Kitobni o'qish: «Два сапога. Книга о настоящей, невероятной и несносной любви»

КНИГИ, КОТОРЫЕ ВДОХНОВЛЯЮТ

1. Попутчица. Рассказы о жизни, которые согревают

Часто ли вы встречаете чудеса в повседневной рутине? Автор этой книги Ольга Савельева делится невероятными историями из жизни ‒ о том, как сделать наш мир лучше и наполнить каждый свой день смыслом и добром.

2. Апельсинки. Честная история одного взросления

Книга Ольги Савельевой – удивительная история взросления маленькой девочки, которая превратится во взрослую женщину прямо на ваших глазах. Искренние рассказы о непростых взаимоотношениях с родителями и о собственном опыте материнства не оставят вас равнодушными.

3. Ты поймешь, когда повзрослеешь

Потеряв отца, Джулия устраивается психологом в дом престарелых, чтобы спрятаться от своих проблем и разобраться в себе. Её история ‒ это долгий путь к душевному исцелению, который покажет вам, как поверить в себя, перестать цепляться за прошлое и начать новую полноценную жизнь.

4. День, когда я начала жить

Домохозяйка Мари решает порвать с угнетающей рутиной и отправляется увлекательное путешествие вокруг света. Вместе с ней вы поймете, чего хотите на самом деле, и узнаете, как расстаться со старыми привязанностями, избавиться от страха и вырваться из замкнутого круга повседневности.

* * *

Посвящение

Это посвящение должно было быть совсем другим.

Нежным и трогательным.

Но пять минут назад мы с тобой поссорились. Вот на пустом месте. Ты сказал, это ерунда, про то, что мне важно, я воскликнула: «Это не ерунда!» – и вот уже через минуту я из уютной сексуальной жены превращаюсь в склочную бабищу где-моя-скалка-и-бигуди.

Полыхая возмущением, я ухожу в другую комнату и хлопаю дверью.

Мой телефон прыскает письмом. Письмо от редактора, мол, Оль, а посвящение к книге будет?

«Будет! – гневно пишу я. – Будет вам такое посвящение!!!»

Ну так вот, дорогой мой муж.

Миша.

Эту книгу я посвящаю тебе.

Любить тебя очень сложно. Иногда даже, чтобы любить тебя, приходится на минутку разлюбить себя.

Но что бы ни происходило в нашей общей жизни, какую бы гору проблем мы ни преодолевали, какую бы лавину чувств я ни испытывала в твой адрес (а там замиксовано не только восхищение, уважение и любовь, там много чего), я никогда ни минуты не жалела за все эти годы, что выбрала тебя.

Именно с тобой я стала той, кто я есть. Такой, какая я есть. Честной. Сильной. Слабой. Смешливой. Ранимой. Разной.

И я никогда не устану благодарить тебя за это.

За то, что ты терпишь мои разности, потому что любишь их все.

И каждая ситуация, в которой мы были неприлично счастливы, и каждый вместе прожитый этап, каким бы сложным и болезненным он ни был, был нашей общей победой.

Спасибо тебе за медовый месяц длиною в 15 лет.

Я очень тебя люблю.

И я сейчас допишу это признание в любви, отправлю его в редакцию, подойду к тебе, размахнусь и влеплю… сочный поцелуй. А потом еще один. И еще.

Будешь знать, как меня обижать!!!

P. S. Представляю, как тебе будет стыдно, когда ты это прочтешь.

Потому что «это не ерунда»!

Введение

Однажды мы с друзьями играли в «Крокодила». Это когда нужно без слов объяснить зрителям загаданное тебе слово.

Есть простые слова. Их легко показать. Например «ложка».

Нужно просто изобразить, будто ты ешь невидимый суп. И зрители, которые отгадывают, закричат: «Ложка! Ложка!»

А есть сложные слова и понятия. Например «реальность», «катастрофа», «иллюзия».

Если мы с мужем в числе других игроков принимаем участие в «Крокодиле», происходит настоящая магия: каким бы сложным ни было слово, если его объясняет муж, я угадываю за 20 секунд. И наоборот – если загадываю я, муж тут же находит разгадку.

Однажды мне загадали слово «барсук». Я не знала, как показать именно это животное, задумчиво опустилась на четвереньки, готовясь показать длинный нос, как вдруг мой муж кричит:

– Барсук?!

Как же мы с друзьями хохотали!

Ну вот почему он не назвал лису, собаку или даже муравьеда? Почему барсук?

– Как вы это делаете? – поражены друзья. – Как? Невозможно же догадаться!

– Не знаю, – смеюсь я. – Наверное, за 15 лет мы просто научились читать мысли друг друга.

И это почти не шутка. Мы 15 лет изо дня в день смотрели в одну сторону, проживали одни эмоции. Смеялись и плакали, страдали и радовались.

«Два сапога пара» – говорят о людях, которые похожи.

Мы с мужем стали очень похожи. Не внешне, конечно – у меня нет бороды и усов, – но внутренне.

Для меня отношения – это как школьный предмет, изучать который следует всю жизнь. Очень сложный, но любимый предмет.

Нужно корпеть, зубрить, делать открытия и домашние задания, ошибаться, исправлять, закреплять пройденный материал и сдавать зачеты.

Я много лет изучаю этот предмет изнутри с полной отдачей. А еще наблюдаю за другими парами: как они справляются, на что контрольные сдают.

У меня накопилось много наблюдений и интересностей, целая коллекция. И я вдруг поняла, что их хватит на целый учебник.

Не тот, где сказано, как нужно и как правильно. Черт его знает, как нужно и как правильно. А тот, где собрано много историй о том, как бывает.

Веселая наглядная дидактика.

Выбирайте себе любой сапог из предложенного модельного ряда, на витрине только правый, примеряйте. И если подошел, может, со временем вы станете для него отличной парой.

Я сапожник с 15-летним стажем. Мой добротный брак мне не жмет и не трет. Брак без брака.

Есть такое расхожее выражение: «Сапожник без сапог». Это когда ты, скажем, готовишь еду другим, но сам остаешься голодным.

Так вот я сапожник с сапогами. Пишу только о том, в чем разбираюсь. Моим отношениям сносу нет. Поэтому и книга получилась складная, нужного размера.

Книга о настоящей, невероятной, несносной любви.

Ваша Попутчица

Алонсо

Испания – это дистиллированная страсть, заключенная в солнце, вине и хамоне.

Машка влюбилась в Испанию за семь дней и восемь ночей отпуска. Потеряла голову. Даже не так – специально забыла, чтобы вернуться.

В последний день пребывания в Барселоне за поздним завтраком в открытом кафе она сидела в темных очках: всю ночь прорыдала из-за предстоящего расставания.

На рассвете ходила к морю и высыпала в него всю мелочь, чтобы примета про оставленную монетку сработала наверняка, на все четыре евро.

Парень, расставлявший на пляже шезлонги для нового солнечного дня, весело подмигнул Машке. Ей захотелось подойти к нему и сказать: «Слушай, Фернандо, или кто ты там. Женись на мне, а? Только сегодня. А то мне завтра улетать».

Но Машка промолчала. Она, конечно, сумасбродная, но не настолько.

За соседним столиком в кафе пожилая пара за чашечками эспрессо что-то бурно обсуждала по-испански. Машка грела уши – купалась в чарующих звуках безбрежного испанского языка. Такой он нежный, страстный, зовущий, местами грассирующий, местами задиристый.

Вдруг Машка услышала, как четко и весело женщина сказала мужу: «Лос океанос…»

У Машки защемило сердце. Как красиво! Лос океанос! Что бы это ни значило. Все, решено, я хочу тут жить.

– Так. – Маша сдула со лба непослушную кудрявую прядь. – План такой. Выучить язык, найти испанца, выйти замуж. Вернуться сюда испанкой на постоянное место жительства.

Именно с такой решимостью она и села в самолет, вернувший ее на родину.

Искать испанца, к сожалению, предстояло в Москве. Это затрудняло дело. Концентрация натуральных испанцев на Арбате невелика, а уж в Ясенево, где жила Маша, и подавно.

Но выход есть всегда. Даже если вас съели, у вас два выхода. Машка нашла сайт, где люди учат языки, напрямую общаясь с носителями. Там есть испанцы, учащие русский, и есть русские, учащие испанский. Главное – встретить нужного человека с хорошим знанием языка.

Купидон почесал репу и выстрелил в Машку фотографией Алонсо.

Алонсо в переводе с испанского означает «благородный и готовый». Он таким и был. Сначала очень благородным. И через пару дней очень готовым.

Говорил комплименты на ломаном русском, на ходу теряя падежи, склонения и совесть: «Красивый Машья, хотеть тебя в глаз». Это означало, что Алонсо, несмотря на языковой барьер, очень хочет видеть свою русскую нимфу.

Машкин Лос океанос забрезжил фейерверком сбывающейся мечты. Мысленно Машка уже надевала любимое платье – с вырезом и на бретельках – и шла гулять по пестрым улочкам Барселоны, любуясь фонтанами и туристами, а по выходным ездила в Мадрид на шопинг в машине с открытым верхом, вдохновенно рассматривала творения Гауди, прижавшись к плечу своего Алонсо. Вокруг них прыгали два нарядных мальчика с разными именами, но общим отчеством Алонсович. Простое счастье, построенное на трех испанских китах – солнце, вине и хамоне.

Машка и Алонсо стали учить языки, но вокруг них так явно витала страсть, что концентрация сексуального возбуждения в коммуникации была зашкаливающей.

Языкового погружения не получалось. Получался какой-то флирт в стране невыученных уроков. Нет, был и язык, и погружение, но как-то совсем не про артикли и орфографию.

– Кьеро эстар контиго пара сьемпре, ми асес фелиз. – Алонсо не скупился на комплименты. Машка таяла пломбиром и, поправляя бретельку, смущенно выговаривала в ответ:

– Ну вот ты опять, а как же падежи?

Русский язык оказался очень сексуальным и романтичным для Алонсо. Влюбленные падежи развращали Алонсо Машкиными леденцовыми губами.

Родительный падеж сладострастно выяснял планы на вечер: «Кого?», дательный бесстыдно кокетничал: «Кому?», творительный вытворял непристойности, склонения склоняли к открытому разврату.

Испанские мужчины правда очень красивые. Но Алонсо – бог. Подтянутый, статный, с волевым подбородком и смоляными волосами, разделенными волнорезом пробора. Наличие двухэтажного дома на побережье завершало образ писаного красавца. Его хотелось прижимать к вырезу груди и фотографировать.

Машка сдалась: бросилась в омут чувств. Сказала нежное «Си». И показала, смахнув бретельку.

Алонсо решительно взял билет на рейс до Москвы, чем окончательно купил Машкино расположение.

Ее мечта, ее Лос океанос прилетал в Домодедово в 19.45 в пятницу вечером. Через четыре дня.

Четыре дня, почти 100 часов, но они пролетели мгновенно. Все это время Машка драила, отмывала, вентилировала и эпилировала себя и квартиру в хрущевке в Ясенево.

Алонсо прилетал на три дня. Пятница, суббота, воскресенье. И жить он будет у нее. А что время терять? Взрослые же люди. Всего три дня, преступно мало, чтобы построить свою судьбу.

Первый поцелуй, страстный и волнующий, случился еще в зоне прилета. Поездку в такси еле вытерпели. Потом лифт, в котором все почти случилось. И прихожая, которая соединила влюбленные сердца. Машка так себе все и представляла. Пока все шло по плану.

В субботу Машка повела своего Алонсо в центр хвастаться Москвой: они приехали на Красную площадь.

Алонсо выглядел отстраненным, не обращал внимания на достопримечательности. Но была одна странность.

Алонсо любовался собой так откровенно и самозабвенно, что Машке стало неловко. Она тоже пару раз смотрела на себя в зеркало, но лишь для того, чтобы освежить губки и поправить прическу. Алонсо выхватывал у нее зеркальце и подолгу смотрел на себя. Если бы он был дикарем, то в обмен на бусики и зеркальце у него можно было бы выменять родную мать.

Испанец не упускал возможности полюбоваться собой в витринах магазинов. Объективно говоря, любоваться было чем, но русские мужчины так не делают. А если и делают, то только те, что качаются в спортзалах и хотят получить одобрение бицепсного результата. Ну сфотографировал мышцы, ну выложил в соцсети, ну и хватит самолюбования.

Алонсо быстро устал и закапризничал. Они с Машкой зашли в ресторан, сели у зеркальной стены. Алонсо повеселел и стал гладить под столом Машкину коленку.

Машка тонула в смешанных чувствах. Вроде вот он, Лос океанос, сидит и смотрит на свой идеальный пробор, с другой стороны, сердце Алонсо было полно любви к себе, и, вероятно, в нем не было места для Машки.

В ресторане Алонсо по Машкиному совету заказал борщ и голубцы. Впереди была обширная программа, и нужно было хорошо подкрепиться. Испанцы обедают и пьют кофе в разных местах. Поэтому следующим пунктом программы была кофейня через два квартала, а потом поездка на теплоходе по Москве-реке.

Алонсо красиво ел борщ. Но случилось страшное. Маленькая бордовая капелька брызнула своей свекольной мякотью на манжет рубашки Алонсо. Он помрачнел.

– Надо солью засыпать, – засуетилась Машка. – И застирать потом. Соль впитает.

Но, несмотря на все предпринятые действия, на рубашке осталось чуть заметное розовое пятнышко размером с монетку. Настроение Алонсо скатилось ниже плинтуса.

– Поехать дом. Нэт кораб, нет рэка. Нэ хотеть.

Машка с Алонсо поехали домой. По пути Машка думала, что трое суток – это очень много для того, чтобы понять: твой или не твой это человек.

В воскресенье провожать Алонсо в аэропорт Машка не поехала. Заказала ему такси.

– А если я потерянь?

– Не потеряешься, мне в программе покажут, как ты едешь.

– А если я блудун?

– Заблудишься? В аэропорту? Не заблудишься, там везде табло с рейсами.

Алонсо надул губки и краем глаза проскользнул по зеркалу. Поправил волосы и расстегнул верхнюю пуговку на рубашке.

Машка поморщилась. Скорей уже выметайся. Она смотрела вслед такси, увозившего ее несбывшегося Алонсо, и думала, что ее Лос океанос вернулся на исходную. А значит, нужно начинать все сначала. Машка тяжело вздохнула.

– Блудун, бл… – прошептала она со злостью. – Лос сука океанос.

Шерше ля фам – ищите женщину. А как будет «ищите мужчину»? И не по-французски, а по-испански? Не знаете? Ну и ладно.

На Машкином языке женщины в активном поиске любви это будет так: Лос океанос.

Антресоли

– Давай антресоли разберем? – на днях говорит муж.

– Ты? Разберешь? Антресоли?

Ну, думаю, чудеса! Муж в кои-то веки решил выбросить хлам. Старье отправится в мусорные пакеты и на помойку поедет? Да ладно! Включаю Станиславского: не верю.

Дело в том, что мой муж – человек-улитка. Скопидомок. Он категорически не умеет выбрасывать вещи и избавляться от ненужного.

Не умеет, потому что не научили. Даже наоборот: он рос в гордой бедности родительского дома, где каждая вещь, отслужившая свой срок эксплуатации, бережно хранится на всякий случай, а иногда и трогательно реинкарнирует в новый функционал.

Майонезная баночка, например, как кошка с девятью жизнями: может, щедро раздарив свой майонез, стать хранилищем для аджики, затем вазочкой для прорастающей луковицы, потом тайником для саморезов, потом головным убором – цилиндром для пластмассового пупса сестры, потом тихо подремать пару лет на полке с крышками от трехлитровых банок для консервации и наконец гордо умереть на стрельбище в качестве мишени.

Больше 20 лет человека, который потом стал моим мужем, учили складывать целлофановые пакетики на полочку, до изнеможения чинить прохудившееся, а вещи, которым объективно пора на свалку, свозить на дачу.

Дача – это такая отсроченная мусорка, коллекция причудливого хлама, ассорти старья и металлолома. Такой тонкий срежиссированный самообман.

Идя на поводу у утопического «а вдруг пригодится?», человек стремится ничего не выбрасывать, а только перепрятывать. Так что, если кому понадобится велик без колес, треснувшая лейка (ее еще можно заклеить), куртка без «молнии» – welcome к нам.

На соседском дачном участке зарыт огромный остов от бетономешалки. Такая огромная тяжелючая пузатая бочка без дна. Ее можно покрасить в полосатость, засунуть туда Депардье – и будет вылитый Обеликс (или Астерикс?).

Сосед приволок ее со свалки, хотел мешать бетон (на черта?) и планировал восстановить бочку до полноценной бетономешалки (сам?), но за восемь лет руки как-то не дошли, и он похоронил ее в земле, чтоб не украли, а спустя годы продал дачу новым хозяевам.

Так новые хозяева – не поверите! – только порадовались такому «кладу» под землей и вместо проклятий в адрес старьевщика доплатили ему за эту бочку, не засаживают это место саженцами смородины, ждут, когда им самим она пригодится. Это я к тому, что мой муж еще не клиническая улитка. И что клинических как раз вокруг полно. На фоне некоторых мой муж выглядит лайтовым коллекционером раритета.

Я тренирую память сыну и играю с ним в такую игру: показываю картинку с изображением 10–20 разных предметов, а потом отворачиваю ее и прошу сына назвать изображенные предметы по памяти.

Так вот я уверена, что, сыграй я в эту игру с мужем, мол, вспомни, что запихнуто в антресолях или что за тайны хранят недра сарая, муж продул бы всухую.

Психологи говорят, что если ты не пользовался вещью год – значит, она тебе в принципе не нужна. Смело выбрасывай.

Муж кивает, слышит, понимает. Но привычка – вторая натура.

Объективности ради замечу, что я сама та еще свинка Пеппа. Я не перфекционист в вопросах уборки и готовки. Но вот выбросить что-нибудь ненужное – это меня хлебом не корми, это я с радостью.

Иду к мужу со старыми трениками с лампасами. Говорю:

– Миш, тебе нужны эти штаны? Ты в них еще в институте гонял. Выбросить хочу.

– Я в них на даче буду траву косить.

Хлам – это якорь, и нужно не системы хранения в доме совершенствовать, а голову чинить. И если не скидывать прошлое вовремя, можно самому покрыться паутиной среди старых примусов, выживших из ума пейджеров и ржавых чайников.

– На даче 18 пар штанов покорно ждут своей очереди на покос. Даже если ты будешь переодеваться для каждого покоса в новые штаны, все тебе не сносить. И ждет тебя судьба лампасного гопника-модельера с этими покосами.

– Ну мало ли, машину чинить.

– Какую машину чинить? Мы давно подарили наш «ВАЗ-99», и у нас уже давно машина, которую чинить не нужно.

– Ну мало ли зачем.

Мы оба понимаем, что он никогда не наденет больше этих лампас, но выбросить – это выше его сил.

Я одно время тихонечко крысятничала – подворовывала его вещи и, крадучись, пугливо оглядываясь, выносила их на свалку. Но случился прокол: муж встретил у мусорки бомжа Василия в его (мужа) любимом сером свитере с криво заштопанным локтем, и мой обман вскрылся. Был скандал. Муж, тыкая в меня старым, не раскрывающимся больше зонтом, кричал, что самая старая вещь в его арсенале – это я сама и что если он вдруг научится выбрасывать, то первой со свистом навстречу свободе вылечу я. А я сидела, виновато понурясь, и в ужасе вспоминала, что еще успела подарить Василию.

Я люблю мужа. В фундаменте моей любви априори заложено желание принимать в человеке его недостатки и деликатно мириться с ними. При этом муж утрамбован достоинствами под завязку, так что треснутая лейка в сарае – это невысокая цена за счастье.

Я купаю дочку в специальной пластмассовой ванночке, а недавно на дне появилась трещина, и я поставила ее в прихожую, чтобы первый, кто будет выходить из дома, захватил ее и вынес на мусорку. Спустя час я обнаруживаю лопнувшую ванночку в комнате под столом. В ответ на мой недоумевающий взгляд муж поясняет:

– Зачем просто выбрасывать? Жалко! Вот пойдем с сыном на горку, захватим ванну и съедем в ней с горы! Знаешь как будет весело?

По существу вопроса у меня все.

P. S.

 
Главней всего погода в доме,
а все другое – хламота.
Есть я и ты, а все, что кроме, —
Безногий стул и палка от зонта.
 

Арбуз

Однажды с нами случился арбуз. Это было в самом начале отношений, когда еще страсть, помноженная на молодость, добавляет хмель даже в утренний кофе.

Прожить друг без друга целый день – немыслимо. Страсть такая, что ломаются кровати и застревают лифты.

Молодость – это бурлеск чувств и фейерверк эмоций.

Я болезненно ревнива, беспричинно обидчива и совершенно невыносима. Одним словом, я молода и объективно хороша. Миша тогда руководил подмосковной молодежной организацией, у него был плотный график мероприятий. Вокруг постоянно вились какие-то школьницы-выпускницы, трогали его за локти, спрашивали глупости. Я устраивала сцены просто так – метила территорию.

На лето был запланирован выезд активистов его организации в морской летний лагерь для молодежи. Миша похлопотал и включил меня в состав делегации. Это был ультиматум: или вместе, или все. Миша пьянел от меня, я подавляла его волю. Я физически ощущала свою власть над ним.

Мы сели в автобус и поехали на море. Там было много молодости, смеха, драйва и счастья.

Однажды вечером организаторы лагеря позвали молодежь на костер прямо на берегу моря. Нас было человек 40. На пляж принесли три арбуза. На 40 человек это очень мало: кому-то точно не достанется. Вокруг арбузов образовалась толпа, я не пошла в нее. У меня был Миша, он все решит.

Миша достал два больших, улыбчивых, красных и сочных куска арбуза и, довольный, протянул мне один. Мы хотели сесть на песок и съесть сладкую добычу в обнимку, но тут я увидела девочку. Она тоже была в этом лагере, приехала из другого города. Маленькая и хрупкая, совершенно беззащитная, она даже не пошла в толпу за арбузом. Видимо, побоялась, что затопчут: просто стояла в стороне, кутаясь в курточку и изображая безучастность.

Защемило сердце. У меня здесь было все: парень, любовь, солнце, море, счастье. У нее – одиночество. Я решительно встала, подошла к девочке и отдала ей свой кусок арбуза.

– Держи!

– Ой, – смутилась она и взяла арбуз двумя ладошками. – Спасибо большое.

Я вернулась к Мише, села рядом, откусила от его куска арбуза. Вот и все. Это отличный образ, он раскрывает меня полностью как облупленную. Я всю жизнь живу с мужчиной, который достает мне арбуз, а я отдаю его другим, чтобы откусить от его куска. Получается благотворительность за чужой счет. Муж постоянно говорит мне, что «ты где-то там», «ты для всех», «ты не рядом». Там я нарядная, летящая, на каблуках, а дома уставшая, в тапках.

Муж как бы спрашивает: зачем мне доставать тебе арбуз, если он не тебе? Если я захочу заняться благотворительностью, я займусь сам. Мне не нужно промежуточное звено.

– Ну как не мне? – удивляюсь я. – Мне. Просто это подарок, а с подарком я вправе сделать все, что хочу.

Но Миша возмущен. Пришло время собирать камни. Он как бы просит назад все свои арбузы. А я их раздала. Нет их.

Я все годы жила в латентном чувстве вины. За то, что я такая и не могу иначе. Ну, прости. Мне сегодня нужно уйти, но я вернусь вечером домой. Переобуюсь в тапки, это да. И обниму тебя. Сварю борщ. Уложу детей. Лягу с тобой в постель. Разве этого мало? Но Мише – мало.

Я очень люблю свою семью. И ей я отдаю максимум того, что есть. И даже если я ухожу на работу, то это тоже для семьи.

Муж говорит: всё, что ты делаешь, ты делаешь для себя. Не надо врать себе, что для семьи. Я думаю, он прав: я все делаю для себя. Мы все всё делаем для себя, мы все эгоисты.

Ты добываешь нам арбуз для себя, так ты чувствуешь себя мужиком. Ради любимой женщины хочется добывать арбузы, разве нет? А я отдаю, я такая и не хочу за это оправдываться. Я хочу, чтобы ты понял: если я так не сделаю, это буду не я.

Ты можешь съесть свой арбуз сам, но это будешь не ты. Ты любишь свою семью и всю жизнь все делал для нее, для нас. Ты скуп во внешнем мире, а для семьи – самый щедрый человек. Но ведь в этом наше счастье. Разве нет?

У детских психологов есть тест для определения ребенка, который подвергается домашнему насилию. Предположим, есть подозрение, что дядя Боря – сволочь. Ребенку рассказывают сказку, в которой есть добрая принцесса, добрый принц, злая Баба-яга и Кощей. После сказки у ребенка спрашивают:

– Вот мама, она добрая, как принцесса?

– Дя, – говорит малыш.

– А папа – добрый, как принц?

– Дя.

– А дядя Боря? Добрый?

– Неть, – машет головой малыш. – Он злой, как Кощей…

Все ясно, подозрения подтвердились. У детей все просто: есть хороший – есть плохой. И больше никаких. Мы все взрослые дети. По сути, у нас тоже так: есть кто-то хороший, а есть дядя Боря. Хороший – это я. Плохой – это та, вторая сторона в конфликте.

Например во время ссор мой муж кричит, его глаза наливаются злостью. Я защищаюсь от его крика своим. В итоге мы мечем друг в друга копьями громогласных обвинений, раним дротиками обид и в этой борьбе теряем желание отыскать истину. Остается только одно желание – побольнее укусить другого. Внутри у обоих разливаются раздражение и разочарование. Я не хочу, чтобы со мной так обращались, забываю, что муж не враг, а друг, которому плохо. Много лет он мой лучший друг. Может, он орал не потому, что гнилой подлец, а от отчаяния? Потому что устал говорить спокойно. Он же говорил, говорил, говорил.

А я все ела арбуз. Тот второй кусок, который по сути его. А свой я уже отдала. И вот я ем его кусок, а он оставался голодным все эти годы, голодным и злым. И вот эта злость и выплескивается в ссорах.

Обычный человек в кризисе начинает вести реестр чужих недостатков, которых полно. Ему очень важна эта работа, которая примиряет его с собственной внутренней неудовлетворенностью, он таким образом прощает себя за несовершенство. Это нужно перетерпеть, прожить, а потом помочь и спасти его.

Хороший человек становится плохим не от хорошей жизни. Мужчины в определенном возрасте проходят жесткую трансформацию, случается перелом.

Когда два близких человека попали в кризис, важно помнить, что они остались близкими людьми. Сложно понять, что второй человек тебе не враг, а если он ведет себя как враг, то своим поведением хочет сказать что-то важное. Например, попросить помощи.

Ему самому не нравится быть плохим, но разбитая ваза – это элемент привлечения внимания. Чьи же вазы ему бить, как не твои?

И как он срастется – черт его знает. Все зависит от самих людей. Захотят ли они терпеть непредсказуемую турбулентность отношений и гипсовать переломы? Или проще разойтись, выйти на новый уровень трансформации и идти дальше своей дорогой? Тут нет правильных ответов. Только выбор.

Он один, если есть любовь, он другой, если ее нет, он разный и всегда правильный. Иногда вместе лететь в пропасть правильно, отпустить руку – правильно, ждать наверху – правильно, ждать внизу – правильно.

Мужчины ломаются чаще всего из-за внутренней неудовлетворенности своими результатами, из-за сбитых прицелов, разочарований, потерянных вдохновений, оборванных крыльев, прерванных полетов.

Сейчас я могу достать арбуз сама. Я все умею! Достану и накормлю своих детей. Но тот, который достает муж, всегда слаще. И я говорю мужу: ты мой герой! Он понимает, о чем я. Дело не в арбузе, дело в том, что мы оба выучили новые правила игры.

Я не верю в идеальные браки. Ну, когда люди встретились – и дышат в унисон, «пока смерть не разлучит их». Я уверена, что любое дыхание в унисон имеет свою цену, которую люди готовы заплатить ради любви.

Мне подруга рассказывает, что ее родители вместе 40 лет и ни разу не поссорились.

Я молчу, не комментирую. Но думаю, это не про отсутствие противоречий, а про умение перерабатывать возражения молча. Люди из разных песочниц лепят разные куличики. Не могут два разных человека совпадать всегда и во всем.

Я считаю, любые качественные долгосрочные отношения заслуживают кризиса. Это полезно, это прививка для улучшения иммунитета семьи.

Наш арбузный кризис прожит и съеден, остались корки и косточки. Но внутри не разочарование – удовлетворение. Это был очень вкусный урок.

Борщ

Однажды я колдовала над борщом. Борщ – это вид творчества, насыщенная вкусовая и цветовая палитра. Я люблю творчество, предполагающее фантазию.

Гречка коричневая, с ней ничего не придумаешь интересного, разве что сосиски как свечки повтыкать. А борщ – другое дело. Тут я сальвадорю как хочу, ищу свой личный рецепт.

Моя мама варила борщ очень вкусно, но каждый раз по-разному. Я удивлялась, что вкус каждый раз новый.

– Ну, просто в этот раз я не добавила лук, – поясняет мама.

– Экспериментируешь?

– Нет. Просто лука нет.

Однажды не было свеклы, и она сварила борщ без свеклы. Он был желтый.

– Это не похоже на борщ, – пожала я плечами.

– Вполне съедобно.

– Да нормально, вкусно, просто это не борщ.

– Борщ.

Маме важно было всегда быть правой. Ей быть правой было важнее, чем быть счастливой. Поэтому она всю жизнь была бескомпромиссно несчастна, но права.

Я сварила мой первый борщ для мамы. Я старалась, хотела удивить и получить похвалу.

– Мам, иди есть борщ, – позвала я маму.

Я сварила этот борщ по рецепту. Мама никогда не учила меня готовить. Не знаю, почему.

Мама торжественно села за стол. Я налила ей в тарелку дымящуюся красную жижу, водрузила островок сметаны, заштриховала натюрморт укропом. Села напротив. Мама попробовала.

– Вкусно? – спросила я.

– Ну кто так варит борщ? – спросила мама.

– Невкусно?

– Ну кто же в борщ кладет лимон?

– Я. Это вместо уксуса. Та же кислота, только красивая.

– Не вздумай так мужу сварить. А то свекровь тебя тут же из дома выгонит.

– Это мой рецепт. Разве не вкусно?

– Вкусно, но как-то не по-человечески.

– Мам, ну ты сама каждый раз варишь по-разному. Это эксперимент. И получилось вкусно. Разве нет?

– Ну, как скажешь.

Мама не умела меня хвалить и не хвалила. Поэтому получилось, что я сама себя хвалила, а мама просто молчала. Как бы соглашалась.

Я расстроилась, хотя мама съела всю тарелку. Мне не хотелось больше добавлять в борщ лимон и вообще варить его не хотелось.

В столовой министерства, где я работала, давали борщ. Я его брала, потому что он всегда был вкусный и одинаковый. Такое впечатление, что они наварили триста литров и заморозили. И весь год продавали мне по тарелке.

– Как вам удается так одинаково варить борщ? – спросила я у повара. Он был грузин.

– Я не знаю, я боюс ошибить. Варю по рецепт. По весам граммы. Чтобы не ошибить. Я харчо умею вкусно. Бери харчо.

Но я не хочу харчо. Я хочу борщ.

Потом я в первый раз сварила борщ мужу. Очень старалась. Добавила ложку сахара, который делает насыщенным цвет свеклы. И лимон, который забраковала мама.

В моем рецепте есть лимон, для меня это важно. Это мое мнение, выраженное в борще. Мне кажется, это вкусно, хоть мама так и не думает. Сейчас проверим на муже.

Я красиво накрыла на стол, положила салфетки и приборы, поставила чашу с яркими овощами, подала борщ в супнице. Сама я была не голодна, напробовалась, пока готовила, и просто села рядом.

Муж ел с аппетитом. Сначала распробовал первую ложку, а потом весело съел всю тарелку.

– Может, добавки? – спросила я. Я смотрела, как он ест, подперев ладошкой подбородок, и наслаждалась.

– Нет, – неуверенно сказал муж.

– Почему? Тебе не понравилось? Лимон? Я могу убрать лимон.

– Оль, если честно, ты его пересолила.

– Ой, сильно? – Я вспомнила, что солила его в самом начале. Потом в процессе. И перед самой подачей. – А зачем же ты ел?

– Сам не знаю. Так не хотел тебя расстраивать, ты же старалась. В целом мне было вкусно. Ведь пересолила – значит, влюбилась. Я думал об этом и не замечал соли. Замечал только, что вкусно. Это же для меня! Это был самый первый и самый вкусный борщ в моей жизни, Оль!

– Правда?

– Правда. Только дай попить теперь…

Я поняла, что могла бы поставить солонку, и муж просто почерпал бы оттуда соль и сказал бы, что вкусно. Когда ты влюблен, все тебе нравится и все тебе вкусно. Это был худший борщ в моей жизни, но для кого-то он был лучшим.

Потом у нас родился сын. Он страшный привереда в плане еды.

– Иди есть! – кричу я ему с кухни.

Он приходит, смотрит на борщ и говорит расстроенно:

– Опять борщ.

– Что значит «опять»? Я сто лет не варила борщ.

Сын вяло ковыряется в тарелке и ест один хлеб.

– Почему ты не ешь?

– Я не голоден.

– Ты полбатона съел, конечно, не голоден. Давай хотя бы пять ложек. Как маленький, помнишь? За маму. За папу.

Сын ест борщ. Ровно пять ложек бульона. А месиво из овощей, увенчанное лимоном, оставляет в тарелке. Он выходит из-за стола и обнимает меня.

– Я ненавижу супы, но из всех супов на свете твой борщ – самый вкусный.

– Подлиза, – говорю я и тереблю его макушку. Это он у отца научился.

Мимо проходит муж.

– Доешь, пожалуйста, – прошу я, кивая на тарелку сына. – Жалко выбрасывать.

– С удовольствием! – говорит муж. И доедает.

– Вкусно?

– Непривычно как-то есть борщ без двух солонок соли в нем, – шутит муж.

Я смеюсь.

Я варю один и тот же борщ по своему фирменному рецепту много лет, и он выходит всегда одинаково, хоть я и добавляю ингредиенты на глаз. В этом борще живет лимон. Потому что я так вижу. Я художник по борщам.

Мой борщ – объективно вкусный. Очень много зависит от того, кому ты его варишь, с каким настроением и кто его будет есть. И лимон здесь нИ при чем.

Просто в проплывающих облаках каждый видит своих зверюшек.

Выпавшие из гнезда

Однажды я прочитала в одной соцсети эмоциональный пост незнакомой мне женщины о том, что ее ударил муж и она не знает, что делать. У них семья и маленький двухмесячный ребенок. И больше никаких подробностей. От поста пахло отчаянием и обреченностью.

На тот момент моему сыну исполнилось три или четыре года, и этот пост меня потряс: во-первых, силой и смелостью этого признания, во-вторых, я немедленно примерила на себя эту ситуацию и ужаснулась – я отлично помнила, как чувствовала себя первые месяцы после рождения ребенка: такой неуверенной, слабой, тревожной, переполненной материнскими страхами я не была никогда в жизни. От стресса у меня в тот период случались проблемы со здоровьем, я даже временно оглохла на одно ухо.

Никогда в жизни я не зависела от мужа так, как тогда. И я даже не про финансы, а про моральную сторону вопроса.

Под этим смелым постом было около пятисот комментариев. Писали женщины. В основном: «Уходи! Беги! Ни минуты не живи с ним!»

«Наверное, это и есть единственно правильный ответ, не могут же пятьсот женщин ошибаться в едином порыве», – решила я. Но при этом мне показалось очень странной такая единодушная категоричность. Никто не спросил, «как ты и что», все только «уходи».

Однажды я ехала на машине на праздник. Я была очень красивая и нарядная, настроение – шикарное. Я редко бываю на праздниках в качестве гостя, чаще ведущей. Я ехала и предвкушала, как мне сейчас будет вкусно и весело.

И вдруг движение замедлилось, впереди я увидела много людей и машин, проблесковые маячки полиции и «Скорой».

Тут совсем недавно случилась авария с пострадавшими, место это оцепили, и движение из пятиполосного стало двухполосным. Проезжая мимо, я увидела мужчину, который сидел прямо на земле у разделительной полосы и держался за голову, обвязанную бинтом. Может, ему было больно. Может, в этой аварии пострадал самый дорогой ему человек. Может, он вообще не понял, что случилось.

Когда я проезжала мимо, он вдруг поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Это было очень страшно. Он будто спрашивал меня: «Что мне теперь делать? Как мне теперь жить?» – а я не знала ответа.

Что я, нарядная, с локонами и макияжем, знаю об его жизни? Кто он, сидящий на дороге мужчина? Он явно выбит из колеи на обочину, на разделительную полосу, несчастный, с кровавой головой. Мы вообще в этот момент живем с ним на разных планетах, в разных измерениях. Чем я могу его поддержать? Сказать «успокойся»?

Слово «успокойся» для взбешенного или растерянного человека – худшее успокоительное в мире.

Сзади резко поклаксонили. Мол, что встала, поехали! Люди спешили в свои жизни, семьи, дома. Меня ждали друзья, ресторан, шутки и салаты. И я нажала на газ, ускорилась, чтобы не создавать пробку.

Мне кажется, когда кто-то из нас попадает в жизненную аварию, то она очень похожа на ту, дорожную. Вот девушку ударил муж. Она сидит на дороге, она растеряна, рушится ее семья, она не знает, что делать, где бинтовать. Как забинтовать сердце, разрывающееся от боли?

Она написала пост. Мы все увидели ее аварию. Мы все едем мимо в своих машинах, в капсулах своей жизни. Что мы знаем о ней? Ничего. Только то, что у нее есть малыш. Это, кстати, усугубляет ситуацию: куда ей, милые советчицы, в ночь с грудным ребенком «уходить, бежать, чтобы ни минуты не жить с ним»?

Мне захотелось поддержать эту попавшую в семейную аварию девушку, и я стала писать свой комментарий. Я не знала, как его сформулировать, ибо все приходившие в голову варианты были созвучны голосу толпы. Мол, уходи, беги, ни минуты не живи… Я боялась написать что-то, что не совпадет с пятью сотнями женщин, которые в теории знают, как правильно вести себя в аварии.

Однажды на курсах аварийного вождения тренер пояснил, что если вы едете на скорости по шоссе и вдруг дорогу перебегает собака, то… спасая себя, добавьте газу, давите собаку. Я четко усвоила это правило. В теории.

Но когда эта ситуация действительно произошла со мной, а я была в машине с детьми и ехала достаточно быстро, и вдруг – откуда? откуда? – прямо перед капотом возникла собака, я… не смогла. Не смогла нажать на газ. Я стала тормозить, выкручивать руль и совершила все ошибки, какие только было возможно совершить в той ситуации. И чудом мы остались живы. Вот и все отличие теории от практики.

Я спрашивала себя: если бы в тот период, когда я очень зависела от мужа, он изменил, ударил или сделал еще что-то ужасное, я смогла бы «уйти, сбежать, ни минуты не жить с ним»? Смогла бы? Я не знаю ответа. Знаю, но в теории.

Так какого черта я улюлюкаю вместе с толпой и даю «правильные» советы, сидя в уютном браке, теплом и защищенном, как себя вести, когда холодно и больно? Что я об этом знаю?

Я так и не доформулировала свое мнение, когда прямо передо мной всплыл вдруг еще один комментарий. Его написала взрослая женщина, старше 50 лет. Я не помню его дословно, но смысл был такой:

«Тут все советуют девочке бежать. Правильно советуют. Надо бежать от психа, от человека, склонного к насилию. Но бывают разные ситуации. Моему сыну сейчас 32. Он алкоголик. А еще четыре года назад у него была семья и работа. Однажды он пришел ко мне какой-то нервный, взбешенный и вместе с тем потерянный, попил чай, а потом признался: «У меня только что бизнес отняли, мам. Я теперь нищий и безработный». Для мужчины его дело – это ребенок. Очень много значит. Я стала его успокаивать, что-то бормотала, но он ушел домой, к жене. Злой. Желваки ходили. Я не знаю, что там у них произошло, но он ее ударил. Первый и последний раз в жизни. Просто он в том состоянии был не он. Будто в состоянии аффекта. Жена от него ушла. Все науськали ее, что тот, кто однажды ударил, ударит еще. Ударить – это слабость. Но иногда мужчины и правда бывают очень слабыми и уязвимыми. В общем, он еще год держался, вымаливал прощение, восстанавливал бизнес. Но все разрушилось. Сейчас он пьет. Я теряю сына и перспективу внуков. Знаете, мой сын не был тираном, не любил насилие, наоборот, таскал раненых животных домой все детство, лечил, у нас была ветеринарная клиника на дому, соседи со всего района приносили выпавших из гнезда птенчиков. Я к тому, что он не гнилой. Можно было бы и простить, спасти, войти в положение, понять. Видела же, что он выпал из гнезда».

Я не стала дописывать свой комментарий. После этого крика души мои «беги и уходи» как-то померкли.

Прошло время, у нас с мужем родилась дочь. Мы были счастливы вчетвером, идеальная семья, двое детей и смешная пушистая кошка. В девять месяцев дочка заболела и перестала реагировать на звуки. Мы повезли ее в клинику на диагностику. В клинике сказали: глухота. После диагностики мы ехали в машине домой, я была погружена в отчаяние. Внутри целый массив чувств: слезы, гнев, страх, бессилие, растерянность, почему я? Я мгновенно возненавидела этот мир, его несправедливую сущность. Градус внутренней злости и отчаяния превышал все возможные пределы. Меня раздражало всё вокруг, включая мужа и сына. Мне хотелось лечь лицом в подушку и лежать, притворяясь мертвой. А надо было чем-то кормить, что-то отвечать, во что-то одевать, что-то решать.

Я сжала руки в кулаки. Я хотела драки. Муж о чем-то спросил меня злым и отчужденным тоном. Я огрызнулась в ответ. Отчаяние разливалось по венам: мы оба не умели с ним справляться.

Мы жили тогда в съемной квартире, делали ремонт в новой. Там, на съемной, не было мебели, и даже в качестве кровати мы использовали большой надувной матрас.

Мы приехали домой, дети стали прыгать на матрасе, как на батуте. Меня это раздражало. Я ушла на кухню, чтобы не видеть, и стала готовить еду. Сын что-то спросил, но я, еле сохраняя самообладание, ответила:

– Сегодня я не могу разговаривать, я заболела, отойди, пожалуйста.

Маленькая дочка хотела играть, ластилась ко мне. Она еще не ходила толком, но активно ползала. Я смотрела на ее личико, а видела диагноз. И новую искаженную диагнозом жизнь.

Внутри бился протест. Я убрала ладошки дочери со своих колен. Я очень надеялась, что муж побудет с ней, пока я занята на кухне.

– Я пойду погуляю, – вдруг сказал муж.

– Один? Возьми детей! – Я очень хотела остаться одна, проораться, проплакаться, прожить эту боль наедине с собой.

– Нет, я один.

– Возьми детей погулять, – ледяным голосом приказала я: меня заполняло бешенство.

– Я пойду один! – со злостью отчеканил муж. У него ходили желваки и раздувались ноздри.

Через секунду громко хлопнула входная дверь.

Сказать, что я была зла, – ничего не сказать. Я фурией влетела в комнату, увидела, что мужа нет, встала на колени и стала бить матрас. Избивать. Изо всех сил лупить по нему ладошками и кулаками. Он был мягкий и податливый, как человек.

Я била мужа. Я била того, кто заразил мою дочь. Я била того, кто не смог ее спасти. Я била себя за слабость и безвольность.

Волосы растрепались, рот исказился гримасой, у меня текли слезы, я была похожа на старую злую колдунью, лупила тот матрас с таким остервенением, будто я его убивала. Наверное, это и было состояние аффекта. Вывел меня из него вопрос напуганного сына:

– Мам, что ты делаешь?

Я резко обернулась, тяжело дыша.

– Я дралась, сын. Дралась со своим отчаянием. Внутри меня Хиросима, и я только что убивала всех сбросивших на меня эту бомбу.

Нужно взять себя в руки. Я поправила волосы, натянуто улыбнулась.

– Знаешь, вот есть такой спорт – бокс. Вот это был бокс. Только груши у меня нет, вот поэтому я матрас луплю. Для мышц полезно. Хочешь, тоже попробуй.

Я грузно упала на эту избитую кровать. Восстанавливала пульс. На матрас заползла дочь и стала трогать мое лицо ладошками. Из меня выходила злость. Я поняла, что ни один диагноз на свете не помешает мне любить ее. Я сграбастала ее в объятия, подошел сын и лег с нами. Так мы и лежали втроем, обнявшись.

Надо было взять себя в руки, встать и приготовить еду. Хотя бы гречку сварить. Но я не хотела уходить из этого кокона безусловной любви. В ней утихала боль.

Хлопнула входная дверь. Пришел муж. Принес пиццу.

– Чтобы не готовить, – пояснил он.

Он лег рядом и обнял нас троих. Мы лежали молча, объединенные капсулой сдувающегося отчаяния, заполнялись принятием. Даже дети будто что-то поняли и разделяли наше состояние: не болтали, не играли, просто лежали.

Я взяла мужа за руку. Увидела, что у него заклеены пластырем костяшки пальцев на правой руке. Я все поняла. Он только что занимался тем же самым, что и я. Только вместо матраса бил дерево или стену. И он ушел, чтобы не сорваться на меня. Чтобы не ударить меня, потому что понимал, что может.

Мы все выпали из гнезда. И ждали спасения извне. А оно не вовне. Оно внутри.

Злость внутри перекипела, пришла пустота. Потом пройдет еще много дней, месяцев и даже лет, прежде чем придет окончательное принятие. И с высоты своего сегодняшнего опыта я бы вернулась в прошлое, к тому незаконченному комментарию незнакомой женщине, которую ударил муж, и дописала бы свой комментарий:

«Никого не слушай, только свое сердце».

Этот недописанный рассказ лежал на столе в распечатанном виде. Его прочла моя сестра.

– Ты что, лояльна к домашнему насилию? – спросила она. – Рассказ выглядит именно так.

– Ты серьезно? – удивилась я. – Он совсем не о насилии.

– А о чем?

– О чем? – Я задумалась. – О бесполезности чужих советов на примере ситуации с насилием. О том, что если у вас кто-то просит совета, то можно говорить: «Я бы поступил так». Это не совет. Это информация. А если ты говоришь другому человеку: «Тебе надо поступить так», – то это медвежья услуга. Потому что каждый в своей капсуле. И те 500 женщин, которые сказали ей «беги!», сказали это в теории. А как было на практике – совсем другая история. Понимаешь?

Сестра пожала плечами. Ей эта тема не близка. Она пока не замужем и ничего о таком не знает. Если кто-то, кто пережил насилие, спросит ее, что делать, она скажет: «Тебе надо бежать». Она думает, что это правильный ответ. А правильный ответ, на мой взгляд: «Наверное, я бы побежала».

Как бы я хотела обнять всех выпавших из гнезда, согреть, спасти и закинуть обратно. Чтобы они научились летать по-настоящему.

Я категорически против насилия, любого его проявления, начиная с абьюза. Это ржавчина, разъедающая отношения. Но я за границы. За то, что спасти другого человека после аварии можно поддержкой, выслушиванием, бинтами, зеленкой, чем угодно, кроме навьючивания собственного опыта как единственного ценного мнения.

Гордей

Пока я снимала шубу, он похотливо ощупал меня взглядом и подобострастно прошептал: «Проходите, проходите».

– Гордик, твоя девушка уже пришла? – раздался с кухни дребезжащий старческий голос.

– Пришла! – громко крикнул он в кухню, а мне тихо, словно оправдываясь, торопливо пояснил: – У меня мама дома.

– Мама? – Я слегка озадачилась: про маму мы не договаривались.

Гордей превратно понял мою реакцию и поспешил интимно добавить:

– Она скоро уйдет. По делам. Надолго.

Мы прошли в старомодную, плохо прибранную гостиную. Убирается тут явно старенькая мама. Гордей, наверное, только пылесосит. По воскресеньям.

У Гордея есть московская прописка. Рост 180. И шрам над правым глазом. Шрамы украшают мужчину, поэтому шрам запишем в плюс (хотя это не брутальный шрам, полученный в бою или в драке. Наоборот, Гордей, поскользнувшись в гололед, рассек себе бровь о ступеньку подъезда. Ни грамма подвига – сплошная нелепость.)

Итак, что мы имеем? Высокий москвич Гордей со шрамом. Ну, вполне достаточно, чтобы женщины кокетливыми мотыльками вились вокруг его фитиля.

Но они не вьются. Вот не вьются – и всё. А Гордику уже 43.

Для женщины это вообще возраст – аларм-аларм! – заката возможности деторождения. В этом возрасте женщины особенно отчаянно рожают «для себя».

Гордик тоже хочет родить. Ну, в смысле, чтобы кто-то родил «для него». Ну и для его мамы, которая «видимо, так и помрет, не дождавшись внуков».

Я представилась журналисткой. У меня редакционное задание. Пишу материал о Москве как городе одиноких людей, о завидных женихах и невестах столицы. Рандомным способом вышла на Гордея.

– Дадите интервью? Только необычное: жесткое такое, откровенное. Дадите?

– Очень интересно. Дам, конечно.

– Здравствуйте, уважаемая барышня! – В комнату неторопливо вошла пожилая, но молодящаяся женщина, окутывает меня цепким взглядом. – Меня зовут Зинаида Макаровна. А вас как величать?

– Ольга.

– А по батюшке?

– А не надо по батюшке, – улыбаюсь я. – Просто Ольга.

– Ольга, я накрыла на стол. Напекла плюшек с корицей. Вы кушайте, кушайте.

Мы садимся за стол. Зинаида Макаровна разливает чай по чашкам. Беседуем о разном. О капризном декабрьском марте, о дырявом здравоохранении, о том, как Зинаида Макаровна 32 года отработала на одном заводе, об удачной корице в плюшках, о работе Гордея, о кризисе производства, о том, что я долго искала место для парковки.

Зинаида Макаровна – хорошая женщина. Но пожилая. Она пережила тяжелые голодные времена и не смогла их забыть. Поэтому она постоянно говорит одну фразу: «Вы кушайте, кушайте». Это на самом деле обычная фраза. Но когда ее повторяют по сотне раз в час, она становится самой ужасной фразой в мире. Мы кушаем, кушаем!

Я пришла к Гордею взять интервью. Как к холостяку, потенциальному чьему-то жениху. Гордей не чует подвоха. Он жених. Завидный. А что не так?

Женщины сегодня избалованы соблазнами. Они знают, как может быть, и не хотят хоть как-нибудь. Они смотрят «Секс в большом городе» и думают: вон как бывает, оказывается.

Красивые свидания, полуночные бары, туфли от «Маноло», звездное небо Манхэттена с черепичной крыши, струнный квартет за углом, лукошко клубники посреди зимы, цветы с курьером, гардеробная комната с откровенными зеркалами, ловкий поцелуй главного героя. Романтика.

Гордей уверен, что все это наносное, социальное, условное, никому не нужное. Его женщина оценит его глубокий внутренний мир. Глубину, кстати, Гордей определяет сам, на глазок. Мы с ним переходим на «ты».

– Вы кушайте, кушайте. Надо нам женить Гордика, – говорит Зинаида Макаровна, причитает. Берет меня в сообщники в деле трудоустройства сына в семью. Диалог происходит при Гордее. Он никуда не вышел, вот, сидит рядом на табуретке и молчит, будто разговор не о нем. Неинициативный.

– Может, сам как-нибудь справится, Зинаида Макаровна, – хмыкаю я.

– Не справится, – вздыхает мама. – За 43 года не справился.

– Значит, не хочет.

– Хочет, хочет! – испуганно адвокатирует сына мама.

– Пока очевидно, что он хочет сидеть на табуретке сложа руки и плюшками баловаться.

– Гордик, ну скажи! – приказывает мама.

– Все женщины меркантильные, – выносит приговор Гордик.

– Да? – удивляюсь я.

– Да. Московская прописка всем нужна.

– Это да, – легко соглашаюсь я. – А что еще у тебя есть, Гордей?

– В смысле?

– В прямом. Брак – это бартер. Мы вот с мужем вместе 14 лет. Я ему – детей, ноги, борщ. Он мне – юмор, легкость, деньги. Все честно. Не понимаю, почему ты с осуждением говоришь о женщинах как об охотницах на твою прописку, если кроме нее у тебя ничего нет?

– Как ничего? – обиделся Гордей.

– Как ничего? – обиделась Зинаида Макаровна.

– Ну вот я и спрашиваю: что есть?

– Ну, я веселый.

Общаемся втроем. Мне с первой минуты очевидно со стороны, почему Гордей одинок. Нет, дело не в том, что он латентный сладострастник. Просто он никакой. Он человек с частицей «не»: неинтересный, невеселый, неперспективный. Высокий – да. Но все остальное – не.

– Ну, он веселый, – вторит Зинаида Макаровна.

– Гордей, расскажи анекдот, – прошу я.

– Какой?

– Любой.

– Про что?

– Про что хочешь. Любой анекдот.

– Я так не могу.

– Гордей, ты веселый, – напоминаю я.

– Встречаются русский, поляк и немец на острове. Ну, попали туда. После кораблекрушения.

– Тааааак.

– Ну вот, короче. Слушай, я так не могу!

– Вот, – резюмирую я. – Ни хрена ты не веселый, Гордей. Ты не удосужился выучить хоть какой-нибудь завалящий анекдот, чтобы рассмешить женщину.

– А мне не нужен камеди-клаб, мне семья нужна.

– Вы кушайте, кушайте, – растерялась Зинаида Макаровна: она понимает, что интервью получается какое-то странное, не таким она его себе представляла, но как вырулить из этой ситуации и спасти сына, пока не понимает.

– А еще ты какой, Гордей? Ну веселый, это мы поняли. А еще? – спрашиваю я.

– Он хозяйственный. Он плов умеет, – вспоминает Зинаида Макаровна.

– Гордей, у тебя есть казан? – Я смотрю на Гордея в упор.

– Казан? – переспрашивает Гордей.

– Какие специи нужны в плов, Гордей?

– У меня специальная приправа – «для плова». Там все. Я не вникал по отдельности.

– Зинаида Макаровна, не обижайтесь, но вот моему сыну шесть лет. Он тоже умеет плов. Ну, то есть порезать лук, морковь и мясо в мультиварку, засыпать рисом, посолить и приправу добавить он сможет. И режим установить, какой я скажу. Это, конечно, будет не плов. А слипшаяся рисовая каша с мясом.

– Ольга! – Гордей произносит мое имя с возмущением.

– Гордей, я сейчас не издеваюсь. Я просто помогаю тебе посмотреть на себя со стороны и оценить себя объективно. Пока ты смотришь на себя восхищенными мамиными глазами и не понимаешь, почему другие женщины не делают так же. Я вот и поясняю тебе, почему. Ты умеешь зарабатывать?

– Я работаю с института!

– Верю. Но я не спросила, как долго ты работаешь. Я спросила: ты зарабатывать умеешь?

– Я же не бесплатно работаю!

– Хорошо, – вздыхаю я. – Задам вопрос иначе. Где ты отдыхаешь?

– В сентябре ездил в Крым. Очень хорошо, правда, поезд ужасный, зато там хорошо, в частном секторе, рядом с морем жил.

– А питался где?

– Там столовая рядом, чтобы первое было, мне для желудка, и пирожки покупал у женщины там по пути. Недорого, по 20 рублей. Домашние. С капустой. И с мясом.

– Ясно.

– Что ясно?

– Ты не умеешь зарабатывать.

– Вы кушайте, кушайте, – суетится Зинаида Макаровна. Она явно сбита с толку даже больше, чем Гордей.

– Ты, Гордей, усатый, – говорю я. – Это факт. И прописан в трехкомнатной квартире на улице Трофимова. Это тоже факт. У тебя, вероятно, есть сестра?

– Есть. Откуда знаешь?

– Ну, квартиру получили родители. Мама. 32 года на заводе. Трехкомнатную, вероятно, потому что были двое разнополых детей. Несложный секрет. Очень распространенный.

– Это к чему? – Гордей сливается с бежевой стеной.

– К тому, что московская прописка не твоя заслуга. Так получилось. Это была твоя фора при старте в жизнь. Но ты и ее не использовал. Думаю, даже за коммунальные платежи платит мама. Со своей пенсии. Угадала?

При этих словах Зинаида Макаровна встает и уходит на кухню, бормоча «кушайте, кушайте», а я безжалостно продолжаю:

– Тебе остается заработать только себе на еду. Ты и не напрягаешься. Зарабатываешь свои 20 рублей на пирожок с капустой. За что женщина должна тебя любить, Гордей?

– А я ее за что?

– Ну началось. Как маленький. «А она мне что?» Вот из-за такой стратегии, Гордей, ты и едешь с ярмарки ни с чем. Занудный. Обиженный. Пустой. Бюджетный. Списанный трамвай. И уже в депо, Гордей, в депо. Не страшно? Вот так, без результатов?

– Почему без результатов? – горячится Гордей. – У меня вон сколько грамот!

Он бросается к заранее приготовленной папке. Он же готовился к интервью! Выпятил все свои заслуги, оформленные на типографском картоне в формате А4. Благодарность за активность, грамота за участие.

– Гордей, – вздыхаю я тоном уставшей учительницы в конце рабочего дня. – Нематериальное стимулирование – это прекрасно. Оно отлично работает на мотивацию в тандеме с материальным, иногда подменяя его. Грамоты – это не показатель твоей успешности. Это показатель успешности работы отдела кадров по удержанию персонала на рабочих местах за копейки. А грамоты, будь они трижды приятные, не рожают детей и не варят борщи.

– Не понял.

– Гордей, я не журналистка. Меня прислал сюда твой отец. Он был у меня на лекции по личной эффективности. Я веду лекции. Помогаю людям быть эффективными. Твой отец очень переживает за тебя и хочет тебе помочь.

– Мааам! – испуганно кричит Гордей в сторону кухни, не спуская с меня глаз. – Мааам.

Зинаида Макаровна входит в комнату и, обиженно полоснув по мне взглядом, говорит:

– Я сейчас уйду, мне в сберкассу надо.

– Мам, она от отца. Лазутчица.

Зинаида Макаровна ошарашенно переводит на меня взгляд.

– Вы от Павла?

– От Павла Ивановича.

– Она психолог, мам. Пришла меня лечить.

– Я не психолог, Гордей Павлович. Я не говорила так. В данном случае я диагност. Ваш отец заплатил мне, чтобы я пришла и была собой. Я потрошитель иллюзий. Но иногда это очень полезно. Он переживает за вас.

Гордей встал с табуретки и мне, сидящей, его 180 показались всеми 200.

– Мой отец – вор! – почти по слогам произнес Гордей. – Он чиновник. Берет взятки. Ворует у государства!

– Жалко, что ты так не умеешь, да? – Я откинулась на стуле.

– Что не умею? Воровать? Да, я так никогда не сделаю!

– Гордей, верю. Чтобы брать взятки, надо быть рисковым, гибким и азартным. Нужно уметь быть в команде. Нужно договориться со всеми вокруг о молчании, включая собственную совесть.

– Вот-вот, совесть! – Гордей поднимает вверх указательный палец.

– Ты работаешь в компании по производству канцтоваров, да? – спрашиваю я, резко встаю и подхожу к письменному столу. На нем лежат три стопки бумаги в упаковках, россыпь ручек, маркеры, новенький степлер. – Гордей, ты купил этот степлер?

– Купил. – У пунцового Гордея раздуваются брови.

– Ты врешь. Это очевидно. Ты его украл. Вынес с работы. Легко договорился со своей совестью. «Раз вы мне платите грамотками, я вам – «честностью», – подумал ты. Ты вор, Гордей, как и твой отец. Только он ворует на государственном уровне, а ты – на уровне скрепок.

– Ты меня в чем-то обвиняешь?

– Боже упаси, Гордей! Я не из прокуратуры. Ловить преступников не моя специализация. Я пришла разоблачить тебя, но для тебя же самого. Для твоей же пользы.

– Уходи.

– Отец хотел выдернуть тебя из этой вязкой маминой заботы. И, уходя от нее, от мамы, позвал тебя с собой. Сколько тебе было, 25? Когда ты укрылся с мамой одной обидой на отца и свою слабость замаскировал совестью. Конечно, так проще. И сидишь, ждешь, что кто-то оценит. А ценителей все нет. Вон мама только. Но мама не считается. У нее работа такая – любить тебя безусловно. И в компании, Гордей, в которой ты работаешь, женщины-коллеги видят тебя насквозь. Зачем им сорокалетний зануда со скрепками? Ты даже в любовники не годишься. Любовник, он же не только секс, он вдохновение и подарки. А ты что? Степлер и «встречаются немец, поляк и русский»?

Спустя десять минут за мной обиженно закрывается дверь. Слишком быстро закрывается, чтобы это можно было назвать «сама ушла». Меня выгнали. Я набираю номер Павла Ивановича.

– Ну что? – спрашивает он вместо приветствия.

– Ну все.

– Все?

– Все как я говорила. Оставьте мальчика в покое.

– Мальчику 43.

– Он инфантилен, как Карлсон, который живет на крыше, в моем шестилетнем сыне ответственности больше. Но он счастлив.

– В смысле счастлив? С мамой в 43? Без семьи и детей? Кладовщик? Или кто он там. Моя дочь сегодня провела IPO для своей компании за границей. Черт! Как будто это дети от разных матерей, не в одной семье росли!

– Нельзя осчастливить человека насильно. Нельзя вылечить от болезни, которую он не признает. Ему хорошо. С мамой и пирожком с капустой. Он слишком слаб, чтобы иметь смелость оценить себя со стороны. Ему хватает маминых оценок. В его проблемах виноват начальник, который не платит, бабы, которые не любят, правительство, которое не заботится, РЖД, которое задрало цены, «Газпром», который сбывает не его мечты, отец, который «бросил» его, «малыша» в 25 лет, и ушел от мамы. Это самая легкая жизненная позиция. Он в ней застыл, как в янтаре. И никуда. А что? Он и страдалец, и жертва, и благородный, и честный, и защитник, и человек слова. Прямо герой нашего времени. Даже если вы насильно выдернете его, наймете психологов и тренеров, причините свое счастье – все зря.

– Потому что 43?

– Да нет. Возраст ни при чем. Меняться можно и в 93. Но первый шаг – признать проблему. А у него их нет.

– И что делать?

– Говорю же: оставить его в покое.

– Я не могу. Он мой сын, он катится в пропасть. Я должен ему помочь.

– Пал Иваныч, а вот это ваша проблема. Наймите коуча и отработайте это неуемное желание нянчить 40-летнего дядечку, свою латентную вину за «упущенного» ребенка отработайте. Это ваша очевидная проблема, не Гордея.

– Ясно. Поработаешь со мной?

– Нет, я не психолог. Я диагност. Ну, терапевт. Могу грипп вылечить. Насморк. Кашель. А если что серьезное – это к специалисту. Могу дать контакт.

Иду домой. Сейчас отложу все дела и напишу про это пост, пока горячее, свежее, непрожитое. Изменю имена только.

Вот она, объективная реальность, без прикрас. Безжалостная правда жизни.

А вечером приготовлю плов. У меня есть зира, шафран, куркума и барбарис.

Двери

В принципе можно жить и без дверей. Не очень удобно, но мы привыкли. На ванную и туалет повесили деликатные шторки. Они бы и еще 100 лет висели, но однажды в ванной на меня упала шторка, больно тюкнув пластмассовым карнизом по голове.

«Нужно сделать двери», – подумала я.

На прошлой неделе нам их привезли, осталось только установить.

– Пусть стоят до моего возвращения, – сказал муж. – Это геморрой.

Он обещал приехать на этой неделе, но сорвалось. Сказал, на следующей. Но я хорошая жена. Я решила сделать ему сюрприз и заказала установку дверей. Он приедет – а двери уже стоят в дверных проемах, а не у стеночки, в упаковке. Муж ахнет от счастья, спасенный от геморроя.

Он на самом деле тоже решил сделать мне сюрприз. Он специально сказал, что на этой неделе не срастается, чтобы я не ждала, а он прилетит, как и планировал, в воскресенье. Позвонит в дверь и скажет: сюрприз! И все, включая детей и кошку, заплачут от счастья.

Утром воскресенья мне в дверь позвонил Николай. Николай – установщик дверей. А еще он высокий, красивый и молчаливый мужчина. Идеальный, в общем.

– Входите, – сказала я и покрылась пунцовым румянцем.

Николай вошел. Спросил:

– Где можно переодеться?

– Где удобно, – сказала я, еле удержавшись от «прямо здесь давай».

Но вокруг прыгали дети. Цепляли Николая за причиндалы (я про ящик с инструментами, пошляки).

Катя, например, пока Николай отвлекся, уволокла молоток, чтобы чинить кукольный дом. Сын стал спрашивать, что это за приборы такие. Бензопила, что ли? Николай отвечал односложно. Он пришел работать, а не нянчить моих детей. Николай переоделся в комбинезон, под которым условная маечка рельефно облегала его мышцы. Ну, готовый порноактер. Даже неудобно как-то. Потому что нельзя быть на свете красивым таким.

Николай приступил к работе. Я не знала, что установка дверей – это так громко и так пыльно. Через три часа пиления-штробления-жужжания-стучания и чего там еще я собрала детей и ушла гулять. Находиться дома было невыносимо. Николай сказал, что работы еще минимум на три часа. «Значит, мы на три часа», – подумала я.

Муж вышел из лифта, предвкушая сюрприз. Он был с цветами и тяжеленной сумкой, на дне которой были запрятаны его ключи. Муж позвонил в дверь. Он слышал за дверью какое-то копошение, но никто не открывал. Муж позвонил снова и почувствовал, что кто-то рассматривает его в дверной глазок.

– Это я, – зачем-то сказал муж.

Какая-то нелепая фраза, которая никому не добавила определенности. Что вообще происходит? Дома определенно кто-то есть! Наконец Николай открыл дверь. Навис в проеме. Он был Аполлоном в комбинезоне и слегка блестел от пота: работал же.

– Кто вы? – спросил муж.

– Нет, кто вы? – с вызовом спросил Николай.

Муж понял, что сюрприз не удался и ситуация развивается по худшему сценарию самых несмешных анекдотов. Он шмякнул букет об пол и сказал голосом, не предвещающим Николаю ничего хорошего:

– Где она?

– Она ушла гулять с детьми. Вы кто?

– Я муж.

– Не знаю. Она не предупреждала.

Муж потеснил Николая, вошел в квартиру, прошел в комнату, не разуваясь, и взял семейную фотографию, чтобы доказать Николаю, что он реально муж. С фотографии на Николая смотрела точная копия этого психованного мужика, швыряющегося цветами. «Ну муж так муж», – подумал Николай.

– Где она?

– Гуляет она, с детьми вашими.

Муж недоверчиво покрутил головой, готовый к тому, что я сейчас вывалюсь из шкафа в пеньюаре с фразой: «Ты все не так понял».

– Ладно, некогда мне, я пойду доделывать двери, – сказал Николай.

– Какие двери?

– Ну вот сейчас делаю дверь в ванную.

Муж сел на диван и понял, что сюрприз еще впереди. Что я хорошая жена и тоже делаю ему сюрприз. Он пошел в коридор и поднял с пола убитый букет. Слегка его реанимировал, встряхнув.

Через час пришли мы с детьми. Муж сидел в комнате с выключенным светом. Он убрал вещи и обувь из прихожей, чтобы сохранить интригу. Мы вошли в комнату и ахнули.

– Папа! – Дети бросились к отцу.

– Ничего себе, – удивилась я и подумала: «Интересно, как он отреагировал на Николая?»

– Это тебе, – сказал муж и протянул букет.

– Такое впечатление, будто ты с этим букетом попал в жесткую турбулентность и вас кидало по всему салону.

– Ну почти, – уклончиво согласился муж.

Ситуация была бы очень потешной, если бы не была такой жизненной. Мне еще повезло, ведь по мотивам анекдотов и народного фольклора я могла в любой момент вылететь с балкона. А спустя час с балкона вылетел бы и Николай.

«А почему спустя час?» – спросите вы. Потому что сначала нужно доделать двери.

Депрессия

Вот фотография улыбающегося человека. У него приятное лицо и ямочки на щеках. Завтра он покончит с собой, и больше никогда на его щеках не появятся ямочки.

В социальных сетях появился полезный флешмоб: люди, переживающие депрессию, открыто в этом признаются и выкладывают в Сеть свои фотографии. На них обычные люди, обычные лица, такие же, как все.

Цель флешмоба – показать, что депрессию не видно невооруженным глазом, но она есть. Мне очень близок этот флешмоб, я хочу его поддержать. Этот текст – мое лицо. Лицо человека, который столкнулся с депрессией.

Нет, я сама не в депрессии и никогда не была в ней. Но мой любимый человек, мой муж, в какой-то момент, который я не успела отследить, провалился в депрессию, в существование которой я не верила, пока не увидела ее своими глазами.

Моего мужа зовут Миша. Мы в браке более 15 лет. Он самый веселый и жизнерадостный человек из всех, кого я знала (друзья не дадут соврать). И вот этот человек вдруг просто берет и гасит свет внутри, погружается во мрак.

Депрессия – это когда человек живет в сумерках жизни и его все устраивает.

Проблема в том, что это вам со стороны очевидно, что там темно и сыро, а он отлично видит в темноте и с каждым днем все меньше скучает по свету. Там, где свет, больше не весело и не френдли, там даже наоборот – хмурые люди, которым что-то от тебя нужно, проблемы, задачи, обязательства. А в своей болезни ты как бы в чуриках: чур тебя не трогать.

Однажды мы с мужем смотрели фильм «Игра в прятки». Нет, он не о депрессии – о раздвоении личности. Там какой-то неведомый Чарли совершал страшные преступления на глазах у маленькой девочки, а ее папа, пытаясь ее защитить, весь фильм искал этого Чарли. В конце выяснилось, что папа и Чарли – это один и тот же человек.

То есть сначала он на глазах у ребенка кого-то убивал, потом выходил из комнаты, а через минуту вбегал в нее, хватал плачущую дочку за плечи, тряс и кричал: «Кто? Кто это сделал?» Меня потряс тот фильм. Разве могут две противоположные личности уживаться в одном человеке? Теперь я знаю ответ, я его видела. Могут.

Депрессия превращает одного человека в совершенно другого. Моего мужа зовут Миша, но иногда он Чарли. Нет, он, конечно, не убивает людей, не расчленяет животных и не совершает преступлений под покровом ночи. Единственное преступление, которое совершил Чарли, – пришел и отнял у нас Мишу, уволок его в сумерки и держит там в заложниках. Чарли – это такой нарицательный образ человека в депрессии.

Жизнь выставляла счета и напоминала об обязательствах. Мише звонили с работы, с учебы, ремонтники. Звонила я, говорила: «Купи молока». Чарли раздражался, кутался в сумерки. Ему было плевать на молоко, на меня и даже на себя. Чарли хотел чуриков и сумерек.

Первое время, когда ты еще не знаешь, что депрессия уже пустила в человеке свои метастазы, ты живешь как ни в чем не бывало и списываешь постоянную хандру, перманентное недовольство и вспышки агрессии на его усталость, проблемы на работе. Ты пытаешься взять ситуацию под контроль, таскаешь человека в театры и гости, постоянно спрашиваешь: «Да что с тобой?»

Ты спрашиваешь у Миши, а Миши уже нет. Есть Чарли. Ты начинаешь подозревать, что проблема в измененном сознании человека, в том, что он Чарли. Чарли не хочет тебе отвечать, ты его раздражаешь. Ты открываешь дверь в его сумерки, и сквозь проем сочится свет. Чарли отвечает агрессией – беспочвенной, злой, токсичной.

В конце концов ты все поймешь и перестанешь открывать дверь без очень уважительной причины. Вам с Чарли не о чем говорить. Да что там – эту дверь очень хочется заколотить, а потом сбежать, далеко-далеко.

Но сбежать – это слабость, это бросить человека в беде. Так нельзя. Нужно набраться смелости и научиться видеть в темноте. Потом войти в сумерки, найти там Мишу, протянуть ему руку, сказать: «Пойдем!» – и выбежать на свет. Вдвоем. А вот потом заколотить дверь, чтобы Чарли навсегда остался там, в своих заколоченных сумерках.

Однажды Миша лежал на диване, к нему подбежала наша маленькая дочка, стала трогать ладошками его лицо и что-то смешно лопотать на своем языке. Мой муж бы схватил ее, подбросил к потолку, зарылся бы в ее ладошки, засмеялся, защекотал, зацеловал. А Чарли просто отвернулся к стене.

Вот это отличная зарисовка про депрессию: когда к тебе рвется жизнь, а ты выбираешь стену.

Чтобы объяснить контраст между Мишей и Чарли, я приведу пример. Мой муж – очень заботливый человек. Он любит через действие. Он думает обо мне наперед и решает проблемы, которые еще не возникли. Например он мог приехать за мной на мероприятие, где я целый день хожу на каблуках, и привезти балетки. То есть он подумал о том, что я могу устать на каблуках, и решил эту проблему до того, как я произнесу: «Блин, ноги болят, жуть».

Чарли, как и любой человек в депрессии, не способен замечать никого вокруг, не говоря уже о проявлении заботы. Это как если вы ранены и задача – выползти с поля боя. Вряд ли в этой ситуации вы сможете заметить еще кого-то раненого, не говоря уже о вероятности его спасения.

Мы в тот день переезжали со съемной квартиры на новую, в которой ремонт был в разгаре (Миша начал ремонт, а Чарли завалил). Ну ничего: крыша над головой есть, ванная, унитаз и мультиварка тоже. Жить можно.

Был последний день. Нужно было собрать вещи, упаковать, перевезти. Дети веселились, бегали по опустевшей съемной квартире. Я паковала одежду, Чарли – микроволновку.

– Где мои баночки прозрачные? – хмуро спросил муж.

– Не знаю.

– Ты не выбрасывала?

– Я не помню.

– Что значит не помню? – заводился он. – Я сказал не трогать эти банки, мне они нужны.

– Миш, что ты кричишь, я не помню, где твои банки.

– Я кричу не из-за банок, черт побери, я кричу из-за того, что всем плевать, что хочу я! – закричал Чарли и ударил кулаком в стену.

После чего собрался и ушел.

Я одна в разобранной квартире. Ну, то есть с детьми. Работы – невпроворот. А уже темнеет. И вот я с хнычущей дочкой и мужественно пытающимся помочь сыном три часа пакую вещи, потом мы делаем шесть ходок вниз-вверх – пакуем вещи в машину, потом едем на новую квартиру.

Помню, мы ввалились в квартиру абсолютно без сил. Катюха заснула прямо на руках, сын нес тяжелый тюк с вещами.

– Ты давай ложись спать, я машину сама разгружу.

Я вхожу в комнату и вижу Мишу. То есть Чарли. Он просто спит. Я тяжело вздыхаю, перекладываю дочку в кроватку. Мне хочется растолкать этого идиота ногами, исхлестать по щекам, потрясти за плечи и наорать на него так же, как орал он: «Ты идиот, слышишь?» Но это Чарли и он не слышит.

Я еще час перетаскиваю вещи. Говорю себе мантру: «Это болезнь, это болезнь, это болезнь». Потом ложусь рядом, обнимаю мужа и говорю: «Ты молодец, что не натворил глупостей». Выдержка уровня Бог. Я это делала для Миши в благодарность за то, каким он был. И для себя, для своей совести. Я знаю, что если бы упала в депрессию, Миша бы меня не бросил.

Я теперь знаю, что любовь не спасает от депрессии. От депрессии спасают врач и таблетки. Лично мне именно это было самым сложным – оправдывать агрессию сумерками. Мой опыт говорит, что это было ошибкой.

Агрессию не нужно прощать и терпеть. Если абьюзинг – психологическое насилие – становится частью вашей жизни, то следующий шаг – насилие физическое. Этого нельзя допустить, это точка невозвращения. Пока она не случилась, нужно идти к врачу.

Я всю жизнь проповедовала гипотезу, что ультиматумами ничего не добьешься. Что единственный способ получить желаемое – это любовь и нежность. Все так. Только эта формула работает с Мишей. А с Чарли – ультиматумы, угрозы, все что угодно.

Если вы, жалея Мишу, прощаете Чарли абьюзинг, то сразу покупайте тональный крем замазывать синяки, а лучше позаботьтесь о хорошей медицинской страховке – она вам пригодится. К сожалению, агрессия сама не иссякнет.

И пока вы прощаете крики и кулаки, разбивающие стены в сантиметре от вас, трактуя свои действия как поддержку, на самом деле происходит попустительство болезни. Поддержка – это спасти Чарли от самого себя.

«Значит, так, дорогой, орать на меня ты не будешь, ясно? Выбирай: или семья, или болезнь. Если выберешь второе – то и ответственность за этот выбор на тебе».

Чарли не пустит Мишу к врачу, ему это невыгодно. Ему выгодно оставить его в сумерках навсегда. Но. Миша-то не умер. Сквозь сумерки и затмения, сквозь мрак небытия Миша слышит детский смех. Это смеются его дети. И видит глаза женщины, которую любит. Измученные, заплаканные глаза. Миша пойдет к врачу. Он очень сильный, он многое может сделать сам. Многое, но не это. Вылечиться от депрессии самому невозможно.

И Миша идет к врачу. Он знает: дорога туда выстлана не уговорами, не слезами, не ультиматумами и не опытом потерь. Только внутренним знанием: все, вот это дно. Хочешь здесь остаться? Или всплывать? Если всплывать, то вот телефон врача. Давай руку.

А дальше вы вместе идете сквозь сумерки на свет. Вот тут нужно крепче сжать руку и все простить. Потому что это Мишина рука.

Наверное, вот тут будет уместен хеппи-энд. Про «жили они долго и счастливо». Я не знаю, каким должен быть «энд», чтобы расценить его как «хеппи».

Депрессия – это трансформация, переход человека на новый уровень. Причем не только того, кто непосредственно борется или не борется с депрессией, но и тех, кто рядом. Там, на новом уровне, все по-другому. Там уже знают и никогда не смогут забыть о сумерках. Там можно жить вместе, только заново выбрав друг друга в партнеры.

Миша еще сражается с Чарли. Депрессия не насморк, она длится не неделями – годами. Когда он победит – а я очень в него верю и болею за него, – он сможет рассказать о Чарли лучше, чем я. Если он в принципе захочет об этом говорить. Но для того чтобы вспоминать об этом как о прошлом опыте, нужно окончательно выйти из этой сумеречной зоны и убедиться, что твой фонарь горит ровно и уверенно освещает твой путь, а не пугливо подрагивает на воздухе, ежеминутно грозя погаснуть. Нужно захотеть уйти из сумерек, которые не хотят, чтобы ты уходил.

Одну мою подругу ее личный Чарли выпустил только через пять лет. И в таком состоянии, что эти свои пять лет, потерянные в сумерках депрессии, она восстанавливала по фотографиям. Она их честно не помнила. Там же нет эмоций, впечатлений, прозрений, там есть беспросветная мгла, густая, как нефть.

С некоторых пор мой самый большой страх – упасть в депрессию. Я очень этого боюсь, потому что понимаю: от этого никто не застрахован. У меня есть психолог, к которому я бегу при первых признаках хандры, и кричу ей, тяжело дыша: «Быстрее проверь меня на признаки Чарли!»

Я очень боюсь депрессии. Депрессия превращает обычного здорового человека в моток колючей проволоки с потухшими глазами. Он как бы есть, но нет. Господи, спаси и сохрани.

А пока вот вам мое лицо. Я считаю, что те, кто был рядом с человеком в депрессии, кто не бросил, кто хотел помочь, кто дышал с ним одним воздухом, отравленным обреченностью, такие же герои этого флешмоба.

Я благодарна судьбе за этот опыт. Я очень многое поняла, находясь вот в этой турбулентности депрессии, и продолжаю получать все новые и новые инсайты. А главное, теперь я отлично вижу в темноте.