то у дедушки «у меня сын доктор» и сам сын «я доктор и живу в Коломбо» – это будто они оба президенты. И вот если вся страна из президентов, то кто ж у них должен работать? Мы не против уважаемых людей, мы можем уважать всех за то, что они сами себя уважают, но обычно уважают за что-то, а мы ничего необычного в том, что у людей есть профессии и они работают на своей работе, не видим. А они видят.

Уважаемые дамы из департамента наливают себе воду в стакан из квадратных стеклянных бутылок от заграничного вискаря. Уважаемые тук-тукеры наливают в такие же бутылки запасной бензин. Уважаемые учителя серфинга важно поправляют свои прически из афрокосичек и фенечки. На тук-туках надписи: Proud of nation.

Важная дама из Департамента иммиграции, которая послала меня… на визаран, была не только важна, но и презрительна. С лицом: «ну-ну, знаем мы, какие вы все мафия, визу они студенческую захотели, ребенка в школу для этого запихнули»…

– Кто вам дал энтри визу? – играя авторучкой, допрашивает.

– Э-э-э, как кто? Ваш департамент и дал. Мы все сделали по вашим правилам. Выехали, оплатили, заехали, оформили медстраховку в департаменте здравоохранения, заполнили анкеты… Где и что мы сделали не так?

– А кто вас троих пустил?

– В смысле?

– Один студент – один опекун.

– Так мы письмо привозили от школы на двоих родителей, и оплачивали за всех троих, нам раньше нельзя было сказать?

– Один студент – один опекун.

– Допустим, муж опекун, а я тогда кто ребенку? Турист?

– Да, турист. Вам надо вылететь и влететь снова по туристической визе.

Когда я той же ночью спала в массажном кресле аэропорта в Куала-Лумпуре, рядом не было уважаемых ланкийцев, а первый же уважаемый пограничник на влете на Шри-Ланку влепил мне штамп в паспорте 30 дней вместо 180 оплаченных по е-визе. Поражает другое – что можно запросто выйти обратно через его будку, сунуть ему паспорт и сказать – пиши 90. И он недовольный, но пишет.

Осенило

А недавно меня осенило про ланкцийцев, когда я досмотрела «Бог богов Махадев» до 400-х серий. Когда Равана, царь Ланки, расхаживал по экрану и хитро крутил ус, и когда рычал: «Поклоняйтесь мне, а не Махадеву!» Если жители Ланки его подданные и потомки, то видимо ничему их ведические истории не научили, а вот зов крови остался. Те же невидимые усы и демонические золотые рога на шлеме торчат из-под саронгов.

В общем, уважаемый таксист довез меня до уважаемого отеля в Коломбо, где меня ждали муж и ребенок, и мы прожили те самые 180 оплаченных такими кровями дней. А в следующий визаран я планировала либо в Таиланд на випассану, либо в Индию в храм Саи Бабы, а в итоге мы собрали все свои вещи, бросили ланкийскую интернешнл-школу, где ребенка пинали ботинком под столом и били по голове уважаемые ланкийские однокласснички, и не вернулись в эту страну.

И опять из «Махадева»:

«Люди не должны всегда ждать помощи богов. Они должны научиться стоять за себя сами и делать свой выбор».

С Лалитом и Бивинчиком, несмотря ни на что, мы прощались как с родными, когда садились в машину к Джанаке. А Дилини мы не увидели, она улетела в Индию ухаживать за белым туристом. С Дилини уехала и ее хрупкая скромная дочка, не доучившаяся на программиста в Коломбо. Они вместе будут ухаживать за белым целый месяц, пока он находится на аюрведическом лечении. Дилини с дочкой забегали за вещами и выглядели счастливыми. Впервые за границу. И может быть даже привезут денег, которые текут сквозь пальцы и их становится все меньше.

Нищета

У всей страны нищета. И даже если у кого-то появляются деньги, то они реально куда-то утекают… Когда мы приехали и они ради нас съехали из своего дома и сдали его нам, то у них уже драгоценности были заложены в ломбарде и на них дети учились год в университете. Потом на Бивина уже на хватало, а училась одна дочка. Ей даже купили макбук для учебы. Она уехала учиться в сентябре, а в октябре звонит мне по видео Дилини и плачет. Спрашиваю:

– Что случилось?

– У дочки ноутбук украли.

– Где украли? В автобусе?

Она только что приезжала домой на междугороднем автобусе из Коломбо. И уехала обратно.

– Да нет, в ее комнате. Она к нам поехала, а ноут в тумбочке своей оставила. Приезжает – ноута нету. Пишем заявление, конечно, но никто ничего не видел и не знает. Она думает, что это ее соседка, мусульманская девушка, она одна там была в комнате, пока остальные уезжали, но та не признается.

И я представляю растерянную хрупкую, кажется, Нели, дочку Дилини, которая сидит в расклешенных джинсиках на своей кровати в общежитии и рыдает.

Деньги утекают на Шри-Ланке у всех. У нас утекло на визу, на школу, на учебники и форму для 1 класса, на еще раз школу и учебники и форму для 2 класса, а вступительное фи за 5 лет обучения нам так и не отдали, понятное дело. Когда мы уже уехали, школа просила у нас деньги за новогодний костюм гнома для Эрика, хотя у нас не спрашивали, надо ему заказывать этот костюм или нет.

Еще у нас утек целый байк. Рычалку «Энторга» мы продали тому самому Равинду, на которого этот байк и был оформлен официально. Равинду даже отдал нам 30 тысяч рублей из 120. И пообещал, что вернет остальное, когда будет сезон, и он сможет его сдать в аренду.

Мы приезжали к Равинду несколько раз и не узнавали ту улицу, которая когда-то была нашей. Целых два раза была. А теперь там, кроме Равинду, все было не узнать. Дедушкин дом стоял пустой. На воротах, обмотанных крупной цепью, висели телефоны для ренты. На дворе одно из посаженных деревьев не прижилось. То, которое дедушки вначале посадили под бельевой веревкой. И в земле осталась лунка.

А вот дом мистера Нила было совсем не узнать. Дом стал виден из-под челки, которую убрали с его древнего лба. При жизни его фасад был скрыт сенью огромного дерева. Теперь же посреди двора белел огромный пень. Мистер Нил словно и был этим деревом, стволом родового древа. А теперь от него не осталось ничего.

На дворе сидели две незнакомые женщины средних лет и разводили костер на кокосовых скорлупках. Не было ни жены мистера Нила, ни сына с золотой цепью на крепкой шее. Мы не стали расспрашивать Равинду, но эта сторона улицы выглядела пустой и унылой, как челюсть, из которой выпали коренные зубы.

На этой стороне улицы на соседнем от отеля Равинду заброшенном участке стояла корова и жевала ничейную траву. Корову приводили сюда утром, а вечером забирали.

Через полгода мы писали Равинду: «Как у тебя дела, когда нам что-то получится отдать?» Он отвечал: «Сейчас не могу. Строим второй этаж, расширяем отель». Так прошел еще один сезон. Потом было: «Ну как, бро? Теперь появилось, что нам отдать? Может, ты продашь байк и отдашь нам деньгами?» Через несколько дней молчания ответ был таким: «Друг, брат, я все отдам, но продать я его не могу, так как его у меня нет, я отдал его банку в залог за кредит»…

Мы прощаем страну и людей, мы понимаем, что там вообще все живут в какую-то кукурузу, но дай им бог быть живыми и быть может когда-то чуть счастливее, чем они сейчас.

Быть живым

Быть живым – это ценно, и эту драгоценность нужно беречь. И все эти вещи понимаешь, только когда тебя моет и крутит в океане жизни.

Еще одна история со Шри рубцом легла на сердце, и я не могу ее забыть.

Однажды Эрик пришел из садика – он тогда еще ходил в садик – и сказал:

– Мам, у меня сегодня зуб выпал!

– Вау, как же это?

– Ну я играл, упал лицом на диван, а он вывалился.

– Ну наконец-то! Поздравляем! Зуб-то принес?

– Не, я его Роме подарил.

– Как подарил? Это ж первый твой зуб.

– Ну, захотелось.

Роме было 4 или 5, он был хулиганистым мальчиком, дрался и кого-то укусил. Он не был другом Эрика, но и не обижал его. Мы видели, как Рому привозил в садик на байке папа. И забирал всегда папа.

Как-то в чате садика одна мама попросила финансовой помощи для русской девушки, которая попала в аварию на байке, и ей нужны деньги на лечение. Я про эту историю уже читала в других чатах и из нее поняла, что в начале сезона какая-то девушка «размоталась» и лежит в больнице. И что у нее есть сын Рома. В общем, я как-то соединила имя ребенка, папу, который возит ребенка в сад, и молча денег перевела. А другие мамы в чате начали спрашивать:

– Да это развод опять какой-нибудь. Кто знает эту девушку лично?

– Я знаю, – написал папа Ромы. – Это моя жена. Мы решили переводить ее в платный госпиталь, в бесплатном ей не становится лучше.

Здесь же в чате наша ланкийская воспитательница стала писать с переводом на русский:

– У меня брат работает в бесплатном госпитале. Я могу спросить у него. У нас очень хорошее лечение в бесплатных клиниках, не надо в платную.

А через 5 дней по всем чатам прошла новость, что собирают деньги на похороны. Приехала ее сестра, они распродавали здесь вещи и уезжали в Россию. Рома в садик ходить перестал. А я до сих пор плачу, я не могу себе этого представить, в меня просто не влезает дикая мысль о том, что Рома в 4 года поехал на зимовку с мамой, а вернулся без мамы.

Если на Шри-Ланке непременно что-то нужно оставить, то пусть лучше это будут деньги!

Прощание

Джанаку мы нашли на сервисе-агрегаторе по поиску трансфера в аэропорт. Он жил в Галле, и первый раз муж заказал машину, когда ездил в Москву в апреле. А потом – когда прилетел обратно. Джанака говорил на английском. И даже применял времена!

Я познакомилась с ним, когда мы возвращались с визарана из Малайзии всей семьей. Джанака выглядел как индийский инженер. Средних лет, в темной клетчатой рубашке, с усами, он курил у своей машины и пил «Нескафе» из маленького стаканчика. Руки с тонкими пальцами были артистичны и лежали на руле как не на своем месте. Он водил хорошо, и было видно, что ему нравится водить машину, но он не был водителем. И это тоже было видно с первого взгляда.

Я любопытна и не скромна. Мужа бесит, когда я могу вот так беспринципно лезть к людям с вопросами. Будто я деревенская простушка без образованиев. И моя деревенщина с заднего сиденья полезла:

– Джанака, а вы, кроме водителя, где-то работаете?

– Да, я вообще водителем работаю как на второй работе. А на первой я – учитель. В школе.

– А что вы преподаете?

– А вы как думаете?

– Думаю, ланкийский.

– Верно. И английский тоже.

У Джанаки в машине пахнет нафталином. Белые шарики нафталина для меня прямо устойчивый запах цивилизованной Шри. В Коломбо в апартаментах в кондоминиуме на высоком этаже и с видом на весь город был такой же запах. На столе стояла баночка, мы открыли ее, а там – шарики, в качестве ароматизатора.

Джанака улыбался и рассказывал:

– На одну зарплату в школе – не прожить. Платят совсем мало. Мой друг имеет отель и дает заказы – то привезти, то увезти туристов. Ну я и вожу. Детей я люблю, и учить люблю, и предметы свои люблю, но денег нет. Еще я раньше работал волонтером, сейчас нет. Надо кормить семью, у меня дочка. Вот и вожу. Хорошие люди бывают, вот как ваша семья».

Так мы и уезжали. За стеклами шел тропический дождь – быстрый и сильный, под ногами у пассажиров шуршали заботливо подстеленные газетки и пахло нафталином.

Было грустно. Еще и потому, что по стеклу вместе с дождем текли наши мечты, которые оказались иллюзиями.

Прощай, Шри!

С самыми наилучшими и теплыми пожеланиями, твои мы.

Ноябрь 2022 – апрель 2024, Шри-Ланка – Вьетнам