Kitobni o'qish: «Предначертанный провидением»

Глава 1

Вступительная, из которой читатель, походя знакомясь со сказками Рединга и легендами Бата, может почерпнуть некоторые сведения о тех, чьи деяния и проделки составят в дальнейшем суть нашего повествования.

Небольшой трехэтажный особняк на тихой Макбейн-стрит в Рединге, построенный ровно пятьдесят лет назад, в 1749 году, внешне был ничем не примечателен и никак не выделялся в ряду окрестных домов. Он принадлежал леди Кэтрин Дорранс, особе пожилой и болезненной, предпочитавшей проводить долгие месяцы в Истборне, хозяином же дома в её отсутствие считался брат леди Кэтрин, мистер Эдвин Торнби. Будучи, как было замечено в городе, весьма общительным джентльменом, он с неизменным радушием встречал вечерами в этом доме своих друзей. Впрочем, никаких излишеств господа себе не позволяли, разве что экономка мистера Торнби несколько удивляла владельцев питейных заведений и рыночных торговцев, заказывая снедь в количестве, намного превышавшем, по их мнению, потребности столь узкого круга лиц. Но удивление своё они высказывали разве что домочадцам, ибо расплачивалась миссис Локни всегда наличными и до последнего пенса, а раз так – о чём и говорить?

В этот вечер мистер Торнби прислал приглашение посетить его нескольким уважаемым горожанам, в числе которых был и Вивьен Тэлбот. Карточку мистера Торнби Вивьену передала его сестра Эннабел, которая вслух выразила недоумение, почему брат неизменно принимает приглашения этого скучнейшего человека? Он и сегодня пойдет?

На лице Вивьена просияла улыбка.

– Белл, дорогая, конечно же, пойду. Старику приятны молодые лица. К тому же рассказы старины Торнби весьма любопытны. В прошлый раз он поведал нам о норманнских храмах в Норидже и так увлёк нас, что мне даже захотелось побывать там.

Сестра в недоумении посмотрела на брата. Бог весть, что волнует этих мужчин! В этом сезоне, который Эннабел и её мать планировали провести в Уинчестере, Эннабел предстояло начать выезжать, и она полагала, что это решит её судьбу. А Вивьена интересуют какие-то церкви! Эннабел сочла брата глупцом.

Однако она была неправа. На самом деле брат понимал чувства сестры куда глубже, чем она себе представляла, но шансы Эннабел выйти замуж оценивал как весьма скромные: он хорошо знал свет. Тридцать тысяч – неплохое приданое, да только чтобы жениться на Эннабел, нужно было, по его мнению, весьма нуждаться в деньгах.

Сам Вивьен, пять лет назад став совершеннолетним, унаследовал от отца состояние, приносящее около трёх тысяч годовых, и он, хоть и не был богат, бедным тоже не считался. Он был хорош собой, всегда любуясь в зеркалах своей величавой осанкой и курчавой головой. Правильность черт оттенялась выразительным взглядом голубых глаз, и среди выпускников Оксфорда Тэлбот выделялся не столько успехами в учебе, сколько приятной внешностью. Сестра же не унаследовала фамильные черты Тэлботов и была непривлекательной. Вивьен находил, что носу Эннабел следовало быть на дюйм короче, а лбу – на дюйм повыше, но глаза… Мало того, что они были слишком близко посажены по обе стороны тонкого носа, но стоило поглядеть в них дольше минуты, и косоглазие становилось заметным! Впрочем, всё это было Тэлботу только на руку: особой неприязни к сестре он не чувствовал, но выйди Белл замуж – Вивьен стал бы вдвое беднее, ведь, согласно распоряжению отца, её приданое составляло половину его капитала. С деньгами расставаться не хотелось.

Около семи вечера Тэлбот направился на Макбейн-стрит. Миссис Локни встретила его на пороге, привычно приняла трость и шляпу. Вивьен проследовал в гостиную, нисколько не удивился, застав её пустой, поднялся по боковой лестнице на второй этаж и уже там нашёл хозяина. Они обменялись взглядами, и лишь потом мистер Торнби поприветствовал Тэлбота. Сегодня выбор невелик, сообщил он Вивьену, заболела Сьюзен и Нелли не принимает. Вивьен поморщился. «Немочка свободна?» Мистер Торнби кивнул, провёл его к третьей двери по коридору, повернул ключ в двери, отпер её и протянул ключ Тэлботу. За соседней дверью послышался резкий окрик и звук пощечины. Тэлбот не обратил на это внимания.

Нелегальный блудный дом в Рединге, который содержал братец леди Дорранс, имел в своём распоряжении всего шесть девиц, и болезнь любой из них была большим ущербом для местных джентльменов. Но Рединг не Лондон, выбирать не приходилось, и Вивьен понимал это. Он поморщился, подумав, что придётся почти весь сезон проторчать в Уинчестере у матери, а там и вовсе не разгуляешься.

Грета Шенкопф была хрупка и белокура, Тэлбот уже бывал у неё. Все его прихоти и извращенные капризы были ей известны. Она вздохнула, но, в конце концов, среди клиентов мистера Торнби бывали посетители и похуже этого красавца. Вон как рыдает за стенкой маленькая Хетти, несчастная Эстер Чизер! Вивьен же, хоть и считал, что за свои деньги может всё, побои никогда не практиковал и тоже с неприязнью прислушивался к рыданиям за стеной. Через час стал собираться: пока мать была дома, Вивьен предпочитал появляться не поздно. На пороге столкнулся с Джулианом Монтэгю, вышедшим от рыженькой всхлипывающей Хетти. Грета говорила, что хуже клиента им не попадалось: если девица порой прикасалась к нему, она рисковала оплеухой, Монтэгю был настолько брезглив, что без изобретения доктора Кондома никогда в комнатах девиц не показывался и даже перчаток не снимал!

Посещение мистера Торнби обходилось в гинею, а Джулиан, и Вивьен знал это, был небогат. Ему, второму сыну баронета, предстояло стать юристом, ограничившись доходом в восемьсот фунтов в год. Знать, здорово тяготит плоть, коли при таких доходах Монтэгю позволяет себе подобные визиты.

Они приветствовали друг друга и, выйдя на улицу, пошли в сторону парка.

Монтэгю негромко спросил:

– Вы будете в этом сезоне в Лондоне, Тэлбот?

– Я должен проводить мать в Уинчестер, но, возможно, через несколько месяцев мы поедем в столицу. Однако не поручусь за это. А вы заедете в Уинчестер?

– Да, чуть позже.

Тэлбот видел, что Монтэгю сильно расстроен чем-то, но это ничуть не заинтересовало его. Какие-то личные неурядицы. Имение отца Джулиана, Монтэгюкастл, было в десяти милях от его поместья Вудонхилл в Хемпшире, но общались они редко: хоть в обществе Монтэгю всегда держался сдержанно и скромно, Джулиан казался Тэлботу человеком опасным. Ричард Дартон, приятель Вивьена из кавалерии, говорил, что Монтэгю – страшный противник, за годы учебы он имел три десятка дуэлей – и ни одной царапины. Вивьен слышал также из весьма достоверных источников, что однажды в Кембридже Монтэгю был впутан в одну скандальную историю и с большим трудом вывернулся. Странный субъект. Интересно, за что он избил проститутку? Но спрашивать не стал. Что ему за дело? У ратуши они расстались, Монтэгю кликнул кэб, а Вивьен направился к себе.

* * *

Вернувшись домой, Тэлбот снова с удовольствием оглядел себя в зеркале у порога. Вивьен нравился женщинам, был образован и умён. Приятели считали его весьма обаятельным. Недруги могли бы сказать, что он человек распутный и лицемерный, но у него не было недругов. Вивьен пожелал доброго вечера матери и с восторгом рассказал ей и сестре удивительную историю о «красавце Нэше», законодателе мод Бата, которую сегодня поведал ему во всех подробностях мистер Торнби. Как жаль, что с таким человеком, истинным джентльменом, неиссякаемым кладезем мудрости, ему вскоре придётся расстаться!

Сестра почти не слушала, но мать умилилась серьёзности интересов сына и восторженно поддержала его, тут же погрузившись в дорогие её сердцу воспоминания.

– О, да, великий Ричард Нэш! Вы, мой мальчик, конечно, уже не застали его, а в былые времена он, в роскошном камзоле, поигрывая золотой табакеркой, просто царил в Бате! Самые знатные дамы соперничали из-за его улыбки, малейшее отклонение от хороших манер могло заставить его нахмуриться – публичное порицание, которого боялись даже герцогини!

Понимая, что мать остановится теперь нескоро и уже не вспомнит о том, что он пришёл поздновато, Вивьен, сохраняя позу внимательного слушателя, задумался о своём. Мать между тем продолжала:

– А старинное Батское аббатство, где по фасаду ангелы карабкаются на небо! Туда приходила только знать, леди, разодетые в шёлк и атлас, и мужчины в пудреных париках. Во время службы пожилые предавались дремоте, а молодые – флирту, барышни трещали расписными веерами, а джентльмены передавали со скамьи на скамью любовные записочки!

Последние слова матери Вивьен расслышал и задал подходящий вопрос, вложив в него деланное возмущение и неподдельное любопытство.

– Боже мой, а куда же смотрели матери?

– Сквозь пальцы, мой милый, сквозь пальцы. Девиц-то надо было пристраивать. По окончании службы все разгуливали по городу, посещали портних и роскошные магазины, – мечтательно продолжала миссис Тэлбот, – а два раза в неделю в Зале Собрания устраивались балы, открывавшиеся изысканным менуэтом. Потом танцевали искрометные контрдансы. Их живость разгневала, помню, одного из отцов семейств. Какой-то торгаш. Когда его дочку закружили в танце, он «увидел всё много выше, чем допускают приличия» и вытащил дочь из вереницы танцующих.

В разговор, а точнее, в монолог матери вмешалась Эннабел.

– Кто же допустил туда торгаша?

– О, Нэш настоял, чтобы все посетители курорта, если они достаточно богаты, свободно общались друг с другом по всему его маленькому королевству. Купеческие семьи понимали, что в Лондоне их аристократические знакомые вовсе не узнают их, но в этом волшебном городе им было дозволено не только поговорить, но и потанцевать со знатнейшими леди страны.

– Возмутительно, не правда ли, Вивьен? – на лице Эннабел проступило выражение высокомерной чопорности.

Это выражение её не красило. Впрочем, Вивьен не помнил выражения, которое красило Эннабел. Тут он улыбнулся, вспомнив своё пребывание в Бате этой зимой. Помимо балов и азартных игр, к удовольствию джентльменов, в городе обитало немало красавиц полусвета, да и многие титулованные леди с удовольствием пускались в любовные интрижки. Эх, потерянный рай…

Мать между тем снова заговорила о его женитьбе. В Лондоне уже делать нечего: зимний сезон закончился, но в Уинчестере всё только начнётся! Он непременно должен подыскать себе жену в этом году, откладывать уже нельзя. Неужели ему самому не хочется познать семейное блаженство? Вивьен вздохнул и заверил мать, то постарается присмотреть невесту этой весной или летом.

И что им всем надо от него, чёрт возьми?

Глава 2

Которая знакомит читателя с местом, в котором развернётся действие, и которой, как уповает автор, будет достаточно для того, чтобы вдумчивый читатель разобрался во всём остальном.

Тэлбот привёз мать и сестру в Уинчестер, в их городской дом на Соборную улицу, и неожиданно возле дома встретил Лоренса Иствуда, своего оксфордского сокурсника. Встреча порадовала. Изнеженный и избалованный, Лоренс всегда с лёгкостью потворствовал прихотям своего сердца, которые становились год от года всё менее безобидными, но Тэлбот на такие мелочи внимания не обращал, зато неизменно восхищался утончённым вкусом и дендизмом приятеля. Лоренс знал толк в развлечениях, и с ним всегда было приятно провести время.

Они успели только обменяться первыми приветствиями и договориться о встрече нынешним вечером, тем более что дом Иствуда был рядом – наискосок через площадь, как со стороны Старой церкви у Королевских ворот появился его милость Раймонд, виконт Шелдон. Старший сын богатейшего землевладельца, наследник огромного состояния и графского титула, выпускник Кембриджа, он недавно вернулся в город после путешествия по Европе.

Тэлбот с изумлением оглядел того, с кем не виделся почти десятилетие. Казавшийся Вивьену в отрочестве нелюдимым и угловатым, он превратился в воплощение мужественности и респектабельности. Трудно было сказать, что во внешности Раймонда было довлеющим – мощь ли плеч, красота ли лица, странное ли величие всего облика, исключающие всякую фамильярность? Тэлбот удивлённо оглядывал спокойные черты виконта, блестящие, как вороново крыло, волосы, выразительные голубые глаза. Да, Шелдон стал просто красавцем, а пятнадцать тысяч годовых милорда Брайана, сиречь триста тысяч фунтов, которые предстояло унаследовать Раймонду, делали его завиднейшим женихом.

Речь сразу зашла о нынешнем вечере. Не успев приехать, Тэлбот уже получил приглашение от сэра Винсента Сейвари, богатого местного эсквайра, на устраиваемый им музыкальный вечер, и сейчас узнал, что там соберётся полгорода. Иствуд рассмеялся, сказав Тэлботу, что, скорее всего, вечер устроен специально для него: сэр Винсент уже исчерпал все возможности пристроить дочерей, хотя за каждой готов дать по пятьдесят тысяч, и его приезд, может статься, породил в баронете новые надежды. Шелдон, чуть запрокинув голову вверх и глядя на Иствуда, как показалось Вивьену, с некоторым высокомерием, заметил, что это вздор, просто в город прибыл французский скрипач, причём приглашён он был сэром Винсентом две недели назад.

– Боже, до чего вы скучны, Шелдон, с вашей дотошностью… – в голосе Иствуда не было, однако, как отметил Вивьен, ни привычной издёвки, ни сарказма, тон был мягкий, вкрадчивый, любезный.

Но виконт спокойно отвёл упрёк мистера Иствуда, сказав, что просто точен, и откланялся.

* * *

Вечером Вивьен навестил Иствуда и подивился изысканной роскоши, которой окружил себя приятель. Тэлбот краем уха слышал, что состояние, унаследованное Лоренсом, оказалось далеко не столь значительным, как тот рассчитывал. Тем страннее было его мотовство: Иствуд похвалился двумя новыми чистокровными лошадьми, новой коляской, роскошной упряжью. Позволить себе такое мог и Тэлбот, но имей он всего полторы тысячи в год, – счёл бы подобные траты нелепым транжирством, но, по мнению Иствуда, жизнь на широкую ногу была непременным условием элегантности.

– И по сей день, друг мой, – поучал Лоренс Тэлбота, – многие стремятся убить двух зайцев: жить элегантно, но экономно. Одной цели они, безусловно, достигают: выглядят смешными, ибо элегантность состоит в первую очередь в том, чтобы не показывать, за счёт чего она создается. Сколько раз мне приходилось встречать разряженных в пух и прах новоиспеченных аристократов из числа буржуа, которые вынуждены сообразовывать свои визиты с предсказаниями погоды, поскольку не имеют собственного выезда! Попав под дождь и испачкав платье, они способны разрыдаться! Нет, подлинные знатоки элегантности не прикрывают ковры дорожками и не боятся, что старый дядюшка-астматик лишит их наследства. У подъезда их ждёт собственный экипаж. Перед выходом из дома они не смотрят на градусник. Убирать под колпак вазу или каминные часы, покрывать чехлами диваны, укутывать в тряпки люстру – разве это не смешно? Человек со вкусом наслаждается всем, что имеет, и никогда не жалуется на дороговизну, ибо она входит в его расчёты…

Вивьен слушал дружка, не перебивая. Зачем спорить? Верный своей привычке оставлять причуды ближних на их усмотрение, пока они не затрагивали его собственных интересов, Тэлбот восхищенно отдал должное новым приобретениям Иствуда и, угощаясь роскошным кларетом приятеля, спросил о начавшемся сезоне.

– Чем радует местное общество?

– Больше невестами, чем женихами, – утешил его Иствуд, – Эдмонд Девэрилл недавно женился. Обещали, что вот-вот прибудут Шелдон, младший Чилтон, ждали Льюиса Карбэри, год назад говорили, будто сэр Этьен настаивал на женитьбе Томаса Монтэгю, в итоге – появился пока один Шелдон. Прочие – Джон Лавертон, Сирил Салливан, молодой Вудли едва ли женятся в этом сезоне. Ну, о Патрике Кемптоне и говорить нечего – старый холостяк, похоже, останется им навсегда. Их младший, Альберт – совсем ещё щенок. Ну, и естественно, два самых лучших жениха – мы с тобой, – усмехнулся Иствуд.

– Ну, а кроме твоей очаровательной сестрицы – есть ли приличные невесты?

– Почему нет? Правда, обе мисс Сейвари – это уже скорее музейные экспонаты, третий сезон в обществе, отец в отчаянии. Три юные подружки дебютировали только что: сестра этого несчастного Эйбела Хеллорана Рейчел, Эмили Вудли и Лилиан Лавертон – за ними дают по двадцать тысяч. Приехала и Энн Гилмор – за ней дают сорок. Говорят, сэр Этьен вывезет дочь – Кэтрин Монтэгю, она сейчас в пансионе, твоя сестрица да моя сестрица. Это – невесты. Есть ещё несколько молодых красоток, вроде Элинор Бартон да Элизабет Харди, но приданое незначительное – около десяти, говорить не стоит. Прибыла и вдовая леди Радстон, тоже ищет жениха, за весь сезон в столице удача ей не улыбнулась. Теперь пытается штурмом взять Уинчестер.

Для Тэлбота это были пока лишь имена, многих он даже не помнил в лицо, и Вивьен поинтересовался планами самого Лоренса. Он собирается жениться? Лоренс всерьёз не думал об этом. Последние пять лет жил с молоденькой горничной своей матери и ничего не хотел менять. Пристроить красавицу-сестру труда не составит, а сам он женитьбой не озабочен, ответил он.

– Ты же помнишь мудрость старого Джонсона? Тот, кто женится ради денег, по крайней мере, имеет право сказать, что его мотивация разумна. Во всём остальном более нелепого института, чем брак, представить себе невозможно.

Тэлбот посетовал, что мать настаивает на его браке, но вначале нужно выдать замуж сестру. Лоренс бросил на приятеля мерцающий взгляд и едва заметно улыбнулся. По его мнению, более омерзительной девицы, чем сестрица Тэлбота, и придумать было невозможно. Доска доской, а амбиций да дури! Иствуд не поделился этим мнением с Вивьеном, однако деликатность тут была ни при чём, Лоренс прекрасно знал, что суждение самого Тэлбота по поводу Эннабел, высказанное однажды после разгульного вечера, немногим разнилось с его собственным, и понимал, что Вивьену на самом деле вовсе не резон подыскивать сестре жениха: ведь пока она не замужем – доходами с её капитала пользуется он. У самого Иствуда всё было иначе: его сестрица Кора – писаная красавица, и даст Бог, ему суждено будет породниться с Шелдонами. А такая родня, любому понятно, стена каменная.

Вивьен тоже был наслышан о мисс Коре Иствуд, и одной из целей его приезда в Уинчестер как раз и было желание поближе познакомиться с богатой наследницей, начавшей выезжать только в этом сезоне. Приданое прекрасное, земли по соседству, девица, говорят, хороша собой. Чего бы лучше? Прикинуться влюблённым труда не составит, а барышням ничего другого и не надо. Но, как безошибочно понял Тэлбот из короткого диалога Иствуда с виконтом Шелдоном, тот надеется на другую – более аристократическую родню. Ладно, посмотрим, чья возьмёт.

Лоренс же покуда рассказывал о своих лошадях, участвовавших в дерби: его Пегаса обошёл на полкорпуса Нерон, принадлежащий семейке Монтэгю, вот незадача. Тэлбот мимоходом вспомнил младшего Монтэгю, но ничего не сказал, и мужчины собирались уже покинуть гостиную, когда в комнату в скромном синем домашнем платье впорхнула Кора Иствуд.

Вивьен обомлел. Он помнил её, пожалуй, семилетней, девочкой она была мила, но сейчас роза распустилась во всей своей утренней свежести. Резкий контраст розово-белой кожи и тёмных блестящих волос напомнил ему римские камеи. Вивьен давно не видел таких красавиц, приковывающих к себе любой взгляд, прелестных, ярких. Боже, до чего хороша… Тэлбот на мгновение даже утратил дар речи, и его приветствие было несколько нервным, по-мальчишески сбивчивым. Мисс Иствуд заметила его робость, но восприняла её как должное. Мужчины, это говорила ей мать, восхищаются только красотой, и Кора, понимая, что красива, безотчетно пользовалась своей прелестью, кокетничая с такой безыскусной естественностью, что и само кокетство вызывало восторг джентльменов. Тэлбот невольно расслабился и подчинился. Теперь он гораздо решительнее, чем раньше, хотел покорить эту девушку. Ему и впрямь пора жениться, мать права.

Мисс Кора, однако, хоть с интересом приглядывалась к мистеру Тэлботу, которого не видела годы, не нашла в нём ничего замечательного. Да, пожалуй, довольно привлекателен, но ни в какое сравнение не идёт с Раймондом Шелдоном. Мать восторгалась его состоянием, брат не уставал намекать, как прекрасно было бы ей стать виконтессой, а ему – роднёй Шелдонов, все девицы города только о нём и говорили. И когда самой мисс Иствуд представили три дня тому назад молодого виконта Шелдона – она сразу увидела в нём идеал своих девичьих грёз.

Глава 3

В которой пред нами снова предстаёт Раймонд Шелдон, сначала смиренно внимающий мудрым словам отца, а после – совершающий глупость, от которой его эти слова предостерегали.

Раймонд Шелдон и его брат Родерик рано лишились матери, но их отец, милорд Брайан, человек умный и властный, не доверил воспитание сыновей преподавателям частных школ. Им были выписаны лучшие учителя королевства, и милорд лично проверял знания детей. Когда Раймонду минуло пятнадцать он – в первый и единственный раз – был застигнут отцом на пристрастии к пороку, склонность к которому проявлял в юности Руссо. Раймонд ожидал чего угодно – от оплеухи до порции розог, но не того потерянного и больного выражения, что отобразилось на лице отца, его растерянных и горестных слов: «Вы же Шелдон… как же можно? Ведь осквернить храм Духа Святого…»

Милорд не договорил и вышел.

Через час Раймонд тихо постучал в дверь отца. Получив разрешение войти, в ужасе замер на пороге – отец, сгорбившийся и постаревший на десять лет, сидел в кресле. Губы и пальцы Раймонда затряслись, он в слезах рухнул на колени, долго целовал руки отца, умолял простить его, клялся, что больше никогда не позволит себе осквернять себя. Отец кивнул, тихо прикоснулся к его волосам и проговорил что-то невразумительное о сходстве Раймонда с матерью. В эти короткие мгновения юный Шелдон смог прочувствовать одиночество и боль отца, его любовь к нему, раньше едва ли видимую за внешней суровостью. Теперь Раймонд, понимая, как отец любит его, особенно боялся огорчить милорда и трепетал перед ним. Занимался ночами и никогда не позволял себе того, чем однажды так огорчил отца.

Его же младший брат Родерик полагал отцовскую власть ярмом, которую придется терпеть до совершеннолетия. Он искренне не понимал брата, который как одержимый учил конспекты, не отпускал учителя до тех пор, пока до конца не постигал неясное, а главное, робел перед отцом как ребёнок. Родерик, пожалуй, проникся бы к старшему братцу презрением за раболепие и угодливость, но было в Раймонде нечто, чего побаивался и Родерик. Однажды, после званого обеда в доме отца, он позволил себе несколько пошловатых замечаний в адрес девицы, присутствовавшей там с матерью и братом. Раймонд, который был на голову выше брата, левой рукой приподнял его за воротник, оторвав на три дюйма от земли, а правой закатил оплеуху, отшвырнув на диван. В его глазах промелькнуло нечто такое, что перепугало Родерика до дрожи.

С тех пор Раймонд никогда не утруждал себя общением с братом, Родерик тоже сторонился его. Они не были даже в приятельских отношениях, и старший брат с брезгливым недоумением замечал в младшем умение выбирать себе приятелей среди подонков общества и склонность к вещам запретным и порочным. В самом же Раймонде в эти годы обозначилась жёсткость суждений и безапелляционность оценок. Он был, как и отец, адептом Высокой церкви и теперь стал проявлять рвение к вере. В семнадцать лет Раймонд поступил на богословский факультет Кембриджа, Родерику же был куплен чин армейского полковника.

С тех пор минуло пятилетие.

Раймонд, окончив Кембридж, несколько месяцев путешествовал по Европе и только неделю тому назад вернулся в Уинчестер. По его возвращении они с отцом сделали все необходимые визиты. Раймонд принимал все приглашения, которыми его буквально засыпали, и по тому, как любезны были с ним дамы, было заметно, что он и вправду являлся предметом всеобщих вожделений свах, мамаш и их дочек. Его прекрасное воспитание, изысканные манеры и внешняя привлекательность покорили общество. На самого Раймонда, после бессонных ночей в Кембридже, аскетизма и самоограничения, обстановка салона подействовала, как бокал шампанского – согрела и чуть разнежила. Он ощутил странную истому и возбуждение, которое усилием воли всегда гнал от себя. Женщины… Он чувствовал, что голова идёт кругом.

Отец, заметив это, вернувшись домой, спросил старшего сына, намерен ли он жениться? Раймонд покорно осведомился, кого он должен взять в жены? Лорд Брайан внимательно посмотрел на Раймонда. После того, памятного им обоим эпизода, отец приказал доверенным людям не спускать в университете с сына глаз – и был доволен их отчётами. За всё время пребывания в Кембридже Раймонд ни разу не был замечен в местах, где порядочному человеку не место, если конечно, он уважает в себе образ Божий. Поведение юноши называли безупречным.

Сам Раймонд, достигнув зрелости, понял, что отец подлинно создал его, вложив в него запредельно высокие идеалы, никогда ничего не говоря об их недостижимости. Преподобный Хоуп, друг графа и наставник Раймонда в Кембридже, вторил милорду Брайану, и Раймонд, бесконечно любя отца и доверяя Хоупу, титаническим усилием воли и молитвой к Господу подавлял в себе зов плоти, дурные помыслы и искушения. Его воля и стремление к совершенству удивляли наставника и радовали отца. Теперь милорд без обиняков спросил сына, сохранил ли он чистоту? Шелдон чуть покраснел, но кивнул. Отец заметил, что при их богатстве, состояние его будущей жены существенной роли не играет, но на опороченных или бесприданницах не женятся. Безупречное поведение его невесты и состояние представляются обязательным. «Это должна быть девушка нашего круга». С этим согласился и Раймонд.

Лорд Шелдон внимательно посмотрел на сына, чуть прикрыв тяжёлые веки. Мальчик хорош собой, любой гордился бы им. Он воспитал свою гордость, совершенство ума, воли, веры. Милорд улыбнулся, опустив голову и скрывая счастливую улыбку. Потом обратил внимание наследника своего рода на красоту мисс Иствуд, на достоинства и таланты мисс Гилмор, на добродетель сестер Сейвари. Без комментариев упомянул о мисс Эннабел Тэлбот, Лилиан Лавертон, Эмили Вудли – и ещё некоторых. Раймонд про себя отметил, что все предложенные ему невесты располагают капиталом от двадцати до пятидесяти тысяч фунтов. Он давно не был в городе, сохранил самые смутные воспоминания о внешности упомянутых девиц, помнил лишь, что мисс Иствуд когда-то казалась ему и впрямь хорошенькой. Но о женитьбе думал с удовольствием. Его воображение рисовало ему близость с женщиной, матерью его детей, блаженство домашнего уюта с прелестной спутницей жизни, милой и преданной… Что может быть лучше?

Милорд меж тем добавил:

– Коль скоро женщины составляют значительную часть общества, мнение их много значит для репутации человека в свете. Вы должны знать, Раймонд, секрет общения с этим полом, но никогда не показывать, что знаете его. Женщины – странные существа, они порой бывают милы, но что касается здравого смысла, то я за всю мою жизнь не знал ни единой женщины, которая могла бы последовательно рассуждать в течение нескольких часов кряду. Исключение – женщины за пятьдесят, но это уже не женщины. Какое-нибудь пристрастие или прихоть всегда заставляет их изменить самые разумные решения. Если люди не признают за ними красоты или пренебрегают ими, дают им больше лет, чем им на самом деле, или недооценивают их мнимый ум, обида мгновенно оборачивается вспышкой гнева, которая начисто опрокидывает последовательность их мышления. Здравомыслящий мужчина лишь льстит им, но никогда не доверяет ничего значительного, хоть и старается убедить их, что относится к ним с серьезностью – этим они больше всего гордятся. Они до чрезвычайности любят совать свой нос в дела, которым вмешательство их только вредит и, подозревая мужчин в том, что те относятся к ним несерьёзно, начинают боготворить того, кто говорит с ними как с равными. Никакая лесть, помните это, Раймонд, не может быть для женщин слишком груба: и вы спокойно можете льстить любой, превознося в ней всё что угодно, начиная от её несуществующего ума и кончая изысканностью кружев её платья.

Раймонд внимательно слушал отца и молчал. Тот продолжил.

– Легче всего льстить женщинам неоспоримо красивым или неоспоримо безобразным. Уродине нечасто приходится слышать похвалы своей наружности, и она чувствует себя особенно благодарной тому, кто превозносит её красоту. Что же касается настоящей красавицы, то такая принимает дань своей красоте лишь как должное, но ей хочется снискать признание именно за то, что она умна. Слабость мужчин, Раймонд, приводит к тому, что женщины чеканят репутацию человека в высшем свете. Поэтому совершенно необходимо быть с ними обходительным и никогда не выказывать им и тени небрежения, ибо этого они не прощают. Тут они, впрочем, не одиноки, с мужчинами происходит то же самое: у каждого в душе достаточно гордости, чтобы почувствовать самое незначительное пренебрежение и затаить обиду. Поэтому вы должны тщательнейшим образом скрывать свое презрение к человеку, каким бы справедливым оно ни было, если не хотите нажить непримиримого врага.

Когда Шелдон, выслушав наставления отца, собирался уйти, милорд остановил его.

– Вас не нужно учить сдержанности, мой мальчик. Всегда лучше недоговорить, нежели сказать лишнее. – Граф замолчал, потом нехотя добавил, – вообще-то, по моим наблюдениям, наибольший успех у женщин имеют посредственности. Кругозор женщин ограничен: тупоумие они принимают за мужественность, глупость за величавость, в себялюбии видят благородство и в пошлости – остроумие. Не проявляйте же излишних эмоций, пока не поймёте, что нашли ту, что достойна ваших чувств.

Отец многого не сказал сыну. Последней зимой в Бате милорд неоднократно имел беседы и встречи с миссис Иствуд, сэром Винсентом Сейвари, с миссис Гилмор и некоторыми другими уважаемыми особами. Разговоры эти были ненавязчивы и вдумчивы. Отцы и матери невест во время неторопливых робберов наперебой расхваливали своих дочерей перед отцом богатейшего наследника графства. Шелдон понимал, что далеко не все сентиментальные рассказы о доброте и кротости упомянутых девиц правдивы, и потому, очертив перед сыном круг возможных претенденток, решил предоставить выбор ему самому. Всё-таки уединиться в алькове под одеялом сыну нужно будет с той, что заставит биться его сердце, а не той, что покажется приятной отцу. И теперь, отметив, что он весьма им доволен, милорд выразил надежду, что его сын своим выбором не оскорбит ни благородство их рода, ни чистоту крови. Напоследок тихо добавил:

– Я… горжусь тобой, Раймонд… – голос милорда задрожал, но тут же и выровнялся, – и искренне надеюсь, что будущая графиня Шелдон будет достойна продолжить наш род.

Раймонд вышел от отца растроганным, задумчивым и чуть растерянным. Про себя он подумал, что советы отца весьма противоречивы. Если женщины и впрямь столь ничтожны, как же найти среди них достойную-то?

* * *

Войдя в светское общество, Раймонд искренне стремился следовать советам отца, отметив, что женщины похожи на нарисованный им портрет. Суетные и пустые, болтливые и вздорные, они порой вызывали даже оторопь: ему казалось, что они специально прикидываются дурочками. Говорили девицы только о любви, закатывая глаза и вздыхая. И какую же из них выбрать-то? У него – виконта, сына графа Шелдона, была возможность сделать свою супругу виконтессой, а в будущем и графиней, но брак с ним – вот в чём была беда – не мог сделать глупышку умной.

Посетив пару званых вечеров, Раймонд утомился, ибо был слишком глубок для светской болтовни ни о чём, впрочем, его выручали титул и врожденная светскость. К нему мало кто рисковал обратиться с излишней фамильярностью, но даже если это случалось, молодой виконт всегда умел сказать нечто обтекаемое, приятное и ни к чему не обязывающее.

Теперь, когда лондонский сезон завершился, в город к Пасхе вернулись все знатные семьи. Вечер у Винсента Сейвари знаменовал начало новой весенней кампании сватовства и ухаживаний, открытие сезона в провинции, который обычно продолжался до Рождества. Раймонд надеялся, что на вечере у Сейвари, где впервые соберётся весь цвет общества, ему повезёт больше, чем на званом ужине у Салливанов. В этот вечер хозяева не сильно утомили его – у них не было дочерей, но они так лебезили перед ним, что он подлинно устал. Покидая гостиную и прощаясь с миссис Салливан, уже на лестничных ступенях парадного, виконт чуть посторонился, пропуская в дверях какого-то офицера, и тут взгляд его неожиданно упал на девушку, сопровождавшую пятидесятилетнюю, очень полную и явно нездоровую женщину, которую она называла миссис Грэхем и заботливо усаживала в старенький обшарпанный экипаж. Он почему-то не заметил её за столом, впрочем, вспомнил он, она сидела за вистом у окна, но не поворачивалась.

Девушка была в неброском бледно-розовом платье, на лебединой шее выделялась только нитка недорогого жемчуга. Черты – необыкновенной, точёной правильности – казались бы мраморными, если бы не огромные серые глаза, глубокие и удивительно живые, нежные розовые губки и прекрасные густые волосы цвета выбеленного льна. Проводив её взглядом, чуть прикрыв глаза, Шелдон представил розовые жемчужины на сером шёлке. Да, розовый жемчуг в каплях весеннего дождя…

Но кто она? Осторожно поинтересовавшись у миссис Салливан, кто сопровождает миссис Грэхем, он узнал имя той, что неожиданно привлекла его внимание. Мисс Патриция Монтгомери. Ему в нескольких довольно путаных словах поведали грустную историю несчастной миссис Грэхем, потерявшей прелестную дочь, обещавшую стать подлинным украшением общества. Если бы ни милосердие покойного сэра Джереми, несчастная миссис Грэхем и вовсе осталась бы на старости лет одна, но теперь её и бедного молодого мистера Грэхема поддерживает мисс Пэт. Приданного у мисс Монтгомери нет, и от Грэхемов она ничего не получит – их состояние тает, мистер Гэмфри не может заниматься делами… Мисс Пэт – приживалка…

Шелдон мало что понял из этих невнятных объяснений, но неожиданно вспомнил – очень отрывочно и смутно, что уже видел её когда-то в отрочестве, но где и при каких обстоятельствах – вспомнить не смог. Но что он делает? Он безумец. Отец назвал тех, среди которых он может выбирать. Она бесприданница, к тому же может оказаться пустенькой дурочкой. Он не может оскорбить выбором отца. Первая встречная! Это вздор. Шелдон поморщился. Он просто… что лгать себе-то? Он хочет женщину – и готов в первой же увидеть красавицу. Это сумасшествие и телесный голод. Шелдон уже с трудом справлялся с собой, с желаниями, становящимися всё навязчивей и тягостней. Но был твёрд. Всё вздор. Красота лица не залог здравомыслия. Что он знает о ней, чтобы увлечься? Нелепость. Отец ни словом не обмолвился…

Раймонд понимал, что отец не случайно обозначил ему круг претенденток, «достойных продолжить его род». Это было приказание отца – сыну. Он исполнит то, что приказал отец. Воля отца незыблема – по Божественному праву и по праву любви. «Слава человека – от чести отца его, и позор детям – мать в бесславии. Сын! прими отца твоего в старости его и не огорчай его в жизни его. Оставляющий отца – то же, что богохульник, и проклят от Господа раздражающий мать свою…»

Но не только Писание руководило Раймондом. Он любил отца – любовью застенчивой и трепетной, нежной и заботливой, и огорчить его даже пустяком – не мог. А выбор невесты пустяком не был. Первая встречная… «приживалка», промелькнули в памяти пренебрежительные слова миссис Салливан. Раймонд болезненно поморщился. Господи, зачем так… зачем это всё… Завтра вечер у сэра Сейвари. Не думать. Случайное впечатление. Игра света, плотский голод, искушение дьявольское.

И Раймонд запретил себе любое помышление о девице.

Но он закрывал глаза – и снова видел розовый жемчуг в каплях весеннего дождя на струящемся сером шёлке.

Глава 4

В которой пересекаются взгляды и сталкиваются расчеты весьма многих юных леди и джентльменов, но эти столкновения и пересечения не позволяют пока сделать никаких выводов.

В этот вечер дом сэра Винсента Сейвари поражал великолепием. Всё, от украшенных гирляндами садовых дорожек до роскошных праздничных ливрей лакеев, говорило о богатстве хозяина, и должно было внушить гостям – разумеется, мужского пола – мысль о том, как хорошо стать зятем владельца такого дома.

Гости съезжались. Хозяин галантно представлял Шелдону прибывающих, тот был изысканно вежлив, но эта вежливость не таила восторга. Девицы были прекрасно одеты, но снова не блистали ничем, кроме дорогих украшений. Он заметил, что мода здесь была свободней той, что он видел в Кембридже, декольте дам глубже, из-под платьев даже чуть виднелись туфельки. Между тем сам молодой виконт был объектом сугубого интереса.

– Знаешь, Эмили, миссис Салливан сказала, что она ещё никогда не видела юноши, красивее молодого мистера Шелдона. Говорит, он похож на юного бога, – мисс Лилиан Лавертон восторженно зажмурилась.

Мисс Лилиан, у которой было всего двадцать тысяч приданого, была девицей наивной и нежной, при этом – чувствительной и щепетильной. Она прочла несколько сотен книг из отцовской библиотеки, и это дало ей основание думать, что она необычайно глубоко судит о людях и событиях. Лилиан всегда делилась мыслями с Эмили Вудли, особой, читавшей комедии Конгрива и стихи Поупа и удивительно хорошо игравшей на фортепиано. Общество требовало от девиц чистоты и скромности, им положено было очень многого не понимать, но если некоторые барышни прекрасно умели делать вид, что многого не понимают, то мисс Лавертон и мисс Вудли искренне полагали всех мужчин – воплощением благородства и придавали огромное значение изысканности манер и тонкости вкуса.

Сейчас мисс Вудли с некоторой долей высокомерного торжества проронила:

– Это справедливо, поверь, дорогая Лили, он необычайно хорош собой.

Глаза мисс Лавертон широко распахнулись.

– Ты уже видела его, Эмили?

– Да, он с милордом Брайаном был с визитом у моего отца и, когда он уезжал, мне удалось мельком увидеть его.

Это было неправдой. На самом деле мисс Вудли, едва завидев карету Шелдонов у их дома, специально направилась в ближайшую лавку, где пробыла, прильнув к оконному стеклу, почти четверть часа, а потом, видя, что гости откланиваются, якобы случайно вернулась домой именно в это время. Тут-то ей и удалось разглядеть молодого виконта.

Лилиан посмотрела на подругу с восторженным любопытством.

– Ну, и?…

– Красавец. Рост шесть футов, волосы как ночь, а глаза – как небо Италии! А его сюртук, жилет, шейный платок так дороги и изысканны! А какая трость с набалдашником из слоновой кости!

Мисс Лавертон снова мечтательно зажмурилась. Боже мой!.. Когда она открыла глаза, в трёх шагах от неё стоял писаный красавец со жгуче-чёрными волосами, похожий на сказочного принца, с мягкой улыбкой взиравший на замечтавшуюся девицу. Мисс Лавертон ахнула, обернулась к мисс Вудли, и по тому, как Эмили смотрела на юношу, поняла, что это и есть молодой виконт Шелдон.

Когда его отрекомендовали юным особам, Раймонд галантно улыбнулся дурочкам и тут заметил, как в зале появился Рудольф Томпсон, тридцатисемилетний вдовец, который окинул мисс Лавертон взглядом, исполненным тошнотворного обожания. Их представили друг другу на одном из первых званых вечеров, куда попал Шелдон, и там-то Раймонд впервые услышал про влюблённость этого немолодого уже человека в юную мисс Лилиан. Ему рассказали, что первая жена мистера Томпсона умерла родами, умер и ребёнок. Такая трагедия не могла не вызвать сочувствие виконта, но теперь, увидев мисс Лавертон, он искренне удивился, как столь зрелый человек может восхищаться подобной особой. Девица была недурна собой, но изрекаемые ею сентенции так резали ухо Шелдона, что плениться ею мог, по его мнению, только глупец.

Когда Раймонд высказал это мнение отцу, ибо никому другому он не решился бы сказать такое, – милорд Шелдон усмехнулся и пробормотал, что зрелость избавляет от глупости только некоторых, для большинства же становится копилкой сумасбродств. Но его сиятельство тут же одернул сам себя и добавил, что женская глупость – вещь не безусловная. «Женщина, которая знает разницу между фраком и панталонами своего мужа – уже может считаться умной. И потому, сэр, – жёстко обронил напоследок сыну милорд, – я посоветовал бы вам не умничать, а подыскивать себе супругу». Раймонд вздохнул и обречённо кивнул. «Да, отец», и тут же неожиданно поймал на себе взгляд отца, исполненный любви и гордости. Милорд подлинно не смог скрыть радости: сколь разумен его мальчик, сколь великими достоинствами одарил его Господь! Но, заметив, что сын поймал его взгляд, милорд торопливо отошёл.

Раймонд несколько минут с нежностью думал об отце, потом неожиданно услышал за спиной разговор двух девиц, которых раньше не видел, и осторожно отойдя, будто невзначай обернулся. Одна из них, приятная особа, правда, с несколько длинноватым носом, слушала другую, чей носик, напротив, был излишне вздернут. Курносенькая взахлёб рассказывала:

– Если во время новолуния на луну посмотреть через шёлковый платок, который никогда прежде не стирали, то шёлковые нити преломят свет, так что вместо одной луны ты можешь увидеть несколько. Так вот, сколько лун ты увидишь – через столько лет и выйдешь замуж, Рейчел!

– А ты так пробовала, Элиза?

– Да, и увидела только одну луну!

Шелдон закусил губу, чтобы не рассмеяться, девицы между тем продолжали болтать. Длинноносая Рейчел спросила курносенькую Элизу, прошли ли судороги в ноге у миссис Рей? Та ответила, что ей посоветовали, чтобы избежать судорог, обвязать ногу высушенной кожей угря. Кстати, в угря превращается конский волос, упавший в воду, ты знаешь об этом? Шелдон закатил глаза в потолок. О, Боже! А он-то по наивности счёл мисс Лилиан Лавертон дурочкой! Да по сравнению с неизвестной ему Элизой мисс Лилиан могла бы быть членом Лондонского королевского общества.

Тут в роскошных туалетах появились дочери хозяина. Старшая мисс Сейвари – Сесили – не отличалась красотой, но её отсутствие в какой-то мере искупалось мягкостью взгляда и общей грацией, в чертах её можно было различить впечатлительность и ранимость, лицо же мисс Глэдис, младшей, при внешнем сходстве с сестрой, было заметно обезображено оспинами. Никакой близости между сестрами не замечалось. Они не любили друг друга, но вызвано это было не столько соперничеством, сколько расхождениями в суждениях и взглядах. Мисс Сейвари полагала, что Глэдис нередко высказывает мнения, заставляющие усомниться в её моральных устоях, а Глэдис считала старшую сестру лицемерной ханжой и кривлякой.

Сейчас Сесили, присев рядом со своей подругой мисс Энн Гилмор, миловидной девицей, только недавно вернувшейся из престижного столичного пансиона, поделилась с ней мнением о молодом Шелдоне и Вивьене Тэлботе, которые сегодня были в их гостиной впервые. По её мнению, манеры молодых людей были прекрасны. Доход мистера Шелдона свыше пятнадцати тысяч, подумать только! А как красив… «Но, боюсь, – заметила она с горечью, – достанется он нашей красотке Коре. Её мать зачастила с визитами к милорду Брайану, её экипаж каждый третий день стоит перед Шелдонхоллом…»

– А как хорош мистер Тэлбот! – восхитилась мисс Гилмор. – Его мать недавно рассказывала леди Диллингем о сыне. У него такие значительные интересы, он так образован, так умён! – Энн ещё не приобрела умения скрывать свои мысли, суждения её свидетельствовали о чистоте души и недостатке опыта. А возможно, именно недостаток опыта позволял ей мыслить столь чисто.

Сесили заметила подруге, что она не доверялась бы в столь важном вопросе пристрастному суждению матери, но мистер Тэлбот и ей показался истинным джентльменом. Однако серьезных надежд на этих молодых людей мисс Сейвари не возлагала: она выезжала уже третий сезон и, будучи весьма здравомыслящей, понимала, что сейчас, когда в свет вышла Кора Иствуд, её шансы на замужество стали ещё меньше.

Мисс Эннабел Тэлбот, сестра Вивьена, прогуливаясь по залу с мисс Глэдис Сейвари, тоже внимательно разглядывала из-под роскошного веера присутствующих молодых людей. Взгляд её с деланным равнодушием скользил по незначительному лицу Лоренса Иствуда, по силуэту брата, разговаривавшего с Шелдоном, по толпе молодых людей у камина, но поймать заинтересованные взгляды мужчин ей не удавалось. Равно молодые люди отводили глаза и от мисс Глэдис. Вивьен был прав, полагая, что замужеством его сестрица сможет похвалиться нескоро. Тридцать тысяч – это неплохо, и если в придачу к ним подается лёгкий нрав, обворожительная улыбка и кое-что в вырезе платья, притягивающее взоры мужчин, тогда отбоя от желающих и в самом деле не будет, но, увы! Высокомерная и эгоистичная, Эннабел была неумна и никак не могла взглянуть на себя здраво. Глэдис, однако, полагала её суждения верхом здравомыслия.

– Твой братец, Эннабел, безусловно, человек большого ума и обаяния, – проговорила Глэдис, следя глазами за мистером Тэлботом, который галантным поклоном приветствовал мистера Чилтона. – Мне, признаться, всегда нравились блондины.

Эннабел, несмотря на отсутствие ума, некоторые вещи понимала прекрасно. Но, поняв намек подруги, не могла пойти ей навстречу. Она знала предпочтения брата и понимала, что на Глэдис Сейвари Вивьен не обратит внимания никогда. Тем более что накануне он заметил матери, что мисс Иствуд и впрямь очень хорошенькая, и он не прочь жениться.

В эту минуту в ослепительном платье у входа в зал возникла мисс Кора Иствуд.

Она прошла по залу к старшей мисс Сейвари, к ней тут же подошёл Вивьен Тэлбот, приглашая на два первые танца. Кора взглянула на него и приняла приглашение, но взгляд её, пробежав по залу, остановился на Раймонде Шелдоне, который беседовал с хозяином вечера. Сэр Винсент сделал это нарочито, глубокомысленной беседой задержав около себя лучшего жениха графства. Мимо них прошла мисс Эннабел Тэлбот, словно разыскивая брата, но сэр Винсент, разгадав её уловку, буквально силой увлёк молодого Шелдона в другую залу. Впрочем, Раймонд подчинился охотно: длинноносая мисс Тэлбот просто пугала его. Он понимал, что в результате окажется в паре со старшей мисс Сейвари, но это, в его понимании, было куда лучше.

Сэр Винсент действительно как бы случайно подвёл его к своей старшей дочери. Шелдон улыбнулся и учтиво протянул ей руку. Рядом встал Тэлбот в паре с мисс Иствуд, Лоренс Иствуд пригласил мисс Гилмор. Заиграла музыка, и тут Тэлбот неожиданно увидел, как в зал вошёл Джулиан Монтэгю.

Но Вивьену было не до Монтэгю. Обаяние мисс Иствуд кружило ему голову, Вивьен ощущал, что увлекается гораздо больше, чем мог предположить, но не видел в этом ничего опасного. Он блистал остроумием, делал всё, чтобы понравиться, и ему казалось, что он отнюдь не противен. Между тем сама мисс Иствуд неожиданно тоже обратила внимание на вновь вошедшего и спросила своего партнёра, кто тот молодой человек, что стоит рядом с мистером Чилтоном? Монтэгю и впрямь выделялся из толпы мужчин: его смуглое, приятное лицо с резкими чертами привлекало взгляд, в глазах – выразительных, странно очерченных, чуть удлиненных – было что-то мечтательное и одновременно мятежное. Густые тёмные волосы, сколько он ни приглаживал их, лежали в некотором беспорядке, а крупный нос с резкой горбинкой сообщал лицу нечто бунтарское, смягчавшееся, однако, улыбкой красивых губ – красивых, когда их не портило часто появлявшееся на них брезгливое выражение.

Тэлбот поморщился и сказал мисс Иствуд, что это мистер Монтэгю-младший, юрист. Мисс Иствуд, заметив, что её партнёр не хочет говорить о Монтэгю, решила позднее расспросить о нём брата, но тут же отдернула себя. Она взглянула на виконта Шелдона – вот кому надо понравиться. При этом Тэлбот, увлечённый мисс Иствуд, не замечал взгляда Энн Гилмор, которым она, танцевавшая в паре с Лоренсом Иствудом, всё время провожала его.

Остальные девицы не спускали глаз с Шелдона, но… было и исключение. Юная мисс Элиза Харди, та, что рассказывала подружке про луну и угря, нашла молодого виконта совершенно недостойным внимания любой романтичной девушки. Говорил он какой-то непонятный вздор, был холоден, бесчувственен и полностью лишён обаяния. Другое дело мистер Тэлбот, вот это и впрямь – истинный джентльмен, как обходителен, как галантен!

Глава 5

По сути, продолжение предыдущей. В ней Шелдон трижды приглашает разных девиц на танец, а после именует себя глупцом.

Когда танец закончился, Вивьен неожиданно заметил, что Раймонд Шелдон, проводив свою партнершу к отцу, невозмутимо поприветствовал Монтэгю, потом они разговорились. Тэлбот не знал, что Монтэгю и Шелдон знакомы, но потом вспомнил, как Джулиан говорил, что закончил Кембридж.

Раймонд был рад встрече со своим бывшим университетским знакомым, – настолько одиноким он себя чувствовал. Он хорошо знал Монтэгю. Склонность Джулиана к вещам предосудительным претила ему, однако, когда Монтэгю уставал от мятежей против морали, с ним было интересно поболтать: он был начитан, даровит и умён. При этом Джулиан, вечный оппонент Шелдона и задира, сейчас тоже улыбнулся Раймонду почти дружески – ему приятно было видеть знакомое лицо в новом для него обществе. Но разговор был недолгим. Лоренс провел мимо виконта свою красавицу-сестру, и вскоре Шелдон оказался в паре с мисс Иствуд. Став в общий ряд, Шелдон неожиданно увидел, как при виде мисс Иствуд скулы на лице Монтэгю вдруг обострились, и сквозь смуглую кожу Джулиана проступил пунцовый румянец. Было заметно, что кровь его вспыхнула, он буквально пожирал мисс Иствуд глазами, равно отметил Шелдон и впечатление, которое девица производила на Тэлбота. Но сам Раймонд почему-то оставался холоден. Да, мисс Кора была хороша, но этой красоте недоставало той утончённости, которой пленила его Девушка в розовом. Не нравилось ему и поведение мисс Иствуд – слишком раскованное и свободное.

– Как вам понравилось местное общество, мистер Шелдон? – спросила тем временем Кора, давая ему возможность галантно заметить, что сейчас он видит перед собой его лучшее украшение, как сказал в ответ на эту реплику мистер Тэлбот.

Раймонд, однако, заметил, что пробыл здесь слишком недолго и пока затрудняется вынести какое-либо суждение. Мисс Иствуд не роняла смешащих его глупых фраз, но спрашивала о том же, о чём, как он слышал, только что говорила с Тэлботом. Он отвечал сдержанно и вежливо, не стремился ни понравиться, ни произвести впечатление, был осторожен и осмотрителен – и по совету отца, и потому, что ему запала в сердце другая, а ещё потому что за короткое время пребывания в родном городе успел уже приглядеться к родне мисс Иствуд – её матери и братцу, и не мог сказать, что пришёл в восторг. Миссис Иствуд, мать Коры, была достаточно пустой особой, раздражительной и вздорной, но это было пустяком в сравнении с откровенной порочностью брата Коры – расточительного, лицемерного и, кажется, весьма развращённого человека. Могла ли подобная обстановка и такие люди воспитать в этой особе ум и твёрдые нравственные принципы? Сомнительно.

После буланже к виконту подошёл Вивьен Тэлбот, подводя сестрицу. Шелдон тихо вздохнул, понимая, что этого всё равно не миновать, и поклонился мисс Эннабел, приглашая её на следующий танец. Вглядевшись в лицо партнерши, ощутил, как по коже пробежала противная дрожь. Раймонд иногда позволял себе в полночных мечтах раздеть женщину, но тут почувствовал, что подобные греховные мысли, пусть и в фантазиях, ничего волнующего не принесут. Полуобнажённые руки и плечи мисс Эннабел были усеяны мелкими крапинками родинок и странных шероховатостей, а взглянув в лицо девице, он заметил, что если мисс Тэлбот высунет кончик языка меньше чем на дюйм, она запросто достанет до кончика носа. Чтобы прогнать эти нелепые мысли, Раймонд попытался галантно улыбнуться своей партнерше и тут с ужасом обнаружил, что, хотя правый глаз девицы смотрит на него, её левый глаз устремлён куда-то в другую сторону. В эту минуту Шелдон с ностальгией вспомнил не только красавицу Кору, но даже мисс Сесили Сейвари – и та была прекрасна по сравнению с этой особой.

Танец казался бесконечным, и когда музыканты наконец смолкли, Раймонд возблагодарил Бога.

Достаточно привлекательной показалась Шелдону мисс Гилмор, милая шатенка с карими глазами, в поведении которой не было ни излишнего кокетства, ни навязчивой разговорчивости, но пару раз он подметил её грустные взгляды в сторону Тэлбота, всецело занятого Корой Иствуд.

После того, как сам Шелдон оказался партнёром всех девиц, скрипачи вновь заиграли контрданс. Кого он пригласит второй раз? Девицы затаили дыхание. Кору Иствуд? Тут Шелдон неожиданно вздрогнул, заметив в компании пожилых дам её – встреченную им у Салливанов Девушку в розовом, Патрицию Монтгомери. Это имя впечаталось в память. Теперь она была в бледно-зелёном платье, которое тоже удивительно шло ей. Она сидела рядом с миссис Грэхем, глядя не на танцующих, но в темноту за окном, и свечи в напольном канделябре бросали на её белокурые волосы странный отблеск, казавшийся сияющим нимбом, окружавшим её головку и изящные, точно выточенные из слоновой кости, плечи.

Раймонд, внутренне затрепетав, подошёл к девице и пригласил её, заметив, что она робко взглянула на миссис Грэхем, но та, восхищённо взирая на прекрасного юношу, не заметила взгляда Пэт. Сама мисс Монтгомери, побледнев от удивления и страха, на дрожащих ногах прошла с Шелдоном на середину зала. Она знала, что в своём платье в глазах всех богатейших наследниц графства выглядит нищенкой, и старалась быть как можно незаметнее. Раймонд, оказавшись в паре с предметом своего интереса, чувствовал, как её холодная мраморная рука леденит его пылающую ладонь, он не знал, как себя вести, все галантные фразы вылетели у него из головы, он не мог отвести взгляда от завораживающей красоты девушки. Сердце его стучало гулко и лихорадочно. Растерянная и побледневшая мисс Монтгомери была грациозна, но немного скованна, и оттого, что удостоилась приглашения того, о ком восторженно говорили все девицы и их матери, ещё больше волновалась. Шелдон, опуская глаза, иногда останавливал взгляд на её бело-розовой груди, и тогда его дыхание пресекалось и, обжигая душу, по телу проходила волна пламени.

Музыка смолкла, и Раймонд очнулся. Глупец! Ну почему он не заговорил с ней? Что с ним? Его ум профессор Хоуп называл утончённым. Знать бы, что порождением самого утончённого разума может быть самое причудливое безрассудство! Раймонд почти не мог дышать, темнело в глазах, голова шла кругом. Что за вздор? Наваждение какое-то. Почему какая-то девица, которую он и видит-то второй раз в жизни, вдруг так заворожила его, приобретя над его душой ничем не оправданную власть? Красота её, бросившаяся в глаза Раймонду, похоже, никем, кроме него, не замечалась. Может быть, ему просто мерещится? Шелдон беспомощно оглянулся на девицу. Нет, не мерещится. Такие лица он видел в Лондоне – в музейном греческом мраморе, и тот был груб в сравнении с ней. Но все почему-то прославляли красоту Коры Иствуд – если разобраться, просто кукольно-смазливое личико и ничего больше.

Нет, мисс Патриция была прекрасна, как Афродита, вышедшая из розово-белой пены Адриатики, как лилейный лунный диск, отраженный в серебряных зеркалах, как мрамор Пароса, опал и жемчуг. Ничего ему не мерещилось. Но это всё равно ничего не объясняло. Почему он теряет себя, почему не может быть собой, глядя на неё? Безумие, вот что это такое. «Возьми себя в руки, идиот», приказал себе Шелдон. «Что с тобой происходит?»

Он постарался овладеть собой. Музыканты заиграли снова. Все матери опять затаили дыхание. Шелдон не мог пригласить мисс Монтгомери ещё раз, это нарушение этикета было бы немедленно подмечено пожилыми дамами, разместившимися на удобных диванах в танцевальной зале, но приглашать мисс Иствуд не стал. Это могло породить надежды, которых Раймонд, памятуя отцовские наставления, внушать отнюдь не хотел.

Молодой виконт медленно прошёл по залу и приблизился к компании мужчин, где громко высказывался адмирал Салливан, обратившийся к нему с вопросом, как он смотрит на события во Франции? Пожилые люди определяли мнение общества, и проявить неуважение или невнимание старшему было более чем неприлично. Раймонд не любил кривить душей и высказался категорично. По его мнению, произошедшее на континенте – безбожное безумие парвеню, жаждущих патрицианских привилегий. Но глупо думать, что это переменит мир. Можно поменять плебеев и патрициев местами, но плебеи останутся холуями и в роскоши, аристократ будет собой и в лохмотьях. Если же, паче чаяния, произойдет внутренняя перемена – и вчерашние парвеню или хотя бы их внуки обретут подлинный интеллект, благородство и силу духа, а нынешний аристократизм деградирует – ну и что это даст? Мир останется поделённым всё на тех же плебеев и патрициев…

Сам Шелдон полагал, что вообще-то светская аристократия, патрицианство крови – это всего-навсего наличие денег в одной семье на протяжении нескольких поколений, дающее возможность покупать лучших учителей, лучших врачей и лучших женщин в жёны своим отпрыскам. С течением времени кровь облагораживалась, удлинялись лбы и пальцы, утончались вкусы и манеры, ум становился изощреннее. Сам же он предпочитал истинную знать – аристократию духа – природное благородство, не позволявшее человеку утратить честь ни при каких обстоятельствах. Аристократия, элита нации, необходима. Бунты же плебса всегда сводились к попытке поменяться местами со знатью, и в основе этих дурных притязаний лежала обыкновенная зависть – невольное признание чужого превосходства, злоба на собственную обделённость да стремление к животному самоудовлетворению.

Шелдон заметил, что Монтэгю, выслушав его, покосился на него с тонкой улыбкой, Иствуд – с явным раздражением, Тэлбот – безучастно, зато адмирал одобрительно покивал головой и пробормотал, что завидует милорду Брайану. Иствуд же нервно заметил, что события во Франции всё же всколыхнули Европу и многому учат. В этом не было демарша, Лоренс просто был раздражён поведением Шелдона, не пригласившего вторично Кору, тот же в ответ заметил, что не понимает, какие уроки можно извлечь из бунта нотариусов и адвокатов, равных по значимости тысячам невинно убиенных. Этот пошляк Вольтер утверждал, что «наступит день, когда у руководства встанут философы. Готовится царство разума». Вот это оно и наступило? Но, ему, Шелдону, кажется, что Разум должен проявлять немного больше уважения к своему вместилищу – человеческим головам, между тем первым изобретением этого царства Разума стала гильотина.

Кора тоже была удивлена поведением Шелдона, его сдержанностью и спокойствием. Он, правда, никому из девиц не выказал никакого предпочтения, но она уже привыкла к тому, что преимущество всегда оказывалось за ней. Она продефилировала перед мужчинами, краем глаза заметив, как пожирает её глазами Тэлбот и как побледнел стройный смуглый юноша, стоявший рядом с Шелдоном, которого ей представили как мистера Джулиана Монтэгю. Она снова внимательно вгляделась в него. Он напомнил ей вдруг её детскую фантазию: итальянского красавца-пирата, грозу морей, который брал на абордаж судно с золотом испанской короны и прекрасной принцессой на борту. Кора заметила, что Шелдон смотрит в её сторону, и чтобы позлить его и заставить ревновать, улыбнулась мистеру Монтэгю и, слегка стиснув веер в правой руке, свернула его, сжав пальцами левой. Монтэгю вспыхнул. Виконт же чуть прикрыл глаза, сохраняя на лице улыбку. Мисс Иствуд только что предложила Монтэгю быть смелее, дав ему понять, что он не противен и вполне может подойти.

Язык галантности мужчины понимали ничуть не хуже дам.

Джулиан Монтэгю поспешно отошёл от компании мужчин и пригласил мисс Кору. До этого он вообще не танцевал. Тэлбот, заметив, что мисс Иствуд приглашена Монтэгю, поморщился и, пока они танцевали, не спускал с них мрачных глаз. Внимательно смотрел на танцующих и Раймонд – с улыбкой. Монтэгю всегда был великолепным танцором, ещё в Кембридже удивляя их на вечеринках грацией и удивительной пластикой, а что удивляться, французская кровь и за столетия в Англии не свернулась – и сейчас Шелдон просто любовался этой парой. Было заметно, что и мисс Иствуд отметила изящество своего партнера и даже несколько раз посмотрела на него с восхищением. Теперь мистер Монтэгю напомнил ей не менее любимых, чем пираты, рыцарей Круглого стола.

Глава 6

В которой Раймонд Шелдон признаётся в любви к старине, а Джулиан Монтэгю заявляет о том, что весьма дорожит своей репутацией.

В зале снова появился милорд Брайан Шелдон и тихо примкнул к небольшому избранному кругу своих ближайших друзей, состоявшему из весьма любопытных особ. То были сэр Остин Чилтон, состоятельный и неглупый человек, почти всю жизнь проживший в Италии и Франции, леди Френсис Холдейн, для друзей – просто Фанни, мудрая и более чем зажиточная вдова, похоронившая двух мужей, мисс Летиция Хилдербрандт, особа богатая, но настолько умная, что мужа ей просто не нашлось, и полковник Габриэл Карбэри, весьма обеспеченный жуир, казалось, не склонный затруднять себя размышлениями, что, однако, не говорило о его природной неспособности к оным.

Миссис Френсис была весьма консервативна, мисс Летиция, напротив, отчаянно радикальна, джентльмены же примыкали то к той, то к другой стороне – в зависимости от того, обсуждались ли тонкости приготовления абрикосового джема или причины якобинского бунта на континенте. Одним лишь взглядом мисс Хилдербрандт умела достичь большего, чем другие – самой тщательно разработанной сплетней, словом же могла убить любую репутацию. А вот леди Холдейн не занималась ниспровержением репутаций – он их создавала. Правда, иногда те, кому было создано подобное реноме, предпочитали покинуть общество. Миссис Френсис и мисс Летиция при этом, что редко случалось в обществе, были искренне привязаны друг к другу.

Пока молодежь веселилась, они вчетвером составили партию в вист, но приход Шелдона расстроил игру. Сэр Чилтон, и мистер Карбэри выразили недовольство его опозданием, но леди Холдейн и мисс Хилдербрандт перебили их брюзжание восторгами по поводу его сына и наследника.

– Ваш мальчик так красив, Шелдон, что даже у нас с Летицией голова идёт кругом, – томно жмурясь, заметила леди Холдейн.

Брайан Шелдон не смог скрыть улыбку, почувствовав себя подлинно растроганным. Раймонд был предметом его тайной гордости, и восхищение сыном, столь откровенно выраженное, было ему приятно.

– Как он держится, Фанни?

– Ну, впервые вступая в свет, Шелдон, молодые люди должны быть застенчивы или даже неловки: ранняя уверенность в себе и чрезмерная непринужденность обычно оборачиваются наглостью. Ваш сын держится величаво, и только опытный глаз угадает в его величии некоторую скованность. Для всех остальных его сдержанность выглядит ещё большим достоинством, – она помолчала и по недолгом размышлении добавила, – ещё по отроческим склонностям человека ясно, в чём проступит его достоинство и чем он будет возвышен, равно видно в иных то, что приведёт их к падению, – глухо проговорила она, глядя куда-то в глубину зала. Сэр Чилтон с удивлением заметил, что она провожает сумрачным и угрюмым взглядом сына покойного Мортимера – красивого и обаятельного Вивьена Тэлбота. Сам он с неприязнью оглядывал сына Этьена Монтэгю, Джулиана. Он достаточно слышал о нём, чтобы насторожиться. Развратный и порочный, сейчас он крутился вокруг его крестницы Коры Иствуд.

Но от этих опасений его отвлёк вопрос мисс Летиции, заданный Шелдону.

– И какие у вас планы на сынка, ваше сиятельство? – осведомилась мисс Хилдербрандт.

– Женить, разумеется.

– «Господом утверждаются стопы праведника, и Он благоволит к пути его. Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба», – процитировал сэр Остин тридцать шестой псалом. – Вы всегда старались поступать по-божески, Брайан, и не допустит Господь, чтобы потомство ваше было в упадке.

– Если бы это всегда было истиной, – вмешалась мисс Хилдербрандт. – Вон, взгляните, Чилтон. Дочь праведника.

Она показала глазами на миссис Грэхем, чуть задремавшую в креслах у камина.

– Бог мой, Амалия Грэхем? – тон сэра Остина был непередаваем.

– Да не Амалия, – миссис Хилдербрандт тоже брезгливо наморщила нос. – Рядом с ней, приживалка, молоденькая Монтгомери. Её отец, спасая свой полк, собой пожертвовал – и что? «Не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба»? Так посмотрите, Остин.

Лорд Брайан удивился. Дочь Реджинальда Монтгомери? Они были знакомы. Настоящий джентльмен. Мужчина. Герой. Он и не знал, что тот оставил дочь. Граф внимательно оглядел бледную, очень скромно одетую девушку. Отметил аристократизм и грацию. Хорошенькая, но Бог мой, платье-то, платье… Обноски. Да, Реджинальд, видимо, оставил дела в запутанном состоянии.

– А что его супруга? Почему рассталась с дочерью?

– Бедняжка Джейн… – махнула рукой мисс Летти, – она едва успела договориться с Грэхемом, знала, что в чахотке. Потому и спешила пристроить дочь. Она умерла, кажется, через месяц после того, как Джереми взял девочку.

Лорд Брайан снова бросил взгляд на девицу. Платье её было сшито из салатного муслина, очень дешёвого. Кроме нитки жемчуга, тоже дешёвого, никаких украшений не было. Бедная сиротка. Грэхемы не умирают с голоду, но от Амалии девочка даже подачки не дождётся. Он наклонился к Фанни и попросил разузнать о положении и поведении девицы. «Если она благонравна, её можно пристроить, мы могли бы собрать приданое. Это минимум, что мы должны ради Реджинальда. Я дам тысячу фунтов». Леди Холдейн кивнула. «Хотя это и не срочно. Сколько ей, семнадцать, восемнадцать? «Да, около того».

До сих пор молчавший полковник Карбэри призвал было всех к новой партии, но тут мимо милорда Брайана прошёл мистер Вивьен Тэлбот с сестрицей, и Шелдон-старший вздрогнул почти так же, как час назад его сын. «О, Господи, это и есть та самая «милая девушка», которую так расхваливала миссис Тэлбот? Интересно, есть ли хоть слово правды в рассказах остальных? А это кто? О, Боже, Софи Радстон! Откуда она взялась? Ведь и трёх месяцев не прошло, как овдовела. Ни стыда ни совести. Отравила жизнь несчастному Невилу, а теперь – кара Божья! – оказалась на мели. И ищет нового мужа. Этого только не хватало. Надо предупредить Раймонда на её счёт…», – пронеслось у него в голове.

Между тем Раймонд, приложив к тому некоторые старания, стремясь, чтобы они были ненарочитыми и даже – не выглядели стараниями, был представлен миссис Грэхем. Он любезно осведомился о здоровье её сына, мистера Гэмфри. Сам он давно, ещё с отрочества, знаком с мистером Грэхемом, но помнит ли он его? Миссис Грэхем была необычайно польщена вниманием наследника Шелдонхолла и заверила его, что сын прекрасно его помнит. «Как его здоровье? Я слышал, он болен. Это правда?» «О, да, несчастный случай на охоте… Он всё ещё не может вставать, ваша милость, но немного окреп».

– Могу ли я заехать завтра, узнать о состоянии его здоровья?

Такой учтивости она от него не ожидала и рассыпалась в заверениях о том, какую радость его визит доставит несчастному Гэмфри. Ведь так приятно встретить того, с кем связывают воспоминания детства!..

Шелдон обещал заехать к ним около трёх, после чего отошёл.

Тем временем вниманием публики завладел приглашённый скрипач, но любителей музыки среди гостей оказалось немного. В их числе была, однако, мисс Кора Иствуд, которая, как сказал Лоренс Иствуд Шелдону, расхваливая сестрицу, сама прекрасно играла на арфе и фортепиано. Лоренс был лжив, но в данном случае не лукавил: было заметно, что мисс Иствуд и вправду по душе скрипичные пассажи. Рядом оказался и Монтэгю. Джулиан, как знал Шелдон, превосходно пел по-французски и по-итальянски, обладал приятным мягким баритоном, но сейчас было ясно, что в музыкальный круг его вовлекла страсть не к музыке, но к мисс Коре: он не спускал глаз с её прелестного профиля, любовался чудесными тёмно-пепельными волосами и едва ли слышал скрипача. Таким Джулиана Монтэгю виконт Шелдон никогда не видел.

Не очень многочисленным, но весьма говорливым был в обществе Уинчестера кружок дам и джентльменов средних лет, которые, однако, сторонились друзей милорда Шелдона. Те платили этой компании ответной, хотя и апатичной неприязнью, не снисходя, впрочем, и до явно выраженного презрения. Представители говорливого кружка не отличались богатством и существенного веса в обществе не имели. Женщины в нём не выделялись красотой, однако считали себя весьма остроумными, мужчины за неимением большого ума одевались несколько шокирующе. Хотя мистер Диллингем был, как говорили, субъектом несколько недалеким и раздражительным, но завязывал шейный платок он так элегантно, что его ставили в пример молодежи. Миссис Грэхем обожала сплетни, но зато никто не мог дать лучший медицинский совет. Миссис Лавертон была немножко болтлива, но все были согласны, что это добрейшая женщина. Правда, леди Холдейн и мисс Хилдербрандт с этим мнением согласны не были.

Хуже всего бывало, когда, зная высокий уровень осведомленности круга его сиятельства графа Шелдона, миссис Лавертон пыталась почерпнуть оттуда «что-нибудь интересное». Вот и сейчас она незаметно подобралась, точнее, подкралась, к полковнику Карбэри, вышедшему в парк выкурить сигару, и огорошила его приветствием.

Беда была ещё и в том, что миссис Лавертон не очень удачно старалась скрыть следы времени. Нет, она неплохо владела пуховкой, но, закончив свое лицо, она так неумело соединяла его с шеей, что напоминала реставрированную статую с современной головой, приставленной к античному туловищу. Контраст настолько устрашал, что полковник посмотрел на миссис Лавертон несколько испуганно, словно опасаясь, что голова её вот-вот отскочит от дряблой шеи.

– Ах, мистер Карбэри, как я рада встрече! Скажите, не далее как вчера мне рассказывали, что мисс Иствуд безумно увлечена молодым Шелдоном. Но разве можно придавать значение тому, что слышишь! Так ли это?

– Возмутительные сплетни.

– Разумеется, просто стыд говорить подобное! Но свет привередлив… Боже мой, кто бы, например, позволил себе заподозрить миссис Гилмор в опрометчивом поступке? Однако люди так злы, они рассказывают, будто она буквально навязывает молодому Шелдону свою дочку? Это правда?

– Я могу вам поручиться, что этот рассказ ни на чём не основан.

– Да? А эти слухи о леди Радстон? Говорят, что более развращённой особы свет не видывал! Вогнала мужа в гроб, несколько раз вытравляла плод, лишь бы сохранить фигуру… Но справедливо ли это? Ведь разнузданность, с которой некоторые сочиняют небылицы, поистине чудовищна.

– Да, но, по-моему, разносчики сплетен нисколько не лучше их сочинителей.

– Безусловно. Это старое утверждение и очень верное. Но что поделаешь! Как вы запретите людям говорить? Сегодня миссис Диллингем уверяла меня, что мистер Салливан недавно угрожал сыну лишением наследства. Но, Боже мой, неужели вы думаете, что я стала бы передавать эти россказни!

– Ах, миссис Лавертон, – не выдержал полковник, почти не скрывая злого сарказма и раздражения, – если бы все обладали вашей сдержанностью и добрым сердцем!

Он сумел всё же отделаться от навязчивости старой сплетницы и примкнул к друзьям. Сюда же подошёл и Раймонд Шелдон. Странно, но ему нравились друзья отца, он чувствовал себя с ними куда лучше, чем с Тэлботом и Иствудом. Только леди Холдейн иногда несколько шокировала его слишком откровенной прямотой суждений и удивительной прозорливостью. Впрочем, возраст давал ей такое право.

– Это хорошо, что вы не избегаете стариков, Раймонд, – заметил сэр Остин, тасуя карты, – у нас можно кое-чему научиться…

– Бросьте, Чилтон, – насмешливо перебила его леди Холдейн, – старики учат молодых старости.

– Ну, что вы, миледи, – изумлённо возразил Раймонд, – как можно? Люди Опыта учат наизабавнейшим вещам. Помню, как я смеялся, листая советы милорда Честерфилда, когда он рекомендовал своему сыну много читать, причём требовал не терять даже тех коротких минут, которые тому приходилось проводить за отправлением естественных потребностей; в эти минуты он рекомендовал сыну перечитать одного за другим всех латинских поэтов: покупать какое-нибудь дешёвое издание Горация, вырывать из него страницы две и уносить их с собою, где сначала читать их, а потом уже приносить в жертву Клоацине. Честерфилд утверждал, что любая книга, прочитанная таким образом, очень отчетливо запечатлеется в памяти. Разве не забавно? Правда, сам я советом милорда так и не воспользовался. Что-то в нём показалось мне… грубым.

Милорд Брайан насмешливо заметил:

– Не выделяйтесь чрезмерной утончённостью, Раймонд, – где тонко, там и рвётся…

– Простите, отец, – мягко улыбнулся Шелдон. – Я просто думал, что стихи можно приносить только на алтарь любви или скорби, но в ночной горшок? К тому же – рвать книги, помилуйте…

Мисс Летиция спросила, пробовал ли он сам свои силы на литературном поприще? «Неужели ни разу не написал мадригала в честь красавицы?» – «Нет, он недостаточно ещё знает женщин…» – «Ну, для написания стихов о дамах – чем меньше знать их, тем лучше. Получится и глубже, и тоньше…»

– Я полагала, Раймонд, – заметила леди Холдейн, – что вы сразу должны потерять голову. Начать совершать безрассудные безумства, увлечься…

– Для этого я, миледи, должно быть, чрезмерно рассудителен.

– Сильные страсти – свидетельства сильных чувств.

– Основание сильных страстей – слабая воля. Подлинная глубина чувств исключает и суету, и безумства.

– Вы странный юноша, Раймонд, – тонко усмехнулась леди Холдейн, – глупые надежды молодости действительно порой излечиваются мудрой безнадежностью старости, но юная рассудительность странна. Я двадцать лет притворялась молодой, теперь вот прикидываюсь живой, но вы, по-моему, просто представляетесь стариком.

– Ну, что вы, миледи. Я просто слушал лекции старых профессоров, читал старых и даже древних писателей, если заболевал, предпочитал лечиться у старых и опытных врачей. Я люблю зрелый виноград и старые вина, мне нравятся не новомодные, но антикварные вещи. Помните Леонарда Райта? «Старое дерево лучше горит, на старой лошади безопаснее ехать, старые книги приятнее читать, старое вино приятнее пить, старым друзьям можно довериться».

Но тут к ним подошёл сэр Винсент и, пригласив всех к столу, увёл с собой виконта. Лорд Брайан предложил руку леди Холдейн и дорогой услышал он неё достаточно странные слова:

– Похоже, вы всё же перестарались, Шелдон. Конечно, желательно было спасти наследника рода от раннего растления, вам это удалось, друг мой, но ваш мальчик, обладая врожденной светскостью, скучает со сверстниками. Между нравственной чистотой и стоицизмом есть граница. Боюсь, Брайан, что ваш сын пошёл дальше предписанного вами.

– Это, по-вашему, опасно, Фанни?

– Не знаю…

* * *

Между тем сэр Винсент привёл Шелдона в центр компании молодых. В их кругу беседовали о предстоящем бале у Тэлботов, намеченном на ближайшую субботу. Тон задавал Джон Лавертон, брат мисс Лилиан, юноша достаточно милый, но нельзя сказать, чтобы интересный. Молодость придавала ему свежесть, но ею не отличались ни его суждения, ни взгляды. Впрочем, сказать правильнее, никаких взглядов у Джона и не было, и потому его мнения по любому поводу сводились к тому, что он просто становился на точку зрения одной из сторон. Его приятель, мистер Саймон Вудли, брат Эмили, был юношей горячим и порывистым, любил охоту и удовольствия сельской жизни. Матери многих дочерей приглядывались к этим юношам с интересом, опытным взглядом отмечая в них те свойства, что делают молодых людей хорошими мужьями.

Молодой Сирил Салливан говорил больше, чем нужно, но не это было огорчительно. Он ещё и, как правило, говорил то, что было никому не нужно. Все считали, что он благовоспитанно глуп и тупо порядочен. Сейчас он высказал мысль, что балы начинают надоедать. «Все это так суетно и преходяще…» В разговор вмешалась Кора Иствуд. В её голосе слышался вызов.

– Отказываться от земных радостей, только потому, что они преходящи? Коли молодость отпущена ненадолго – надо постараться, чтобы она не прошла даром! Или вы полагаете иначе, мистер Шелдон?

Раймонд, памятуя, что молчаливая сдержанность – святилище благоразумия, хотел было уклониться от ответа. Но тут заметил, что вокруг него собрались Монтэгю, Иствуд, Тэлбот, Лавертон, Вудли и почти все девицы, и внимание всех приковано к нему. Он не заметил, как сзади подошли его отец и леди Холдейн.

– Я отвечу на ваш вопрос, мисс Иствуд, – вздохнул он, – если вы поясните мне одно обстоятельство. Сам я не понимаю. Для лорда Котесмора, который закончил свою жизнь с проваленным носом, молодость прошла даром или – недаром?

Леди Френсис беззвучно рассмеялась. Граф Шелдон закусил губу. С одной стороны, он бы и сам так ответил на подобный пассаж, но, с другой, он же предупреждал сына о необходимости особого отношения с красивыми женщинами! Мужчины опустили головы, чтобы скрыть улыбки. Мисс Кора растерялась, покраснела и, пожав плечами, пошла к столу. Раймонд Шелдон проводил её странной улыбкой, в которой было немного иронии и – чуть-чуть издёвки. Последнюю, он надеялся, никто не заметил.

– Стыдно вгонять женщин в краску, Шелдон, – пробормотал подошедший к нему Монтэгю. – Зачем говорить такие возмутительные вещи дамам?

– Вы меня поражаете, мой дорогой Джулиан. Давно ли вы стали так галантны и чувствительны? – поднял брови Шелдон. – А что до дам, то лучше бы они вместо смущения выказывали невинность, не понимая того, что услышали, или рассудительность, не слыша того, что им не положено понимать. Но и тут есть польза: смущение дам улучшает цвет их лиц, что позволяет сэкономить на румянах, – философично дополнил он и отошёл к сэру Чилтону и отцу, где его ждал тихий нагоняй милорда Шелдона за нахальство, выраженный, впрочем, мягко, так как леди Фанни незадолго до того успела заметить графу шёпотом, что его сынок – просто прелесть.

В зал из парка зашла леди Софи Радстон. Совсем недавно овдовевшая, несмотря на сравнительную молодость, она уже успела прославиться редкостным мотовством и весьма предосудительным поведением. Злые языки уверяли, что она весьма сократила жизнь своему супругу отказом иметь детей и растратой весьма значительных сумм, но теперь внезапная смерть мужа и её бездетность привели к печальному итогу: богатейшее имение досталось младшему брату графа Невила Радстона – Даниэлю, а вдова оказалась вынужденной искать нового мужа. Впрочем, как бы ни была подпорчена и подмочена её репутация, привлекательность она сохранила.

Ей представили молодого Шелдона, Раймонд сказал пару комплиментов, но намётанным взглядом опытной кокетки леди Софи поняла, что увлечь такого мужчину будет непросто. Сам Шелдон был, пожалуй, удивлён: леди Софи порхала по залу как бабочка. Вникнув в положение перезрелой красавицы, он даже пожалел её. Да, нелегко, смею вас уверить, приходится женщине, которая в тридцать всё ещё хочет казаться девочкой. Между тем милорд Брайан вспомнил об опасности, о которой забыл предупредить сына, и торопливо отвёл его в сторону.

– Нравится ли вам эта особа, леди Радстон, сэр? – тихо спросил он Раймонда.

Тот удивился – и удивление читалось в его взгляде, обращённом на отца.

– Милорд, если я сказал леди Холдейн о своей любви к старине, это не значит, что я предпочитаю старых женщин молодым. Это только вина улучшаются от времени.

Граф вздохнул с заметным облегчением, всё-таки тихо заметив сыну, что он правильно поступит, если будет держаться подальше от этой особы. Сын кивком головы выразил полное послушание и готовность держаться от леди Радстон так далеко, как только сможет.

* * *

Джулиан Монтэгю, высказывая возмущение Шелдону, лукавил. Раймонд на самом деле порадовал его, хотя Джулиан и не показал этого. Он находил взгляды виконта противоречащими человеческой природе и хотел, чтобы суждения Шелдона ригоризмом и аскетикой отпугнули бы мисс Кору Иствуд, как отпугивали многих и в Кембридже. Невероятная высота нравственных требований – это прекрасно, господа, но юные леди предпочитают чувству долга – радости жизни.

В эту минуту к Монтэгю, уже севшему за стол, обратился Лоренс Иствуд. «Хорошо ли тот знает виконта Раймонда Шелдона? Они ведь знакомы, не правда ли?» Джулиан вежливо ответил, что они с виконтом учились вместе.

– А правда ли, что мистер Шелдон прославился в Кембридже тем, что демонстративно игнорировал бордели, предпочитал одиночество вечеринкам и, говорят, до сих пор ещё не познал женщину? – со скрытой, но ощутимой насмешкой спросил Лоренс.

Монтэгю учтиво улыбнулся, но заметив, что мисс Кора прислушивается к их разговору, вся буквально обратившись в слух, достаточно громко ответил, что мистер Шелдон развлечения действительно игнорировал и любил уединение, но прославился глубочайшим интересом к богословию и своими выдающимися работами по Оккаму и Канту, за которые дважды получил университетскую премию. Монтэгю краем глаза заметил, как замерла в немой задумчивости мисс Иствуд. Рано поняв, какую власть даёт её красота над мужчинами, Кора не привыкла умерять её воздействие и сейчас совершенно не могла понять, почему её чары не действуют на Раймонда Шелдона. Она хотела думать, что виконт нарочито изображает безразличие, или втайне увлечён кем-то. Но Кора не заметила, чтобы он оказывал предпочтение другой. Тогда мисс Иствуд сочла, что лучше всего пробудить его ревность, и стала заигрывать с мистером Монтэгю и мистером Тэлботом, овладела вниманием обоих, но не добилась своей истинной цели – Шелдон был по-прежнему холоден.

Рассказанное только что Монтэгю удивило её: Кора не привыкла думать о серьёзных вещах, и сейчас, с некоторым опозданием задумалась, что же представляет собой Раймонд Шелдон? Джулиан же охотно просветил её, рассказав Иствуду о трудах Аквината, Оккама и Роджера Бэкона, которые читает Раймонд, о его любви к глубоким и серьёзным занятиям, о его добродетели и степенности. Раймонд суров и аскетичен по духу, это человек очень глубокого ума и серьезной веры. Почти не слушая, как за соседним столом витийствует Тэлбот, уже успевший надоесть ей, Кора прислушивалась у разговору брата с Джулианом. При этом мисс Иствуд ловила себя на странном ощущении чего-то томящего, неопределенного и неясного, которое почему-то усиливалось, стоило ей взглянуть на этого смуглого юношу, и она тихо спросила мистера Монтэгю, что, он, так же как и мистер Шелдон, читает Бэкона? Любит философию?

Джулиан Монтэгю категорически отверг подобное предположение.

– Нет, мисс Иствуд, я не люблю философии. Я – любитель приключений.

Кора неожиданно улыбнулась.

– «Я не хочу влачить, не выходя из дома, младые лета…»

– «…в праздности бесцветной». Именно так, мисс Иствуд, – с улыбкой подтвердил Монтэгю.

Приключения… О, Кора тоже любила запутанные авантюрные романы, её воображение рисовало девственные итальянские леса, лазурные берега Средиземноморья, лихих красавцев-разбойников и прекрасных принцесс. Увы, жизнь в скучном доме с вечно переносящей пустые сплетни матерью, с циничным и распущенным братцем не несла в себе даже толики романтики. Кора бросила взгляд на мистера Монтэгю и представила, как она, знатная донья, укутанная мантильей, бросает ему, гранду с гитарой, поющему под её окном серенаду, пунцовую розу. Картинка была столь живой, что она едва не спросила мистера Монтэгю, умеет ли он петь? Но при чём тут фантазии? Кора погрустнела и снова спросила о Шелдоне.

– Правда ли, что мистер Шелдон всегда избегал женщин?

Монтэгю подтвердил её мнение о добродетели виконта. Джулиан не боялся хвалить мистера Шелдона, ибо видел, что все его комплименты производили на мисс Кору именно то впечатление, которое ему было желательным. Сначала она растерялась, потом удивилась и, наконец, даже несколько испугалась.

– Не следует чрезмерным воздержанием привлекать к себе внимание дьявола – ведь он особо печётся об аскетах, – с тонкой улыбкой иронично заметил Иствуд, – кто пытается стать святым и побороть искушения, смешон. Честь женщины – её невинность, невинность мужчины – его честь, но зачем же мужчине ещё и невинность? Нелепые проповеди.

Джулиан Монтэгю вдруг внимательно – куда внимательнее, чем раньше – посмотрел на Лоренса. Мистер Иствуд был ему остро неприятен. Скользкий и мерзкий. Люди проступают в своём фиглярстве отчетливей, чем в исповедях. Монтэгю достаточно знал об Иствуде и достаточно знал жизнь, чтобы понять то, чего не знал. И то, что Лоренс высказывал те же мысли, что и он сам, не нравилось мистеру Монтэгю – именно потому, что ему не нравился тот, кто их высказывал.

Монтэгю недовольно проговорил:

– Мистер Шелдон заботится о своём добром имени, но ничего не проповедует. Лишь однажды он процитировал мне Писание: «Не ходи вслед похотей твоих и воздерживайся от пожеланий твоих…» Больше ничего я не слышал.

– Замшелые истины, расхожие глупости, затасканные слова…

Сходство взглядов порождает родство душ, но вопреки этому распространенному утверждению, Монтэгю, однажды сказавший Шелдону почти то же самое, снова почувствовал раздражение. Омерзительный тип этот Лоренс. Просто омерзительный. Лоренс тоже был раздражен, но совсем иным обстоятельством. Чёртов Шелдон вёл себя так, словно женитьба вообще не входила в его планы! Между тем Иствуд рассчитывал, что тот непременно увлечётся Корой. Такая родня была бы ему, Лоренсу, более чем выгодна. Но даже за ужином, когда Лоренс предполагал усадить его рядом с сестрой, Шелдон, игнорируя все его ухищрения, сел рядом с отцом и сэром Чилтоном, Кору же окружили Тэлбот и Монтэгю.

– И вы разделяете взгляды виконта, мистер Монтэгю? – лениво поинтересовался Иствуд у своего собеседника.

– Дорогой мистер Иствуд, – с нажимом проговорил Монтэгю, – даже полковник Чартез, отъявленный мошенник, говорил, что за добродетель не дал бы и ломаного гроша, но за доброе имя не пожалел бы и десяти тысяч фунтов, – так неужели же человек порядочный должен пренебрегать тем, за что умный плут готов отдать такие деньги? – Джулиан поднял на Лоренса холодный взгляд тёмно-синих, в свечном пламени казавшихся черными, глаз. – Своим добрым именем я тоже дорожу.

– Разумно…

Глава 7

В которой мистер Раймонд Шелдон впервые заговаривает с той, что пленила его сердце, а затем в одиночестве мечется по постели.

Визит к Грэхемам стал для Раймонда немалым испытанием. Он отдавал себе отчёт в своём тайном желании увидеть Патрицию, ближе узнать её и в душе страшно боялся разочарования, но и одновременно надеялся на него. Страсть, столь неожиданно поселившаяся в сердце, тяготила, Раймонд перестал принадлежать себе и, понимая безнадежность своего недозволенного увлечения, хотел освободиться от его неизъяснимого, полонившего его душу очарования.

Миссис Грэхем приняла его с преувеличенной приветливостью, Шелдон же, искренне желая быть приятным, старался понять эту женщину. Вскоре увидел, что перед ним достаточно слабохарактерное и вздорное существо, воспитанное на дамских романах, не лишённое, однако, доброты, но сломленное жизненными невзгодами и не устающее сетовать на жизнь. Справедливости ради следовало сказать, что некоторые основания для этого у неё имелись.

* * *

Её ныне уже покойный супруг, мистер Джереми Грэхем, быстро забыл, как, стараясь унять раздражение, смотрел на миссис Монтгомери. Её просьба возмутила его. Подумать только! Да, они в родстве, но… Он давно через своего поверенного знал, что семья Монтгомери практически разорена, и вдова не сможет свести концы с концами, но взять на воспитание дочь Реджинальда? Кто она ему? Кто ему дочь троюродного брата? Одновременно он понимал, что весомой причины для отказа ему не найти, и это-то и раздражало ещё больше. Он неприязненно покосился на Джейн Монтгомери, бедную красивую женщину с явно нездоровым румянцем на щеках, и на юную Патрицию, худенькую двенадцатилетнюю девочку с длинной шеей, испуганным узким личиком и волосами цвета льна. Она напоминала тощего цыпленка.

Джереми Грэхем вздохнул. Он не был жесток, ему были свойственны спокойное благодушие и уравновешенность поступков. Он задумался. В конце концов, почему бы и нет? Нищенка-родственница его не обременит. Будет компаньонкой его дочурке Хелен. Род Монтгомери – не последний, и вряд ли племянница его опозорит. Конечно, бесприданница и личиком не вышла, но возьми он в дом малышку, в свете непременно отметят его милосердие и сострадание. Это поднимет его во многих глазах. К тому же – эти высокомерные Монтгомери – у него в приживалках! Эти мысли привели к тому, что сэр Джереми чуть успокоился и даже улыбнулся.

Он позвонил и приказал явившемуся на зов слуге позвать дочь. Хелен не заставила себя ждать – она уже знала, что миссис Монтгомери приехала с дочерью, и хотела взглянуть на неё. Мистер Грэхем с удовольствием посмотрел на дочку – просто куколка. Само очарование! Он не был пристрастен: юная мисс Хелен Грэхем и в самом деле была очень хорошенькой: милая улыбка озаряла прелестные черты, глаза сияли, словно две свечки. Отец обожал дочь и сейчас, отметив ещё раз, как непривлекательна юная мисс Монтгомери по сравнению с его дочуркой, почувствовал, что раздражение его полностью улеглось.

Царственным жестом он представил дочери её новую подругу и выразил надежду, что девочки подружатся. Затем он с улыбкой выслушал слова искренней благодарности, произнесенные со слезами в голосе миссис Монтгомери. Если бы можно было разыскать Бенджамина, она не обременила бы его, но – ни на одно письмо ответа не пришло. Женщина продолжала всхлипывать, и он дружески обнял жену покойного родственника.

Девочку поместили в небольшой комнате в конце коридора, через две комнаты от спальни Хелен. Брат Хелен Гэмфри был в это время в Итоне. Хелен же была искренне рада напарнице в играх и прогулках и, будучи добросердечной и душевной, не склонна была прислушиваться к словам матери, что Пэт – их бедная родственница и совсем ей не ровня. Хелен была на три года старше и многому обучала Патрицию – ей нравилось быть наставницей. Кроткую и тихую Пэт в семье Грэхемов не обижали, мистер Грэхем даже распорядился одевать девочек одинаково: бледненькая Патриция подчеркивала красоту и здоровье его малютки.

Дни девочек проходили в тихих играх и чтении, чуть повзрослев, обе стали непременными участницами городских детских вечеринок. Приехавший на каникулы Гэмфри сопровождал их, и тут Пэт впервые довелось в полной мере понять, сколь велика разница между ней и Хелен. Юноши наперебой приглашали мисс Грэхем, её книжка танцев была заполнена от начала и до конца, с Пэт же танцевал только один раз Гэмфри – и то, как видела Пэт, просто из жалости. Когда же она случайно, на какой-то вопрос молодого Грэхема ответила: «Да, братец», миссис Грэхем резко указала ей, что к нему следует обращаться – «мистер Грэхем». Пэт смущённо повторила: «Да, мистер Грэхем». Больше она не ошибалась.

Во время вечера она стала случайной свидетельницей разговора двух юношей, которые казались удивительно взрослыми и мужественными. Один из них спросил Гэмфри Грэхема, кто эта бледная девица, с которой он танцевал третий танец? Тот объяснил, что это их дальняя родственница, приживалка и компаньонка его сестры, отец говорит, что у неё ни гроша за душой. Его позвали к столу, а юноши, смеясь, заметили, что единственным капиталом бесприданницы является красота, если же и того нет…

Пэт побледнела так мел, но благодаря тому, что её скрывали от всех тяжёлые портьеры у входа, осталась незамеченной. Она тихо вышла на оплетённую плющом веранду. «В беседке той, где жимолость так разрослась на солнце, что солнечным лучам закрыла вход…» Мать учила её, что она принадлежит к тем людям, которые умеют скрывать свои чувства. Она сумеет. Она никому никогда не покажет, как ей больно. Но как можно скрыть то, что разрывает сердце? Патриция почувствовала, что глаза наполняются слезами. Но она сумеет. Есть простой способ скрыть чувства: просто не иметь чувств.

В эту минуту к юношам подошёл ещё один, которому они снова высказали ту же мысль. Патриция сжала свой маленький веер так, что побелели пальцы: подошедший юноша был очень красив, и пренебрежение с его стороны было бы, чувствовала она, ещё более болезненным, чем выказанное другими. Однако он, выслушав друзей, не присоединился к ним. Девушка, танцевавшая с Грэхемом, по его мнению, была очень грациозна.

– Вы бы женились на такой, Шелдон?

– Я старший сын и собой не располагаю, Тэлбот. Давайте оставим этот нелепый разговор.

Шелдон. Его зовут Шелдон. И оттого, что этот красивый юноша не задел её оскорбительным замечанием, ничем не показал, что понимает, как она уродлива и неуклюжа, в ней проснулось благодарное и нежное чувство к нему. Однако Хелен на её осторожный вопрос о том, кто этот юноша с чёрными волосами с цветком в петлице, услышала, что это старший сын милорда Брайана Шелдона, богатейший наследник графства. «Спаси Бог девушку от любви к мужчине, стоящего выше её по положению» – Патриция хорошо помнила эту максиму, неоднократно слышанную на проповедях.

По возвращении домой у себя в комнате она внимательно оглядела свое лицо. Полупрозрачные восковые черты, серые глаза с огромными серо-голубыми синяками под ними. Тонкая, длинная шея. Бесцветные волосы. Блеклые, чуть розоватые губы. Она вздохнула. «Единственным капиталом бесприданницы является красота, если же и того нет…»

С того дня в Пэт что-то незримо изменилось. Им часто читали глубоко запавшие ей в душу рассказы о служении ближним, и теперь Патриция осознала, что ей нужно не иметь самолюбия и забыть о фамильной гордости, и если она никогда не сможет быть счастливой сама, то почему бы не заботиться о счастье тех, кто ей дорог? В ней появились покладистость и услужливость, и даже миссис Грэхем заметила, что Пэт много проворней всех слуг. Сэр Джереми с удовольствием слушал вечерами импровизации Патриции на фортепьяно, она научилась прекрасно шить, скроенные ею платья делали юную Хелен королевой всех вечеринок. Мистер Грэхем теперь признал, что проявленное им когда-то сострадание себя окупило. Малышка не обременяла его, он постепенно привязался к сиротке и даже подумывал выделить ей что-то, пусть мизер, из семейного капитала. При этом мало-помалу малютка Пэт из бледной хрупкой девочки превратилась в девушку, чью красоту домочадцы не сразу заметили – Патриция привыкла держаться в тени, к тому же яркая внешность Хелен затмевала в их глазах проявившуюся вдруг неброскую, но утончённую красоту компаньонки.

У мистера Грэхема были проблемы с сыном – Гэмфри был транжирой и мотом, одна дочь неизменно радовала его. Но вот, спустя пять лет после того, как Пэт поселилась в доме, в идиллическую жизнь Грэхемов вторглась беда, в сравнении с которой гульба сына была пустяком. Юная мисс Грэхем неожиданно заболела и за три месяца сгорела в чахотке. Джереми Грэхем, убитый внезапной смертью дочери, тоже несколько месяцев спустя умер. Лишившись дочери, миссис Грэхем не могла утешиться в своей потере. Раздражительная и вспыльчивая по натуре, она теперь просто ослабела от горя и в своих ежечасных сетованиях неделикатно задавалась вопросом, почему это случилось именно с её дочерью? Лучше бы умерла Пэт. Патриция, слыша подобные слова иногда по нескольку раз в день, относила их не на счёт бестактности бедной миссис Грэхем, но её скорби и, понимая материнскую боль, не обижалась. Лишившись своей подруги и наперсницы, Патриция тоже чувствовала, что мир опустел, и старалась, как могла, поддержать вдову своего благодетеля и мать той, о ком она вспоминала с неизменной печалью.

Смерть отца сделала его сына, Гэмфри Грэхема, к этому времени чуть образумившегося, обладателем состояния, приносящего около тысячи фунтов годовых. При должной экономии и здравомыслии этого бы вполне хватало для всех нужд маленькой семьи, но ни миссис Грэхем, ни Гэмфри никогда не могли похвалиться ни тем, ни другим. Они то экономили на грошах, то допускали такие расходы, каких не могла бы позволить себе и куда более обеспеченная семья.

Но тут случилось ещё одно несчастье, совершенно сломившее несчастную миссис Грэхем. На охоте лошадь Гэмфри неожиданно понесла, он не справился с испуганным гунтером и оказался сброшенным на землю, нога его была сломанной в нескольких местах, его нашли полумёртвым, он ничего не помнил. Патриция преданно ухаживала за мистером Гэмфри, в то время как миссис Грэхем только сетовала, жалуясь на судьбу.

* * *

Теперь миссис Амалия, многословно приветствуя гостя и неумеренно восхищаясь Шелдоном, проводила его по лестнице из гостиной в спальню к Гэмфри Грэхему. Окна комнаты были затенены, дневной свет раздражал больного. Около него в маленьком кресле у камина сидела Патриция с томиком Шекспира. Увидев его, она поднялась и отошла в тень. Раймонд ни за что не узнал бы Гэмфри – лицо его потемнело и осунулось, вокруг глаз залегли круги, но он приветствовал Шелдона с улыбкой искренней радости. К нему почти никто не приходил, он вообще был несколько нелюдимым, но сейчас, в болезни, был рад сообщению матери, что сам мистер Раймонд Шелдон хотел навестить его. Это было и вежливо, и лестно.

Гость расспросил о трагическом происшествии на охоте, осведомился о том, какой врач наблюдает больного, узнал о ходе лечения, любезно пообещал прислать своего врача, выразил надежду на скорое выздоровление. Как он коротает время? За Шекспиром? Да, Патриция читает ему, вмешалась миссис Грэхем, и Гэмфри поморщился – высокий голос матери бил по нервам. Шелдон краем глаза оглядывал мисс Монтгомери. Патриция тихо стояла у окна, взгляд её был устремлен в пол, она казалась уставшей и отсутствующей.

Раймонд рассказал о новом, довольно занимательном романе, что прочитал ещё в Кембридже, его автор – французский аристократ, сбежавший от Робеспьера в Италию, роман в подлиннике называется «Опасные связи». «Мисс Патриция читает по-французски?» – осведомился он. Пэт кивнула головой. В следующий раз он непременно принесёт его для мистера Гэмфри. Подобной любезности от него не ожидали: было совершенно очевидно, что этот визит не последний. «Завтра же мистер Клиффорд, наш врач, будет у вас» – с этими словами виконт попрощался.

Спускаясь по лестнице, Раймонд поинтересовался у мисс Патриции библиотекой покойного мистера Джереми. Говорят, у него было редкое собрание книг, не так ли? Может быть, мисс Монтгомери проводит его туда? Пэт указала рукой на тяжёлые дубовые двери, отворившиеся перед ними с резким скрипом петель.

Библиотечное собрание, и вправду, было богатейшим, Джереми Грэхем любил и ценил книги. «Вы любите читать?», спросил он Патрицию, просто чтобы хоть раз услышать её голос. Она ответила, что ей нравится Шекспир, она предпочитает комедии. «Почему? Ведь общепризнанными шедеврами являются его трагедии…»

– Трагедий, сэр, и в жизни достаточно.

Патриция по-прежнему была отстраненной, спокойной и тихой. В ней не было ни тени угодливости или желания понравиться – и это и пленяло, и огорчало его. Она рассказала о мистере Джереми Грэхеме и его книжных предпочтениях, и Раймонд с её немногих слов увидел дядю Пэт как живого. Шелдон почувствовал странную горечь: если бы Патриция была глупа или вздорна, заносчива или горделива, он нашёл бы в себе силы отойти, забыть её. Но спокойное, полное достоинства и непоказной кротости поведение лишало его такой возможности, и это обессиливало. Шелдон не мог сказать о своей любви, не мог позволить себе добиваться её. С трудом сдерживая дыхание, чувствуя, что слабеет, стал прощаться. Патриция тихо поклонилась, проводила его к лестнице.

Когда Шелдон спустился, её наверху уже не было.

«Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня. Пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей. Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама…» Он с изумлением остановился, поняв, что бормочет слова Песни Песней, и снова двинулся вперёд, и строки снова взвихрились в нём. «Нарцисс Саронский, лилия долин! Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви…»

Ночью, когда Раймонд тщетно пытался заснуть, перед его глазами снова вставали её черты, он метался по постели, впиваясь руками в кованое изголовье. «О, как любезны ласки твои, о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов! Сотовый мёд каплет из уст твоих, мёд и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана! Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник: садовый источник – колодезь живых вод и потоки с Ливана…»

Утром, больной и истомлённый, он с удивлением оглядел изголовье кровати, литьё решетки которого было изогнуто и перекошено.

Глава 8

В которой мистер Иствуд не может понять, то ли мораль присуща только старым глупцам, то ли, напротив, всем глупцам свойственно под старость впадать в морализаторство.

В субботу Вивьен Тэлбот не поскупился. И не только потому, что не хотел ударить в грязь лицом и позволить говорить, что его званый ужин не идёт-де ни в какое сравнение с вечером у Сейвари. От этого вечера многое зависело. Правда, планы матери выдать замуж сестрицу совершенно не занимали его. Ещё у Сейвари Вивьен понял, что для неё можно найти лишь голодного парвеню или обнищавшего джентльмена, готового польститься на тридцать тысяч, и теперь с радостью убедился, что, если не произойдет чуда – Белл замуж никогда не выйдет, а значит, его доходы останутся прежними.

Но, хоть Вивьен Тэлбот и не верил в чудеса, как знать, что может случиться, и потому он с особым удовольствием производил в голове подсчеты. Его состояние – около шестидесяти тысяч. Потеряй он половину – приданое сестры, но женись на Коре Иствуд – он будет располагать восьмьюдесятью тысячами, то есть приобретет двадцать тысяч дополнительно, а это – ещё тысяча годовых. Если же Белл так и не выйдет замуж – его доход с ста десяти тысяч будет составлять пять с половиной тысяч в год. А случись что с Белл…

Но эти мысли развития не получили, ибо Тэлбота занимали собственные матримониальные планы. И не только ради пятидесяти тысяч приданого. Мисс Кора всерьёз увлекла его. Он женится. Тэлбот был из тех, кому легче пренебречь выгодой, чем отказаться от прихоти, но теперь выгода и прихоть совпадали. Вивьен задумался. Иствуд явно нацелен на Шелдона и мечтает видеть сестренку виконтессой. Монтэгю серьёзным соперником не назовёшь. Нищий. Но всё будет решать прихоть самой мисс Иствуд – это Вивьен чувствовал.

Не менее важные планы были на этот вечер и у мистера Патрика Кемптона, старого холостяка, которого пока не было особых поводов представить читателю. Он, старший из трех сыновей, был далеко не беден, отец оставил ему немалую сумму – и жизненный принцип, согласно которому любая нравственная нечистоплотность – есть презрение к самому себе. Сын следовал отцовскому принципу, склонен был к удовольствиям невинным и недорогим, если и грешил, то весьма осторожно, много лет имел связь с вдовой стряпчего, что обходилось недорого, и к тридцати пяти годам сумел ещё на несколько тысяч приумножить отцовское состояние. Теперь мистер Кемптон возымел, наконец, желание жениться и обзавестись потомством, тем более что его брат – полковник Арчибальд – был давно женат и воспитывал уже двоих чудесных ребятишек. Но сколько можно любоваться на племянников?

Никто не считал мистера Кемптона-старшего семи пядей во лбу, но те, кто близко знали его, не могли, пожалуй, назвать ни одного поступка Патрика Кемптона нелепым или глупым. Приняв решение о женитьбе в этом сезоне, он сразу спокойно и разумно отказался от ухаживаний за мисс Иствуд – такая красавица не для него. С ней покоя знать не будешь, а покой мистер Кемптон ценил очень высоко. Мисс Тэлбот он отверг по иным причинам: несмотря на то, что исполнение супружеского долга совершается по ночам, желание его совершать возникает днём, а если глядеть на мисс Тэлбот поутру, он боялся, что ночью может оказаться несостоятельным. Некоторые полагают, что отсутствие груди могут компенсировать доброта и ум девицы. Но, во-первых, мистер Кемптон в этом вопросе был максималистом и требовал всего, а, во-вторых, у мисс Тэлбот указанные недостатки фигуры ничем и не компенсировались. Мисс Лилиан Лавертон и мисс Эмили Вудли были слишком молоды и легкомысленны. Мисс Энн Гилмор даже во время танца ни разу не взглянула на него, мисс Рейчел Хеллоран в его понимании не имела нужной родни, а то, что имела, а именно – сумасшедший братец, пугало. Мисс Глэдис Сейвари казалась особой раздражительной и вздорной, да и оспины в глазах мистера Кемптона ничуть её не красили.

Старшая мисс Сейвари. Мистер Кемптон методично размышлял. Не красавица, но достаточно мила. То, что мелькало в декольте, нареканий не вызывало и могло даже с избытком удовлетворить самый строгий вкус. Девица ничем себя не запятнала. Спокойна и воспитана. В свете, как знал мистер Кемптон, уже третий сезон – значит, капризной не будет. Пятьдесят тысяч приданого, добавленные к его капиталу, дадут свыше семи тысяч годовых. Отец – человек весьма уважаемый. Всё просто чудесно. И мистер Кемптон, подойдя к мисс Сесили ещё в доме её отца, пригласил девицу танцевать. Это ничего не значило, но весь последующий вечер он был так внимателен… Мисс Сейвари, отойдя тогда на минуту, попросила пожилую родственницу отца уточнить, чем располагает этот не слишком-то молодой человек, о котором говорили как об убежденном холостяке. Та кивнула и исчезла. Во внешности мистера Кемптона не было ничего отталкивающего. Не Шелдон, понятно, но мисс Сейвари была неглупа и, восхищаясь виконтом, понимала, что едва ли тот обратит на неё серьёзное внимание. На вечере отца она заметила, что и мистер Тэлбот тоже склонен отличать только Кору Иствуд. Родственница же за несколько минут сумела раздобыть все нужные сведения о происхождении, состоянии и достоинствах мистера Кемптона. Мисс Сейвари внимательно выслушала. Ей исполнилось уже двадцать четыре года.

Сейчас, у Тэлботов, мистер Кемптон решил не терять времени попусту. Если особа отвечает ему взаимностью – она даст ему понять это. Мистер Кемптон пригласил её на первые два танца – и мисс Сейвари с улыбкой его поблагодарила. В ответ на его комплименты, становившиеся час от часу всё восторженнее, она лишь смущённо прикрывала правую щеку веером. Мистер Кемптон приободрился ещё больше. «Как относится мисс Сейвари к жизни в деревне? Или она предпочитает жить в городе?» «Городская жизнь утомительна для неё. Она мечтает о тихом и уютном доме на природе…», заметила мисс Сейвари, узнав от родственницы-свахи, что у мистера Кемптона обширное имение в четырех милях от города. Самым забавным было то, что Сесили и вправду не любила город. Мистер Патрик Кемптон был приятно изумлён сходством их взглядов. Он уже немолод и так хотел обрести спутницу жизни, тоже мечтающую о тихих радостях супружества, обронил он осторожно. Мисс Сесили потупилась и смутилась. Согласна ли она разделить его судьбу? Боже мой. Неужели? Мисс Сейвари возликовала. Решительный мужчина. Но она тихо заметила, что всё будет зависеть от воли отца. Глаза её сияли.

Мистер Кемптон направился на балкон, где до этого заприметил сэра Винсента. Для последнего это был приятнейший сюрприз. Он не рассчитывал на мистера Кемптона, известного холостяка, при этом успел отчаяться – ни Тэлбот, ни Шелдон, и никто из мужчин не обратил особого внимание на его девочек. И вдруг – такая удача! Он с радостью отдаст дочь за столь безупречного и достойного человека, заверил мистер Сейвари Патрика Кемптона, и особенно радостно, что теперь он, сэр Винсент, породнится с такой уважаемой особой, как леди Холдейн, дочь которой замужем за его братом!

И счастливый отец во всеуслышание объявил о помолвке мисс Сесили.

Радостно взволнованная Энн Гилмор с восторгом поздравила Сесили, с улыбкой и поздравлениями подошли и Кора Иствуд, и мисс Лилиан Лавертон, и мисс Эмили Вудли, и мисс Рейчел Хеллоран. «Какая радость, дорогая, как ловко вы всё скрывали! Я уверена, вы будете очень счастливы!» И только мисс Элизабет Харди, приятельница Лилиан и Эмили, недоумевала: «Ой, он такой старый…», но кто слушает дурочку-то? Однако Глэдис Сейвари и Эннабел Тэлбот продолжали сидеть у стола и даже отвернулись, однако, созерцая в зеркале, висящем напротив, их озлобленные и исполненные зависти лица, мисс Сесили и впрямь почувствовала себя счастливой. «Муж, свой дом, хозяйка…» Прекрасный вечер…

Гости провозгласили тост за первую помолвку в этом сезоне, после чего танцы были продолжены, а не танцующее общество разбилось на несколько кружков. При этом Раймонд Шелдон дал себя поймать мисс Хилдербрандт и сел играть в вист. Миссис Грэхем не было в числе гостей, не было и Патриции, а вожделеющие взгляды девиц ему уже порядком наскучили. Завершая партию, Раймонд вдруг заметил Джулиана Монтэгю, что-то говорящего Коре Иствуд. Виконт с удивлением заметил, как не похож на себя Джулиан: в его глазах было необычное для него выражение рабской покорности, надломленной слабости и потерянности. Черты его странно обострились, Монтэгю казался больным.

Сказав, что пропустит следующий роббер, Раймонд подошёл к сэру Чилтону, попросив его присоединиться к игрокам, сам же, проходя мимо Монтэгю и мисс Коры, услышал несколько слов Джулиана. Монтэгю говорил то, что мечтал бы сказать сам Шелдон – мисс Патриции, и тут до него донеслись слова мисс Иствуд, обратившей любовный лепет Монтэгю в шутку. Но именно – в шутку. Она кокетничала и посмеивалась над ним, спрашивала, не был ли он корсаром на Средиземноморье и не прячет ли под кроватью сундук с золотом и скелетом? О какой любви он говорит? Что любят пираты, кроме рома и бриллиантов?

Шелдон, несмотря на то, что над Монтэгю посмеялись, был склонен даже завидовать приятелю. Если бы он ощутил в тоне любимой женщины, обращавшейся к нему, такие игривые и тёплые нотки, он не выглядел бы таким потерянным, как Джулиан. Раймонд Шелдон приятно удивился, отметив, что мисс Кора, оказывается, умеет говорить не только светские банальности.

Но дальше слушать было неприлично – и Шелдон уединился на балконе, где, как вскоре выяснилось, его ждало ещё одно испытание. Раймонд отошёл за колонну и задумался, глядя в ночь. Он послал своего врача к Грэхемам и по его возвращении узнал не очень радостные новости. Клиффорд выразил опасение – зрение его нового пациента начало падать, что может грозить слепотой, врач уже наблюдал подобные случаи. Нога срастается правильно, но он всё равно опасается, что хромоты его новому пациенту не избежать. Сказанное заставило Раймонда проникнуться куда большим сочувствием к больному, нежели он испытывал вначале. Шелдон размышлял о том, что может сделать для Гэмфри, но тут за колонной послышались женские голоса. Разговаривали, как ему показалось, мисс Эннабел Тэлбот и мисс Глэдис Сейвари.

– Как ей удалось захомутать Кемптона? Кто бы мог подумать, что старый холостяк задумает жениться? И что он нашёл в Сесили?

– Да, хитрая ханжа с вечно опущенными глазками и дурацкими цитатами из проповедей Джеймса Фордайса… Сестрица твоя не промах, Глэдис.

Резкие голоса девиц смолкли, и Раймонд поморщился. Впрочем, чему удивляться? В свете в той или иной мере сплетничали все: мерзейшие особы, вроде мисс Эннабел, злословили омерзительно, скромные девицы судачили скромно. Шелдон подумал, что общество сумело утомить его быстрее, чем он ожидал. Тут его как бы случайно нашла леди Радстон. «Почему его милость виконт в одиночестве? Она видит, что он не создан, как и она, для общества. Здесь всё гнетёт, никто не ценит ума, добродетели, чести, все думают лишь о деньгах да титулах… Человеку с душой и чувствами здесь можно задохнуться» Ответить на эту тираду Шелдон мог бы только вопросом, что же в таком случае заставило вдову, не дожидаясь конца траура, заявиться туда, где все думают лишь о деньгах и титулах? Но памятуя свой ироничный пассаж в отношении мисс Коры Иствуд и выговор, полученный от отца, Шелдон заметил лишь, что она видит мир в чёрных красках… «Что, впрочем, вполне понятно. Она потеряла самого дорогого человека… кажется, только три месяца назад? Да, рана ещё, конечно, не успела затянуться, но, может быть, через несколько лет она ещё сможет посмотреть на мир более радостными глазами…»

Леди Радстон ещё раз убедилась в истинности своего умозаключения о молодом Шелдоне. Высокомерный наглец. Просто негодяй. Строит из себя принца. Но пятнадцать тысяч годовых… Она вздохнула. Сейчас ей приходилось довольствоваться пятьюстами фунтами в год, – это ей-то! То ли дело был Невил! О, как быстро – в одно мгновение – он потерял голову, каким был влюбленным безумцем… Этого с ума не сведёшь, что ни делай. Шелдон даже не заметил её новый веер, ни снизошёл до комплимента, не уронил ни единого лестного замечания о её внешности. Странно, но и на молоденькую вертихвостку Иствуд он тоже не смотрит. Что за пуритан выпускают из Кембриджа? И этот сокурсник его – Монтэгю, жаль, младший сын, – тоже не обратил на неё ни малейшего внимания, но тот хоть, сразу видно, потерял голову от Коры. А этот – пень бесчувственный. Сколько ему? Двадцать три? Или двадцать пять? Непонятно…

С этими мыслями она отошла от него, но в одиночестве он пробыл не более трёх минут.

– Добродетель, возможно, бесценна, но она не окупает себя, Лоренс, – услышал неожиданно Шелдон голос Вивьена Тэлбота, – люди не столько страдают от своих пороков, сколько от того, что им мешают ими наслаждаться.

– Да, но попробуй продекларировать подобное перед старыми моралистами и святошами, – заклюют. Не могу понять, то ли мораль присуща старым глупцам, то ли, напротив, всем глупцам свойственно под старость впадать в морализаторство?

– Что в лоб, что по лбу. Но, похоже, столь вожделенный для тебя графский сынок Шелдон в свои двадцать с небольшим – ничем от этих старых глупцов не отличается.

– Ну, у него есть достоинство, Вив, которое перевесит не только склонность к ханжеству, но и сотню других самых нестерпимых добродетелей – пятнадцать тысяч годовых. К тому же, ты слыхал? Его сиятельство Брайан Шелдон в прошлом году выкупил поместье Олдэби у разорившегося Стивена Бартона, а в январе приобрёл Лэдингплэйс, и даже, говорят, присматривается к замку Глумэвеньюз. С таким состоянием и собственностью можно позволить себе не только морализировать – но даже проповедовать добродетель с амвона.

Оба рассмеялись и быстро разошлись.

Шелдон задался риторическим вопросом, почему это каждый хочет иметь репутацию благородного человека, но норовит купить её, как правило, за чужой счёт? Потом тяжело вздохнул, опершись на перила балкона, долго смотрел в ночь. Едва он созрел духовно, он начал искать уединенной жизни, чтобы убежать от этих подлых и извращенных умов, которые потеряли дорогу к Небу. Но они всегда обретались рядом. Шелдон подумал было, что вполне может уже и откланяться, но после услышанных пошлостей подходить к Тэлботу прощаться не хотелось, однако деваться было некуда, и спустя несколько минут он вернулся в гостиную.

Здесь вновь в центре внимания был хозяин.

– Эти французские безбожники пытались уничтожить самое важное – божественные принципы морали. Но ведь всё, что строится на безбожных и порочных принципах, рано или поздно разрушится. Истинная мораль – не в переустройстве мира, но в борьбе с собственной порочностью, – продолжал Вивьен, – вы согласны, мистер Шелдон?

«Лицемерие – всё же принципиальное признание и точное понимание нравственной нормы, при внутреннем презрении к ней», подумал, вспомнив слова своего университетского наставника Джеймса Хоупа, Раймонд, молча оглядев Вивьена. И что-то в его взгляде, отяжелевшем и мрачном, даже чуть испугало Тэлбота.

Глава 9

В которой мистер Шелдон вступается за честь, репутацию и доброе имя мистера Джулиана Монтэгю.

Воистину, недобрая фея пошутила над мисс Энн Гилмор, своими чарами заставив её плениться на вечере у Сейвари тем, кого она увидит первым входящим в двери бальной залы. Первым вошёл Вивьен Тэлбот. Мисс Гилмор была покорена сразу, даже не отдавая себе отчёта в том, что происходит. Почему? То ли разгадка была в его улыбке, обнажавшей прекрасные зубы, то ли сам взгляд, которым Вивьен одаривал женщин, был нежен и мягок, то ли вкрадчивая и льстивая речь, обволакивая нежной паутиной женские сердца, очаровывала. Но что толковать об этом? Ведь даже премудрый Екклесиаст уверял, что четырех вещей он не понимает – пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице…

Дальнейшие встречи на званых обедах и музыкальных вечерах только усугубили её влюблённость.

Почти то же самое произошло и с мисс Элизой Харди, юной и весьма темпераментной особой, которую Вивьен пленил тем удивительным шармом, что рисовался ей обязательным для обаятельного молодого человека. Ей ничуть не понравился виконт Шелдон – да, слов нет, красив, но такой чопорный. Ничего романтичного!

Нежное чувство одаряет душу тем восприятием, которого нельзя ждать от равнодушия. Мисс Гилмор скоро заметила, что тот, чьё присутствие заставляло её сердце колотиться в груди, отдаёт предпочтение вовсе не ей. Они с Корой не были подругами, воспитывались в разных пансионах, но вражды между ними никогда не было. Теперь Энн почувствовала раздражение. Она видела, что на самом деле Кора предпочитает Раймонда Шелдона, да и всё общество полагало, что они созданы друг для друга – оба красивы и богаты – чего же лучше? Заигрывания мисс Иствуд с мистером Монтэгю казались Энн пустым кокетством, но когда мисс Коре, улыбаясь, протягивал руку Вивьен Тэлбот, Энн трепетала. Сидя напротив Коры за столом, она наблюдала за ними троими и то, что она видела, совсем не радовало. Мисс Кора была раздражена поведением виконта, мистер Монтэгю пожирал её глазами, мистер Вивьен Тэлбот был остроумен и обаятелен, и его внимание было всецело поглощено мисс Иствуд. Мисс Гилмор грустила, хоть истории и анекдоты Вивьена были игривы и заставляли всех улыбаться.

При этом ни она, ни Тэлбот, ни мисс Кора не заметили нескольких весьма странных взглядов, брошенных на них Лоренсом Иствудом. Как не хотел Лоренс породниться с Шелдонами, он не особо препятствовал приятелю Вивьену в его ухаживаниях за Корой, но, заметив внимание мисс Гилмор, обращенное на Вивьена, помрачнел. Пьяные кутежи и попойки, плата за азарт – карточные долги, тайная подружка, горничная его матери, стоившая весьма недёшево, навязчивая тяга к роскоши и мотовство – всё это вконец расстроило состояние Иствуда. Только женитьба могла основательно поправить его дела, но приличное приданое, способное это сделать, было только у мисс Сейвари-младшей и у мисс Гилмор. Но Глэдис была, по его мнению, ничем не краше тэлботовой сестрицы, и десять тысяч, на которые её приданое было больше того, что давали за мисс Гилмор, не окупало в его глазах уродства, что, кстати, давало ему основание считать себя бескорыстным.

Не то, чтобы Лоренс Иствуд был эстетом и ценителем красоты, но ему, во-первых, хотелось считать себя таковым, а, во-вторых, кто же хочет, чёрт возьми, ложиться в постель с жабой? Немалый опыт порочности подсказывал мистеру Иствуду, что, жаба, сколько её не целуй, принцессой не станет. Мисс же Энн Гилмор была хорошенькой, что делало приятной не только перспективу получения сорока тысяч приданого, но и позволяло с улыбкой думать о предстоящих радостях семейной жизни, кои Иствуд ещё не пробовал.

Отказываться от этих планов Лоренс не собирался. Решение было простым, и осуществил его Иствуд без малейшего труда. Надо было только не дать Вивьену ближе познакомиться с мисс Гилмор. Пусть уж лучше увивается вокруг Коры. Но для этого надо, чтобы и Кора приветливо улыбалась ему, не отвлекаясь на Монтэгю. Такого зятя ему не надо – и небогат, и дерзок, и ещё строит из себя святошу. А между тем, Вивьен рассказывал достаточно… Да и не только он.

Иствуд заговорил о Монтэгю с сэром Чилтоном, старший сын которого тоже закончил Кембридж, постаравшись, чтобы разговор услышала Кора. Сэр Остин, крестный Коры, как-то при нём уже высказывался на счёт Монтэгю и сейчас Иствуд полагал, что сэр Остин скажет достаточно, чтобы перепугать сестру. И впрямь, сэр Чилтон, лениво рассматривая свой портсигар, подтвердил слышанное от своего старшего сына Эдгара, что слухи о распутстве мистера Монтэгю далеко вышли за пределы Кембриджа, а о некоторых его извращенных склонностях и говорить омерзительно.

Кора побледнела. Брату она могла бы и не поверить, но сэр Чилтон, её крёстный, всегда судил обо всех вещах правильно. Кора замерла, сердце её болезненно сжалось, она почувствовала странную пустоту в душе. Да, корсар… сундуки-то, и в самом деле, со скелетами. Как глупо она поступила, пытаясь пробудить ревность мистера Шелдона! Но это было полбеды. Знай Кора, что мистер Монтэгю – распутник, она никогда даже из пустого каприза не стала бы заигрывать с ним. Она не только поступила глупо, но и – пусть и минутным предпочтением такого человека – скомпрометировала себя. Однако, какой лицемер! Подумать только, какие высоконравственные слова говорил он братцу! Можно подумать – миссионер-проповедник. Что ж, добродетельная наружность негодяя и его слова о высокой морали заставляют предполагать, что в нём одним пороком больше. Кора дала себе слово, что больше ни разу не улыбнется мистеру Монтэгю и, приняв столь благое решение, с удвоенным вниманием стала прислушиваться к льстивым словам мистера Тэлбота. Заметив это, Лоренс довольно потёр руки и успокоился.

Что касается мисс Харди, она, кроме мистера Тэлбота, не видела абсолютно ничего.

Между тем Монтэгю, тая от близости той, что сводила его с ума, быстро заметил охлаждение мисс Иствуд. И ничего не понял. Что за существа эти женщины? Джулиан никогда и ни от одной женщины не добивался любви, привыкнув просто платить за удовольствие, но теперь, когда ничего не мог купить, оказался бессилен. Он не знал, как понравиться, что говорить, чем привлечь внимание Коры. Но ему показалось, что вначале она смотрела на него с интересом, теперь же его слова не находили её души, скользили мимо и растворялись в пустоте. Он что-то сделал не так, но что?

Вскоре Монтэгю заметил, что её взгляд не только охладел, но и стал выказывать явную неприязнь к нему. Что случилось? Однако в неведении Монтэгю находился не более получаса, пока мистер Диллингем фамильярно не полюбопытствовал у него, о каких это его извращенных склонностях только что рассказывал сэр Чилтон? Говорят, некоторые джентльмены в Рединге были весьма охочи до девочек, не к тому ли склоняется и он? Или мальчишки? Джулиан помертвел. Ему потребовалось необыкновенное усилие воли, чтобы взять себя в руки и спокойно спросить болтливого идиота, кому это сэр Чилтон рассказывал подобные нелепицы? Лоренсу Иствуду, просветили его, тот как раз спросил о нём, ну и он, Диллингем, услышал, потому и интересуется. Мисс Кора, та ничего не сказала, просто отошла.

Земля на миг расступилась под ногами Монтэгю. Конечно, Эдгар Чилтон… Он был старше Монтэгю, пуританин с богословского. Второй Шелдон… Весь вечер Джулиан чувствовал себя просто убитым. «Ведь щеки шлюхи, если смыть румяна, не так ужасны, как мои дела под слоем слов красивых…» Теперь Монтэгю боялся подойти к мисс Коре, опасаясь услышать нечто столь резкое, что пришлось бы просто ретироваться. Для многих мужчин несчастная любовь, лишенная наслаждения, становилась поводом к наслаждениям, лишенным любви. Но Монтэгю давно изведал последние в их дурной полноте и теперь оказался в пустыне духа и плоти.

* * *

Раймонд устал от шума. Его душа была несуетна и молчалива, Шелдон любил тишину библиотек и уединение ученических келий Кембриджа, тихие шорохи под стрельчатыми арками и музыку колоколов. Жаль, что всё это невозвратимо. Раймонд незаметно удалился от веселящихся толп, прошёл по весеннему парку и углубился в ближайшую из аллей. Она привела его к небольшому озеру, около которого густо росли буки. Раймонд сел на скамью и, ни о чём не думая, разглядывал рябь на озерной глади. Лунные лучи чуть золотили её, и он снова вспомнил Пэт. Нет. Нельзя. Сердце зашлось тупой болью. Он замер в молчании и около получаса просто слушал музыку ночи.

Неожиданно вспомнил сначала лицемера Вивьена, потом – свои извечные препирательства с Джулианом Монтэгю.

«…блуд вы называете грехом, Раймонд, но так говорит лишь тот, кто не познал плотской любви. Кто изведал её, никогда не поверит, что плотская любовь – удел скотов. Как может быть грязным то, что дарует наслаждение? Здесь нет ни грязи, ни запретов, лишь желание и наслаждение. Кто вы, чтобы судить меня? Кто вы, чтобы судить любовь?» В ответ Шелдон язвительно поинтересовался тогда у Джулиана, к какой из бордельных шлюх относит тот столь патетичные слова? А его склонность постоянно избивать проституток, о чём неоднократно рассказывали сокурсники, это продолжение его наслаждений или удел скотов?

И вот – Джулиан Монтэгю, осторожный и похотливый, чьи уста оскверняли само имя Любви, потерял голову и лепечет слова, которые в его устах кощунственны, а самого Раймонда сотрясает от помыслов, которых он всегда стыдился.

Где-то послышался шум фейерверка. Небо озарилось светом. В эту минуту Шелдон услышал вкрадчивый голос Тэлбота. Хозяин пикника хотел показать своё озеро его возможной хозяйке и сейчас вёл мисс Иствуд по аллее. Раймонд досадливо скривился. Он не хотел встречаться с ними и решил подождать, когда они отойдут, а потом – вернуться к обществу. Шелдон укрылся за буковым стволом и тут неожиданно услышал, как мисс Кора насмешливо заметила Вивьену, что хоть он и ругает мистера Монтэгю, но не может отрицать, что тот великолепный танцор, наездник и стрелок. Все так говорят.

На самом деле мисс Кора, теперь совершенно безразличная к Монтэгю и даже ловившая себя на острой неприязни к нему, всего лишь поддразнивала мистера Тэлбота, видя ревность Вивьена к Джулиану, и просто забавлялась игрой извечного женского кокетства. Но что-то в её голосе разозлило Вивьена. По-настоящему Тэлбот ревновал к Шелдону, но и невесть откуда возникший младший Монтэгю тоже раздражал неимоверно, тем более что буквально пожирал его пассию глазами. Пытаться опорочить Шелдона было неумно, да и опасно, а вот с Монтэгю можно было не церемониться.

– Да, вы правы, мисс Кора, – усмехнулся Вивьен. – Он прекрасный танцор, наездник и стрелок. И мерзавец, каких мало.

Тэлбот выбрал не очень удачное время и место для своих разоблачений.

– Что вы хотите сказать, мистер Тэлбот? – мисс Кора раздраженно поморщилась. Она достаточно уже поняла из разговора брата с сэром Чилтоном, и никакие новые рассказы слушать не хотела. Её не интересовали скелеты в пиратских сундуках мистера Монтэгю.

– Я – ничего, дорогая мисс Иствуд. Достаточно и того, что говорят другие, – улыбнулся Вивьен, – ваш избранник прославился ещё в Кембридже – причём, вещами, которые чести никому не сделают. Эта история широко известна. Начать с того, что из его комнаты видели выходящих обесчещенных им девиц, когда же кое-кто вступился за их честь, он струсил – и не пришёл, игнорируя вызов…

Кора побледнела. Это как-то перекликалось с тем, на что намекнул – только намекнул – сэр Чилтон.

Господи, кто все эти джентльмены? Ей на минуту стало дурно.

– Вы лжёте, Тэлбот, – спокойный голос Раймонда Шелдона прозвучал отчетливо и резко. Он появился из-за ствола старого бука, заставив Вивьена вздрогнуть от неожиданности.

Мисс Кора торопливо повернулась к нему.

– Что вы здесь делаете? – Тэлбот был разозлен тем, что у их беседы нашелся свидетель, да ещё, вдобавок, что им оказался Шелдон.

Раймонд был не столько разгневан, сколько забавлялся: он понимал, что Тэлбот никогда не попрекнёт Монтэгю его подлинными грехами – рыло и у Вивьена было в том же самом пуху.

– Это неправда? – В голосе мисс Коры промелькнуло на мгновение нечто большее, чем обычное любопытство.

– Неправда, мисс Иствуд. Я учился вместе с мистером Монтэгю. К нашему сокурснику Эдгару Финли приехала сестра. Она воспитывалась в одном пансионе с сестрой мистера Монтэгю и передала ему письмо от неё. Мисс Монтэгю просила ее привезти ответ от брата, и мисс Финли обратилась к нему с просьбой тут же написать сестре, чтобы она смогла забрать письмо. Тот при ней набросал несколько строк. Беда была в том, что, когда мисс Финли выходила из комнаты мистера Монтэгю, её заметил… некий… джентльмен, который, почему-то счёл нужным раззвонить по всему факультету о том, что мистер Монтэгю совратил-де мисс Финли. Брат мисс Финли был оскорблён и вызвал мистера Монтэгю на дуэль.

– И дуэль состоялась? – в тоне мистера Тэлбота была насмешка.

– Если бы она состоялась, это бы плохо кончилось для несчастного мистера Финли. Мистер Монтэгю не умеет промахиваться. В Кембридже шутили, что у него заговорённые пистолеты. Но, по счастью, мистер Финли предложил мне быть его секундантом, и мне удалось уговорить их встретиться. Мистеру Монтэгю мало улыбалась перспектива убить брата подруги своей сестры, и он тут же согласился. Присутствовала ещё не уехавшая мисс Финли, и всё достаточно быстро выяснилось. Монтэгю был повинен разве что в неосмотрительности, мисс Финли – тоже, но мне кажется, это говорит скорее о чистоте её помыслов, ведь ей и в голову не приходило, что в её поведении можно усмотреть что-то дурное. Она же в присутствии мистера Монтэгю заверила своего брата и меня, что мистер Монтэгю не позволил себе ничего недостойного по отношении к ней, после чего – говорить было не о чем. Дуэль не состоялась.

К несчастью, всегда существуют мерза… – Шелдон на мгновение осёкся, – джентльмены, которые таковыми являются только по имени. Вот этот-то упомянутый уже джентльмен, разнесший сплетню по факультету, а у него, кстати, были личные счеты с Монтэгю, и после продолжал рассказывать мерзости о нём, обвиняя его во всех смертных грехах. Сила сплетен – в низости помыслов распространяющих их и в равной низости слушающих. Он отчасти добился своего. Многие перестали общаться с Монтэгю. Финли, у которого тогда умер отец, покинул университет, а сам Монтэгю считал ниже своего достоинства оправдываться. Хотя, я видел, Джулиан был больно задет подобным отношением товарищей. Он стал взвинченным, замкнулся, несколько озлобился. Я понимал его, ведь в числе тех, кто перестал подавать ему руку, были и те, чьей дружбой он дорожил.

Тэлбот молчал.

– Вы друг мистера Монтэгю, мистер Шелдон? – задумчиво поинтересовалась Кора.

На лице виконта промелькнула странная улыбка.

– Сокурсник, мисс. Он учился на юридическом факультете, я – на богословском, но наши комнаты были рядом и некоторые лекции были общими для всех, – ответил Шелдон и медленно пошёл по аллее туда, где небо вновь озарилось фейерверком.

Ни Тэлбот, ни мисс Иствуд, ни сам Раймонд Шелдон не знали, что у их разговора был ещё один свидетель. Сэр Остин Чилтон имел столь же мало интереса к бурлескам, как и Шелдон, просто он устроился на скамье, скрытой кустами лигуструма, и не заметил прихода Раймонда. Однако голоса привлекли его внимание.

Чилтон, когда понял, о чём идёт речь, не счёл нужным вмешиваться в разговор и тем более обнаруживать своё присутствие. Старость нетороплива и лишена суетливости, и сэр Чилтон оставался на скамье, предаваясь тёмным раздумьям, ещё долго после того, как все участники беседы покинули парк.