Kitobni o'qish: «Так сложились звезды. Как превратить любовь к путешествиям в дело всей жизни»

© Растегаева О.В., текст и фото, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

От автора

Одно из качеств, которым должен обладать не только хороший тревел-журналист, но и путешественник, – это спонтанность. Именно она в ответе за импульсы и энергию, это она всегда дает начало приключению. Большому или маленькому – неважно. Людей, способных с легкостью поменять планы, всегда ждет что-то удивительное в каком-нибудь уголке на этой планете. Эта книга состоит из таких историй, случившихся за годы моей работы тревел-репортером.

Мой жизненный тревелог сложился сам собой и поначалу нес лишь семейную функцию – вдохновить дочь Алису и племянника Лёню на исследование мира. Точно так же, как когда-то это делал мой дедушка Юра летними вечерами, когда мы сидели на крылечке старого дома в маленьком городке в Поволжье и мечтали о дальних странах. Дедуля не был ни капитаном дальнего плавания, ни пилотом или даже археологом. Он никогда не ездил дальше пары тысяч километров от дома. Он был простым инженером, который только порой представлял себе, как живут люди в Канберре или Северной Родезии.

Я всегда мечтала скитаться по свету. Попадать в переделки, желательно веселые. И нежелательно – криминальные. Я жаждала приключений, которые вполне бы могли уложиться в архивы отважной и смелой женщины. Я мечтала парить над миром на воздушном шаре, подгоняя буйволов, исследовать земные полости, пересекать важные меридианы и параллели, снимать пингвинов и белых медведей, пачкаться о боевой раскрас папуасов, и чтобы кругом моря, а иногда пески. Ой, постойте, лучше горы! И удивляться, как так вышло, что на эллипсоиде, вращающемся во Вселенной вокруг звезды-карлика, можно увидеть такие разные пейзажи и таких непохожих друг на друга людей. Из каждой поездки я привозила новые истории, которые так круто звучат за бокалом вина и иллюстрируются фотографиями, пыльными ботинками, стоящими в коридоре, звоном диковинных монет в карманах.

Эта охота к перемене мест, обусловленная, по одной из версий, наличием особого гена в цепочке ДНК, настоящий Тянитолкай. Тебя постоянно тянет куда-то из списка мест из ста пунктов, которые ты мечтал увидеть, пока не перестал коптить небо. Толкает на приключения, о которых и мечтать не мог. Но нужно ли оправдывать любовь к путешествиям наличием родственников в Швейцарии и Шотландии согласно полученным результатам анализа? Хотелось бы знать, кто эти люди.

Я всегда привозила из поездок впечатления, новые смачные словечки на диковинных языках и безумные с точки зрения драматургии диалоги о жизни с местными жителями, странные сувениры, имеющие ценность только для меня одной. У меня появились новые абсолютно дурацкие навыки, которые довольно сложно применить дождливым днем в Москве. К примеру, я могу различить 30 видов комаров, знаю, как правильно сидеть в седле и не свалиться с коня в ручей, если он внезапно решил попить. Я могу завязывать сари и умею упаковывать подарки по методике Санта-Клауса. Местные эльфы, кстати, научили заодно и арканить оленей. И однажды я даже это применила на практике.

Я могла бы инвестировать полученные гонорары в крипту или купить лишний браслетик от «Тиффани», но каждый раз я бронирую билет черт-те куда и трачусь на донаты местному населению.

Этот ген терпеть не могут оседлые мужья и мамы, постоянно бурчащие что-то в таком роде: «Ну куда тебя опять понесло?» Зато все авантюры поддерживают дети. Чем дальше по карте, тем для них веселее.

Конечно, эта жажда перемещения в пространстве влияет на судьбу, и не только на твою. Иногда и ломает. Иногда ведет к чему-то новому. Иногда приводит даже к коротким моментам профессиональной деформации, когда ты приезжаешь куда-то, где люди ходят на голове, вокруг растут фиолетовые ананасы на деревьях, летают драконы и бегают единороги, а ты прошелся по округе, сделал пару кадров и хмыкнул: «Вроде ничего особенного».

Этот зуд, он не в заднице, как можно было бы подумать, никогда не дает покоя. Ты должен иметь в паспорте нужные визы, в плане – новое направление, а в почте – билет, желательно.

Помешал ли мне ген, который явно был у Миклухо-Маклая, Джеймса Кука или Васко да Гамы? Нет, конечно. А раз ген достался по наследству, то я бы хотела поблагодарить мою семью за то, что у меня была и есть возможность исследовать этот мир, за их терпение, переживания за меня и гордость за мои проекты.

Этих историй не случилось бы без моих коллег и партнеров, которых хотелось бы поблагодарить за многие путешествия. Многие узнают в моих историях себя, но никаких совпадений – это точно были вы!

И отдельно спасибо моим друзьям за какую-то даже подозрительную бесконечную веру в меня!

Ну а если хоть кому-то из вас захочется после прочтения купить билет, значит, все было не зря!

Глава 1. Япония. Обрушение стереотипов

Токио. Полюбить со второго раза

До приезда в Японию мы смутно догадываемся, что там все несколько иначе. Что жители этой страны… они, конечно, не инопланетяне, но точно – иные. Самое правильное – это даже не пытаться ничего осмыслить и приложить к какому-то привычному шаблону.

«Простите, что я выхожу первым из лифта», – рассыпался в извинениях мужчина в плаще. В кабине он стоял у самых дверей и, судя по всему, переживал эту непростую ситуацию. Вежливость японцев иррациональна, беспощадна и переходит все возможные границы любого этикета. Они заточены на уважение к другому человеку. Они дисциплинированны до такой степени, что порой хочется внести немного хаоса, но ты берешь себя в руки.

А эти учтивость и выдержанность, это исключительное терпение к сервису. Однажды утром, выезжая из отеля, мы с моей коллегой Ольгой, главным редактором весьма уважаемого журнала, минут пятнадцать молча наблюдали за сценкой у дверей. Наш гид Мидори-сан, одержимая всегда следовать намеченному плану при любых обстоятельствах, распоряжалась погрузкой чемоданов в такси. Наша поклажа из трех огромных кейсов размера XL, совершенно очевидно, никак, ни по каким законам физики не влезла бы в багажник классической Toyota Crown Comfort. (О, эти токийские культовые такси, где водители держатся за руль в белоснежных перчатках, гармонирующих с вязаными подголовниками.) Но объемы багажа не смущали нашу сопровождающую. Таксист, которому на вид было лет 90, вежливо поклонился Мидори-сан и с трудом поднял один из чемоданов, покачнувшись под его весом так, что я чуть было не кинулась ему на помощь, беспокоясь, что он сломается пополам, начал укладывать его в багажник. Места для третьего не было. Таксист развел руками в перчатках, наглядно демонстрируя, что никак не получится вместить невпихуемое. Но Мидори-сан не удовлетворилась, белые перчатки водителя явно доминировали в сложносочиненной внутренней иерархии над возрастом. Следующие минут десять она заставляла водителя играть в бесчеловечный багажный тетрис. То она вежливо рекомендовала положить чемоданы плашмя, то поперек. Но каждый раз таксист, прикрывая крышку багажника, показывал: мол, не закрывается. Кажется, когда мы синхронно начали закатывать глаза и Ольга потянулась за второй сигаретой, решение было найдено. Нет, мы не закинули на переднее сиденье чемодан. Мидори-сан вызвала еще одно такси, в котором и поехал багаж.

Вот к этой японской выдержке и нестандартной логике я всегда буду тянуться. В Японии тебя никогда не обложат матом, не будут поучать, и, даже если ты будешь попадать впросак в максимально идиотском виде, никто никогда даже в глубине души не подумает, что ты немножко дурачок.

Еще я люблю в японцах одну редкую черту – они могут абсолютно искренне восторгаться какой-нибудь ерундой. И это буквально может быть что угодно: странная игрушка из вендингового автомата, мороженое в виде хрюшки, рыжие волосы, огоньки поезда. Любая рандомная вещь. Однажды я снимала с дрона озеро Тюдзэндзи в Никко и, увлекшись съемкой и раздумьями, хватит ли заряда аккумулятора летающей пчелке или она уйдет под воду, в гости к дракону, даже не обратила внимания, что собрала за спиной внушительную толпу своих поклонников. Местные жители тихонько, чтобы не потревожить меня, подходили все поближе, чтобы посмотреть на съемочный процесс. А когда я ловко поймала дрон рукой, услышала аплодисменты и, обернувшись, так удивилась небольшой толпе, что от неожиданности поклонилась.

Эта способность быть в полном, почти детском восхищении воспитывается у японцев вместе с тонкостями процесса созерцания. Нам не дано понять всей глубины размышлений о камнях в саду, о карпах кои в пруду, о кружащемся листочке, упавшем с алого клена. Я тоже млею от минимализма икебан, цветения вишневых деревьев и алых кленов где-нибудь в старом парке «Рицурин», но меня не отпускают промашки в искусстве созерцания. Однажды я, например, так и не прониклась водоворотами Наруто.

Буйные омуты образовываются в узком заливе Внутреннего моря Сето между островами Сикоку и Авадзи, в который пытается со всей своей мощью проникнуть Тихий океан. Считается, что это четвертое по силе приливное течение в мире. Воронки довольно большого диаметра, закручиваются со скоростью 20 км/ч, исчезают и формируются вновь. Природный спектакль обычно происходит каждые шесть часов, в соответствии с расписанием луны, приливов и отливов. Лучшее время, как выяснилось, в новолуние и полнолуние, когда закручивает с особой силой.

Японцы очень любят рассматривать это уникальное природное явление со всех сторон. Сначала с высоты 40 метров, стоя на пешеходной дорожке со стеклянным полом Uzo-no-Michi, что оборудована под мостом Онаруто. Затем с берега, на площадках здания обсерватории Сендзедзики. И в кульминационном заключении – под водой, наслаждаясь пузырьками, закручивающимися вихрем за иллюминаторами корабля.

Именно в этой части я потеряла способность стоять, и включился режим приступа морской болезни. За окном все выглядело так, будто наше судно вместе с отважными пассажирами долго и тщательно смывает в унитаз.

Но именно с унитаза и началась, как ни странно, моя любовь к Японии. В свой первый приезд я сидела в номере на «…дцатом» этаже с точно таким же выражением лица, как у Билла Мюррея в фильме «Трудности перевода». Помню, что тогда шел третий день, как я не могла переключить режимы комнатного кондиционера, чтобы сделать в номере чуть теплее. Кнопки были подписаны иероглифами. Привычная последовательность действий вкупе с методом тыка не помогала. Можно было бы позвать на помощь кого-то снизу, но я не люблю ощущение фиаско. Меня могут понять те, кто впервые приезжает в Японию, сразу попадающие в ловушку крушения стереотипов. И от степени удивления и недоумения зависят дальнейшие отношения с этой страной. Я была опустошена всем увиденным. Так много людей, так много бетона, такое все непонятное, где этот футуристический город с роботами и крутыми штуками?

Меня поддерживал отельный унитаз, который, подмигивая огоньками, сразу окружил теплом и заботой, пусть и с другой стороны меня.

Унитазы фирмы Тото намного лучше роботов, которых я все же увидела позже. Новые модели умеют разговаривать и радостно приветствуют тебя, когда ты заходишь в туалет. «Тотошка» поднимает крышку и радуется иллюминацией: «Ну здравствуй, дорогая, я нагрел для тебя стульчак и включил музыку водоворотов Наруто».

О чем болтает унитаз – непонятно, щебечет он по-японски, но зато на панели управления много понятных рисунков, куда надо нажать, чтобы включить подсветку цвета сакуры.

И благодаря тому, что японцы визуалы, в какой-то момент станет легче. Японцам недостаточно текстового описания, всегда и везде все сопровождается многочисленными указателями и инструкциями с пошаговыми картинками, и на них надо бы обращать внимание. Я вот так купила отбеливающую зубную пенку. Радовалась два дня, как сверкают зубы, пока не изучила картинки: в эту пенку полагалось класть протезы, и то всего на 15 минут. И вот когда до тебя доходит, что, несмотря на нагромождения иероглифов, ты все можешь понять, тебя наконец отпускает и синтоистские боги наверняка тебе начинают аплодировать. Ты гайдзин¹ – тот, кто уже в теме, но пока с другой планеты.

Токио. Все страннее и безумнее

Япония почти всегда и для всех начинается с Токио. Здесь сложно стать своим. Этот город никогда не подходит тебе по размеру: то он слишком велик для маленького иностранца, то слишком тесен для большого приключения. Понять его можно и не пытаться, вжиться в ритм можно попробовать, но быстро устанешь с непривычки и заберешься куда-нибудь повыше, в один из панорамных баров, парящих над городом. Токио – это большой весьма сложный квест. И по типичным правилам игры время ограничено обратным билетом, загадки сложны, а когда приходят ответы, ты с радостью бросаешься на новый уровень, чтобы через секунду остановиться перед чем-то непознанным на некоторое время.

В первый раз с Токио очень сложно синхронизироваться. Я металась по классической программе: отметилась в Асакусе и в Императорском дворце эпохи Эдо, сгоняла посмотреть на статую Хатико, потолкалась на перекрестке в Сибуе, искала странно одетых людей в Харадзюку, как советовали путеводители, и никого не нашла. Под конец я устала и затосковала по дому, яичнице на завтрак и черному чаю с лимоном.

В свой второй приезд я оставила весь хлам ассоциаций, советов «чем заняться в Токио» и вообще ничего не планировала, решив начать сначала – как с бывшим. И список того, чем я занималась в Токио тогда, больше похож на записки сумасшедшего, но именно он и помог пройти этот квест до конца.

В Акихабаре я забронировала столик в совином кафе. По аналогии с котокафе там можно пообщаться с глазастыми пернатыми. За 45 минут вступить в близкие отношения разрешалось с двумя совами. До кофе дело не дошло, но мне понравилось. В следующий раз пойду в ежиное и к капибарам.

Проходя мимо одного цифрового салона, я чуть было не сделала уменьшенную копию себя. Но остановила цена: за 3D-версию у меня попросили $1750. А так бы пригодилась на случай моего отъезда… В следующий раз закажу свой портрет на пенке капучино.

Я ела фиолетовые гамбургеры и выпивала с настоящими пингвинами, смотрела, как надираются в барах кварталов Omoido yokochō и Голден-гай уставшие клерки. Угрюмые люди в черных пиджаках, которые не в силах больше нажимать кнопки игрального автомата, чья жизнь по большей части проходит по вертикали. Они работают с раннего утра где-то там наверху, в поднебесье, откуда, поднимаясь все выше в карьере и заодно на более высокие этажи офисов в небоскребах, спускаются вечером вниз – в токийскую реальность маленькой уличной забегаловки. Я видела, как заботливо ухаживают прохожие за теми, кто перепил и уснул на тротуаре: поправляют галстуки, оставляют бутылки с водой, одергивают полы пиджака.

Я даже не пыталась разгадать секрет успеха мейдо-кафе, в которых девочки, косящие под школьниц в коротеньких юбочках и гольфиках, кривлялись под фонограмму. За столиками сидели, истекая слюной, мужчины – фантасмагорические дяди в костюмах японских мальвин. Я даже заказала там платную почти эротическую услугу: за несколько сотен иен мейдо-гёл разрисовала шоколадным соусом мои оладушки (не подумайте чего лишнего, я про круглые блинчики) и сделала со мной совместное селфи.

Я надолго зависала в торговых центрах, где продавали всякую всячину – я покупала томатные леденцы в подарок, листала картинки эротических манга. В отделе хобби я наткнулась на массу интересных вещиц. В тренде были мужские костюмы младенцев. К чепчикам и огромным памперсам в наборе прилагалась даже бутылочка, куда вместо молока вполне можно было бы плеснуть виски. Незатейливо спросила у продавца, есть ли размер побольше. Развернув памперсы и критически осмотрев их на предмет соответствия любимой заднице, я размышляла вслух: «У меня мужчина покрупнее будет». – «Он у вас сумоист?» – искренне поинтересовался продавец.

Я ездила на улицу Капабаши, чтобы своими глазами увидеть, как здесь делают пластиковую еду – ту самую, что выставляют для показа в каждом ресторанчике. Лакированная лапша, разрисованные креветки, прямоугольные кусочки тофу. Чуть было не закупилась на случай диеты. И даже попала на соревнования карпов кои в парке Уэно. Карпы всю жизнь плывут против течения, а затем превращаются в драконов – вы же знали? Что еще? Разбиралась в хронологии сегунатов и эпох в Национальном музее. У меня вышли кавайные снимки в пурикуре – фотобудке, где можно сделать милые фото в стиле k-pop. И наконец прошла очередной уровень. Обожаю Токио!

Киото. Взмах тамото

Я прогуливалась вдоль реки Ходзу в Арасияме и старалась правильно семенить ногами. Пыталась держать спину ровно и скромно улыбаться в камеры людей, которые постоянно меня снимали. Это был мой звездный час. Вполне возможно, большинство людей думали обо мне как о важной особе – я блистала в дорогом кимоно-фурисодэ ручной работы, голубого цвета, стоимостью несколько миллионов иен. За мной на почтительном расстоянии шагала целая команда: дизайнер, стилист, гид, которых встречные вполне могли принять за официальную делегацию. К тому же, как только я принимала позу и скромно расплывалась в полуулыбке, дизайнер, которая создала этот наряд, собственноручно, с особым японским перфекционизмом поправляла на мне невидимые складки, чуть съехавшую прядку волос и убирала налетевшую паутинку. Кимоно, в которое меня облачили, соблюдая все мельчайшие правила, создали из дорогого шелка специально для высоких гостей из России. Мне выпала честь прогуляться в нем, поскольку я была гостьей любимых партнеров. На длинных рукавах тамото взлетали космические корабли и кружились по орбите спутники, замерла в танце балерина, на подол дизайнер поместила храм, на спину – сказочную жар-птицу и надпись по-русски «Красота спасет мир». На поясе оби красовалась лента «обиагэ» с российским триколором.

Нарядиться в кимоно в Киото и отправиться в нем на культурную прогулку по храмам или в бамбуковую рощу Сагано – уже давно сложившаяся традиция. Не все разгуливают в столь дорогущем кимоно limited edition, конечно. Множество ателье и магазинов сдают напрокат традиционные наряды, которые в целом смотрятся на фото отлично. Сотрудницы таких заведений не только помогают с нарядом, но и укладывают волосы, выдают ридикюль, зонт, плащ на случай непогоды, белые носочки и гэта – обувь, похожую на стильные деревянные вьетнамки, ходить в которой великая мука. Ведь гэта должны быть чуть меньше твоего размера стопы, пяточке нужно изящно свисать с деревянной платформы.

Шагать широко – моветон, лучше семенить и при этом умудряться не смотреть под ноги. В этом весь шик и вся сложность ходьбы. И мне это удавалось с трудом.

Уверена, у японок должен быть какой-то секрет, как ходить в гэта, не уподобляясь Русалочке, вышедшей на берег, которой было нестерпимо больно с непривычки. Но его не раскрывают иностранкам. Японские женщины способны носить все это нагромождение шелковых правил и отполированные сандалии с особым изяществом. А еще томно обмахиваться веером, поправлять сумочку на руке и кокетливо держать бумажный зонтик.

Каждая деталь кимоно что-то значит: шнурок «обидзимэ» на поясе оби, завязанный разными способами, может означать и радость, и траур. Бант на спине повязывают также по обстоятельствам. Важен правильный нахлест на груди: откроешь много – уже вульгарщина, прикроешь слишком – сочтут за приезжую из японской деревни. Те же тонкости и с шеей. Раньше цвет кимоно соотносился с сезоном и возрастом, юные особы и совсем малышки носили яркие кимоно, девушки – пастельных тонов, темные надевали уже зрелые женщины.

По правде говоря, настоящие кимоно, которые многие надевают на праздники и официальные мероприятия, стоят целые состояния, они есть у каждой второй японки. Но наряд, прямо скажем, неудобный. Про туалет на какое-то время официоза приходится забыть.

Улыбнувшись для очередного снимка и получив порцию восхищения, я снова сосредоточилась на походке. У нас с сарафанами и лаптями как-то все намного проще было, но, признаю, не так сексуально и грациозно.

По Киото в кимоно я гуляла уже второй раз. Первый был менее помпезен. Несколько лет назад, холодным январем, я выбрала в обычном магазинчике недорогое цветастое кимоно. Но дамы в кимоношной убедили, что к моему лицу подойдет другая расцветка, и я уступила. Процесс облачения в кимоно похож на пеленание. Одеться по правилам без посторонней помощи нереально. Слишком много элементов одежды крепятся на спине. Кроме того, настоящей проблемой стала моя пышная грудь (она в Японии постоянно доставляет некоторые проблемы). Оказалось, иметь чашку D – национальный моветон. Осмотрев мой бюст, «фрейлины» взяли махровое полотенце банного размера и, сложив его в несколько раз, ловко перетянули мне грудь так, что я не могла дышать. Рельеф, конечно, стал менее очевиден. Когда я посмотрела на себя в нарядном виде в зеркало, чуть не рассмеялась: я была похожа на свернутый в рулон ковер и являлась самим воплощением туристической абсурдности Киото. Поскольку погоды в январе стояли минусовые, к моему образу также полагалась накидка с воротником из искусственного чебурашки.

Красуясь горжеткой, полагается гулять по дорожкам храма Чистой воды, Киемидзу-дэра, того самого, что построен без единого гвоздя. И я засеменила туда. Сразу же предательски замерзли ноги в шлепках на тонкий носок, холод пробирался и под кружевные подштанники. У меня коченели руки. Наверное, напишу крамолу, но довольно странно не иметь национальных теплых одежд на протяжении веков, живя в климате, где зимой температура опускается ниже нуля.

Но что поделать, не сдаваться же было, в самом деле. Комплекс Киемидзу-дэра большой, вокруг него стоит множество ворот и пагод. Можно было бы подумать, что со скалы, где сейчас находится деревянная терраса, люди всегда любовались видами Киото, но японцы отчего-то предпочитали бросаться вниз. Причем не с целью самоубиться, а напротив – выжить. Считалось, что таким образом должно сбыться желание. Сейчас по понятным причинам грезы о том, чтобы мечты сбылись путем самоликвидации, запрещены законом. Поэтому желания можно тихо-мирно озвучить в молитве или попросить взаимности у любимого у камней любви Дзисю-дзиндзя. К ним-то я и пошлепала в своих гэта.

Женщины в кимоно (процент мужчин в традиционной одежде сильно меньше) охотно позируют на фотокамеры, причем не только на свои. Но настоящая фотоохота ведется в Киото на гейко и их учениц майко.

В старых кварталах Гион, Камиситикэн и Понто-тё увидеть чаровниц совсем не просто. Еще в начале века в Киото жили почти 3 тысячи гейш, сегодня не наберется и полутора сотен. Японские жрицы развлечений появляются на публике крайне неохотно, быстро семенят к автомобилям или рикшам, моментально скрываются за дверьми чайных домиков.

Сотни фотографов-любителей щелкают затворами камер – это максимум контакта, который может произойти между туристом и гейшей. Большинству она попросту не по карману. Только японские толстосумы до сих пор проводят время с милой конферансье, слушая ее песнопения и льстивые речи, любуясь танцами. На что можно рассчитывать иностранцу, так это на групповую чайную церемонию, которую проведет гейша. Дорого. Странно.

Но вы только выиграете, если мастер чая будет без белого напудренного лица, черненых зубов и заискивающей улыбки. Чайных домов в Киото много, большинству перевалило за сто лет, но лучше ради такого мероприятия уехать в пригород Киото – Удзи, где чай подают с максимально возможным помешательством на всем идеальном.

Чайная церемония в Удзи – таинство, по сути, недостойное тех, кто макает в черный чай печеньки и бросает в чашку ломтик лимона. Ведь именно здесь выращивают самые дорогие и редкие сорта.

Я, сбросив кимоно, с радостью надев на себя теплый свитер и впрыгнув в джинсы, поехала на электричке в Удзи, в чайный дом Taiho-An, Tea Ceremony House. Чайная церемония проходила на татами, в абсолютно пустой комнате и в полной тишине. Мастер чая чинно демонстрировала все этапы приготовления напитка. Это тоже своего рода медитация. Как говорят в Японии, чай и дзен одинаковы на вкус. Маття – измельченный в порошок чай, его не заваривают, а берут бамбуковой ложкой, предварительно просеивают и заливают водой правильной температуры. Дозировка важна: маття по вкусу будет горьким, если положить чуть больше. Чайный церемониймейстер взбила венчиком напиток до густой зеленой пены и подала пиалу. Ее полагалось выпить в три глотка. Кофеина в чашке такого чая намного больше, чем в кофе, маття на ночь лучше не пить. Хотя представить себе весь этот церемониал утром за завтраком, когда ты только проснулся, тоже очень сложно. Вкус маття делит людей четко на два лагеря: одни без ума от этого аромата и консистенции, другие не переносят на дух даже запах.

В принципе, во время чайной церемонии можно вести беседы о погоде или искусстве, главное – все проблемы, как самураи мечи, оставить за дверью чайной комнаты. Настоящая чайная комната имеет низкий вход, и, чтобы зайти внутрь, придется наклониться и вползти. Оставив тем самым гордость там же, где опять-таки самурай оставил меч. Каждая церемония имеет свою тему, и мастер чая подбирает чашки со специальным рисунком. Ладно гейши, а покажите-ка самурая.

Прогуляться в кимоно и выпить чаю – лишь два из десятка пунктов, которым люди стараются следовать в Киото. Остальные восемь, в основном это длинный перечень из посещений древних храмов, вызывают смешанные чувства красоты и недовольства от количества людей, пришедших полюбоваться известными постройками. Как известно, Киото был столицей Японии почти 1000 лет. В старом центре на одном квадратном километре площади легко можно найти десяток средневековых храмов и выстриженных под бобрик садов. Ну а как не попросить богатства в Фусими Инари Тайся, пройдя по знаменитому коридору из красных древних торий? Как не найти 15-й камень в саду Рёан-дзи? Чтобы не толкаться локтями и не идти стройными рядами с сотнями людей к очередному шедевру, охраняемому ЮНЕСКО, в Киото нужно щебетать ранней пташкой. С рассветом уходить вдаль, пересчитывая ворота в святилище Фусими Инари, уезжать еще затемно в ту же бамбуковую Арасияму, а поздней прозрачной ночью, лучше в полночь, при свете луны снимать пустые улицы Гиона и пятиярусную пагоду Ясака. Подгадать лучшее время для визита в Золотой павильон и Сад камней нереально: здесь всегда, круглый день и год, многолюдно. Но если не обращать внимания на пинки в спину, крики китайцев, оттоптанные ботинки, храм Кинкаку-дзи – тот самый Золотой павильон – полностью оправдает все возложенные на него ожидания. Сложно представить, что когда-то давно сегун Асикага Есимицу прогуливался вдоль озера Кекеоти, рассматривал островки Черепахи и Журавля. И был один! Совсем один! Знал бы он, что спустя столько лет в его обители спокойствия, в которой он обрел дзен и потерял интерес к политике и всяческим дрязгам, будет такое количество визитеров. Кстати, его дом погорел и Золотой павильон на самом деле – новодел.

Все так и бегают по кругу в Киото, не снимая кимоно: Золотой храм, Серебряный, вместо бронзового – Дайго-дзи, который, к слову, прекрасен в сезон момидзи. Квартал Гион и старый центр. Но если выйти из круга и оказаться в центре современного Киото, вдруг все станет серым.

Это город бетонных, абсолютно невыразительных, серых и безликих строений. И если станется, что не распускается вишня и не алеет клен, то городские виды могут повергнуть в легкое недоумение. Так что не снимайте кимоно!

Нара. В святом носовом отверстии

Я была в шаге от того, чтобы информагентства региона Кансай опубликовали забавную новость: в ноздре у Будды застряла журналистка из России.

Инцидент, собравший большое количество зевак, произошел в Наре, в храме Тодай-дзи – самом большом деревянном сооружении в мире, где есть сакральная колонна с дырой, которая символизирует священное носовое отверстие Будды. Считается, что тем, кому удалось проскользнуть словно юркой сопле, несказанно повезет в этой жизни, а в следующей они и вовсе достигнут просветления. За десять минут до этого я внимательно изучила технику лазания через носовые пазухи на примере японских посетителей. У них это получалось легко и быстро, словно святейший чихнул и выдал на салфетку очередного гостя.

За желанием многие лезли уже явно не в первый раз. Японцы поднимали руки, складывали ладони домиком, наклонялись бочком и лезли в ноздрю. Далее извивались змейкой и вылезали страшно довольные. Так я и сделала, но неожиданно застряла в области груди (чашка D, вы же помните). Выдав по-русски культовую фразу из мультика про Винни-Пуха, я сразу ощутила легкую неловкость. Не с руки, вернее, не с груди было как-то застрять в носу у Будды. И что немаловажно, а желание-то теперь мое сбудется или путь к нему будет тернистым и воплотится оно, если только кто-то потянет меня за руки?

Сочувствующие раздавали советы, правда, по-японски. Я же смиренно ждала, когда моя подруга – главный редактор – перестанет смеяться до слез и уже начнет предпринимать какие-то отоларингологические меры по вызволению коллеги. Мы размышляли, куда лучше меня тянуть: назад или все-таки двигаться к светлому будущему. Я настаивала на исполнении желаний. Протиснувшись наконец-то и вывалившись на пол козюлькой, я решила, что акт просветления в любом случае должен состояться, вне зависимости от грациозности прохождения ноздри, и успокоилась.

В древнюю столицу Нару мы, как и все, ехали одним днем. Этого вполне хватает, чтобы увидеть храмы, о которых так трепетно заботится ЮНЕСКО, покормить оленей, погулять по старому центру.

Нара растеряла все свое былое величие. Кажется, что она слишком рано вышла на историческую пенсию и перебирает каждый день в шкатулке воспоминания, накопившиеся за 70 лет столичного статуса (с 710 по 784 г.), как запылившиеся перстни. Древних храмов и святилищ, драгоценных раритетов зданий и здесь много. Но все дороги первым делом ведут к порогу главного святилища – Тодай-дзи, построенному в VIII веке. Внутри – впечатляющая размерами статуя Великого Будды Дайбутсу весом в 500 тонн. Светлоликого отлили в бронзе по приказу императора Сему, на святой стройке трудились более двух миллионов человек! Будду собирали по частям, а бронзу для него свозили со всей страны. Статуя получилась большая, размер только одного уха около 2,5 метра. Соответственно, огромна и ноздря. Но в носу у самого Будды ковыряться нельзя. Людям предоставляется шанс пролезть в ноздрю символическую, хоть и соответствующую по размеру статуе. За святое отверстие выдают квадратную дыру в одной из деревянных колонн. Лаз рассчитан на среднестатистического японца и европейца размера medium.

На выходе из Daibutsu-den Hall можно совершить еще один ритуал. Нет, лезть в еще одно отверстие не нужно. У деревянной статуи бодхисаттвы Кшитигарбха в смешных красных одеждах (японцы зовут его Дзизо), не стесняясь, нужно дотронуться до того места Дзизо, которое болит у вас. Исцеление придет.

Это лишь далеко не полный перечень того, что в храмах Нары можно сделать на удачу. Японцы любят предсказания. Они покупают фигурки оленей с записочками во рту и оставляют таблички с пожеланиями и мечтами, гадают на палочках в храме. Молятся и приобретают различные талисманы. У каждого святилища всегда есть свой. А храмов в Нара-парке много.

Из важных – Кофуку-дзи, часть некогда большого комплекса из 175 зданий, от которого остались лишь трехъярусная пагода XIII века и святилище с сокровищницей внутри. И конечно, Касуга-тайся, второй по важности синтоистский храм на земле. Возле него обычно надолго замирают архитекторы и дизайнеры, любуясь строением с красными балками, белой облицовкой стен и изогнутой крышей. Место таинственное, окруженное древним лесом. Вокруг много тропинок, по обе стороны от которых стоят поросшие мхом каменные светильники, между ними блуждают олени.

Олени тут повсюду, и никуда от них не деться. Они в прямом смысле захватили Нару. На бедствие, конечно, еще не тянет, но стадо в 1200 особей чувствует себя вольготно. Олени выжимают из своего «священного положения богов синто» максимум. Завлекают туристов миндалевидными глазами, заглядывают прямо в душу. Японцы оленей боготворят. Они верят, что все парнокопытные Нары по умолчанию считаются потомками великого белого оленя, на котором с небес спустился бог-громовержец, ставший первым императором Японии. Парнокопытных кормят, тщательно за ними убирают, играют для них на горне Шестую симфонию Бетховена и обрезают им по осени рога.

Но не ведитесь на эти глаза и сердечки на мохнатых попках! Едва заметив, что турист решил раскошелиться на оленье печенье, животные начинают вести себя как пьяные английские болельщики: толкаются, лягаются, кусаются и пихаются, собираясь маленьким стадом вокруг кормильца. Это похуже кормления бабуинов, скажу я вам. Оленья банда оставила пару хороших синяков на моих бедрах и сожрала даже входной билет в один из храмов. И вот об этом в новостях не пишут!

Тоба. Морские пенсионерки

В маленькой рыбацкой хижине, которая стояла на берегу Внутреннего моря, прямо посредине комнаты ярко горел очаг, над нами на решетке подрумянивались гребешки, устрицы и рыба. Вокруг суетились бабушки, все одинаково одетые: в белых платочках, рубашках, цветастых юбках и красных передниках. Погода в Тобе была хмурой, то и дело моросил дождь, а внутри было уютно, и выходить никуда не хотелось. Бабушки подливали чаю, переворачивали морепродукты, хихикали, прикрывая морщинистыми руками улыбки. И ничто в них не выдавало главного: все они были представительницами древнейшей профессии – «морскими девами» ама. Теми, кто, ныряя на глубину, собирает вручную жемчужных устриц, морских ежей и прочих съедобных моллюсков. Вот этих самых гребешков, что томились на огне.

Первые упоминания о ныряльщицах ама, которые умели опускаться на большую глубину и надолго задерживать дыхание, появились в одном из сборников японской поэзии почти 2000 лет назад. Затем, веками позже, этих морских нимф стали изображать на эротических гравюрах. Все дело в том, что ама работали обнаженными – любые костюмы им только мешали. Немудрено, что поэты воспевали красоту «морских дев», скрывающихся в пучине вод, художники были очарованы изящной наготой, сравнимой с куртизанками эпохи Эдо. Но это был лишь растиражированный образ. В работе ама не было никакого гламура, только тяжелый труд, полный рисков.

Впрочем, ама никогда не были похожи на кротких японок, «морские девы» были вне традиционного общества – хорошо сложенные (за сезон они теряли до 15 кг веса), загорелые, самодостаточные, решительные и жизнерадостные.

Стать ныряльщицей ама без родословной в несколько поколений в Японии почти не представлялось возможным. Дочери вырастали, помогали своим матерям, сначала присматривались к технике фридайвинга: учились управляться с острой палкой, охотясь на осьминогов и скатов, с веревками и ножами, таскали корзины с водорослями, помогали продавать улов. В 20 лет любая из ама могла спокойно искать добычу на глубине 20 метров и находиться под водой от одной минуты до двух.

Считается, что самое глубокое дыхание ама имеют в возрасте от 30 до 40 лет, некоторые могут не дышать и вовсе до двух минут. И погружаются дамы до преклонного возраста – даже когда им за 70, как этим гостеприимным бабушкам, они еще вполне способны добыть на морском дне всякого нужного.

Показательные выступления ама проходят в центре Mikimoto Pearl Island. На маленьком кораблике приплывают несколько женщин в белых костюмах, больше похожих на защитную амуницию, которую носят во время эпидемий, ныряют на забаву публике. Демонстрируют правильный заход в воду – пяточками наверх, кидают в огромные деревянные кадушки оке охапку найденных устриц и удаляются под аплодисменты.

Жемчуг уже давно не добывают таким образом. Жемчужницы на ферме в префектуре Миэ производят перламутровые драгоценные горошины под надзором технологов почти по годичному расписанию. Это как раз Кокити Микимото принадлежит идея искусственного культивирования жемчуга, которая ему принесла миллионы и сильно подкосила бизнес ама. Жемчужному королю пришлось задейстовать ама хотя бы в шоу, он облачил их в белые костюмы, в которых ныряльщицы и стали работать.

История «морских дев» скоро канет в пучину вод Внутреннего моря. Это раньше рабочий табель ама был напряженным: женщины дружно выходили в «час угря» (в девять утра) в море, делали несколько заходов за день, обычно два или три, проводя каждый раз под водой в общей сложности до часа и больше, погружаясь в среднем раз двадцать – тридцать. Современные японки нырять с голой попой в океан не желают, не хотят даже в гидрокостюмах, поэтому большинство ама уже на пенсии и разве что развлекают туристов воспоминаниями о том, как это было, да ныряют, чтобы быть в форме, в теплое время года. Говорят, в Японии осталось около 2000 ама и в префектуре Миэ живет больше половины. И наши старушки были из этого числа.

Рыбку и моллюсков с пылу с жару бабушки ама разложили по тарелкам и сели умиляться от радости, что мы уплетаем обед за обе щеки. Как только «внучки» насытились, стало совсем как в гостях у родных. Бабушки развеселились, начали наряжать нас в ныряльщиц, правда, не нагих, а пенсионного возраста: повязали нам платочки, переднички и затянули в хоровод.

Когда уже погас огонь в очаге, пришла пора уходить, бабушки нас обняли на прощанье, а Рейко – самая маленькая из всех русалок – сунула мне в ладонь маленький мешочек-талисман, чтобы море ко мне было всегда благосклонно и богато уловом.

Ига. Люди в черном и коричневом

За утренним супом мисо в гостиничном ресторане я прочла в местной англоязычной газете о том, что городу Ига в префектуре Миэ требуются ниндзя. Ощущалась их нехватка, несмотря на заработную плату эквивалентом 85 тысяч долларов. Причем это гораздо больше, чем они зарабатывали в Средние века. Даже представила себе собеседование на должность с местным HR: «Почему вы хотите стать ниндзя? А какие у вас навыки в метании сюрикенов? Есть ли опыт ликвидации объектов?» Интересно, берут ли женщин?

Ига – уютный городок, где вроде бы как зародилось движение людей в черном. В Ига-рю и Кога-рю базировались лучшие школы ниндзюцу во всей стране, учеников смолоду учили боевым искусствам, тайнам шифрования, мастерству быть незамеченным, травологии и применению ядов, основам дайвинга, скалолазанию, ориентированию на местности и совершенствованию собственных чувств, особенно осязания и обоняния. Но среди населения в сто тысяч человек уже не найти ни одного представителя клана, а самих ниндзя можно пересчитать по пальцам. Все они сотрудники музея Ига-рю или международного центра исследований ниндзя.

Первым делом в музее, который выглядит как типичный сельский дом, ты жестко разочаровываешься, ведь все твои стереотипы рушатся. Среди стендов с хитрым оружием и экипировкой для хождения по болотам ты внезапно узнаешь, что ниндзя никогда не носили черное, а облачались в темно-красные, темно-синие или коричневые мешковатые костюмы. А в свободное от заданий время и вовсе были фермерами, даже соседи не подозревали, что эти достопочтенные крестьяне – диверсанты и наемные убийцы.

Но затем ряженые актеры наглядно демонстрируют тайные ходы за бумажными стенами, лазы под циновками и ложные двери, дают небольшое представление с драками. Но не говорят о том, что происходило с теми, кому случалось провалить задание, а ведь их варили в кипятке.

Странно, что искусству ниндзюцу не нашлось места в современную эпоху и услуги наемников оказались невостребованными. Больше нет желающих плеваться ядовитыми стрелами через фукию, сидеть в пруду с лягушками и дышать через трубочку, выслеживая какого-нибудь гада.

Все превратилось в шутовство.

Образ ловкого неуловимого шпиона, находящегося на службе у самурая, Ига эксплуатирует нещадно. Проще говоря, слово «ниндзя» добавляют ко всему, что продается: от мороженого до отелей. Ну и конечно, всем полагается нарядиться.

Покряхтывая, я замоталась в черное, прикрыла лицо как надо, чтобы не узнали соседи, если я полезу на задание завалить бывшего мужа, взяла в руки пластмассовый меч и встала перед зеркалом, дабы отрепетировать позы для фотосессии и выучить движения нуки. Отражение надо мной подтрунивало. С образом ниндзя меня роднила только черепашка, причем явно похожая на мать Микеланджело. Впрочем, ничуть не расстроившись, я покрасовалась перед камерой. Местный фотограф не выдал себя, хохотал, наверное, дома. Те снимки, клянусь, не увидит никто.

Хотя, наверное, было бы забавно затеряться в толпе самых разных людей, наряженных в костюмы убийц во время фестиваля ниндзя – неуклюжих, высоких, в очках. И заодно было бы неплохо овладеть рецептами травяных сборов, которые могут заставить врага усомниться в здоровье, и нанесению вреда одним нажатием пальцев в особые нежные точки на теле. И еще, пожалуй, я бы научилась ходить бесшумно.

Остановиться на ночь мы, естественно, планировали в ниндзя-отеле. Но случилось непредвиденное: ниндзя-номеров хватило не всем. Об этом с грустью в лобби объявила наша гид Мидори-сан, однако тут же взбодрилась: «Но мы устроим лотерею с призами и разыграем их, чтобы никому не было обидно». Она начала копаться в своих многочисленных авоськах, которые повсюду носила с собой, и достала заранее приготовленные карточки.

Тем, кому не повезет переночевать в обители ниндзя, полагался утешающий приз – сумка-шопер с ниндзя. Мне выпал счастливый лот, а в качестве бонуса также полагался красиво завернутый рулон туалетной бумаги. С картинками сюрикэна по всей длине.

Поднявшись на ниндзя-лифте на свой этаж, я с волнением открыла номер. Ниндзя-номер выглядел примерно так же, как и тысячи типичных гостиничных комнат – с кроватью, столом, креслом. Не было ни тайных лазов, ни секретных дверей к соседу. В шкафу обнаружился брючный костюм темных цветов с пояском. Мне он был мал. На кровати лежал подарочный набор – пластмассовый меч синобигатана и сюрикэн. И интригующая записка, в которой было указано, что вся информация о проживании в отеле, а также пульт от телевизора и табличка «Не беспокоить ниндзя, он готовится к заданию» находятся в тайнике. Где бы он мог быть, неужели под стулом?

Такамацу. Морские гады и яды

Я держала палочками прозрачный склизкий кусочек рыбы и не сводила с него глаз. Я никак не могла решиться положить его в рот. И дело было не в том, что выглядел он совсем неаппетитно: это была рыба фугу, чей яд примерно в 1200 раз опаснее цианистого калия. Смертельная доза составляет всего лишь один миллиграмм соответственно, яд одной рыбы фугу может убить 40 человек.

Надо признать, что из богатого ассортимента удивительных блюд в Японии деликатес из фугу – это самое странное. Крошечная доза яда иглобрюха способна раскрасить вечер удивительными ощущениями и чудесной эйфорией, а чуть большая порция отправит гурмана к праотцам, причем вместе с поваром, который по традиции должен сделать себе харакири, если клиент за поеданием рыбы фугу несвоевременно почил. Я не могла не думать о последствиях. А вдруг я начну чувствовать это ощущение онемения в уголках рта, свидетельствующее о том, что яд начал действовать? Я же завещание не оставила, не стерла в компьютере всякое, что не должно попасться на глаза наследникам. Даже несмотря на знакомство с шефом, имеющим лицензию на разделку рыбы фугу, несмотря на репутацию ресторана, было не по себе. Противоядия-то не существует. Сейчас, правда, все гораздо прозаичнее: фугу выращивают на фермах, где ей не позволяют есть всякий донный мусор, оседающий в иле и превращающийся во внутренних органах иглобрюха в токсичные молекулы яда тетродотоксина. Впрочем, даже несмотря на это, ежегодно несколько человек все же проигрывают в гастрономическую рулетку.

Я наконец-то решилась. Фугу жевалась плохо. Сашими, которое полагалось закусывать шалотом, было откровенно невкусным. Эйфории не наступило, но пришло удивление. В чем смысл этой игры со смертью?

На столе моноресторана в Такамацу, где подают только фугу, коих на острове Сикоку несколько, стояли еще тарелочки с рыбой, приготовленной иным способом. Я так же боязливо попробовала вареную фугу-зосуи, томленную в соусе, во фритюре, я опустила кусочек рыбы в котелок с бульоном, чтобы получилось набэ. И ничего из этого не вызвало восторга. По факту это была склизкая безвкусная пища.

Я прислушивалась к себе и к ощущениям. Не крутит ли живот, не холодеет ли душа. Опрокинув чашку саке в надежде на пейринг с добрым финалом, я поблагодарила хозяина и вышла совершенно голодной. Гастрономический древний опыт остался мною непонятым. Но размышлять об этом бесполезно, поскольку тут я ступаю на зыбкую тектоническую плиту, способную вызывать землетрясения в среде гурманов. Не говоря уж о коренных японцах.

Пробовали ли вы свеженарезанный гуидак? Чтобы сделать сашими, нужно выбрать в аквариуме задумчиво качающегося моллюска, поразительно похожего на мужской член, ошпарить его кипятком, опустить в чашу со льдом и снять кожицу. Нарезать мелкими кусочками и съесть с лимонным соком.

А варили ли вы как-нибудь в сладком сиропе свинину до карамелизированного состояния, чтобы получилось блюдо, которое обожают долгожители Окинавы? Они едят его вприкуску с орехом гингко.

А ели ли вы хоть раз на японских рынках? На Цукидзи в Токио, конечно, готовят божественные суши, а как насчет огромных глаз тунца, прозрачных мальков сирасу или копченых свиных морд?

Забронировали бы стол в ресторане, где все блюда из тофу, коих много в Киото? А видели ли вы, как готовят знаменитые пирожные мочи по старому рецепту, когда тесто просто со всей дури бьют палкой?

В гастрономическую культуру Японии я погружалась медленно, с каждым разом открывая что-то новое. В самую первую поездку, давным-давно, я страшно удивилась, когда узнала, что суши (правильнее все же будет «суси») надо обмакивать в соевый соус рыбкой, а не вымачивать в нем рис.

Затем я познакомилась с настоящей кухней тэппанъяки и завороженно смотрела на стейки из говядины, которые жарили передо мной серьезные шефы. Я ела колобки из осьминогов такояки и лепешки окономияки в Осаке, готовила омлет с гойей, постигала всю культуру бенто и созерцала красоту поданных блюд. Квинтэссенцией стала церемония кайсеки в Киото, но это вообще сильно на любителя. Я все еще не достигла того уровня эстетики, с которым нужно чинно вкушать все крошечные блюда на десятках тарелочек.

Однажды на званом обеде в честь начала сезона сакуры нам был подан обед от знаменитого шефа. Поскольку дело было в онсене, полагалось прийти в юкате и есть за маленькими столиками. Меня смутило появление самого кулинарного гения, который отчего-то вполз в залу на коленях и много кланялся, представляя свой праздничный сет. Перед нами поставили блюда, которые были украшены аккуратно вырезанными из овощей цветочками сакуры. Огромный лобстер, спрятавшись по брюшко в чаше, обещал вкуснейшую трапезу. Когда после долгих церемоний мы приступили к еде, я с удивлением обнаружила в тарелке лишь пустой панцирь и… больше ничего. Я незадачливо поковырялась палочками в чаше, но не нашла ничего съедобного. Посмотрела на других гостей, которые также были немного взволнованы. Лица официантов не выражали ничего. Ладно уж, я сдалась и попросила объяснить тонкости. Оказалось, у лобстера надо было съесть глаза.

Урок сябу-сябу мне как-то преподала прапраправнучка самурая Ханзабуро Йошикацу на Сикоку. Она держит в старом семейном доме ресторан. Ингредиенты – крабы – полагается варить самим в бульоне даси, оттого получается вкусно. На Сикоку, четвертый по величине остров в Японии, кажется, вообще нужно ехать как раз за гастрономическими забавами. Помимо вышеупомянутых ресторанов фугу здесь работает более 800 заведений, это родина удона. Традиционную пшеничную лапшу в бульоне сануки-удон в ничем не примечательных ресторанчиках подают в огромных деревянных кадушках, один тазик берут сразу на семью. Лапшу едят с неэстетичным шумом, затягивая ее губами. По вкусу блюдо кажется пресноватым, в кадушку хочется плеснуть кружку соевого соуса, добавить креветок, ростков бобов. Однако к лапше подают только палочки и батат в темпуре. Но отнесем это к ярким гастрономическим опытам Японии.

Глава 2. Руанда. Ты примат, и я примат

Мзунгу в гостях у родственников

«Лысая горилла?» – я подумала, что ослышалась. Или, может, гид Национального парка вулканов в Руанде попросту подшутил надо мной, ведь слишком уж я беспокоилась о том, к какой группе горных горилл нам предстоит отправиться. Я не знала, смеяться или расстраиваться от такой новости. Серьезно? Мне досталась лысая горилла? Ранним утром я стояла в офисе парка и слушала инструктаж перед великим походом к редчайшим видам животных – горным гориллам. «Подопечных» распределяют каждое утро в офисе среди тех, кто заплатил нехилый взнос в полторы тысячи долларов. Семьи для группового визита подбирают по принципу физической подготовки туристов и удаленности горилл в горах. Десять обезьяньих сообществ привыкли к ежедневным визитам людей, еще за одной дикой группой наблюдают ученые. Есть семьи большие, где даже имеется несколько альфа-самцов с серебряным окрасом, достигших зрелости, тут их зовут сильвербеками.

Высказать свои предпочтения, какую из семей хотелось бы увидеть, наверное, можно, но не факт, что они будут учтены. Нам досталась группа Сабийньо, известная своими самцами – единственным в мире лысым по кличке Биг Бен и предводителем Гухондой, родившимся в 1971 году, то есть старейшим и самым крупным сильвербеком в Руанде. Всего же в семье Сабийньо насчитывалось 19 особей.

Фредерик вводил нас в курс дела, инструктаж был прост. Ничего не трогать колючего, странного, не пытаться это есть, говорить только шепотом, держаться группы, которую будут сопровождать вооруженные АК-47 треккеры и портеры – они будут нести всю поклажу, помогать карабкаться в горы и съезжать с грязных холмов, обходить болотистые местности. Завидев горилл, рекомендовалось поздороваться и затем наблюдать за их жизнью с расстояния не меньше 7 метров. Ближе подходить запрещено, но запрет часто нарушают сами приматы. Если гориллы полезут обниматься, а такое редко, но случается, предписывалось действовать по обстоятельствам. Я уже хотела обнять лысого. Ну или самого старого.

Несмотря на свой внушительный торс и сильные руки, горные гориллы совершенно неагрессивны. Но свою территорию они все же охраняют и чужаков в свой лесной круг доверия не пускают. Если сильвербек начнет бить себя руками в грудь, смотреть ему в глаза и продолжать снимать нельзя. С большой вероятностью можно получить затрещину и заодно набор явно матерных горилльих ругательств.

Как долго нам предстояло искать горилл в лесу, было неизвестно. «Возможно, мы встретим группу на полянке уже через минут тридцать, но есть вероятность, что и спустя три часа мы все еще будем блуждать по дождевому лесу», – продолжал Фредерик. И хотя треккеры, которые наблюдают за гориллами, знают их примерное местонахождение к рассвету и сообщают гидам информацию с координатами, спустя несколько часов мохнатая семья может запросто сменить дислокацию.

Нас в группе было шестеро гоминидов, приехавших в Руанду и желающих своими глазами увидеть исчезающий вид горных горилл, из тех 80 туристов, которым ежедневно выписывают официальное разрешение. Свое мы оформляли за полгода, и кто бы знал, что я получу столь забавный бонус – лысую человекообразную обезьяну. Отгрузив портеру все сумки и гаджеты (по рукам мы ударили всего за $10), отправились через ромашковое поле в дебри тропического леса. Для удобства каждому из членов нашей походной команды выдали красивую резную трость с головами горилл на ручке. Шли мы довольно бодро. То продирались через непролазные леса, которые шедшие впереди ребята громили мачете, то пересекали какие-то болотистые местности, спотыкаясь о кочки, то почти «плыли» сквозь поля с травой в человеческий рост.

Над дождевым лесом Вирунги висели тяжелые облака. Я втайне обращалась к Вселенной, чтобы дождь зарядил потом, уже после того, как мы увидим горилл.

В окутанном туманом лесу на склонах горы Вирунга было и так влажно и грязно. Идти было тяжело, чувствовалась высота. Я переживала, что не выдержит техника, будут запотевать объективы и я лишусь возможности менять линзы.

«Почему Биг Бен облысел?» – не удержалась и спросила я Фредерика, одновременно уворачиваясь от ветки, летящей в лицо. Рейнджер рассказал, что Бен потерял шевелюру будучи совсем молодым, врачи не установили причину, а в целом он абсолютно здоров.

Биг Бена мы увидели первым, он сидел в зарослях бамбука и задумчиво жевал свежие ростки. Его мощное тело, крупное, мускулистое, было покрыто блестящими черными волосами, кожа на груди и животе, вполне себе пивном, отливала серебром. На лысине лежал маленький желтый листочек, упавший с дерева. Время от времени Биг Бен поднимался, поворачивался к нам крепким задом, демонстрируя сильные накачанные ягодицы и бедра, и ловко, буквально одной лапой, ломал очередное дерево.

Лысина с волосами по бокам, как у профессора философии или инженера НИИ, явно снижала градус брутальности, сильвербек Бен выглядел добряком. Вполне возможно, он таким и был, огромный самец не обращал на нас никакого внимания, хотя мы стояли довольно близко. Все киношные аналогии с огромной гориллой, крушащей здания и швыряющей людей одной левой, моментально забылись.

Его семья находилась неподалеку. В зарослях, похрюкивая от веселья, носился, ловко опираясь на костяшки пальцев рук, молодняк. Треккеры называют их траблмейкерами, именно они могут сами подойти к людям очень близко, любопытствуя. Чтобы не мешать гонкам, мы присели на несколько минут, пока молодые гориллы не умчались подальше. На нас подростки не обращали никакого внимания, кроме одного дерзкого момента, когда, заигравшись в догонялки, один из юнцов довольно ощутимо пихнул лапой мою соседку, пробегая мимо, и та свалилась кубарем в кусты.

Основная группа приматов отдыхала на маленькой вытоптанной полянке, среди папоротников и гигантских лобелий. Огромный сильвербек Гухонда лежал, как падишах, в самом центре гарема, вокруг него сидели его самки, мамы прижимали к груди кучерявых малышей, чьи забавные мордочки, маленькие ладошки и пяточки вызвали такое же умиление, как и при виде человеческих детенышей.

В дикой природе за лидером следует вся группа, а главный сильвербек следит, чтобы все были сыты и чувствовали себя в безопасности. Самки в ответе за своих и чужих малышей. Умилило то, что альфа-самцы – нежные папаши, они часто играют со своими сыночками и дочками и готовы прощать им любые шалости.

Кто-то из молодых самок невозмутимо нежился на свежей траве, кто-то лакомился листьями чертополоха. Повадки приматов – неосознанные почесывания разных мест, ковыряние в носу и даже пускание газов – слишком уж были похожи на наши в те моменты, когда за нами никто не наблюдает. «Да это же прям я, в такой же позе сериалы смотрю», – думала я.

Гориллы способны издавать 26 звуков, и с их помощью, оказывается, можно наладить первую коммуникацию. «Доброе утро» на их языке сильно похоже на легкое покашливание, словно прочищаешь горло – кхе-кхе. Гориллы реагируют мгновенно, ответное «кхе-кхе» вызывает бурю эмоций – от невероятной радости до чувства родства. Все же наши ДНК совпадают почти на 98 процентов. Интересно, на каком повороте эволюционной дороги мы пошли своим путем, оставив собратьев по геному в дождевых лесах?

Еще недавно на территории трех стран – Руанды, Уганды и Демократической Республики Конго – насчитывалось всего 680 особей. Во времена, когда спасением горилл занялась Дайан Фосси, их и вовсе было 250.

Дайан многое сделала для сохранения вида, но поплатилась жизнью из-за своего непримиримого характера. Она не только отчаянно и всеми способами боролась с браконьерами, но и конфликтовала с местным населением и властями страны. Однажды ночью ей перерезали мачете горло в ее хижине в горах. Убийц так и не нашли. Но совместными усилиями удалось поднять популяцию. Горных горилл теперь уже больше тысячи, но это еще все равно очень мало. Самка приносит лишь одного детеныша раз в два года. В 2023 году родились 22 малыша. В сентябре в Руанде проводят специальную церемонию Kwita Izina, во время которой всем новорожденным дают имена. Честь назвать гориллу выпадает немногим, это доверяют селебрити, посещающим страну, или выдающимся гражданам.

Рост численности популяции радует всех, но ученые начали замечать и тревожные звоночки. Группам горилл, которых становится все больше, не хватает территории обитания – площадь Национального парка вулканов всего 160 квадратных километров. Борясь за ареал, животные часто конфликтуют друг с другом. Кроме того, гориллы стали чаще выбираться из леса в деревни, чтобы полакомиться корой эвкалиптов, фруктами или фасолью. Местные жители просто отгоняют животных палками, потому что те ломают деревья и изгороди. Даже представила, как им в почтовые ящики бросают рекламки с треккингом к гориллам за $1500. А они их – веником «забесплатно».

А исследователи переживают, ведь обезьяны во время таких побегов могут подхватить какую-нибудь человеческую инфекцию. Именно поэтому на треккинг к горным гориллам нельзя выходить даже с малейшим насморком, кашлем или вирусом. Человекообразные приматы очень уязвимы для болезней. Были случаи, когда обезьяны погибали от простого риновируса, от которого у горилл нет иммунитета. За это ратовала и Дайан Фосси, считая, что туризм ускорит вымирание вида. Но пока все для горных горилл складывается неплохо, мало о каком исчезающем виде так заботятся.

Час, отведенный регламентом, прошел примерно через тысячу кадров и добрую сотню видео. Чумазая, в одном мокром ботинке, с оторванным карманом на плаще, с зудящей рукой (я все же нечаянно прикоснулась к местной крапиве), но полная впечатлений, я спустя пару часов вернулась в Bisate Lodge, чьи домики похожи на гнезда птиц или коконы гигантских бабочек. Сидя на балконе, наслаждаясь капучино с рисунком сильвербека, листая портреты черных горилл в телефоне, я не могла поверить, что все это было наяву. Я бы с удовольствием повторила этот не сравнимый ни с чем опыт прямо назавтра. Особенно селфи с лысым Беном. Но, увы, это было невозможно. Пообещала себе вернуться еще раз, да и деревенские детишки, с которыми удалось погулять пару часов, махая руками на прощанье, кричали: «Мзунгу, возвращайся!»

Когда гиена вышла замуж

Накрапывал дождь. Такую погоду, когда одновременно светит солнце и идет дождь, в Руанде называют «свадьба гиены». Страна находится рядом с экватором, поэтому несколько месяцев в году дождливо каждый день. В глубинке, в одной из деревень, куда мы зарулили познакомиться с родственниками нашего гида, мне рассказали, что сильный дождь может остановить тот, кто рожден в семье последним, если покажет голую задницу небу. Но поскольку ливень никого не беспокоил, снимать портки чей-то мелкий не захотел.

В деревнях руандийцы верят во всякую ересь. Самый большой страх – быть покусанным привидением, которое живет в кронах деревьев. Именно поэтому никому не придет в голову забираться туда для сбора плодов в полночь. А одна женщина уверяла меня, что не может забеременеть по причине того, что у нее в животе живет крыса, которая съедает зародыша, как только ей удается зачать. Снадобья от такого диагноза у местного травника нет. Зато есть масса других, местный хилер подберет лекарство от всего – и от мигрени, и от нестоячки. До больницы мало кто доезжает, все сельские жители, как и везде в Африке, бедны.

Мы ехали уже пару часов, и все это время я не отрываясь смотрела в окно машины. А за ним мелькали деревни, хижины в полях, где часто остаются на ночь фермеры.

Почти все, кто живет далеко от столицы, заняты в сельском хозяйстве: выращивают бобы, маниоку, ирландский картофель, кукурузу, сорго и бананы. У большинства фермеров нет никаких сельскохозяйственных машин или агрегатов, облегчающих работу, нет даже фургонов для перевозки овощей. Овощами набивают огромные мешки общим весом до 100 кг и перевозят на велосипеде. Но у многих нет и его. Люди ходят везде пешком, вдоль дорог всегда многолюдно, ездят фермеры, женщины носят на головах огромные охапки с хворостом. Этому таланту я вообще не перестаю удивляться. Африканская девушка с грацией антилопы способна носить на голове тазы с ананасами, корзины со свежевыстиранным бельем, чемоданы с поклажей, швейные машинки.

Из-за большого пешеходного трафика вдоль дорог разрешенная скорость составляет максимум 60 км/ч, и то на некоторых участках. Чаще всего автомобиль тащится медленно, успеваешь пересчитать тысячи холмов, понаблюдать за детскими играми, женскими сплетнями у сельпо и не перестаешь удивляться одному невероятному для африканской страны факту – в Руанде идеально чисто! Даже в самых маленьких деревнях никто не складирует мусор на задворках, даже в центре столицы вы не увидите нигде куч мусора. Все потому, что вся страна выходит на масштабный субботник один раз в месяц – в последнюю субботу. На языке киньяруанда есть слово «умуганда», означающее «собраться вместе, чтобы помочь другому человеку». Жизнь в эту субботу замирает на некоторое время, потому что все руандийцы занимаются общественно полезными работами.

И сегодня как раз она и была. Люди убирали улицы, рыли ямы, возились со своими домами, размахивали метлами и красили заборы. Для страны, где практически 70 % населения живет за чертой бедности, это просто удивительно. Кроме того, Руанда еще и самое густонаселенное государство в Африке. Пожалуй, это единственная на моей памяти страна, которая опровергает равенство между бедностью и грязью на улицах и озлобленностью. Потому что руандийцы добры.

Их часто называют улыбчивой и приветливой нацией. И это правда. Мне улыбались везде, где бы я ни остановилась по дороге в Кигали: поддатые мужчины с пивом, отдыхающие после тяжелого дня, женщины в ярких нарядах умушанана, занимающиеся плетением на улицах, детишки, пожилые люди махали рукой. И это несмотря на все жуткие испытания, которые им пришлось пережить во время геноцида тутси в 1994 году. В Руанде сегодня безопасно как нигде в Африке. Здесь есть поговорка «Utaganiriye na se ntamenya icyo sekuru yasize avuze», которая в переводе звучит примерно так: «Тот, кто не разговаривает с отцом, не будет знать, что сказал дедушка». И они помнят и разговаривают друг с другом. Хотя и передают из уст в уста всякие мракобесные легенды про котов на длинных ногах или птиц-стервятников.

Пятерка большая, малая и уродливая

«От разъяренного слона нужно убегать спиралями из стороны в сторону» – очередной лайфхак от нашего нового гида уже в Национальном парке Акагера отложился в голове с пометкой «надеюсь, не пригодится». Мы разглядывали стадо слонов. Несмотря на сильный ливень, гиганты совершенно умиротворенно ломали ветки деревьев и лакомились сочными листьями. Мамы-слонихи поглаживали хоботом своих малышей, рядом носились два подростка, играя друг с другом. Сложно было представить, что может вывести слона из себя, чтобы он бросил свои слоновьи семейные дела и погнался за человеком. Впрочем, сидя в машине-веко, чувствуешь себя в полной безопасности: крупные животные и хищники воспринимают автомобиль как нечто большое и явно невкусное и по большому счету полностью игнорируют наше в нем присутствие.

Национальный парк Акагера начинается вскоре за тысячным холмом Руанды – там, где мир неожиданно из вертикального, где линия горизонта похожа на кардиограмму гипертоника, превращается в зеленый и горизонтальный, с озерами и оранжевыми дорогами, папирусными болотами и низким кустарником. Благодаря такому разнообразию биосреды в Акагере обитает большое количество видов животных, только одних птиц более 500. Столько копытных, что в подвидах антилоп не разберешься и за неделю. Хотя все начинают с «вкусных» и «несъедобных». Едва мы въехали за ворота, как из-за высокой травы начали выглядывать рыжие мордочки бородавочников, поднимать головы из грязных луж буйволы, бросаться врассыпную импалы. Не встретили мы только людей.

Акагера – небольшой парк по меркам некоторых африканских гигантов. Но тем не менее это дом и для большой пятерки: носорога, льва, буйвола, леопарда и слона, – и для малой: слонового прыгунчика, жука-носорога, леопардовой черепахи, буйволового ткача и муравьиного льва.

Уже по дороге в кемп Magashi встречаешь стада зебр и антилоп, слонов, бородавочников и жирафов. Но все же на «правильное» сафари выезжают с рассветом и в предзакатные часы. Именно тогда в саванне случается с голодухи самая большая активность. Кругом рыскает зверье и просыпаются птицы. По законам природы здесь все кого-то едят.

Почти двадцать лет в Акагере царило запустение, львов и носорогов полностью истребили во время геноцида, территорию парка повстанцы сократили в три раза. Но десять лет назад правительству Руанды все же удалось почти целиком ликвидировать браконьерство и восстановить дикую природу одного из старейших парков континента. В 2015 году в Акагеру завезли семь львов, два года спустя успешно реинтродуцировали 18 черных носорогов, которые даже уже обзавелись первым потомством. А ведь их, как и горилл, оставалось в мире всего около 1000 особей. Вернулись и слоны – сегодня в парке их насчитывается больше сотни.

Первая ночь в африканском лагере всегда самая запоминающаяся. Нигде больше вы не будете засыпать под жалкий вой гиен, крики сонных обезьян, шелест листьев и хохот бегемотов. Если вы никогда не слышали, как хрюкает гиппопотам, только за этим стоит отправиться в Африку. Лагерь, разбитый у любого озера, предлагает этот ни с чем не сравнимый опыт – затаившись в темноте, слушать, как хохочет где-то совсем рядом с тентованным домиком бегемот. Звуки, летящие над озером, разносятся далеко, и кажется, что гиппо, выбравшись из воды, гомерически, словно актер, играющий роль злодея в ТЮЗе, смеется буквально в метре от твоей кровати. Так было и в этот раз, когда я, утопая в белоснежных подушках, прислушивалась к звукам африканской ночи в Magashi Сamp, новом лагере, разбитом на берегу озера Руаньяказинга. По уверениям местных гидов, в небольшом водоеме жили семь сотен бегемотов.

В дверь постучали. «Good morning, Lady! Wake up, miss Olga. I bring to you a cup of coffee!» – «Муракози (спасибо)», – пробормотала я сонно. Кофе в мою африканскую постель принесли еще затемно. Рассвет ожидался через час, но надо было вставать. Распорядок дня африканской лагерной жизни суров: подъем часов в пять утра. Душ спросонья, горячий кофе с печенькой, легкий завтрак, который поглощаешь в состоянии дремоты. Осознание того, что в Африке наступает утро, приходит, когда ты уже видишь туманную поволоку над озером. Еще полчаса сна урывками во внедорожнике – и вот он, первый жираф дня, выглядит на портрете отлично, как лучший работник месяца. В кэмпе за тебя побеспокоились обо всем: в машине лежат теплые пледы, дождевики, вода, снеки, горячий чай и кофе, бинокли. Да что там, в Magashi все делают за тебя.

Накануне сафари, вечером, в баре к нам подошел рейнджер Адриан. Он представился, вкратце рассказал о том, что нас ждет, и спросил, кого бы нам хотелось увидеть. Вопрос застал врасплох – хотелось увидеть всех и вся: и большую пятерку, и малую, птиц и самых разных зверей. Но оказалось, наобум лучше не ехать. «Тогда давайте начнем со львов», – предложила я. Я обожаю африканских кошек, знаю обо всех их милых особенностях. Например, я многие годы живу с осознанием того, что у самцов очень короткая память. Львы помнят лишь то, что происходило в их жизни последние 5 минут.

Сафари в Национальном парке Акагера кажется домашним, а местный прайд и вовсе почти родным. Львиную семью отслеживают с помощью треккера, установленного на ошейнике одной из самок. Все, что нужно, чтобы обнаружить местонахождение прайда, – специальный локатор с биппером. С другими животными большой пятерки это не работает, больше ни у кого ошейников нет. Поэтому сложнее всего увидеть леопарда, скрывающегося большую часть дня в густых кронах деревьев, и восточноафриканского черного носорога.

Адриан заглушил мотор внедорожника. Достал антенну, включил устройство на прием, вышел из машины и поднял конструкцию над собой. В предрассветной саванне раздались тихие сигналы биппера. Рейнджеры ориентируются по звуку, поворачивают антенну по сторонам света, чтобы поймать более мощный сигнал и понять, где львы. Оценив ситуацию, Адриан снова сел за руль, и через полчаса мы нашли большой прайд. Малыши резвились на полянке, мамы делали вид, что дремали, но сами зорко следили за своим потомством. Не видно было только самцов.

В лагерь мы возвращались уже затемно. Наш гид Адриан включил инфракрасный фонарь и рыскал им по деревьям, дороге и кустам. То и дело красный луч освещал оскал гиены, трясущегося кролика, отражался в маленьких глазах бегемота, вышедшего из озера на ночную прогулку по саванне. Большинство гиппопотамов покидает водоемы в темное время суток, я силюсь представить, сколько их на самом деле бегает в кромешной тьме по саванне и возле номера.

Ту львиную семью мы захотели увидеть снова через пару дней. Как и в первый наш раз, воспользовавшись треккером, мы приехали на место, но никого не было видно. Мы битый час кружили в радиусе километра и никак не могли найти прайд. Адриан снова и снова доставал локатор, мы отчетливо слышали звук: львы были где-то здесь – и их не было. И тут Адриан рассмеялся, он наконец-то заметил кошек. Они мирно спали в кроне дерева, которая полностью скрывала их от посторонних. Совсем рядом с деревом даже спокойно сидели бабуины, ковыряясь в траве, совершенно не чувствуя опасности над своими головами.

Бабуины и оливковые павианы, буйволы, голубые мартышки, марабу, крокодилы, гиены, слоны, цесебе, ситтатунги, блуждающие в ночи бегемоты – кого мы только не встретили за два дня! Всех увиденных я педантично вносила в дневник юнната, который выдают постояльцам. В длинных списках птиц я потерялась и просто поставила жирную галочку напротив страуса марабу. Он, кстати, участник большой уродливой африканской пятерки, которую собирают как пасьянс те, кто уже видел большую и малую. Нарисовала я и грустный скетч.

Мы уже уезжали из парка в Кигали, когда наш гид заметил у обочины новорожденного теленка буйвола, который лежал на солнцепеке и был настолько слаб, что не мог даже еще стоять на ногах.

Это была довольно опасная ситуация: в теории, рядом с малышом могла оказаться разъяренная мать. Но беда была в том, что мамы не было рядом. Куда делась буйволица, которая пару часов назад родила малыша, неизвестно. Возможно, ее отогнали от теленка гиены или даже, может, она погибла. Какая-то трагедия явно случилась. Теленок звал маму и очень хотел пить. Рейнджер отнес его в тень и заботливо уложил в траву. Мое материнское сердце рвалось на части. «Давай его заберем, отвезем к ветеринарам или куда его можно отвезти?» – умоляла я. «К сожалению, нельзя. Мы не вмешиваемся в дикую природу», – ответил гид. «А что же с ним будет?» – волновалась я. «Если мать не вернется, то до утра он точно не доживет», – сказал рейнджер. «Да чтоб эту мамашу муха цеце покусала! – гневалась я. – Или тех, кто ее съел».