Kitobni o'qish: «Замок искушений»

Я в безднах душ, как в дремлющих прудах,

свет лунный наблюдал на их зеркальной глади.

Какая тишина…

Но стоит подойти, вспугнув полночный мрак, -

и тина чёрная извергнет бурых гадин…

В. Гюго

Пролог

1819 год

Откуда берётся зло? Нелепый вопрос. Оно незримо таится в душе человеческой, и если силы души, воли, в ней оказывается недостаточно для устремления к Господу, душа становится рабой порочных склонностей и чёрных прегрешений, кои приведут её в свой черёд к мрачной бездне ада.

Франсуа Виларсо де Торан никогда не имел повода ненавидеть своего старшего брата. Анри родился на полтора десятилетия раньше, и всегда был для него любящим наставником и защитником. Он первым посадил малыша Франсуа в седло, научил читать звериные следы и ставить капканы. Он же позже делился с ним любимыми книгами. И был доволен понятливостью младшего братишки: Франсуа схватывал все с полуслова, был умён и одарён многими талантами. Когда Франсуа исполнилось пятнадцать, Анри женился, и через три года в домашней церкви был крещён его первенец – Этьен, племянник Франсуа, а ещё через пять лет на свет появилась дочь, которую нарекли Сюзан.

В год её рождения отец Анри и Франсуа, граф Фабиан, скончался, распорядившись в своем предсмертном акте наследования весьма разумным образом. Его старший сын Анри получил в своё распоряжение, равно как и в распоряжение своего потомства, фамильный замок Торанов, а младший – небольшую вотчину Виларсо, вполне достаточную для его нужд. И Франсуа не почёл себя обделённым. В то время этот раздел показался ему справедливым.

Однако вскоре произошло событие, странным образом изменившее его мысли. Его брат, уехав в Париж, не вернулся к назначенному дню, а вскоре пришло горестное известие о его гибели на дуэли. Молодая жена графа не перенесла удара – и вскоре двадцатичетырехлетний Франсуа Виларсо де Торан перебрался в замок отца и брата, став опекуном его малолетних детей.

Именно тогда, глядя с балкона, как резвятся на зелёной траве его племянник и племянница под присмотром гувернантки, Франсуа впервые задумался. Обстоятельства сложились для него более чем благоприятно и в ближайшие годы, до двадцатипятилетия Этьена, он был полным хозяином всех владений Торанов. Но потом? Щенок подрастёт – и захочет распоряжаться сам. Между тем Франсуа уже успел вкусить все прелести обладания фамильным достоянием.

Исчезновение же племянника дало бы ему право и на титул…

Если чёрный замысел, родившийся в душе, находит опору в уме, – ум, помрачённый дурным помышлением, начинает плести паутину злодейских мыслей. Если этот ум слаб и некрепок – зло, порождаемое им, мелко и читаемо мудрыми, но если разум силён и глубок – горе тем, на кого направлены его злые помыслы. Франсуа Виларсо де Торан обладал умом изощрённым, и даже – извращённым, и потому понятные многим злодеяния претили ему. Возиться с окровавленными трупами, испортить себе реноме в глазах соседей? Прослыть Жилем де Рэ, Синей Бородой? Помилуйте, мсье…

Выход подсказал ему аббат Жирар Бертран, причём подсказал невольно, абсолютно не ведая о его желаниях. Отец только что вернулся тогда из Дижона от своей родни и рассказал о гибели прекрасного юноши из благородной семьи: его погубили раннее растление и пагубные склонности. «А все материнские потачки да отцовские слабости. Воистину, захочешь погубить человека – исполни все его прихоти…»

Франсуа внимательно выслушал священника и ничего не сказал, но именно тогда он уже понял, что нужно делать. Он внимательно пригляделся к Этьену, заметил в мальчишке делающее ему честь душевное тепло, доброту, умение сострадать. Щенок был доброжелателен и мягок, смел и искренен. Сюзан росла живой и подвижной, брат и сестра всегда ладили, были веселы и жизнерадостны.

Мсье Виларсо де Торан спокойно приступил к исполнению своего чёрного замысла. Едва племяннику исполнилось двенадцать и он вышел из отрочества, его дядя, и до того позволявший юнцу некоторые книги, коих осмотрительная мать или заботливый отец никогда не разрешили бы прочесть сыну, теперь стал ещё более внимателен в выборе книг. Не забыл он и о племяннице, наняв ей в гувернантки Катрин Фоше, обвиненную в растлении своего предыдущего подопечного. Мадемуазель Фоше поначалу, получая прекрасное жалование, пыталась хотя бы внешне на новом месте вести себя пристойно, однако вскоре ей было сказано, что детей следует подготовить к жизни, а не растить, как оранжерейные цветы. Ей показалось, что она ослышалась, но мсье Франсуа заметил, что его дорогой мальчик, малыш Тьенну, должен знать, что такое подлинная галантность, как заслужить любовь женщин, он не должен оказаться простофилей ни в чём. То же касалось и его племянницы. И если ей, Катрин, это удастся – она получит прекрасные рекомендации на будущее.

Мадемуазель Фоше была особой весьма понятливой. Через неделю юная Сюзан начала рассуждать о том, что в жизни очень важно насладиться всеми удовольствиями, которые дают богатство и молодость, а малыш Тьенну потерял невинность. Через два года отрок, по сугубому настоянию мсье Франсуа, был представлен известному тогда в столице очаровательному мсье Шаванелю и был обучен умению обходиться и без женщин. Но сделать из него мужеложца Франсуа не хотел, – общение с женщинами сулило его питомцу куда больше сложных ситуаций, чем тайные потехи содомитов. При этом Этьен и Сюзан были исполнены искренней любви к своему дорогому дядюшке, столь доброму и щедрому: ведь им никогда ни в чём не отказывали.

Замысел мсье Виларсо де Торана был близок к осуществлению. В двадцать пять лет Этьен должен был стать хозяином своей вотчины. Срок опеки истекал. С теми склонностями, кои Франсуа удалось сформировать в юнце, с теми взглядами, что разделяла его сестра – далеко ли было до беды?

Между тем, в это время в их приходе произошло достаточно обыденное, чтобы не сказать – заурядное событие. Одна из вполне приличных девиц, дочка папаши Русселя, кровельщика, оказалась беременной. Отец Бертран, огорчённый падением овцы своего стада, счёл возможным вставить этот эпизод в свою воскресную проповедь, на которой, как водится, присутствовал и господин Виларсо де Торан. О судьбе несчастной соблазнённой Розалин Руссель священник упомянул вскользь, призвав девиц блюсти добродетель.

«Грех блудодеяния глубоко проник в нашу падшую природу. Он начинается прежде падения телом – с блудного помысла, приводит к порочному самоуслаждению, и неотступно начинает преследовать несчастного, пленяя ход его мыслей и чувств, превращая его в раба низкого порока. Не разжигайте в себе бесовские страсти, возлюбленные мои, – звучал с амвона голос отца Бертрана. – Берегите себя… Но не меньший грех совершают и те, – продолжал священник, – кто лишает невинности молодые души, растлевая, толкая их на путь разврата и греха, насмехаясь над целомудренными, занимаясь сводничеством – всё это соучастие в убийстве ближнего…»

Отец Жирар был любим прихожанами за безупречное поведение и почти неземную кротость, его слушали в молчании, но вдруг случилось то, о чём церковное предание повествует в житии епископа Амвросия Медиоланского. Стоило отцу Бертрану замолчать, откуда-то из гущи его паствы раздался тоненький детский голосок: «А Рэнэ Карно дьявол утащит в ад?» Сын местного булочника Карно и соблазнил юную Розалин. Прихожане молча ожидали ответа священника, и тот, улыбнувшись малышу, ответил, что если тот не восполнит нанесённого ущерба, он рано или поздно заплатит за свои деяния.

– Вспомним Писание, возлюбленные. «Горе миру от соблазнов, ибо надлежит придти соблазнам; но горе человеку, через которого соблазн приходит…» – Говоря это, добросердечный отец Бертран не заметил, как странно потемнело вдруг лицо Виларсо де Торана. Ногти мсье Франсуа впились в его ладони, и он в молчании дослушал слова Господни, коими священник увещевал прихожан. – «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если повесили ему мельничный жернов на шею и потопили бы его в глубине морской…»

Тут господин Франсуа нахмурился. Да, он растлил чистые души, превратил малютку Сюзан в хладнокровную стерву, озабоченную только успехом у мужчин да роскошными тряпками, а Этьена – в бессердечного повесу, чьи жертвы уже исчислялись десятками, отправившего ещё до достижения совершеннолетия на тот свет шестерых – оскорбленных братьев, женихов, отцов. Честно говоря, Франсуа рассчитывал, что одна из дуэлей прервёт жизнь самого Этьена, и он, Франсуа, наконец получит долгожданный титул и станет полноправным владельцем отцовских земель, но его расчёты пока не оправдывались. Слишком рано посаженный на коня, слишком рано сжавший рукоять шпаги и пистолета, Этьен, как назло, был неуязвим, точно заговорён, хотя за свои мерзости давно заслуживал или пули, или удара шпагой. Оставалось всего полгода. Срок оговоренной опеки заканчивался в августе.

Но теперь перед мсье Франсуа встал гадкий вопрос, о котором он до проповеди отца Бертрана как-то не думал. А что за сделанное с детьми брата заслуживает он сам?

Жернов на шею?

Глава 1,
в которой читатель знакомится с героями, прибывшими на лето из Парижа в старинный замок Тентасэ

– …Извините, мсье, но дальше я не проеду, – возница повернулся на козлах к трём молодым людям, которые, поняв его правоту, уже покидали экипаж. Дорога в горном ущелье была завалена грудой огромных валунов. При падении каменные глыбы раскололись, и теперь весь уступ, по которому пролегал их путь, был непроходим.

– Далеко ли ещё? – спросил у кучера один из них, Огюстен Дювернуа, субтильный юноша с бледным, довольно невзрачным лицом и пушистыми, слегка вьющимися волосами, образовывавшими вокруг его лица странное подобие пепельного нимба. Сейчас, когда на волосы падали солнечные лучи, они отливали красновато-рыжими бликами.

– Нет, тут совсем рядом, – заторопился кучер, – после завала идите прямо по дороге, вдоль реки, потом увидите старую мельницу, дальше дорога разветвляется, но вы не ошибётесь – замок искушений, ой, простите, замок Тентасэ, он виден издали. Его нельзя не заметить, до него отсюда меньше трети лье, – возница торопливо развернул лошадей и двинулся в обратный путь.

Молодые люди, взяв вещи, стали осторожно пробираться по самой кромке обрыва, лавируя меж упавших на дорогу камней. Один из них – Рэнэ де Файоль, коротко остриженный брюнет с тонкими чертами подвижного лица и умными тёмными глазами, оживлённо поинтересовался:

– Этот глупец просто оговорился? Причём тут искушение? Или это какое-то предание? – Вопрос свой он обращал к Огюстену, ибо приглашение погостить в замке Тентасэ на время каникул в Сорбонне, они получили именно от него.

– Конечно, оговорился. Le château des tentation и Château de Tentaseu – вот дурачок и перепутал.

– Края красивые, но неужели нельзя было расчистить дорогу? – протискиваясь боком у каменной глыбы, с досадой заметил третий из них – Арман Клермон. На вид он был крепче и куда красивей остальных, но сейчас его несколько портило застывшее на лице выражение недовольства. Он не хотел ехать к незнакомым ему людям, всячески противился и уступил настояниям приятелей в последнюю минуту, однако сейчас чувствовал себя особенно неловко, ожидая встречи с неизвестным ему хозяином замка.

– Полно, Арман, – отмахнулся Рэнэ. – Наш извозчик же сказал, что обвал произошёл только в пятницу. Расчистят, – Файоль был оживлён и жизнерадостен. Впрочем, его всегда отличали мягкая плавность речи и подчеркнутое внимание к собеседнику, создававшие ему репутацию весьма обаятельного человека. В нём обращала на себя внимание и та живость, что именуется diable au corps.

Неожиданно все они остановились, вынужденные пропустить двух путников, шедших навстречу – разминуться на гряде камней было невозможно. Клермон удивлённо оглядел встречных: они казались погорельцами, были в копоти, шли, шатаясь, как пьяные. Глаза их, по-монашески отрешённые, смотрели, казалось, внутрь себя, один заботливо поддерживал другого, совсем обессиленного. Оба они прошли мимо, одарив их пугающе безрадостными взглядами. Клермон проводил странников встревоженными глазами. Кто это, Господи? Откуда они? Файоль и Дювернуа, однако, почти не обратили на встречных внимания, брезгливо посторонившись. Все молодые парижане проследовали дальше и, миновав мельницу, остановились.

– Вы только посмотрите… – Дювернуа замер, восторженно оглядывая открывшийся на повороте дороги огромный замок.

Да, что и говорить, было на что посмотреть. Излучина реки живописно окаймляла каменистый уступ, на котором, словно вырастая из него, возвышался замок Тентасэ – огромное строение с двускатной крышей и тремя большими островерхими башнями. Замок сохранял едва заметные следы многих переделок: некоторые окна были убраны и сровнены со стенами, сложенными из терракотового камня, сходного с тем, что составлял береговые уступы. История тысячелетий, вызывая почтение и восторг, витала над ним. Сзади высилась поросшая лесом горная гряда, и Клермон, внимательно оглядев древнюю цитадель, не мог не оценить её фортификацию. Сейчас, во время таяния снегов в горах, когда реки стали полноводнее, замок был неприступен. С миром его соединял только хлипкий арочный мост, чьи прибрежные опоры были сильно подмыты.

Путешественники двинулись было к замку, но тут сзади раздались чьи-то оживлённые голоса и приезжие, обернувшись, увидели молодого человека и девушку, машущих им от мельничного поворота. Невдалеке маячил пожилой человек в синей ливрее. Все трое молодых мужчин, бросив осторожные взгляды на девицу, ощутили, что сердца их забились куда резче, чем минуту назад, однако присутствие её спутника сковывало их.

Через минуту состоялось знакомство. Юноша, высокий смуглый красавец, назвавшийся Этьеном Виларсо де Тораном, представил молодым людям свою сестру Сюзан. Упоминание о родственных связях сразу оживило глаза Огюстена и Рэнэ, ибо Сюзан была просто красавицей. С робкой улыбкой смотрел на неё и Клермон, отметив, что девице не более двадцати лет, брат же казался лет на пять старше. Клермон подумал, что, сколь ни хороша Сюзан, Этьен, величественный и обаятельный, выглядит ярче и заметней сестры. Сам Этьен, дружески поздоровавшись с Огюстеном, оглядел и его друзей, которых видел впервые. Под его пристальным и умным взглядом Клермон смешался, и даже Рэнэ де Файоль, которого трудно было смутить, почувствовал себя неловко. Этьен же, церемонно поклонившись Клермону, куда менее чопорно, почти фамильярно поприветствовал Рэнэ.

Мадемуазель Сюзан тоже оглядела тех, с кем ей предстояло провести лето. Рэнэ де Файоль показался ей обаятельным и игривым, Клермон – сдержанным и застенчивым, а Дювернуа – несколько вульгарным, но если среди парижской толпы их можно было бы выделить, то сравнения с её братом никто из них не выдерживал. Впрочем, Клермон, бывший одного роста с графом, не сильно терялся на его фоне, но костюм… Боже мой, где он взял эти лохмотья? Сюзан бросила на Клермона взгляд, исполненный нескрываемой жалости.

Тот заметил его и покраснел.

Вся компания проследовала в замок, немного задержавшись на мосту, наблюдая за бурлящей на перекатах рекой. Вода имела здесь странный буровато-зелёный цвет, что приезжие объяснили цветом местной почвы. После моста вымощенная коричневато-желтым камнем дорога, обогнув основную башню и боковую стену замка, привела их к необыкновенно живописному арочному входу, густо увитому плющом.

Все остановились, пораженные гордым величием широкого парадного подъезда, фасада с двадцатью окнами, всем внушительным видом здания, два крыла которого словно обнимали приезжих. Утро давно миновало, но за боковой уступ дома солнце перевалило только что, и сейчас роса, ещё не высохшая в тени, блестела драгоценными бриллиантами на изысканно вырезанных акантовидных листьях.

Рэнэ и Огюстен наперебой старались развлечь очаровательную мадемуазель Сюзан, а Клермон, ещё не забывший пренебрежительного взгляда девицы на его костюм, обменивался вежливыми фразами с Этьеном, когда вдруг неожиданно умолк на полуслове. Над арочным перекрытием он заметил некое подобие десюдепорта, в овальном углублении которого виднелась надпись. Удивительно, что она была не вырезана в камне, а скорее, камень был выбран вокруг нее, буквы казались выпуклыми и видны были только сейчас, когда солнце освещало замок со стороны входа. Этьен заметил направление взгляда собеседника и тоже увидел слова.

– Это на латыни?

Остальные некоторое время разглядывали надпись, но через минуту Файоль и Дювернуа обернулись к Клермону.

– Вы у нас книжник, Арман. Что там написано? Дата постройки и какое-то изречение?

Клермон не ответил. Буквы были несколько нелепы, некоторые казались словно перевернутыми, напоминали детские каракули. Он достал из кармана жилета записную книжку и методично, закусив от напряжения губу, скопировал надпись. Но прочитать её не смог – отдельные буквы были нечитаемы, к тому же его прервало появление хозяина.

Его светлость герцог Робер Персиваль де Тентасэ де Шатонуар оказался человеком неопределимых лет и равно необычной внешности. Его лицо, в первую минуту вызвавшее оторопь прибывших резкостью и жесткостью черт, затем, – стоило его светлости улыбнуться и радушно пригласить их в дом, – показалось мужественным и подлинно аристократичным. А через несколько минут все были убеждены, что никогда ещё не встречали столь очаровательного и милого человека. Удивительно было и то, что Дювернуа и Файолю хозяин замка показался сорокалетним, мсье Виларсо де Торан подумал, что его родственнику давно идёт пятый десяток, Клермон же был убежден, что его светлости далеко перевалило за шестьдесят.

Герцог любезно осведомился у мадемуазель Сюзан, которую назвал своей очаровательной родственницей, где же её подруги, о которых известил его в последнем письме Этьен? Где телега, посланная им за их вещами? Та, любезно обняв его, сообщила, что Лора, Элоди и Габриэль подъедут чуть позже, слуга стоит у обвала, он встретит их и проводит в замок. Вполне удовлетворившись этим объяснением, его светлость кивнул, а Дювернуа и Файоль переглянулись. Чёрт возьми, дивное местечко, да ещё вдобавок четыре девицы… Просто рай.

Сюзан же оживленно болтала с хозяином замка, причём из их разговора Клермон к своему немалому удивлению понял, что брат и сестра видели своего родственника впервые в жизни.

– Я представляла вас совсем иным, ваша светлость, думала, что вы гораздо старше, а Этьен полагал, что вам где-то около семидесяти.

Герцог лучезарно улыбнулся.

– Увы, дорогая племянница, в этом я похож на женщин: совершенно забываю свой возраст. С тех самых пор, как мне стукнуло сорок, я начал отсчитывать годы в обратную сторону, потом понял свою ошибку, но исправление её отдавало педантизмом, а я не люблю педантов. Потом всё же решил быть точным, ибо научная точность вошла в моду – да вот беда, за те годы, что я не хотел быть педантом, я утратил память об исходных числах. Можно было, конечно, поставить точку отсчёта там, где это удобно, ибо мир лишен сегодня абсолютных мер отсчета, но я подумал, что несколько опережаю время, ведь ещё не сказано, что всё относительно…

Потом хозяин – сама любезность – представил им своего егеря, мсье Камиля Бюффо, тощего подвижного человека с вытянутым и чуть перекошенным лицом, и домоправителя, мсье Гастона Бюрро, высокого худого мужчину с выразительными иссиня-чёрными глазами, который выказал полную готовность сделать все, чтобы гости его светлости чувствовали себя в высшей степени уютно. Он показал предназначенные им апартаменты. Арман Клермон, узнав, что центральные двери в длинном коридоре, куда их проводили, ведут в библиотеку, выбрал комнату рядом, а Файоль и Дювернуа устроились в апартаментах соседнего крыла, рассудив, что так можно будет оказаться поближе к мадемуазель Сюзан и её, как они надеялись, очаровательным подругам.

Пока прибывшие осматривали свое новое жилище, восхищаясь его изысканной роскошью, в нескольких лье от замка по дороге ехала ещё одна карета. В экипаже сидели три девицы, связанные сестринским родством, правда, не особенно заметным. Старшей – мадемуазель Лоре д’Эрсенвиль – было около двадцати трех лет. Нежный овал лица обрамляли пепельные волосы, и в чуть размытых, каких-то акварельных чертах, читались мягкость и утончённость. Средняя, Элоди, мало походила на сестру, в семье говорили, что она «пошла в монашеский род», её волосы были намного темнее, а черты, как говорили между собой сестры, «напоминали ночное привидение». Под высоким лбом светились сине-серо-зеленые глаза, таившие неженский ум, бледные впалые щеки зрительно ещё больше удлиняли узкое лицо, остальные черты почти не читались, во всяком случае, глаз их не замечал. Было очевидно, что девятнадцатилетняя Элоди намного умнее и решительнее сестёр, но ей недоставало той чуть раскованной и пикантной женственности, что так чарует мужские сердца. Она была несколько резка в движениях и редко думала о том, какое впечатление производит. Младшая из сестер, Габриэль, была семнадцатилетней девицей, светлокудрой и белокожей, похожей на Лору, черты её были скорее приятны, чем красивы, зато в ней в избытке была та кокетливая игривость юной женственности, которой так не хватало Элоди. Она молча слушала разговор сестёр, не вмешиваясь в него.

В голосе же Элоди, в словах, обращённых к старшей сестре, сквозили надлом и отчаяние.

– Ты должна опомниться, Лоретт! Ты погубишь себя, это безумие! О нём говорят ужасные вещи и, если хоть половина правдива – он чудовище! – в глазах Элоди застыло выражение ужаса, – Всё, что может сделать такой человек – осквернить тебя и погубить. Такой не может любить! – она истерично всхлипнула и умолкла.

Лоретт с улыбкой взглянула на Элоди и незаметно переглянулась с Габриэль. Тихо вздохнула. По её отрешённому спокойствию было ясно, что слова сестры ничуть не задели её сердца. Что понимает эта пансионерка, чьё сердце ещё никогда не знало подлинного чувства? Да и способно ли познать? Она вздохнула, с чуть аффектированной нежностью поцеловала сестру, и кротко проговорила:

– Как ты можешь так говорить – и только на основании вздорных слухов? Ведь ты совершенно не знаешь Этьена. Клевета, движимая завистью, всегда стремится очернить и красоту, и добродетель, и знатность, и обаяние, стараясь смешать их носителей с грязью. Не следует верить злобным наветам, моя девочка. Верить надо сердцу. – Мягкие и рассудительные слова Лоры подействовали на Элоди успокаивающе, но тревога в её сердце ничуть не улеглась. Она, опустив глаза, предалась всё тем же беспокоящим и горестным мыслям.

В конце весны Лора встретила в Париже благородного юношу необыкновенной красоты, одним лишь взглядом покорившего её сердце. Она страстно полюбила его и была просто счастлива получить от его сестры Сюзан приглашение провести лето в замке Тентасэ, у дальних родственников Виларсо де Торанов, где, как она знала, будет и Этьен. Элоди, видя увлечение сестры и неоднократно слыша от своих подруг по пансиону о весьма предосудительных наклонностях молодого человека, пыталась убедить её выкинуть пагубную страсть из сердца, но поняв безуспешность уговоров, напросилась поехать вместе с ней, рассчитывая своим благоразумием уберечь сестру от опрометчивых поступков. Габриэль, не захотев оставаться без Лоретт в городе, уговорила ту взять с собой и её.

– Я уверена, как только ты увидишь Этьена, Диди, ты поймешь, насколько лживы все слухи о нём. Ты, я знаю, полюбишь его как брата, – улыбнулась напоследок Лора.

Карета неожиданно остановилась. Около двери стоял пожилой человек в ливрее, вежливо осведомившийся, не сестры ли они д’Эрсенвиль? Девушки кивнули и услышали, что его оставили специально, чтобы встретить их и проводить в замок. Мсье и мадемуазель Виларсо де Торан уже там. Лора, Элоди и Габриэль переглянулись, покинули карету и двинулись уже знакомым нам путем вслед за слугой, погрузившим на телегу их вещи – в дополнение к саквояжам графа и его сестры.

В замке их приветствовали столь же любезно, как и всех остальных. Мсье Бюрро устроил двух старших сестёр в отдельных комнатах – одну в центральном крыле, другую – в ближнем, Габриэль же достался уютный будуар на втором этаже в дальнем крыле замка. Из-за того, что они прибыли позже остальных и не слышали разговора у входа, они не заметили и надписи над ним.

Впрочем, солнце уже перевалило за конёк двускатной крыши, и никакой надписи на фронтоне видно не было.

Глава 2,
просто пояснительная. В ней коротко рассказывается том, почему трое друзей, прибывших в Тентасэ, вовсе не были друзьями

Арман Клермон называл себя парижанином, хотя родиной его предков была старая Шампань. Его дед, граф Шарль-Патрик Амеди де Гэрин де Клермон в страшный год царствования кровавого Робеспьера лишился всех земель и родового замка и попал на гильотину. Во времена, последовавшие после ста наполеоновских дней, его сын кое-что – в состоянии удручающем – сумел получить обратно, кое-как продал, чтобы обеспечить будущее сына, и вскоре семья перебралась в Париж.

Юный Арман с детства понял, что их обстоятельства изменились, и ему придется пробиваться самому. Он сразу сделал то, что удивило и насторожило отца – решительно избавился от зримых признаков былого аристократизма, одевался подчеркнуто просто, впрочем, ничего иного позволить себе и не мог, и стал подписываться просто Клермоном. Отец заметил ему, что пренебрежение к собственному происхождению смешно в выскочке, но постыдно в дворянине, но Арман не внял ему.

Он был ребенком странного времени. Революция обрушила устои привычного порядка, но возникшая на его руинах кровавая вакханалия ужаснула, её исход вопиюще не совпадал с рассудительными предначертаниями мыслителей былого, и отдаленно не напоминая то царство свободы, равенства и братства, какое возвещали именем справедливого здравомыслия вчерашние властители дум, чьи наилогичнейшие поучения обернулись полуночным бредом. Подлинное развитие событий выглядело куда своенравнее благих ожиданий и изощрённых выкладок философического Разума.

Перед его отрезвляющим уроком рассудочность выглядела глупостью.

Клермон появился на свет три года спустя после того благословенного дня, когда в грязную корзину под гильотиной рухнула голова Робеспьера, чудовища, погрузившего страну в кровавое марево террора. Всё, случившееся в эти безумные годы Клермон знал по рассказам. Бабка хотела воспитать в нём мстителя за поругание, отец – человека, умеющего всё простить. У них ничего не получилось. Арман не хотел прощать, но не мог и мстить призракам, ушедшим в долину смерти, и потому просто пытался жить впечатлениями, будь то безудержная фантазия, россыпь рифм на лету, зыбкие грезы или вспышки душевных озарений. Но не всегда получалось. Он был умён и рассудителен, презирая и ум, и рассудительность.

Довольно внимательно, хотя и безучастно юный Арман наблюдал взлёт и падение Наполеона. Отроком он стал свидетелем омерзительно-забавной сцены в Люксембургском саду, где увидел брата императора Жерома, который, прогуливаясь с компанией молодых шутников, подошёл к старой даме в немодном платье и сказал:

– Мадам, я страстный любитель древностей и, глядя на ваше платье, я хотел бы запечатлеть на нём восхищенный и почтительный поцелуй. Вы мне разрешите?

Дама ответила ему очень ласково и любезно:

– Охотно, мсье. А если Вы не почтете за труд посетить меня нынешним вечером, то сможете поцеловать и мою задницу, которая является ещё большей древностью – она на сорок лет старше платья.

Эта была насмешливая и безжалостная оплеуха века минувшего, человеком которого от себя чувствовал – веку парвеню, времени тщеславных выскочек, крутящихся у новых тронов. При этом сам Арман не понимал, что наиболее болезненно для него: поруганная ли честь семьи, сокрушённая ли гордыня, сполна ли прочувствованное унижение нищеты?

Арман замкнулся, пытаясь продумать свой дальнейший путь, в котором, по здравом размышлении, ничего утешительного не видел. Вернуть величие роду? Жизнь, пожертвованная честолюбию? Но он не был честолюбив и не хотел заискивать перед новыми хозяевами жизни. Жизнь, отданная величию? Но он ощущал в себе то рыцарственное величие благородной крови, которой претит желание подняться над ничтожествами. Карабкаться вверх свойственно только плебеям. Арман же по-прежнему оставался патрицием. Жизнь, посвящённая накопительству? Он тихо вздыхал, морщась, словно от зубной боли. Любовь? Арман сжимал зубы ещё сильнее.

Когда ему исполнилось восемнадцать, отец заверил его, что они сумеют оплатить его обучение в Парижском университете, закрытом Чудовищем, но вновь открытом Наполеоном. Он согласился и, поступив туда, неожиданно обнаружил блестящие способности. Огромное серое здание в самом сердце Латинского квартала, выпускники которого веками составляли цвет французской образованности, стало для него родиной духа. Книги, старинные фолианты университетской библиотеки, огромные инкунабулы с пергаментными страницами, пахнущие затхлой замшей и немного – мёдом и плесенью, зачаровывали его. Он не чувствовал голода и зова плоти, погружаясь в таинство чуждых букв, разбирая полустёртые знаки на ветхих страницах. Здесь он обретал себя, расслаблялся, не чувствуя своей ущербности.

Вскоре Клермон обратил на себя внимание профессора Жофрейля де Фонтейна, кумира студентов, который отметил в Армане недюжинные дарования, невероятную усидчивость и почти монашескую серьёзность. Сблизившись со своим питомцем, обнаружил и роднящее их сходство судеб. Во время революции многих профессоров Сорбонны гильотинировали. По мнению Марата и Робеспьера, учёность вела к неравенству. Отец Фонтейна, профессор Сорбонны, погиб во время террора, семья была разорена.

Фонтейн смог добиться для Армана персональной стипендии, что вызвало у студента слезы благодарности. Сам профессор был одинок, и в ученике хотел найти если не сына, то наследника своей кафедры и, хотя до панибратских отношений никогда не снисходил, они порой болтали как приятели.

Однажды профессор поинтересовался у Армана, как тот решает проблемы плотских тягот? Имеет ли подружку? Клермон некоторое время молчал, потом заметил, что подружка ему не по карману. Он не лгал, но правда была несколько сложнее. Почти непреодолимая робость перед женщиной всегда мешала ему. Однажды Файоль затащил его в известный парижский квартал, где услуги жриц любви стоили мизерно мало, но его первый опыт закончился ничем. Он чувствовал необъяснимый ужас. Клермон рассказал это учителю. «Мне казалось, что я кощунствую или, точнее сказать, просто пытаюсь сотворить мерзость».

– Это пограничное состояние для людей… – тихо заметил Фонтейн, – вы – не от мира сего, мой мальчик.

Клермон не знал, что на это ответить. Книги поглощали его время и мысли, сердце же словно окаменело. Он не мог опуститься до плебейского ничтожества помыслов и поступков, обнаружил в душе ревностный стоицизм и христианское смирение, готовность перенести всё, но – зачем? Однако пересилить похоть ему помог не стоицизм натуры и не омерзение от блудных притонов. Толстая шлюха, подружка Файоля, тогда, посмеиваясь, спросила его, не хочет ли он сам, – ведь внешне-то совсем недурён – стать «юным другом» одного финансового воротилы? Тут напрягаться не придётся, деловито заметила она, и он сможет сменить свои лохмотья на что-то поприличней. Проститутка испуганно замолчала, заметив, как страшно потемнел его взгляд.

Больше Арман в упомянутый квартал не выбирался.

– Мне показалось, что у вас ещё чистое сердце, мой мальчик, – договорил тогда профессор. – Чистое для приобщения к святости и любви Божьей. Знаете, когда голова отца упала перед моими глазами в корзину, я понял, что мир потерял что-то самое главное. Мне было тогда столько же, сколько вам сейчас. Четверть века… да, почти четверть века я думал над этим. Искал. Я понял, что потерял мир. Он утратил Бога и Любовь. Понял я и ужас этой потери. Двойной ужас. Первый ужас – в лёгкости, невесомой лёгкости её потери и невероятной трудности её обретения. А второй, самый страшный, в том, что потеряв её навсегда, мир потеряет смысл. Человек, не обретший святость, проживает жизнь впустую, даже управляя Империей.

Арман внимательно слушал.

– Вы говорите о святости как о нравственности, профессор?

Фонтейн побледнел и резко поднялся. Голос его стал глух и размерен, совсем как на лекциях.

– Святость – это отражение в себе облика Господнего, мой мальчик. Нужно жить в милосердии и смирении, кротко снисходя друг к другу и прощая взаимно. Более же всего надо любить Господа и людей, любовь есть совокупность совершенства. Иначе остаётся лишь несостоявшееся существование человека, который стареет, как пустоцвет, и сгнивает в смраде.

Арман сумрачно выслушал учителя.

– Ваш отец и мой дед – погибли потому…

– …что люди перестали любить Бога, мой мальчик. Вы молоды – и мои слова вам непонятны. Пока – просто запомните их. Но я верю, что вы поймёте, – профессор подошёл к Клермону, – вы, мой мальчик, будете из тех, чьё существование придаёт миру смысл. Таких, как вы – единицы. Но мир живёт немногими.

Он нагнулся к Арману, и его ледяные губы обожгли горячий лоб Клермона.

* * *

На курсе Арману, студенту-богослову, симпатизировали молодые юристы Огюстен Дювернуа и Рэнэ де Файоль, жившие по соседству, но сам Арман относился к ним настороженно. Утончённость и прекрасное воспитание Дювернуа казались ему деланными, а милое остроумие и живой ум Файоля не вызывали доверия. Узнав их ближе, он утвердился в своём мнении, за свободой поведения заметив скрытую порочность обоих, а сквозь поверхностность суждений сокурсников скоро проступило отсутствие принципов.

Тем не менее, в университете их считали друзьями.

Рэнэ был сыном обедневшего и нетитулованного дворянина, который четырнадцатого июля штурмовал Бастилию, потом вошёл в Национальную гвардию и был делегатом Учредительного собрания вместе с Мирабо и Лафайетом. Однако в октябре оказался среди кордельеров, а после вареннского кризиса, в июле семьсот девяносто первого, стал членом Якобинского клуба. Когда год спустя было объявлено, что «отечество в опасности», он несколько отошёл от политики, наблюдая склоки между якобинцами-монтаньярами и жирондистами. Жирондисты – Бриссо, Верньо и Ролан – были ему симпатичны, а фанатичный Робеспьер, хилый Марат и тупой Дантон казались в некотором роде le bas-fonds – отребьем, но в день победы при Вальми, на первом публичном заседании Конвента он вместе с якобинцами настаивал на вынесении королю смертного приговора, потом праздновал поражение интервентов при Флёрюсе, но летом девяносто четвертого он примкнул к заговору против Робеспьера, и как участник переворота Девятого термидора пожинал его плоды. Преуспевал он и после, при Наполеоне, везде обнаруживая всё то же умение гениально чуять направление политического ветра, и сумел составить неплохое состояние. Он мог бы приобрести и графский титул, если бы не счёл, что в новое время он будет скорее помехой, чем подмогой.

Рэнэ был истинным сыном своего отца, и его противоречивый характер некоторые принимали за сложность натуры, безмозглые же резонёры и корчащие из себя святош клерикалы называли беспринципным.

Что до Огюстена, то он был сыном богатого человека, чьи плебейские замашки навсегда закрывали ему дорогу в приличное общество. Но можно быть плебеем, не будучи глупцом, и мсье Шарлю Дювернуа хватило ума купить дворянство и нанять для обучения и воспитания сына разорившегося графа из Анжу. Старику Анри де Сент-Верже не нравился его воспитанник: угнетали плебейская пошлость и низость суждений, трусость, лень и склонность к мелким пакостям. Но в мелких начальных распрях между учителем и учеником отец всегда брал сторону педагога, что являлось ещё одним свидетельством ума торговца. Огюстен, поняв, что бесполезно жаловаться отцу, ибо за любую жалобу он лишь получал дополнительную порцию розог, покорился, и эта слабость пошла щенку на пользу: Сент-Верже не сумел сделать из него благородного человека, ибо это было невозможно, но создал внешнее его подобие, и для тех, кто судит по первому впечатлению и внешнему виду, а таких большинство, Огюстен выглядел вполне пристойно. Это позволило ему войти в общество и завести там полезные знакомства. Если Огюстен становился собой, в нём снова проступали наглость взгляда, развязность речей и плотоядность улыбки, но собой он, по счастью, бывал теперь редко – лишь основательно напившись.

Когда Огюстен получил приглашение от одного из своих знатных друзей, графа Этьена Виларсо де Торана, провести каникулы в замке своего дальнего родственника неподалёку от Гренобля, при этом захватить с собой двух друзей, его выбор сразу пал на Рэнэ и Армана. Файоль был приятен в общении, они полностью понимали друг друга, но случись что – Клермон будет незаменим. Дювернуа, хоть и посмеивался над тем, что звал «les singularités du puceau», «причудами девственника», чувствовал исходящую от Армана странную силу, ту мощь, в которой ему самому, изнеженному и слабому, было отказано. Кроме того, Дювернуа, что делало честь его учителю, теперь старался чаще общаться с людьми благородными, учиться и манерам, и жестам, и речи, а в Клермоне, как бы тот ни пытался играть буржуа, аристократизм был врождённым.

Файоль, услышав о возможности отдохнуть в горах, тоже не возражал против Клермона, хотя по совсем иным причинам: тот всегда был замкнутым и сдержанным, и на его фоне обаяние и живость Рэнэ казались особенно выигрышными.

Но Клермона пришлось долго уговаривать – несмотря на полный пансион и самые заманчивые обещания, он не хотел ехать, стыдился своего полунищенского гардероба, чьё убожество становилось особенно заметным на фоне расфранчённых приятелей, и лишь понимание, что отцу будет легче без него кое на чём сэкономить, да обронённое Фонтейном замечание о редкостных списках поэм Гильома де Машо, Эсташа Дешана и Алена Шартье, которые, как тот слышал, хранились в замке Тентасэ, заставили всё-таки решиться на вояж.

Замок Тентасэ не разочаровал ни Файоля, ни Дювернуа, а стоило Арману бросить взгляд на полки старинной библиотеки замка – он тоже перестал сожалеть о приезде.

Глава 3,
в которой гости замка Тентасэ имеют возможность приглядеться друг к другу, обозначить собственные предпочтения и даже обменяться мнениями по этому поводу

Впервые общее знакомство состоялось в столовой, огромной ортогональной комнате, расположенной в одной из башен замка. Мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль с тревогой ждала знакомства с человеком, от которого зависела судьба сестры, и когда у входа, чуть опередив её в коридоре, пред ней любезно распахнул дверь статный синеглазый красавец, она замерла.

– Вы… вы мсье Виларсо де Торан?

Красивый юноша, однако, застенчиво улыбнувшись, представился Арманом Клермоном, заметив, что его сиятельство – уже в столовой. Сам он проводил недоумённо-восторженным взглядом стройную девицу с глазами лесной лани, и лишь усилием воли прогнал странное онемение, охватившее вдруг всё тело.

Через минуту в столовой состоялось представление. Его сиятельство граф Этьен Виларсо де Торан с особой сердечностью поприветствовал сестёр д’Эрсенвиль, и Клермон заметил, как замерла, остановившись в немом изумлении перед ним та высокая тоненькая брюнетка, что приняла его самого за Этьена, как испуганно отступила на шаг и в молчании выслушала его любезные слова, ничего не сказав в ответ. Собравшимся её представили как мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль. Её старшая сестра, милая бледная девушка с нежной улыбкой, обратилась к Этьену со словами ласковыми и кроткими, а та, что была моложе всех, бросила на молодого графа испуганно-восторженный взгляд.

Рэнэ и Огюстен старались угодить всем дамам, при этом Клермон отметил странное впечатление на мужчин, которое произвела мадемуазель Элоди: Рэнэ удивлённо замер, оглядывая её как диковинку, Дювернуа, казалось, несколько испугался и даже попятился, Этьен же, заметив как она разглядывает его, сначала улыбнулся, но потом улыбка быстро сползла с его лица, не встретив ответной улыбки. Глаза девицы, казалось, пронизывали его насквозь, и взгляд этот был неприятен. Граф отвёл глаза и поспешно обернулся к мадемуазель Лоре.

Все исподтишка продолжали разглядывать друг друга, не забывая вежливо отвечать на расспросы хозяина, интересовавшегося своими гостями. Теперь в его светлости в полной мере проступил некий высший такт вельможи – умение описать других так, как они видят себя сами. Клермон отметил, что герцог ни разу не задел ничье самолюбие, беседовал со всеми, и в то же время каждому из гостей казалось, что хозяин больше всего рад в собравшейся за столом компании именно ему.

Герцог уронил несколько изысканных комплиментов мсье Дювернуа. Подумать только, с каким вкусом подобран шейный платок! Просто бесподобно! Какое понимание моды и стиля! Не в каждом сегодня встретишь столь безупречный вкус! Мсье де Файолю был задан лестный вопрос о том, не он ли сын господина Эдмона де Файоля, известного политика, сподвижника Льва Неаполя и автора блестящих статей в «Le Figaro»?

С Арманом Клермоном герцог заговорил о своей библиотеке, обратил ли мсье Арман внимание на редчайший из его манускриптов – триста восемьдесят шестого года? Мсье де Клермон нашёл этот манускрипт? Ещё нет? Весьма рекомендую. Последняя, самая высокая полка на тринадцатом стеллаже. Это действительно редкость. А заметил ли он codex rescriptus, который ему удалось купить абсолютно случайно в одном итальянском монастыре – это собрание булл Иннокентия III, в миру – Лотарио ди Сеньи, умершего в Перудже в тысяча двести шестнадцатом году? Великий был человек. Сам он, Робер Персиваль, в родстве с графами ди Сеньи. Что? Поэмы Гильома де Машо, Алена Шартье и Эсташа Дешана? О, ну конечно, четвёртый стеллаж.

Сам мсье де Клермон, судя по выговору, из бывшей Шампани или все же из Оверни, Пюи-де-Дома? Верным оказалось первое предположение, и тогда его светлость галантно осведомился, здравствует ли его отец? Узнав, что да, заметил, что счастлив приветствовать у себя его милость виконта де Гэрина. Клермон смутился и поправил его. Вотчины де Гэрин в семье давно нет, пробормотал он чуть слышно, он – просто Арман Клермон.

– Вас зовут Арман Патрик де Гэрин де Клермон, юноша. Ваш дед был граф Шарль-Патрик Амеди де Гэрин де Клермон, ваш отец ныне – граф Эдмон Люсьен, и вы по его смерти унаследуете его титул. Разве вам не говорили, что пренебрежение к собственному роду смешно в парвеню, но низко в дворянине? Генеалогия дома Блуа-Шампань, графов Блуасских, Бульонских, Труа, Шатоден, Клермон, королей Наваррских, идущих от Тибо, виконта де Тур, – не та, которой надлежит пренебрегать. Наследник крови Вильгельма Завоевателя не должен становиться плебеем даже мысленно. Вашей далекой прабабке – Луизе, дочери Мадлен де Ромфорт и Жана де Конэ, сира дю Марто, вышедшей за Оливье де Гэрина, сира де ла Боссе, уверяю вас, было бы стыдно за праправнука.

Поймав на себе внимательный взгляд мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль, Клермон, хоть и смутился, не мог не почувствовать себя польщённым. Арман не хотел упоминания о былом величии своего рода – именно потому, что не мог ему соответствовать, но в то же время при этой девушке Арману совсем не хотелось казаться парвеню.

Особое внимание герцог уделил сёстрам д’Эрсенвиль, почему-то обращаясь преимущественно к средней. У мадемуазель такое имя – это семейная традиция? Мадемуазель Элоди сдержанно ответила, что это имя она получила от матери в честь бабушки – та была кармелитской монахиней Компьеня, и стала мученицей.

Арман взглянул на неё с болезненной жалостью и пониманием: он при первом же взгляде на неё понял, что мадемуазель Элоди – иная, непохожая от остальных, отметил, что, в отличие от своих спутниц, она совершенно свободна от желания понравиться, несуетна и очень спокойна, а теперь понял и её затаённую скорбь – место родового перелома у него тоже болело.

– Ваша бабушка была монашкой? – В голосе Сюзан прозвучало недоумение. Она с изумлением рассматривала Элоди, будучи не в силах понять, как это в одной семье среди столь хорошеньких девчушек могло появиться на свет этакое страшилище. – А что за мучение она приняла?

– Её гильотинировали в девяносто четвёртом. Монахинь Компьеня, чей монастырь был уже конфискован, отправили тогда в Париж, бросили в камеру смертников. Трибунал уже издал «Закон о подозрениях», и для суда не нужны были ни доказательства, ни защитники, достаточно было простого подозрения, чтобы приговорить обвиняемого к смерти. Кармелитки прибыли тринадцатого июля, в воскресенье, четырнадцатого, заседания были прерваны по случаю празднования годовщины взятия Бастилии. Был праздник Мадонны Песнопений, вечером того же дня их предупредили, что завтра их ждёт трибунал. Обвинение утверждало, что они были «сборищем мятежниц и фанатичек, питающих в своих сердцах преступную жажду видеть французский народ в оковах тиранов, кровожадных и лицемерных священников: жажду видеть, как свобода будет потоплена в крови, которую они своими подлыми происками всегда проливали именем неба». Это был обычный стиль тогда. – Элоди рассказывала тихо и бесстрастно, ни на кого не глядя, – одна из сестёр, услышав от обвинителя слово «фанатички», спросила, что он подразумевает под этим словом? «Я понимаю под этим, – ответил Фуке Тэнвиль, – вашу преданность наивным верованиям, эти ваши глупые церковные обряды». Сестра поблагодарила его, а потом, обращаясь к сёстрам, сказала: «Вы слышали заявление обвинителя о том, что все это происходит из-за любви, которую мы питаем ко Христу. Возблагодарим же Того, Кто шёл впереди нас по пути к Голгофе! Какое счастье иметь возможность умереть за нашего Бога!» В шесть часов вечера того же самого дня, со связанными за руками их повезли к Венсенской заставе, к эшафоту на старую площадь Трона. Обычно конвоиры расчищали дорогу между двумя шеренгами пьяной и орущей толпы. Но говорили, что эти повозки проехали среди молчания толпы. Затем настоятельница встала в стороне перед эшафотом, держа на ладони руки маленькую глиняную статуэтку Святой Девы, которую ей удавалось прятать до этих пор. Все монахини целовали её и шли на смерть. Среди них была и мать моей матери – после смерти мужа она приняла постриг.

Сюзан прожевала спаржу и недоуменно вопросила:

– Разве они не могли сбежать?

– Смерть за Христа – высшая награда для христианина, зачем бегать от неё?

Сюзан рассмеялась.

– И вправду, фанатички. Но казнить женщин – это ужасно. Все эти кошмары революции просто жутки, дядя говорил, что чувствовался недостаток в топливе и освещении, и соседи поочередно приносили друг к другу вязанку хвороста, чтобы поболтать при огне. Согласись, Фанфан, ужасные были времена, – обернулась она к брату.

Этьен галантно согласился, хоть сам их, разумеется, не помнил. Но он имел на этот счёт своё мнение.

– Революция уничтожила все монастыри, потому что разнузданностью нравов эти святоши надоели всем. Это было неотвратимостью возмездия. Я уверен, стоит перерыть архивы религиозных орденов – раскрылись бы чудовищные злоупотребления, извращения и кощунства клерикалов. Кто знает, не совпадают ли сатанинские безумства вандейского палача Карье или Марата с духовной смертью аббатств? Революция лишь разрушила руины.

Герцог усмехнулся. Он обернулся к мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль, которая хрустальными, остановившимися глазами смотрела на Этьена. Клермон никак не мог определить их цвет – в них мелькали то голубой, то серый, то зеленоватый оттенки, иногда глаза отдавали бирюзой, а иногда – лазуритом.

– Вы не согласны с утверждением моего племянника, мадемуазель?

Мадемуазель опустила ресницы и тихо произнесла, что она посоветовала бы мсье Виларсо де Торану перечитать Книгу Иова. Тон её голоса прозвучал на октаву ниже, был глух и сумрачен. Клермон бросил на Элоди взгляд, в котором мелькнули слёзы, ему на миг показалось, что она заметила их, и Арман поспешно отвёл глаза.

Кстати, наклонился тут его светлость к Этьену, он позабыл сказать. У него в библиотеке есть и один из первых списков Vita Stephani Grandimontensis, составленного в тысяча сто тридцать пятом году. Герцог полагал, что это будет интересно его племяннику, ведь это его небесный покровитель. Этьен с удивлением посмотрел на его светлость. Это вовсе не было ему интересно.

Между тем Рэнэ де Файоль, незаметно рассматривая девиц, сразу выделил теперь мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль, поразившую его своей утончённой красотой. Чёрная жемчужина, серый опал и розовый перламутр! Он был покорён и взволнован. Девица была столь изысканно сложена и столь одухотворённо прелестна, что в первую минуту он даже обмер. Но нечего и думать заполучить такую куколку в постель – ничего не светит, это понятно. Фразы, уроненные красоткой, говорят о нраве ханжеском и суровом. Его самого – едва взглядом окинула. Нет, к черту – надо заниматься тем, что плывёт в руки. И всё же… Надо попробовать. Если же нет… Он оглядел Сюзан, тоже весьма привлекательную. Правда, теперь, в сравнении с необычной внешностью мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль, её красота поблёкла и казалась несколько заурядной, но он все же улыбнулся и ей. Впрочем, недурна была и Лоретт. Да и младшая, Габи – тоже лакомый кусочек…

Дювернуа показалась привлекательной мягкая женственность мадемуазель Лоретт, но и Сюзан, бесспорно, была хороша. Впрочем, любая сойдёт. Он посмотрел на Элоди д’Эрсенвиль, и подумал, что с такой лучше не связываться: и вправду фанатичка, хотя грудь – просто божественна. Но, воля ваша, глаза – Немезида, ей-богу. Так и ждёшь, что метнёт молнию. Нет. Такая ему и даром не нужна. Уж больно много апломба да гонору. На него и взгляда-то не кинула.

Каждый мужчина интуитивно понимает уровень своих притязаний. Если он честен, то обозначает его прямо, если склонен к самообману, то выдаёт этот уровень за предел возможного. Дювернуа мог рассчитывать только на то, от чего откажутся другие, но никогда себе в этом не признался бы. И потому, уподобляясь лафотеновской лисице, Огюстен склонен был называть гнилым или кислым недоступный для него виноград.

Оставшуюся часть дня гости провели за осмотром замка. Мсье Бюрро взял на себя роль чичероне и проводил их по пиршественным залам, картинным галереям и жилым покоям, потом – по тяжёлым ступеням башенных лестниц привёл на смотровую площадку, откуда хорошо были видны живописные окрестности. Клермона немного пугал этот человек с пасмурными глазами, который, чем больше улыбался и шутил, тем сумрачнее казался, зато шутки его светлости были искромётны и остроумны, и гости то и дело покатывались со смеху.

Несмотря на лето, стемнело рано, солнце скрылось за горным уступом, когда не было ещё и восьми. В сгустившейся темноте Рэнэ де Файоль заметил светящиеся точки. Мадемуазель Сюзан предположила, что это светляки и захотела поймать нескольких. Его светлость, однако, отсоветовал своей очаровательной родственнице покидать пределы замковой ограды после наступления темноты. То, что ей показалось невинными светляками, вполне может оказаться глазами волка – несколько их бродит тут неподалёку. Бюффо, тунеядец, трутень, дармоед и бездельник, обещал отстрелять, да так и не взялся. Сюзан испуганно, но кокетливо вскрикнула, и больше вопрос ночных прогулок не поднимался.

* * *

Через час все девицы собрались в гостиной Сюзан. Кроме Лоретт, мадемуазель Виларсо де Торан никого из них не знала, и сейчас с любопытством присматривалась к девушкам. Правда, Элоди ей не понравилась – и лицо узкое, и глаза какие-то дикие, и ведёт себя странно и говорит какой-то вздор о каком-то Христе. Кто сегодня об этом вспоминает? Монашка, одним словом. Но мадемуазель Габриэль показалась ей очаровательной, живой и милой, и вскоре они уже свободно болтали.

Самой мадемуазель Элоди Сюзан Виларсо де Торан тоже не понравилась. Да, красавица, под стать брату, но её суждения несли печать пустоты и духовной помрачённости. Впрочем, что удивляться – каков братец, такова и сестрица. Выпускница католического пансиона в Шарлевиле, причём, как ядовито отмечали сестры, «лучшая из лучших», Элоди с чистым сердцем восприняла слова своих духовников. Разумеется, по возвращении из пансиона она не могла не заметить, насколько далека реальная жизнь от тех добродетелей, кои ей проповедовали. Это расхождение, однако, не вынудило её пересмотреть свои принципы, но заставило преисполниться презрением к царящим вокруг нравам. И сейчас Элоди подумала, что в лице сестры мсье Виларсо де Торана судьба столкнула её с особой безнравственной и пошлой.

Что до Лоретт, то она могла интересоваться только Этьеном, расспрашивала Сюзан о его вкусах, пристрастиях, любимых книгах. Сюзан охотно и любезно отвечала, и Элоди с удивлением подметила в её словах искреннюю гордость и горячее чувство. Сестра, бесспорно, обожала брата, и это в глазах Элоди делало ей честь.

Габриэль же восторженно болтала, восхищаясь замком, его светлостью, галантными молодыми людьми и очаровательным котёнком господина Бюрро – Валетом. Всё было просто прелестно! Особый восторг Габриэль вызвало чудесное платье мадемуазель Виларсо де Торан. Сестры д’Эрсенвиль были далеко не бедны, но таких изысканных столичных туалетов в их провинциальном обществе – удивительно чопорном! – никто не носил! Боже, до чего красива ткань, какой изящный крой, как прелестны эти фижмы на рукавах! Мадам Дюваль рассказывала им, как раньше носили высокие прически самых разных форм! Жаль, что эта мода навсегда ушла. Нынешний стиль, хоть и говорят, что близок к античности, но он слишком прост и безыскусен, да и надоел уж порядком.

Сюзан неожиданно, слегка задумавшись, спросила Габриэль, кто это – мадам Дюваль? Она где-то слышала это имя. Лоретт и Габриэль с восторгом рассказали о своей гувернантке, она настоящая аристократка, просто семья разорилась, и несчастная Люси вместе с сестрой Катрин вынуждены были идти в услужение. Ей удалось выйти замуж, но, к несчастью, муж скоро умер. Последние десять лет она жила в Эрсенвиле.

Сюзан отметила, что мадемуазель Элоди не только не присоединилась к восторгам сестёр, но, напротив, на лице её отразилось пренебрежительное презрение. Сюзан спросила сестёр, не Фоше ли девичья фамилия мадам Дюваль, и к их огромному изумлению, оказалась права. Мадемуазель Виларсо де Торан вспомнила, что и впрямь слышала от своей гувернантки Катрин Фоше, что у неё есть старшая сестра. Правда, та рекомендовала Люси как вздорную и наивную дуру, у которой и на пятом десятке в голове девичьи шалости да грубый вздор, и выражение на лице Катрин было такое же, как у этой Элоди.

Но как, однако, тесен мир!

* * *

Когда на башне пробило четверть десятого, Сюзан навестила Этьена. В роскошном шёлковом халате, сшитом не столько для удобства хозяина, сколько для того, чтобы остальным было проще постичь, какие услады может принести богатство, он, развалившись в кресле, что-то читал, но, увидев сестру, отложил книгу. Нежным жестом она взъерошила его густые шелковистые волосы.

– Ну, малыш, каковы твои планы на эти дни? Лоретт и вправду влюблена в тебя до смешного.

Этьен забросил ноги на стоящий рядом столик и откинулся в кресле, закинув руки за голову. Сейчас, в свечном пламени от кенкета он был очень хорош собой. Магии его непонятного обаяния многие завидовали. Он был красив, не красота создала ему славу покорителя сердец. Мало ли красивых юношей в Париже! Но, раз взглянув на Этьена, женщине уже невозможно было отвести глаза в сторону. Впрочем, мистика потому и мистична, что необъяснима.

Сестру он выслушал лениво и задумчиво.

– Ты это мне говорила, Сюзан.

Сюзан разлеглась в соседнем кресле.

– А сам ты, хочешь сказать, ничего не заметил? Она же глаз с тебя не сводила!

– Я заметил. Ты ненавидишь её?

Вопрос вызвал странную оторопь у Сюзан, она с недоумением посмотрела на Этьена, потом весело расхохоталась. Она поняла. Десятки девиц обожглись об Этьена, как бабочки о свечное пламя, и пали с опалёнными крыльями. Конечно, если бы Сюзан имела зуб на подругу, проще простого было расправиться с ней, просто познакомив с братцем. Но это не соответствовало действительности.

– Нет. Я пригласила её с сёстрами, заметив, что она влюблена в тебя. Мне показалось, что это тебя позабавит. Только и всего. Мне безразлично, жива она или мертва, совращена или невинна. Можешь за всё лето вообще ни единым словом с ней не перемолвиться. Это будет даже забавно, мой дорогой. Можешь ей назло развлечься с крошкой Габриэль. Она ведь тоже очень мила и тоже, как я погляжу, глаз с тебя не сводит. Малютка очень шустренькая, не правда ли?

– Правда, – вяло и несколько рассеянно подтвердил Этьен.

– Или тебе приглянулась эта брюнеточка Элоди? Странное лицо, да? Она не чахоточная? В ней и в самом деле что-то монашеское, не так ли?

– Так. – Глаза Этьена были мечтательны и пусты. – Ну, а ты-то что будешь делать, моя дорогая? Кто станет жертвой роковых страстей? Бедный рыцарь Арман? Расфранчённый циник Дювернуа? Остроумный кривляка Файоль?

Сюзан развела руками и пожала плечами, давая понять, что ей неведомо, как стасуется колода, и куда лягут карты.

– Интересно, каково это, быть женщиной? Чувствовать власть над мужчиной… – Этьен задумчиво глядел на пламя свечи, – знать, что призыв плоти, исходящий от тебя, туманит голову, малейшее движение мраморного тела вызывает страсть, и достаточно взгляда, чтобы пробудить вожделение…

Сюзан с улыбкой посмотрела на Этьена.

– Ты сегодня романтичен, Фанфан. Так какая же из девиц навеяла тебе эти мысли?

Он пожал плечами. Потом неожиданно после недолгого молчания заговорил, серьёзно и как-то испуганно. Или ей показалось?

– Знаешь, Сюзи, мне уже трижды снился странный сон. Как будто я вижу женщину – холодную как мрамор, но облик её неявен – он словно тает. Темноволоса ли, блондинка? Не знаю. Она похожа на статую, её глаза – из камня. Не помню имени, но в нём что-то болезненное… Я помнил его. Но забыл.

Внимательный взгляд Сюзан тоже стал серьёзным. Если она в этой жизни кого-то любила – то только Этьена. Она всегда радовалась, что у неё есть такой близкий друг и конфидент. Родство усиливало доверие, позволяло ничего не скрывать друг от друга, и эти отношения – равные и доверительные – она ценила. Ей нравилось, что брат советуется с ней по поводу вещей весьма скользких, всегда была готова помочь и с удовольствием видела, что и он дорожит её дружбой и всегдашним пониманием.

Но в последнее время она то и дело подмечала в нём вялую отрешённость от столь занимавших его прежде affaire de coeur¹, безразличие и непонятную холодность. Сюзан была умна и видела, что не она тому причиной. Что-то угнетало Этьена. Иногда он снова становился собой, был обаятелен и неотразим, но всё чаще казался чем-то подавленным. Она не хотела ничего выпытывать, полагая, если он всё же найдёт нужным поделиться с кем-то – это будет она. Малышку Лоретт с сестрицами Сюзан пригласила, чтобы просто развлечь и встряхнуть брата.

Сейчас слова его озадачили. В них было что-то досадное и тягостное, чего ей вовсе не хотелось бы понимать, но она ничем не выдала своего раздражения.

– Ты просто переутомился, малыш. Здесь, в Тентасэ, вся твоя хандра пройдёт, поверь. Кстати, как тебе его светлость?

Этьен пожал плечами. Герцог де Тентасэ не занимал его. Кем там он им приходится? Когда Этьен получил от него письмо с приглашением, он думал было написать дяде Франсуа, спросить, в какой степени родства с ними его светлость Робер Персиваль де Тентасэ де Шатонуар, да как-то позабыл. Да и какая разница?

Сестра напрасно ждала от Этьена откровенности. Что бы ни понимать под откровенностью – бесстыдство или чистосердечие, – он не мог ничего объяснить, ибо не мог понять себя. Полусонные галлюцинации и любовные похождения, извращения и ненасытность, непристойности и экстаз разврата, изматывающие тяготы, порабощающие каверзы, оплёвывание священных истин и кощунства, свары и злые выходки, смертельные удары шпагой и роковые выстрелы, игра со смертью, надгробные речи, неврозы и путаница, доводящая рассудок до изнеможения, жабы и черви, все призрачное, чахоточное, похотливое, ублюдочное и порочное, – вспоминалось все чаще с непонятной тоской. Прежде любовные интриги были увлекательно таинственны, потом – постыдно скандальны, теперь же они стали откровенно скучны.

Этьен улыбнулся сестре.

– Ты права, малышка, мне нужно отдохнуть. Я просто не в духе.

Когда Сюзан ушла, Этьен почти сразу провалился в вязкий сон, липкий и призрачный. В нём снова маячила неведомая женщина и тягостное ощущение тяжёлого ярма, огромного непосильного бремени и томительной безысходности сжимало сердце. У женщины не было глаз – только мраморные глазницы, точно спаянные вечным сном. Но ему так нужно было заглянуть в эти глаза, так нужно было… пусть она откроет их, пусть только откроет – и все изменится. Мука кончится.

Прошло всё под утро, Этьен проснулся на рассвете и впрямь почувствовал, что хандра прошла. В самом деле, лето в Тентасэ сулило много приятного. Стало быть, малютка Лоретт? Или Габриэль?

А впрочем, какая разница?

* * *

В тот же вечер состоялся ещё один разговор – когда Файоль, Дювернуа и Клермон расходились по спальням. Рэнэ поинтересовался у Армана, какая из девиц ему приглянулась? Клермон пожал плечами и ответил, что жениться сможет не раньше, чем получит кафедру. Сам он запретил себе даже думать о мадемуазель Элоди. Файоль и Дювернуа молча переглянулись, и Огюстен подмигнул Рэнэ, приглашая зайти в его спальню. По дороге он поделился с другом кстати вспомнившимся анекдотом, и хохот Файоля был слышен даже на другом этаже.

Когда оба остались одни за закрытой дверью, их разговор коснулся перспектив пребывания в замке, которые оба оценивали одинаково блестяще. Безусловно, приоритет придётся уступить Этьену, считал Огюстен. Виларсо де Торан – родственник хозяина и ему нужно предоставить право первого выбора в отношении девиц д’Эрсенвиль, но ничто не помешает им пока попытаться занять внимание прелестной Сюзан, а потом, подхватить то, что перепадет от трапезы его сиятельства Виларсо де Торана.

– Я, откровенно сказать, Тентен, – задумчиво проронил Файоль, – слышал о нём пару мерзопакостных сплетен и десяток гадких историй, и даже не знал, верить или нет. Но сейчас, когда увидел его…

– Перестал верить?

– Напротив, – усмехнулся Рэнэ. – Уверен, что всё – правда. Ещё, надо полагать, и не договаривают. Будь у меня такое лицо…

Огюстен кивнул и понимающе улыбнулся. Да, многие изумлялись внешности брата даже больше, чем привлекательности сестры. Облик Этьена нёс печать такого благородства и красоты, что, будь у него сестра, он и на минуту побоялся оставить её в комнате с подобным Адонисом.

– Ну, а что ты скажешь о сестричках? – Файоль задал этот вопрос небрежно, но взгляд его выдал некоторое напряжение.

– Не знаю. Приударю за каждой – может, какая и поведётся. Но не сейчас: его сиятельство ещё никого не выбрал. Не хотелось бы быть его соперником. – В этих словах приятеля Рэнэ не заметил свойственного Дювернуа плебейского тщеславия. В них проступили лишь осмотрительность и заурядное буржуазное здравомыслие. К чести Дювернуа, он понимал, что быть соперником графу Этьену он просто не может. Кроме того, Огюстен прекрасно знал, что значит перейти дорогу его сиятельству Виларсо де Торану.

Следующий вопрос Рэнэ задал осторожно и ненавязчиво, расчёсывая перед зеркалом волосы.

– Как тебе средняя, брюнеточка?

Дювернуа поморщился, почесал пышную шевелюру и бросил быстрый взгляд на приятеля.

– Хочешь приволокнуться? – Огюстен пожал плечами, – по-моему, бесполезно. Но товар, конечно, штучный.

* * *

После полуночи в спальню Лоретт тихо постучали. Габриэль была рада поделиться с сестрой восторгом по поводу роскоши замка, чудесных качелей, уюта её спальни, но пуще всего – графа Этьена, о чём не могла говорить при Сюзан. Боже, как он прекрасен! Какие черты, какие белоснежные зубы! Какие бездонные глаза! Что за прелестная улыбка, а как роскошен его костюм! Просто сказочный принц! Мадам Дюваль была права, на свете нет ничего лучше мужчин! Какие они галантные, какие остроумные!

Лоретт с улыбкой приложила палец к губам.

– Тише, глупышка, а то Диди услышит и опять скажет тебе, что ты грешница.

Габи брезгливо поморщилась, словно раздавила жабу.

– Не поминай ты её, Бога ради, и без того надоела.

Обе засмеялись. Было очевидно, что сестра не пользуется ни их любовью, ни доверием.

Элоди, что скрывать, по возвращении из Шарлевильского пансиона и впрямь до крайности надоела сёстрам нелепыми поучениями. Если бы она не занималась полдня с управляющим дурацкими хлопотами по имению – от неё и вовсе бы житья не было!

У сестёр была ещё одна причина недолюбливать Элоди. Почему-то отец в завещании распорядился до крайности несправедливо. Приданое у всех троих было одинаковым, но отец особо оговорил, что именно Элоди, всегда бывшая его любимицей, получала лучшие драгоценности матери и дом в предместье Парижа. Разве это честно? А главное-то – зачем? Ведь эта монашка никогда не носила никаких украшений, кроме бабкиного креста! На что ей бриллианты?

Но подобное отцовское предпочтение они Элоди всё же простили бы, как прощали несносный характер и нелепое стремление навязывать всем свои монашеские предрассудки. Однако тут произошёл один странный случай, который и случаем-то не назовёшь, так, житейский эпизод, пустяк, который заставил, однако, сестёр уже ничего не прощать сестрице. Причём, надо заметить, спровоцирован он был совсем не Элоди.

Случилось это в мае, месяц назад. Лоретт и Габриэль, жалуясь на сестру мадам Дюваль, искренне недоумевали. «Она может иметь любые взгляды – но зачем навязывать их нам?» Гувернантка искренне сочувствовала бедняжкам. Сама она принадлежала к тому нередко встречающемуся типу «не стареющих душой» женщин, которые просто не чувствуют времени – ни вокруг себя, ни в себе. В сорок восемь лет она все ещё питала пристрастие к розовым девичьим платьям, упивалась романами о вечной любви, была удивительно мила с молодыми людьми, нежно привечая их и обласкивая.

А молодые люди в их имении появлялись в последние годы частенько. Это были их кузены Онорэ и Мишель де Кюртоны. Они неизменно встречали самый доброжелательный приём у мадам Дюваль, да и кузины, как замечали юноши, становились год от года всё привлекательнее. Восторги мадам Дюваль и её романы о великих страстях приводили к тому, что Мишелю дозволялось не только нежно гладить ручки Лоретт, но порой разрешать себе и куда более рискованные шалости, а малютка Габи неоднократно чувствовала в штанах кузена Онорэ, на колени которому то и дело влезала, заметное напряжение.

Многие чувства и склонности носят неопределённый характер, пока не осознают себя. Классическим примером служит смутное желание, пробуждающееся в юноше или девушке, когда они достигают возможности любви. Их томят неясные желания, но они потаённы и сдержанны. Но пусть хоть одно слово откроет чувству глаза, определит его, и из смутного стремления оно перейдёт в ясное осознание.

Однажды у запруды, уединившись с Габриэль в небольшой беседке, Онорэ показал ей то, что вызывало в ней такое любопытство, и нельзя сказать, чтобы сильно шокировал. Габриэль восторженно щупала напряжённую мужскую плоть, потом кузен научил её, как можно позабавиться с ней, доставив притом ему немалое удовольствие. Опасаясь возможного скандала, он не перешёл последних границ, но пошёл так далеко, как только мог. Временами он повторял эти забавы, потом к этому же приохотил Лоретт Мишель, который тоже по-братски не хотел сестрёнке неприятностей, и потому довольствовался тем, что мог себе позволить безнаказанно. Сестры не знали, что возбуждение от их юных прелестей оба брата гасили в алькове их наставницы, – к взаимному удовольствию сторон. Впрочем, обе сестры не были влюблены в кузенов, и даже узнай они правду – шокированы бы не были.

Но Элоди, по случайному стечению обстоятельств, правду узнала и была взбешена. Сразу по возвращении из пансиона ей пришла в голову мысль о расширении библиотеки, о чём неоднократно думал и отец, она обсудила эту идею с приглашённым декоратором, но потом подумала, не целесообразнее ли пристроить к библиотеке не комнату мсье Оливье, но комнату мадам Дюваль – в этом случае пришлось бы переносить только одну стену. Полагая, что гувернантка с Лоретт и Габриэль на поляне, она вошла в её спальню. Выскочила оттуда пулей и долго не могла унять яростную дрожь. По счастью, в любовных забавах ни Мишель, ни мадам Дюваль её не заметили. Желание вышвырнуть распутную тварь из дома душило Элоди, но она понимала, что Габи и Лора никогда не согласятся на это.

Приходилось терпеть шлюху и делать вид, что ничего не произошло.

Но вернёмся к нашему рассказу. Для Лоры и Габриэль весьма странным казалось то, что оба кузена никогда не подтверждали их мнение, что их сестрица Элоди – монастырская крыса, уродина и зануда. Мишель смотрел на среднюю сестру д’Эрсенвиль взглядом внимательным и сумрачным, переставал смеяться и умолкал, едва видел её, Онорэ же вообще старался на неё не смотреть – после того, как она в ярости огрела его кнутом, едва он попытался поухаживать за ней. Черты её страшно исказились, и Онорэ даже несколько испугался – и столь бурной реакции, и чего-то неуправляемого, промелькнувшего в ней. Но и после этого, когда заходила речь об Элоди, он молчал, ни словом, ни жестом не обнаруживая согласия с кузинами, неустанно твердившими, что она – просто невыносима. Масла в огонь подлила мадам Дюваль – причём, невольно, когда, хохоча, спросила однажды Мишеля, неужели он женился бы на подобной девице?

Молодой человек смущённо опустил глаза, сестры заулыбались и переглянулись, подмигнув мадам Дюваль, но тут Мишель неожиданно тихо проронил, «если мадемуазель Элоди удостоит его согласием, – он почтёт за величайшее счастье быть её супругом…». Улыбка медленно сбежала с губ Лоретт, Габриэль побледнела, мадам Люси Дюваль выглядела так, словно ей в лицо выплеснули ведро помоев.

Этот случай отозвался в душах Лоретт и Габриэль гораздо болезненнее того предпочтения, которое выказал Элоди отец. Он положил конец всякой душевной близости между сёстрами и, чтобы Элоди теперь не говорила, Лоретт и Габриэль просто не слушали, хотя воспитание и не позволяло им показывать это. Их души были закрыты для неё, они отторгали любые попытки сближения, оставались глухи к её заботам. Презрение сменилось раздражённой неприязнью, прикрываемой приличиями, но временами прорывающейся – неконтролируемо и зло.

Глава 4,
в которой Клермон, по просьбе Рэнэ де Файоля, читает последнему небольшую лекцию по богословию. Попутно в ней выясняется, что мадемуазель Элоди не нравится «необразованность, скрываемая под маской бравирующего всезнайства»

Почти сразу после приезда компании в Тентасэ отец Гюстав Лефевр, ветхий старик-священник, пригласил гостей замка на следующее утро в домовую церковь на воскресную службу. В храме, выложенном до самых сводов мраморными надписями, прославляющими счастье долетевших до небес молитв и обретённых милостей перед алтарём Пресвятой Девы, несколько тонких свечей пронизывали рассветный сумрак золотистыми остриями, словно наконечниками золотых копий. Священник перебирал на кафедре чётки, откуда-то доносились литургические песнопения: лился гимн неторопливый и жалобный, мелодия непорочная и нежная, её сменил антифон, умоляющий и скорбный, потом донёсся отрывок из литургии Фомы Аквинского, смиренный и задумчивый, медленный и благоговейный, который обожал Клермон.

В маленькой церкви никого, кроме него, не было: гости герцога не пожелали принять участие в утреннем богослужении.

Клермон молча слушал службу. Он погрузился в молитву, словно вошёл в прозрачные воды и потрясённо ощутил, что в этом древнем замке, в намоленных столетиями стенах, он словно зримо предстоял Всевышнему. У него никогда, несмотря на тяготы бытия, не было никаких просьб к Господу. Он искренне полагал, что его нужды – скромные и ограниченные – Господь знает, и просто благодарил Его за счастье бытия. Сейчас душа его неожиданно трепетно воспламенилась, застыв в неслыханном молчании, он причастился в тихом умилении и тут только заметил, что в церкви и Элоди. Она безмолвно сидела где-то за колонной и теперь тоже причастилась.

После службы они вышли из крохотного притвора поодиночке. Арман боялся подойти к ней, ибо её глаза, смиренные и целомудренные, увлажнённые слезами умиления, овевали неземным благочестием её прелестное лицо, и он, желая сохранить в себе то чувство приобщённости к Всевышнему, не хотел нарушать мирной растроганности и её, и своей души. Словно издалека до него донёсся слабый голос старика-священника, сетующего на безбожные времена. Господи, что же это? Только двое…

Клермон долго стоял в тёмном притворе. Странно, но у него вдруг возникло нелепое чувство, что за тяжелой дубовой дверью храма – кончается мир, там точно притаилось что-то тревожное, тягостное, страшное. Хотелось остаться здесь, никуда не уходить, но священник, извинившись, поторопил его: он сегодня уезжает в Гренобль, надо спешить.

Арман вздохнул и покинул притвор – и сразу увидел Элоди, укутанную в тёмную шаль, стоявшую в несколько вымученной позе перед его сиятельством Этьеном Виларсо де Тораном и Рэнэ де Файолем, вышедшими на раннюю прогулку. Клермон посочувствовал Элоди – он знал, сколь неприятно бывает умилённому службой слышать вульгарные пошлости светских людей – циничные и вздорные. Тихо подошёл и понял, что не ошибся.

Этьен рассказывал, сколь уродливых кармелитских монашек доводилось ему видеть в церквях.

– От их лиц меня охватило полное разочарование. Я представлял их бледными и строгими, но почти у всех были одутловатые лица в веснушках, руки с грубыми, корявыми пальцами. Более пошлой наружности и представить нельзя! Понятно, что такие жабы посвятили себя Богу! Кому они ещё нужны?

Элоди тяжело вздохнула, подняла глаза и тут перехватила сочувственный взгляд Клермона. Затем перевела взгляд на графа и тихо проговорила, причём Арману показалось, что она едва подавляет неприязнь.

– Среди кармелиток нередки красивые женщины, покинувшие свет, разочаровавшись в его тщете, но те простые девушки из бедных кварталов, которых вы видели, душой постигли истину, к которой другие доходят годами опыта. Подумайте, что сталось бы с ними, если бы их не принял Христос? Вышли бы замуж за нищих пьянчуг и изнемогали бы под бременем обид и побоев. Или поступили бы в услужение в гостиницы и рестораны, и там их насиловали бы хозяева и совращали постояльцы, над ними издевалась бы челядь, их ожидали бы растление, тайные роды, или просто панель, обрекающая их презрению улиц и опасностям дурных болезней. Но они, ничего не ведая, остались вдали от всей этой грязи.

Этьен, выслушав её, промолчал. Промолчал и Файоль. Элоди же, нисколько не задумываясь о том, как отзовутся на её слова навязавшиеся ей слушатели, пошла к себе.

…Священник ещё до полудня покинул замок.

Мсье де Файоль по уходе Элоди и после того, как их покинул Клермон, любезно осведомился у его сиятельства, как он находит эту девицу? Странна, не правда ли? Граф спокойно подтвердил это. Да, необычна. Видимо, воспитанница католического пансиона. Внешность девицы странно напоминала ему старинную икону Пречистой Девы в церкви Виларсо. Но, откровенно сказать, Этьен, отметив неотмирную внешность и необычное поведение сестры Лоретт, не имел ни времени, ни возможности присмотреться к ней: так досаждала ему своим вниманием старшая мадемуазель д’Эрсенвиль.

Граф встречал её всюду, куда бы ни направился, ищущий взгляд Лоретт неимоверно досаждал, постоянные встречи утомляли. Воспитание не позволяло быть грубым, но общество навязчивой девицы совсем не радовало Этьена. Удружила сестрица, ничего не скажешь. В этом отношении Элоди, неизменно его избегавшая, казалась прекрасно воспитанной, наделённой непоказной скромностью. Этьен дорого бы дал, чтобы столь же ненавязчивой была бы Лоретт, но об этом и мечтать не приходилось.

Рэнэ же решил теперь во что бы то ни стало попытать счастья с красоткой. Вдруг выгорит? Он видел её недобрый взгляд, устремлённый на Этьена, когда тот без излишнего почтения высказался о разрушенных мятежниками монастырях, видел, что и сегодня она с трудом удержала гнев при новых пассажах графа в адрес кармелиток. При девице, стало быть, надо держаться почтительно по отношению ко всей этой клерикальной дребедени. Чёрт, зря он не пришёл сегодня утром на службу – это подняло бы его в её глазах. Осечка, ну да ладно.

Рэнэ задумался. Надо произвести хорошее впечатление. Но как? Заговорить, словно случайно, о вере и возвышенных материях. Что он читал по этому поводу? Чёрт, а ведь абсолютно ничего. Надо пойти полистать чего-нибудь. О! Ещё умнее сесть с книгой какого-нибудь богослова, скажем… Хм, а что скажем-то? Надо спросить Клермона, какие у нас есть богословы. Хорошо бы при случае высказаться о храмовых росписях Нотр-Дам, тоном знатока ввернуть пару тонких замечаний о святынях веры. Рэнэ смутно помнил, что неподалёку от его дома на площади Пантеона, слева от громады лицея Генриха IV, чуть в глубине стояла какая-то церковь. Кажется, Сент-Этьен-дю-Мон. Жаль, он никогда не заходил внутрь. Но можно заговорить и о ней – девице это понравится.

Расставшись с его сиятельством возле Рокайльного зала, Файоль поспешно направился в библиотеку и поинтересовался у Армана, чем немало изумил последнего, именами видных богословов. Подивившись подобному интересу, Клермон, тем не менее, назвал Рэнэ Августина, Иеронима, Амвросия Медиоланского, Григория Великого. Это что за века, поинтересовался Рэнэ. С четвёртого по начало седьмого. Файоль почесал в затылке. А поближе ничего нет? Ну почему же? Дальше вероучение оформлялось сочинениями Ансельма Кентерберийского. Он родился в Пьемонте и стал главой английской церкви, разработал онтологическое доказательство бытия Бога. В своих сочинениях «Pros logium», то есть «Прибавление к рассуждению» и «Monologium» дал догматическое обоснование учения об искуплении. В тысяча семьсот двадцатом году папа Климент XI причислил Ансельма к католическим вероучителям.

Файоль поморщился, глядя на тяжёлый том Ансельма, как на раздавленного паука.

Ни один из них – ни Клермон, ни Файоль – не заметили, как в полуоткрытую дверь тихо вошла мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль. Толстые ковры в библиотеке скрадывали звуки шагов. Мадемуазель растерялась, но поняв, что её не заметили, решила было уйти и прийти попозже, но тут Клермон, видя, с каким отвращением смотрит Рэнэ на огромный том Ансельма, продолжил расхваливать библиотечное собрание богословов его светлости. Может быть, Рэнэ заинтересует Пьер Абеляр? Он был профессором Парижского университета и одним из его основателей. Он считал, что только Священное Писание и церковные таинства не нуждаются в проверке разумом. В сочинении «Да и нет» Абеляр сопоставлял цитаты из сочинений отцов Церкви, выявляя их противоречивость. Но система учения Абеляра не была принята официальными теологами. Особенно яростными его оппонентами выступили Бернар Клервоский и папа Иннокентий III. Учение Абеляра было осуждено на соборах в Суассоне и Сансе. Не лучше ли Рэнэ ознакомиться с трудами Бернара Клервоского? Это монах-цистерцианец, он отстаивал незыблемость церковного предания и догматики, порицая схоластику за рационализм, проповедовал смирение, приводящее к любви к Богу, открывающей путь к высшему совершенству, достичь которого можно лишь в экстатическом состоянии слияния души с Богом. Теология Бернара Клервоского – это самоуглублённое, мистическое восприятие мира.

Увы, том Бернара понравился Рэнэ ничуть не больше фолианта Ансельма.

«Если ему не интересны отечественные богословы, продолжил Арман, может заняться немецкими мистиками? В библиотеке его светлости есть труды Иоганна Таулера и Фомы Кемпийского. Есть и Альберт Великий, монах-доминиканец, немецкий теолог, естествоиспытатель, комментатор Аристотеля. Он обладал такими энциклопедическими познаниями, что его противники часто обвиняли теолога в колдовстве. Католическая церковь присвоила ему титул «doctor universalis»… А вот ещё один великий монах-доминиканец, ученик Альберта, итальянец Фома Аквинский, гений метафизики», восторженно произнёс Клермон. Основными сочинениями Фомы являются «Сумма теологии» и «Сумма философии об истинности католической веры против язычников». Аквинат учил, что воля человека свободна, совершенное познание и совершенное блаженство заключаются в созерцании Бога, что возможно лишь в раю или в состоянии религиозного экстаза. Фома имел титул «всеобщего наставника» и «князя схоластов». Он был канонизирован в тысяча триста двадцать третьем году, а двести пятьдесят лет спустя назван «пятым учителем церкви» после Августина, Иеронима, Амвросия Медиоланского и Григория I.

Элоди, спрятавшись за огромный стеллаж, забитый медицинскими инкунабулами, с восторгом слушала Клермона. Подумать только, с какой любовью он говорит об Аквинате! Сятого Фому любили и её духовники. Файоль же никак не мог определиться. Он отверг предложенного ему Роджера Бэкона, не прельстился и Оккамом, поморщился при виде толстенных трудов по церковной истории Евсевия Памфила, «Истории готов» Кассиодора, «Истории Франков» Григория Турского, «Этимологии» Исидора Севильского, «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного. А нет ли какого-нибудь труда, где все это излагалось бы попроще и в общем?

Клермон вздохнул. Может, Роберто Беллармино? Вот его благочестивые наставления «De ascensione mentis ad Deum», сиречь, «Лествица умственного восхождения к Богу». А вот «О вечном блаженстве святых» и «Искусство благополучно умирать», а вот его исторический труд «De scriptoribus ecclesiasticis», о церковных писателях, изданный в 1613 году. Он прост и излагает всё весьма доступно. Файоль обрадовался, но, взяв Беллармино, с полдороги вернулся, вспомнив своё намерение почитать какой-нибудь известный богословский труд на глазах у Элоди.

Он прихватил коричневый том Роджера Бэкона: тот подходил по цвету к его выходному фраку.

Когда Рэнэ ушёл, Клермон со вздохом стал возвращать книги на полки, недоумевая про себя, зачем это нужно Файолю? Неужели заинтересовался богословием? Арман вздрогнул, когда из-за дубовых полок вдруг появилась мадемуазель д’Эрсенвиль, и несколько смущённо улыбнулся, заметив на её лице легкую усмешку. Она попросила найти ей роман мадемуазель Мари-Мадлен де Лафайет и тоже спросила, зачем, по его мнению, мсье де Файолю были нужны эти богословские тома? Он не похож на серьёзного человека. Клермон запротестовал. По его мнению, когда бы в человеке не пробудился интерес к вопросам Духа, это можно лишь приветствовать…

Элоди задумалась, потом согласно кивнула, взяла найденную им книгу, поблагодарила и тихо вышла. Клермон долго смотрел ей вслед, чувствуя слабое головокружение и истому, точнее, томящую слабость, обессиливающую тело и волнующую душу.

Элоди устроилась с романом на скамейке недалеко от качелей, и тут, неожиданно подняв голову, заметила, как на соседнюю скамью опустился Рэнэ де Файоль в роскошном коричневом фраке, новом шейном платке и с толстым фолиантом Бэкона. Элоди чуть заметно пожала плечами, покачала головой и углубилась в роман. Между тем, через несколько минут Рэнэ переменил место и подсел к ней, тихо заговорив. «Что она читает? «Принцессу Клевскую»? А он предпочитает более серьёзные книги. Вот, Роджер Бэкон. Его любимый автор…» «Быстро же он тебе полюбился…», усмехнулась про себя мадемуазель д’Эрсенвиль. Вслух же она поинтересовалась, о чём пишет этот учёный муж, кажется, о четырёх величайших препятствия к постижению истины? А именно примере жалкого и недостойного авторитета, постоянстве привычки, мнении несведущей толпы и прикрытии собственного невежества показной мудростью? В знаниях Элоди не было ничего странного: всё это им неоднократно рассказывал в пансионе отец Легран.

Файоль слегка растерялся, он и предположить не мог, что девица знает Бэкона, но подхватил её слова. «Да, да, именно об этом… Вот он пишет, что для выводов пользуются тремя наихудшими доводами: это передано нам от предков; это привычно и общепринято, следовательно, этого должно придерживаться…»

Это Рэнэ, поняла Элоди, вычитал из предисловия. На большее у него и времени-то не хватило бы, – ведь ему нужно было ещё и переодеться. Элоди отдала должное артистизму Рэнэ – тон его был искренним и задушевным, сказанное казалось продуманным и верным, и не будь она случайной свидетельницей библиотечной сцены – ей пришлось бы поверить ему. Некоторое время она с блестящими глазами даже любовалась лицемерием Файоля: он никогда не казался ей опасным, скорее, фигляром и жуиром, и потому на губах её играла живая улыбка. Экий комедиант! Но вскоре ей это надоело. Люди смешны не столько теми качествами, которыми обладают, сколько теми, кои тщатся выказать, не имея их.

– Мне говорили, что и у другого Бэкона, Френсиса, тоже есть сходный аргумент. Это правда?

Арман Клермон в это время тоже вышел на прогулку – устали глаза, хотелось отдохнуть. Он сразу заметил Элоди и Рэнэ на скамье в парке, и почувствовал, что в груди тоскливо сжалось сердце. Арман поспешил к мосту – но был окликнут, причём, не мадемуазель д’Эрсенвиль, а самим Рэнэ де Файолем, рассчитывавшим с его помощью выпутаться из сложного положения.

– Напомни, Арман, что общего в аргументах у обоих Бэконов – о причинах заблуждений.

Клермон, по-прежнему недоумевая о причине интереса Рэнэ де Файоля к столь далёкой от него теме, ведь тот никогда не склонен был обременять себя лишними знаниями, тем не менее, искренне попытался растолковать просимое. Все просто, заторопился он, обращаясь лишь к Рэнэ, и стараясь не смотреть на мадемуазель Элоди. Четыре, по мнению Роджера Бэкона, причины у невежества людского: доверие сомнительному авторитету, привычка, вульгарные глупости толпы и невежество, скрываемое под маской бравирующего всезнайства. Френсис же Бэкон причиной заблуждения разума считал ложные идеи – «призраки», или «идолы», четырёх видов: «призраки рода», коренящиеся в самой природе человеческого рода и связанные со стремлением человека рассматривать природу по аналогии с самим собой; «призраки пещеры», возникающие благодаря личным особенностям каждого человека; «призраки рынка», порождённые некритичным отношением к распространённым мнениям и неправильным словоупотреблением и, наконец, «призраки театра», это ложное восприятие действительности, основанное на слепой вере в авторитеты и традиционные догматические системы, сходные с обманчивым правдоподобием театральных представлений.

Файоль опустил голову, не зная, что сказать. Клермон подумал, что он лишний, неловко поклонился и направился к мосту. Себя он уверял, что хотел узнать, разобран ли завал на дороге. На самом же деле Арман ничего не хотел. Это были всё те же бэконовские «призраки пещеры». Клермону тяжело было видеть мадемуазель д’Эрсенвиль вместе с Рэнэ. К тому же, хоть раскованность летнего отдыха чуть скрадывала его нищету, находиться рядом с роскошно одетым Файолем было неприятно. Арман и раньше замечал порой своей бедность, но почти не чувствовал её и был безразличен к тому, во что одет. Презрительный взгляд Сюзан задел, но не сильно унизил его, однако теперь понимание, что эта девушка сравнивает его с Файолем, больно ранило самолюбие Клермона.

Сказать по совести, самолюбие Армана не было ни раздутым, ни больным. Он редко думал о себе и не интересовал себя. Но эта неожиданная встреча с красавицей с глазами лесной лани заставила его перемениться. Он просто не мог не думать, как выглядит в её глазах и что она думает о нём. Арман сразу ощутил эту зависимость от её мнения и, понимая, сколь ничтожным, нищим и убогим кажется этой утончённой аристократке, мрачнел, ощущая, как портится настроение, и на душу наползает мрак. Клермон поторопился исчезнуть с её глаз, и быстро перейдя мост, направился к мельнице, надеясь, что прогулка успокоит его взбаламученную душу и прогонит глупые мысли.

Мадемуазель же Элоди, наблюдавшая всю сцену в молчании, теперь, после ухода Клермона, не замедлила зло отыграться на мсье де Файоле.

– «Прикрытие собственного невежества показной мудростью» и «необразованность, скрываемая под маской бравирующего всезнайства». Терминология Роджера и Френсиса одинаково ясна, притом, что подобных попыток меньше не стало. Тому, у кого нет знаний, только и остаётся, что подбирать себе переплёты книг под цвет фрака, да пользоваться чужим умом, не правда ли, мсье де Файоль?

Файоль резко поднялся, захлопнул толстый том и, поклявшись про себя, что непременно сведёт счёты с этой наглой девицей, почти бегом устремился к замку. Его проводила глазами не только Элоди, но и малышка Габриэль, устроившаяся на качелях за стволом толстого вяза. Она была весьма юна, но не очень наивна, о чём мы, впрочем, уже упоминали. Девица поняла, что мсье де Файоль, как и их кузен Мишель, считает их сестрицу вполне заслуживающей внимания, Диди же только что отвергла его домогательства. Самой Габриэль нравился его сиятельство граф Этьен, также привлекательным казался Арман Клермон, но ни блеклый Дювернуа, ни этот субтильный Файоль интереса не вызывали – они были просто незаметны на фоне Клермона и Виларсо де Торана. Тем не менее, ухаживания мсье Файоля за Элоди разозлили Габриэль.

Она поспешила в замок рассказать об этом Лоретт, но та гуляла у пруда с графом Этьеном. Сюзан, заметив нервный и напряжённый взгляд девицы, задушевно спросила, что так расстроило очаровательную малютку Габи? Габриэль не видела причин скрывать своё раздражение и рассказала своей старшей подруге, что только что видела, как её сестрица Диди отвергла ухаживания мсье Рэнэ де Файоля, высокомерно заявив, что он прикрывает собственное невежество показной мудростью. Сюзан выслушала её с мягкой улыбкой и попыталась успокоить.

Элоди же и вправду разозлилась на Файоля – но отнюдь не из-за его жалкого тщеславия и фиглярства. Ей показалось, что, если бы этот пустой дурачок Рэнэ не болтался под ногами, мсье Арман де Клермон, этот красивый, знатный, благочестивый и прекрасно образованный юноша, мог бы пригласить её на прогулку. Она – что делать, и тут маячили «призраки пещеры» – искренне полагала, что ей полезно было бы прогуляться. Ведь она полдня провела взаперти!

На самом деле взаперти Элоди провела не больше часа, но кому нужна точность в подобных вопросах? Ей так казалось, только и всего. Правда, пригласи её прогуляться мсье Рэнэ де Файоль, она сразу подумала бы, что никакой надобности в этом нет – можно прекрасно подышать свежим горным воздухом и на террасе. Но если бы ей сказали, что причина её раздражения – в симпатии, возникшей в её душе к молодому синеглазому юноше, – Элоди отвергла бы это предположение. Она была, по её собственному мнению, не из влюбчивых дурочек. Но прогулка с мсье де Клермоном была бы приятна. А что вместо этого? Сидеть и слушать фата?

Но все эти мысли, в общем-то пустые, вылетели из её головы, едва Элоди заметила Лору и Этьена, возвращавшихся с прогулки.

На сердце её снова потяжелело.

Глава 5,
в которой Арман Клермон, ещё не понимая, что влюблён, начинает ревновать, и в которой ему неожиданно удается прочесть таинственную надпись, замеченную в день приезда у входа в замок

Полночи Арман листал старый манускрипт одного из цистерцианских монастырей, заснул только под утро и был разбужен горничной, принёсшей завтрак. Ел, не чувствуя голода, и решил ещё немного поспать. Окончательно Клермон покинул пределы спальни незадолго до полудня и спускаясь вниз, неожиданно увидел мадемуазель Элоди, стоявшую у одного из окон. Она, стараясь не быть замеченной снизу, наблюдала за площадкой, расположенной перед входом в замок.

Услышав его шаги, Элоди обернулась, и Арман, стараясь сгладить возникшую неловкость, подошёл, проговорив слова приветствия. Она сдержанно ответила, смущённая тем, что он застал её за наблюдениями. Клермон выглянул в окно, желая понять, что привлекло её внимание и увидел двух сестёр Элоди, двух своих приятелей, а также брата и сестру Виларсо де Торан. Молодые люди и девицы играли в серсо, и в этой идиллической картинке не было, на его взгляд, ничего, что могло бы встревожить. Рэнэ, смеясь, бросал кольца мадемуазель Сюзан, она ловила их на конец тонкой деревянной рапиры, Этьен галантно подавал шаль мадемуазель Лоретт, юная Габриэль что-то пресерьёзно доказывала мсье Огюстену Дювернуа, но тот шутливо покачивал головой, делая вид, что не верит словам собеседницы. Его пепельно-рыжеватая шевелюра колыхалась на утреннем ветру как большой серый одуванчик.

Клермон перевёл взгляд на Элоди и тут в свете, льющемся из окна, увидел её лицо. Оно несло на себе печать такой тревоги, что Арман невольно потянулся к ней, желая успокоить, но тут же остановил себя. Он не знал, что было причиной скорби Элоди, и едва ли мог претендовать на откровенность. К тому же, почему-то со странной досадой подумал он, скорее всего, мадемуазель снедает ревность, и ещё раз взглянув в окно, сразу выделил того, кто заставлял её страдать. Огюстен, он был уверен, не мог привлечь внимание такой девушки, да и Рэнэ, решил Арман по здравом размышлении, не мог понравиться ей. В библиотеке она чуть посмеивалась над ним. Это, конечно же, Этьен. Ошеломляющий красавец.

Что ж, с горечью подумал Клермон, любовь, как говорил де Фонтейн, это поветрие, переболеть нужно каждому, и мадемуазель Элоди едва ли в состоянии избежать того, что составляет смысл бытия каждой женщины. Арман смирил ставшее вдруг чуть более прерывистым дыхание, поклонился ей и в непонятном раздражении торопливо направился к лестнице. Выходя из зала, невольно чуть обернулся и заметил, что мадемуазель Элоди не смотрит ему вслед, но снова поглощена происходящим за окном. Клермон ощутил странную, словно тянущую боль в сердце. Что с ним?

Внизу игра продолжалась. Арман, чтобы не выдать мадемуазель Элоди, присел на скамью под старыми тисами, которая была не видна из окна, и сам стал от скуки разглядывать играющих. Красота Этьена явно кружила голову мадемуазель Лоретт, она смотрела на него как на божество, и Клермон видел, что взгляды, исполненные нескрываемого восхищения, исподлобья бросает на графа и маленькая Габриэль. Рэнэ де Файоль обхаживал теперь мадемуазель Сюзан, но, как заметил Арман, брат и сестра просто развлекались, признаков же сердечного увлечения он в них не подметил.

Потом ему надоело сидеть, и Арман решил пройтись вокруг замка. Прошёл до моста, но, перейдя его, направился не к завалу, вчера его ещё не разобрали, а дальше вверх, против течения реки. Арман удивился, что ущелье необитаемо, пройдя около льё, он не нашёл ни единого жилища. Правда, встретил старуху с небольшой вязанкой хвороста. Она испугалась его, наверное, приняв за егеря, но потом, внимательно рассмотрев, приметно успокоилась, даже разговорилась, повествуя о видах на урожай и о приметах холодной зимы, что заметны уже сейчас. Клермон вежливо спросил, что это за приметы?

– И ягоды бересклета мелки, и радуга была на Петра и Павла, и воронья кругом немерено. Всё над этим старым замком ночных вакханалий нечистой силы кружат.

Арман с удивлением покосился на старуху. Она сказала «Un vieux château des bacchanales de nuit de l'esprit malin»? Ему не послышалось? Он спросил, имеет ли она в виду старый замок Тентасэ у речной излучины? «Чертово гнездо, ночлег нетопырей, логово сатаны, замок искушений – вот что она имеет в виду», со странной злостью ответила старуха, – Сколько раз и прошлой весной, и третьего дня дьяволово строение в руинах лежало, брёвна да каменья – нет же, к вечеру сатана воздвигал свой чертог заново, аки из пепла… Дьявольщина, дьявольщина всё это. – Старуха побрела вдаль.

Оставшись на дороге в одиночестве, Арман понял, что старушонка просто помешана.

Обеденный гонг застал его у рек, и Клермон поспешил в замок, но, как ни спешил – у входа остолбенел. В овальной выемке над массивными входными воротами не было той надписи, что они видели по приезде. Там не было вообще ничего, и акантовидные листья плюща обрамляли пустую терракотовую стену. Арман ахнул про себя, но, решив обдумать эту странность после, поспешил в столовую.

Во время обеда у всей компании возник план прогулки по окрестностям, но его светлость категорически воспротивился. В воздухе – знаки неизбежной грозы, твёрдо сказал он, и попади они под проливной дождь, которого не миновать – быть беде. Ливень сделает горные склоны непроходимыми, поскользнуться на глинистом берегу – проще простого. Гости переглянулись. В окно падали лучи солнца, на лазурном небе не было ни облачка. Рэнэ, который после афронта у Элоди начал пылко ухаживать за Сюзан, шепнул своей очаровательной соседке, что если хозяин не пускает их на прогулку, ничто помешает им уединиться в гостиной у камина, и там он непременно прочтёт ей те стихи Парни и Марино, о которых она спрашивала.

Сюзан улыбнулась и кивнула. Файоль же, развлекая девиц, затеял рассказ о недавнем скандале в одном из католических пансионов, где учитель совратил ученика. Необходимо закрыть эти рассадники суеверий! Элоди д’Эрсенвиль окинула Файоля взглядом пристальным и презрительным. Она, хоть и понимала, что Рэнэ просто мстит ей за вчерашнее пренебрежение, почувствовала, как в сердце закипает злость. Каждый год среди медиков обнаруживались убийцы и отравители, среди педагогов – совратители и садисты, среди политиков – продажные негодяи, среди учёных – профаны. Но никто не нападал на медицину, не требовал закрыть клиники, запретить школы, отказаться от политики и науки. Файоль позволил себе ещё несколько вульгарных и пошловатых шуток о клириках. «Богослов – это слепой человек, который в тёмной комнате поймал чёрную кошку, которой там не было».

Габриэль, Лоретт и Сюзан засмеялись, а Элоди нахмурилась – Файоль казался ей ничтожеством. Услышав последнюю фразу Рэнэ, Арман Клермон посмотрел на него с грустным недоумением. Богословы-то, Господи, чем ему не угодили? Он ведь только вчера узнал, кто это такие. Арман не понял подоплёки столь уничижительного выпада, задумался, не в его ли адрес это сказано, но Файоль и не глянул в его сторону.

– Идея Бога хрупка: её может разбить любой довод науки или доза здравого смысла, – продолжал, смеясь, философствовать Файоль, – право слово.

На самом деле мсье де Файоля совершенно не интересовала теистическая философия, просто бессильная злоба утешала себя злословием. Рэнэ хотел позлить Элоди, а кроме того, видел, что Сюзан не по душе средняя из сестёр д’Эрсенвиль, а так как он твёрдо теперь намеревался добиться её взаимности, то говорил и делал лишь то, что она одобряла улыбкой.

Сюзан же и вправду пустила первую шпильку в адрес Элоди, – чтобы убедиться в правоте слов Габриэль. Поведение Рэнэ подтверждало сказанное: он зло прошёлся по адресу мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль. Ну а после он шутил – сестрёнки д’Эрсенвиль весело смеялись – и Рэнэ делал всё, чтобы они смеялись и дальше. Элоди, выходя из гостиной, услышала недоумённый вопрос любителя Бэкона: «Почему у всех тех, кто хочет церковными догмами закрыть научные истины и глупой верой укротить человеческий разум, всегда такие постные физиономии?», и на прощание наградила говорящего пренебрежительным взглядом.

Что до Лоретт, то она, хоть и не понимала причин затеянного Рэнэ разговора, ибо Габриэль не успела ничего ей рассказать, радовалась унижению Элоди. Это не означало, впрочем, что Лора была зловредна по натуре, вовсе нет, до тех, кто сновали рядом, ей по-настоящему не было никакого дела, в том числе и до Элоди. Лора всегда ценила удовольствия и удобства, хорошие вина, изысканные безделушки и дорогие ткани. Вообще, полагала она, жизнь должна быть приятной, красивой, надёжной. И, конечно, её любимый мужчина тоже должен быть самым красивым, самым утончённым и вызывать всеобщую зависть. Она в известной мере была неглупой и основательной особой, флегматичную Лору было трудно вывести из себя. Правда, несмотря на внешнюю неторопливость, Лоретт порой была подвержена странным вспышкам гнева, в ярости становясь неуправляемой. Душевная неуравновешенность проступала порой без видимых причин: самый ничтожный повод мог испортить ей настроение.

Страсть к Этьену Виларсо де Торану началась в ту минуту, когда Лора на вечеринке у подруги увидела его отражение в зеркале. В резной раме морёного дуба вдруг прорисовалось отражение мужчины. Тёмно-пепельные, шелковистые волосы обрамляли лицо с выразительными серо-карими глазами, над которыми разлетались соболиные брови, губы раздвигались нежной улыбкой, на подбородке темнела небольшая впадина, только подчёркивающая его мягкую округлость. Резкий прямой нос придавал лицу выражение победительного величия, а мощный разворот плеч довершал сходство с римским воином – молодым богом красоты и силы. Лора почувствовала, что этот мужчина – её судьба.

Сейчас, оказавшись рядом с ним, она ни на минуту не могла успокоиться, её снедало волнение. Он должен принадлежать ей, должен, должен… Лоретт, чуть прикрывая глаза, видела, как Этьен нежно обнимает её, ласкает и целует. Она добьётся его любви, обязательно добьётся!

Сейчас ей приятно было бешенство Элоди, но не это её занимало. Она попросила мсье Рэнэ прочитать те итальянские стихи, которые, как сказала Сюзан, нравились Этьену. Рэнэ не слишком хорошо знал итальянский, но полагал, что никто из девиц этого не заметит и весьма артистично начал:

– …О del Silenzio figlio e de la Notte, рadre di vaghe imaginate forme, Sonno gentil, per le cui tacit'orme, son l'alme al del d'Amor spesso conotte… Or che 'n grembo a le lievi orme interrotte… – завывал он, но тут почувствовал, что забыл продолжение, не заметив, что Элоди, взяв шаль, вернулась в гостиную.

Она и нарушила затянувшееся молчание.

– Итальянское наречие, как утверждал господин Кребийон-младший, трудно понимать, и не исключено, что в тосканском диалекте многие слова будут ставить вас в тупик, особенно если вы учили итальянский два месяца под руководством своего друга-француза, когда-то прожившего в Риме шесть недель. Марино говорит о spesso condotte и ombre interrotte, «часто влекущем души» и «разорванных, неверных тенях», – насмешливо обронила Элоди.

Она злилась: Рэнэ своими высоким, несколько резковатым голосом надоел ей до крайности, не говоря уже об изрекаемых им до этого пошлостях. Он заслужил оплеуху и получил по заслугам, сочла Элоди.

Надо заметить, что принцип «коемуждо поделом его» эта юная особа понимала несколько своеобразно. Мадемуазель Элоди не любила глупцов и пошляков, и предпочитала, подчас игнорируя правила хорошего тона, сразу оттолкнуть от себя подобных людей, не церемонясь и позволяя себе высказывания, которые иначе, чем оскорбительными, назвать было нельзя.

Клермон опустил глаза и ничего не сказал, заметив, что Рэнэ густо покраснел. Замечание Элоди показалось Арману забавным, хотя и несколько вызывающим, Этьен усмехнулся, подумав, что сестрице Лоретт пальцы в рот класть опасно, а Сюзан, чтоб скрыть возникшую неловкость, предложила всё же прогуляться. В итоге, несмотря на предупреждение герцога, компания почти в полном составе решила выйти на прилегающую лужайку, и только Клермон остался в холле у камина да мадемуазель Элоди, прислонившись к колонне, пропустила мимо себя всех остальных, но сама за гостями замка не последовала.

С лужайки донёсся горестный возглас де Файоля:

– Чёрт возьми, я забыл записную книжку!

– Это не страшно. Ничего путного в такую голову всё равно не придёт. – Эти слова, тихо, даже как-то успокоительно проговорённые вслух мадемуазель д'Эрсенвиль были услышаны Клермоном, и против воли заставили его рассмеяться. Элоди вздрогнула, услышав его смех за спиной, ибо не видела его за колонной, обернулась, и, встретившись с ним взглядом, с улыбкой опустила глаза. Клермон, украдкой бросая восторженные взгляды на густые длинные ресницы мадемуазель, с удовольствием поболтал бы с ней, если бы не сковавшее его вдруг смущение.

Но тут внезапно потемнело, солнце исчезло, невесть откуда над замком нависла плотная непроницаемая туча, сверкнула молния, рассёкшая небо пополам, и замок потряс раскат грома. Все гулявшие, тут же забежав в арочный проход и пройдя в столовую, с уважением покосились на его светлость, мирно дремавшего после обеда в кресле-качалке. Подумать только, какая прозорливость! Между тем с неба низвергались яростные потоки воды, они тут же заурчали, булькая водопроводных желобах, и гости замка приникли к окнам, наблюдая за разбушевавшейся стихией.

Арман, вспомнив об исчезнувшей вдруг со стены надписи, о которой ему напомнили слова Рэнэ и насмешливый комментарий Элоди, незаметно ушёл к себе. В кармане дорожного жилета нашёл свою записную книжку, и раскрыв, отыскал на последней странице то, что скопировал тогда со стены. Он долго рассматривал странные буквы, казавшиеся школьными каракулями, потом – внезапным озарением поднял листок к свету свечи в шандале, перевернул и вздрогнул. Теперь слова легко читались. Это была латынь, и он с облегчением вздохнул, подумав, что надпись могла быть и на арабском. «His deficit orbis, his deficit pax. His incipit via, quos jam tangit vicinia fati». «Здесь кончается мир, здесь кончается покой. Здесь начинается путь смертников», гласила надпись. Арман медленно пришёл в себя. Милое посвящение, ничего не скажешь, прямо, Дантовы круги ада. И сумасшедшая старуха… Он вспомнил её отчётливо, будто она стояла перед ним. И возница ведь тоже сказал у дороги…

Впрочем, Арман был отважен, а высокомерие аристократа заставляло его достаточно пренебрежительно относиться к словам простолюдинов. Вздор всё, бред и суеверия. Но на душе его, как и перед дверью храмового притвора, стало сумрачно и тревожно.

В эту минуту где-то за окном раздался странный грохот и послышался шум воды. Распахнув окно и высунувшись наружу, Арман невольно ахнул, увидев, как по руслу грязной реки волны, медленно переворачивая, влекут по течению вниз опоры подмытого и рухнувшего моста.

Глава 6,
в которой рассказывается о злости Сюзан и скуке её братца Этьена. В ней же содержится небольшой эпизод, которому его непосредственные участники большого значения не предают, но которому будет суждено иметь некоторые последствия в дальнейшем

Непогода, сгустившая тучи и затемнившая небо, привела к тому, что, воспользовавшись преждевременной темнотой, некоторые гости его светлости предпочли под разными предлогами уединиться в укромных уголках замка, коих, к слову сказать, было сколько угодно. И жарче всего это желание проявлялось у Рэнэ де Файоля. Сейчас он, откинувшись на оттоманке у камина, с подлинно актёрским мастерством jeune premier разыгрывал неподдельный восторг и нежную влюблённость. Девица была хороша собой, но Рэнэ давно не был наивным и хорошо видел под аристократической безыскусностью мадемуазель Сюзан гораздо больше того, что знает наивная девочка. Искушённость её глаз слишком контрастировала с простотой слов. Это не смущало Рэнэ, но он не хотел бы оказаться в глупом положении.

А bon chat – bon rat. Мадемуазель Сюзан, разглядывая мсье де Файоля и кокетничая с ним, видела, что он ничуть не влюблён, вспомнила рассказ Габриэль о его влюблённости в Элоди, и чувствовала в сердце странную злобу, родившуюся Бог весть с чего. Что ей за дело до этого щенка? Разве она увлечена им? Ничуть. Но он осмелился – пусть на минуту – предпочесть ей другую! Да ещё эту странную девицу с лицом призрака из разверстой могилы! Он ответит за это. Из бездн души Сюзан, жестоко осквернённой и испорченной, поднялось яростное желание влюбить в себя этого изнеженного и самовлюблённого Нарцисса. Пусть он сходит по ней с ума и глядит на неё так же, как дурочка Лоретт смотрит на Этьена. Сюзан продолжала мило болтать о Парни и Казоте, Луве де Кувре и Шодерло де Лакло, но сама внимательно приглядывалась к своему поклоннику, порой спрашивала о жизни, учёбе, делах… Спросила и об Элоди.

«Как она поняла, ему нравилась эта девушка, не правда ли?» Рэнэ де Файоль был изумлён подобным предположением. «Как Сюзан могла так подумать? Неужели он похож на человека со столь плебейскими вкусами? Эта странная особа некоторое время, как он заметил, добивалась его внимания, но ему и в голову бы не пришло ответить взаимностью, тем более, что сердце его с первой же минуты встречи принадлежало ей». Сюзан знала, что он лжёт, но наградила его улыбкой искреннего расположения и понимания. «Разумеется, она нисколько не сомневалась, что у него прекрасный вкус, как же можно-то предпочесть такое?» Рэнэ заверил её, что никогда о подобном и не помышлял. Сюзан внимательно вглядывалась в его черты, вслушивалась в слова – и быстро сделала выводы. Чувственен, лжив, пуст, склонен к актёрству, готов во всём соглашаться с собеседником и подстраиваться под него. Проститутка.

Но тем лучше.

Ей помогло неожиданное обстоятельство – то самое, что неприятно изумило и даже напугало мсье де Клермона. С той стороны замка, где они находились, грохот падения обрушившегося в толщу речных вод моста был куда слышнее, чем из комнаты Армана. Они вскочили и почти безотчётно кинулись к окну и, распахнув раму, выглянули в темноту. Файоль, едва глаза его свыклись с темнотой, помертвел, заметив дорогу, останавливающуюся теперь перед вывороченной ямой, в которой уже, вращаясь, бушевала вода. Сюзан была испугана куда меньше, не придав, в общем-то, значения увиденному, но испуг изобразила с подлинным искусством, усевшись на подоконник и допустив, чтобы глаза Рэнэ, едва оторвавшись от рокового зрелища, натолкнулись бы на нечто куда более приятное. Сама же она, чтобы не мешать де Файолю прочувствовать все немалые достоинства её роскошной груди, продолжала смотреть в окно и высказывать предположения о сроках восстановления моста.

Тело Сюзан было того прекрасного оттенка, которое являет смешение белого и розового, и не было бы преувеличением сказать, что сложение её было бесподобным. Призыв плоти, исходивший от неё, одурманил и вскружил голову Рэнэ, это произошло почти неосознанно. Тёплое, блуждающее дыхание её губ пробудило в нём вожделение, под наплывом которого его душа и расслабленное тело напряглись, вздрогнув как скрипичные струны от прикосновения невидимого смычка, и мгновение спустя уже млели, алкали наслаждения. Ещё не прошёл его испуг, вызванный тем, что они оказались отрезанными от мира, как Рэнэ уже радовался этому обстоятельству. Он был как в дурмане, похожем на головокружение, возбуждённая плоть томилась теми яростными вожделениями, к которым в полночь манит альков. Букеты гиацинтов и роз, стоявшие на каминной полке, разливали дурманящий аромат, а во влажном от ливня воздухе, среди приторных испарений, подымавшихся от цветов, проносился ещё более резкий запах, но какой – Файоль не понимал.

Сюзан отвела глаза от реки, с грацией кошки соскочила с подоконника, и вернувшись в кресло, снова взглянула на де Файоля. Из глаз поклонника исчезла теперь та лукавая игривость, которой были отмечены его былые комплименты. Рэнэ был очень бледен, губы плотно сжаты. Он стоял, словно заворожённый, с непривычно серьёзным лицом.

Сюзан поняла, что побеждает. Её улыбка стала мягче и женственнее, она предложила ему выпить, Рэнэ, заворожённый и ничего почти не видящий, наполнил бокалы вином. Сделав глоток, она внимательно взглянула в его глаза, попросила подать ей шаль, оставленную в холле на диване. Пока он ходил за ней, она неторопливо поменяла их бокалы, успев приправить свой содержимым перстня, хранящего смесь редких афродизиаков. Теперь Сюзан, глядя, как он до дна осушает бокал, не сомневалась в победе. Они оставили гостиную, Рэнэ проводил мадемуазель Сюзан в её покои, мечтая остаться там вместе с ней, что разумеется, позволено ему не было.

Между тем в опустевшем зале появилась мадемуазель Элоди д’Эрсенвиль. Она обрадовалась топящемуся камину, но постояв несколько минут около него и пытаясь согреть озябшие руки, тоже ощутила странный дух, шедший, как ей показалось, из открытого окна. Странно. Она нигде вблизи замка не заметила болота, но запах гнилостных испарений, все усиливавшийся, заставил её вскоре покинуть гостиную.

Что до Этьена, то он провёл этот дождливый вечер в уютной зале, что сразу приглянулась ему по приезде в Тентасэ. Днём здесь стоял зеленоватый полумрак, а вечером, при свете ламп, гостиная казалась ещё более красивой благодаря лёгкой и изящной мебели красного дерева в стиле рококо, шёлковым обоям и вычурным креслам, обитым дорогим генуэзским бархатом. Здесь словно царил дух игривости старинных нравов безвозвратно минувшего золотого века. Свечи обдавали живым теплом бархатные драпировки, позолоту и живопись, тонкими иголками бесчисленно отражаясь в глубинах венецианских зеркал. Воистину прав был тот, кто проронил однажды: «Кто не жил до тысяча семьсот восемьдесят девятого года, то вообще не жил…» Этьену нравились эти, увы, навеки ушедшие времена куртуазной галантности, глядя на дорогие шпалеры, он размышлял, что толстый слой кремовой пудры и белоснежные парики делали всех женщин двадцатилетними, мужчинам же всегда было двадцать пять… Если верить мемуарам этого галантного времени, женщины были готовы любить всех мужчин, а мужчины боготворили женщин. А что сегодня? Тупая, жадная эпоха, чьи представления о счастье столь ничтожны и приземлены. Впрочем, возможно, ему было бы скучно и в галантную эпоху.

Этьен ждал Лоретт.

Воистину, в недобрый час судьба свела мадемуазель д’Эрсенвиль и мсье Виларсо де Торана. И не только по причине порочных склонностей, о которых ей твердила Элоди. Этьена привлекало только неизведанное и противоестественное, причём везде – в беспорядочных постельных играх и в мистической обрядности, в злоупотреблении недозволенным и на страницах пыльных инкунабул. Он хотел найти откровение тайной мудрости и задавался вопросами запредельного смысла. И, чем более он возрастал, тем тяжелее становились эти вопросы, ибо зло, осознаваемое в себе, менее ужасно, чем зло, не ведающее себя. Зло в Этьене, увы, ощущалось им самим лишь как чувственный порыв или волевой импульс – и всегда осуществлялось. Он стал бы фанатиком аморализма, если бы женщин трудно доставались бы ему, ибо препятствия возбуждали его.

Но препятствий не было.

Девица д’Эрсенвиль его не занимала. Этьен был порочен и знал женщин. Одного взгляда на Лоретт ему хватило, чтобы понять о ней всё. Ласковая и нежная глупышка, сейчас искренне считающая любовь смыслом жизни, а после, увидя его мужское достоинство – поймёт, что это и есть любовь. Подмена понятий произойдёт незаметно и через некоторое время его мускул любви станет смыслом её жизни. Такое его и на час не позабавит.

Слова Сюзан, сказанные пару дней назад, когда сестрица предложила Этьену вообще не обращать внимание на влюблённую Лору, вдруг вспомнились и неожиданно развеселили. А что, недурная идея. Совратить Лоретт представлялось Этьену не просто сущей безделицей, но – скучной безделицей, а вот в течение всего лета не обольстить таящую от любви и изнывающую от страсти девицу – в этом было нечто новое, и свежее.

Этьен усмехнулся. Решено. Он будет предупредителен и любезен, но даже если Лоретт заберётся к нему в постель, она и тогда останется невинной. Этьен снова улыбнулся, обдумывая тактику задуманной авантюры, и чем больше о ней думал, тем больше она ему нравилась. Он был утомлён и пресыщен победами, но теперь намеченная цель сулила совсем новые ощущения. Такой забавы он ещё не пробовал, а ведь ему казалось, что перепробовано всё.

Сейчас, когда за окнами сверкала молния, и её всполохи непрестанно озаряли залу, Этьен спокойно ожидал прихода мадемуазель Лоретт, будучи абсолютно уверен, что она обязательно найдёт его в замке, а пока заполнял время написанием письма дяде, рассказывая об их родственнике, о роскоши его замка и о том, как они с сестрой проводят время. Едва он закончил и запечатал эпистолу, как в коридоре послышались лёгкие шаги, и на пороге появилась Лоретт д’Эрсенвиль. Этьен вежливо улыбнулся и осведомился, не малютку ли Габриэль она ищет? Может, она в столовой? Почему бы им не поискать её вместе? Он ощущал на себе её заворожённый взгляд, чувствовал слабое дыхание – и это теперь забавляло его. Они спускались вниз по винтовой лестнице одной из башен, когда раздался всплеск воды, и в окно ударила волна, выдавив несколько стёкол. Этьен попятился, не давая пройти испуганно вскрикнувшей Лоре, и тут в оконном проёме увидел, как разбушевавшаяся стихия влачит по руслу обломки арочного моста. Чёрт возьми! И как же теперь выбраться отсюда? Это дурачье в местных селениях за три дня не смогли расчистить завал на дороге – сколько же времени им потребуется для восстановления моста?

Да, у его светлости спокойного лета не будет.

Но, в общем-то, происшествие Этьена не обеспокоило. Увлечённый своей новой идеей, граф сопровождал Лоретт по этажам, раскованно болтая и смеясь. Он взял себе ту непринуждённую и дружескую манеру общения, что привлекает сердца, но в которой совсем не читалось желания покорить одно единственное сердце. Несчастная Лоретт была рада его любезности, его взгляд туманил её глаза, улыбка слепила. Этьен почувствовал, что наслаждается этой властью над чужим сердцем, его тщеславие в который раз было польщено, но все это быстро миновало, и он с трудом скрыл за вежливой улыбкой пресыщенное отвращение. Как же они надоели, эти чёртовы влюблённые дурочки с их вечным овечьим блеянием!