Kitobni o'qish: «Клеймо дьявола»

Научи меня, Господи, пути твоему и наставь меня на стезю правды; не предавай меня на произвол врагам моим, ибо восстали на меня свидетели лживые и дышат злобою. Но я верую, что увижу благость Господа на земле живых.

– Пс. 26, 9-14

Пролог
SIGILLUM DIABOLICUM. КЛЕЙМО ДЬЯВОЛА

Первая половина XVI века.

Узловатые старческие пальцы вцепились в чёрный могильный камень и медленно сдвинули его с места. Бурая жаба, сидевшая под ним, не успев подпрыгнуть, была схвачена и спрятана в ветхой корзинке из ивняка, где уже под ветошной тряпицей лежали ягоды бересклета, пучки болотного веха, соцветия болиголова, привядшие колокольчики дурмана да коробочки мака. Старуха неспешно двинулась вдоль кладбищенской ограды и вновь остановилась под старым тисом, начав ворошить траву кривой клюкой. Между стеблями крапивы и репейников виднелись алые шляпки мухоморов. Они тоже были опущены в корзину.

На темнеющем небосклоне уже взошла луна. Неумолчно звенел хор ночных цикад. Около свежей могилки ребенка Анриетты Леже, умершего через несколько часов после появления на свет, старуха снова остановилась. «Хорошо сработала Верье-повитуха…» Из тени ограды выступили люди с лопатами, старуха молча указала костлявым пальцем на могильный холмик.

Вечером в покосившемся домишке на городской окраине около кипящего котла собрались пятеро. Лица их трудно было рассмотреть при свете едва тлеющей лучины и огня из печи. Бурая смесь то бугрилась огромными волдырями, то вскипала зеленоватой пеной. Старуха долила в котел прозрачное масло с темной закопченной сковороды. Варево заклубилось розоватым паром и загустело. Остудив зловонную мешанину, собравшиеся, раздевшись, начали втирать её в кожу.

Дальнейшее, записанное нетвёрдой рукой престарелого монаха, отца Алоизия, обрывками сохранилось в городской летописи, Смерть, свидетельствовал старик, как бледный всадник Апокалипсиса, казалось, вырвалась из ада. Городишко Шаду накрыла волна ужаса, кварталы заполыхали, целые семьи находили зверски убитыми в постелях в дочиста ограбленных домах. Никто не понимал, откуда пришла беда, лишь однажды в дыму пожарища была замечена тень согбенной старухи с кривой клюкой. Несколько перепуганных горожан утверждали, что перед пожарами по ночным улицам проносились пятеро волков, но их словам мало кто поверил. Всё, что сумели горожане – послать сына кузнеца в соседний город к епископу с мольбой о помощи.

Его преосвященство услышал вопль шадуанцев. В город прибыл небольшой отряд инквизиции во главе с человеком с отрешенными глазами цвета цикория, все время ходившим в одной и той же ветхой доминиканской рясе и откликавшимся на имя Рафаил. Пятеро обезумевших горожан были схвачены и водворены в тюрьму, старуха тоже задержана. В её доме нашли закопанными под порогом несколько детских скелетов, а горшки в чулане были заполнены зловонными смесями ядовитых трав да засушенными трупиками жаб и летучих мышей.

Из пятерых арестантов, бесновавшихся в камере всю ночь, троих наутро нашли мёртвыми. Двое сошли с ума. Старуху городской суд приговорил к сожжению.

Весь городок собрался на площади. Доминиканец торопил палача и призывал народ молиться о милости Божьей к несчастной, презревшей безграничность милосердия Божьего и отвернувшейся от креста Господня. Привязанная к столбу старуха молчала, угрюмыми тусклыми глазами озирая безмолвствующую толпу.

Пламя уже охватило поленницу, когда на площади появился человек лет сорока в чёрном плаще. В толпе зашептались: уж очень незнакомец резкими чертами – изломанными бровями над сумрачными веждами да крючковатым носом – походил на дьявола. На миг доминиканец и человек в плаще встретились глазами, и в это мгновение раздался утробный вой старухи, а налетевший невесть откуда порыв ветра разметал искры пламени по всей площади. Попадая на лица и руки собравшихся горожан, прожигая ткань одежды, они опаляли кожу. В суматохе никто не заметил, куда пропал похожий на чёрта незнакомец. Исчез и инквизитор со своим отрядом.

Монах Алоизий на полях рукописи отметил, что со смертью старухи бесчинства прекратились. Но отметины от ожогов не исчезли, оставшись на лицах и телах некоторых горожан тёмными пятнами. Одинаковой и весьма странной формы, напоминавшей маленькую подкову.

Триста пятьдесят лет спустя. Август 1882 года.

Эфронимус, высокий сумрачный брюнет лет сорока, молча сидел в кресле у камина с бокалом в руках, глядя сквозь хрусталь на закат. Бесформенная хламида из струящегося серого шелка почти скрывала его скелетообразную худобу. В глазах под густыми, словно переломанными пополам бровями застыли бесстрастие и скука.

С жаровни у камина струился тяжёлый аромат сандала, пачулей и ванили. Сгущались сумерки. Эфронимус лениво взглянул на фитиль, и свеча вспыхнула.

Откуда-то вдруг пахнуло ладаном – смесью стакти, ониха, халвана душистого и чистого ливана, потом проступил бальзамический аромат смолы элеми и даммара, свежий, терпкий, лимонный. Эфронимус брезгливо сморщился, отставил бокал и повернул голову к двери. Там, словно соткавшись из вечернего тумана, возник человек в ветхой монашеской рясе. За плечами незнакомца сияли очертания огромных белых крыльев – но через мгновение они растаяли. Его светлые, не то пепельные, не то седые волосы мягко обрамляли лицо с высоким лбом и фиалковыми глазами. Гость безмятежно окинул взглядом хозяина, медленно поднявшегося ему навстречу.

– Вот и вы, Рафаил. – Они на мгновение замерли друг напротив друга, но ни рукопожатия, ни кивка, ни объятия не последовало. Повинуясь приглашающему жесту Эфронимуса, прибывший опустился на малахитовую скамью. В позах и жестах гостя и хозяина не было явной враждебности, но и симпатии не замечалось ни малейшей. – Ну, что, начнём? Я собрал всех. В Меровинге. Их тринадцать. Впрочем, вы и сами знаете.

Гость его, в своей старой рясе казавшийся монахом-анахоретом, устало пожал плечами.

– Не понимаю вас, Эфронимус, – голос Рафаила был тихим и незлобивым. – Спасать людские души демону смерти несвойственно, а чтобы уничтожить этих несчастных, вам нет нужды собирать их вместе. Чего вы хотите? Позабавиться? И почему непременно в Меровинге?

– Их число за века уменьшилось, вы заметили, да? – словно не слыша, спросил Эфронимус. Рафаил молча кивнул. – В веках я внимательно наблюдал за отмеченными моей печатью. Скажу прямо, народец оказался хилый. Сколько их поумирало в детстве, сколькие не давали потомства, кончали с собой, сходили с ума! Но эта чёртова дюжина, вы сами понимаете, поросль особая: последыши, появившиеся на скрещениях проклятых родов, о чём я позаботился. Их отцы и матери – слуги сатаны и демонопоклонники, колдуны и маги, чернокнижники и некроманты. Детишки – истинные выродки! Их демоническая мощь огромна. Вместе они могли бы…

Эфронимуса прервал мягкий, негромкий смех Рафаила. Тот откинулся в кресле и смеялся, покачивая головой. Его белокурые волосы рассыпались по плечам, и Рафаил привычным жестом отбросил их за спину.

– Не смешите, Эфронимус, – он всё еще улыбался. – Сила дьявола была бы непомерна, обладай его адепты умением смирять гордыню и ладить между собой. Но, смирившись – хотя бы друг перед другом, они уже не будут адептами дьявола. Они не объединимы. В принципе.

Эфронимус не оспорил его суждение.

– Да, они попытаются перегрызть друг другу глотки. Но ведь будут и другие варианты.

– Безусловно, но чего вы добиваетесь?

– Помните ведьму из Шаду, Рафаил? – Эфронимус наклонился к Рафаилу, но тут же отпрянул от исходящего от того запаха ладана. – Вы говорили тогда о милосердии Божьем к падшим, помните? – Рафаил снова молча кивнул. – Ни вы, ни я не распоряжаемся Его милосердием, но вы сказали о безграничности его. Оно распространяется и на этих мерзавцев, не правда ли?

Рафаил ещё раз несколько утомлённо кивнул. Да, конечно. Эфронимус с насмешкой взглянул на него. Голос его, глубокий и резкий, звучал под сводами кельи как вороний грай.

– Я замечал, кстати, что вы не оставляли их без внимания. Стоило мне осиротить одного, чтобы препроводить его в приют…

– …к вашему негодяю и растлителю Ленажу… – кивая, подхватил Рафаил.

– Да-да… как вы утянули его у меня из-под носа к своему упрямому и тупому ортодоксу Максимилиану. Как будто это что-то решало! И, заметьте, дорогой Рафаил, – неожиданно ухмыльнулся Эфронимус, – народец-то пообветшал. Как припомню ваших Бонавентуру, Аквино, Алигьери, Империали! Я не люблю людей, но эти подлинно были Люди, приходится признать. Нынешняя же поросль ничтожна. Просто ничтожна. Однако вы пытаетесь бороться и за неё. Я замечал, вы не сидели сложа руки и, едва я проявлял заботу о ком-нибудь из наших нынешних подопечных, норовили вмешаться.

– Если о них «проявляли заботу» вы, то почему этого не должен был делать я? – кротко возразил его собеседник.

– Так вот, – снова, словно не расслышав, продолжал Эфронимус, – каждый из них обладает особым чёрным даром, свойственным только ему. На каждом из них – печать дьявола, и с каждым из них, как вы утверждаете, милость Божья. И каждый – свободен, ну, то есть, он человек, – презрительно усмехнулся Эфронимус. – Разве не великолепное развлечение – наблюдать за ними? Вмешиваться не будем, однако проследить, так сказать, выследить глубину… Вы же третий в иерархии архангельской, как я понимаю? Или второй? Ваш ранг позволяет это?

Рафаил вздохнул, пожал плечами и промолчал.

– Заключим пари? – продолжил Эфронимус, – я ставлю на то, что все они – погибшие души.

Рафаил покачал головой и улыбнулся.

– Каждый свободен спастись.

– Вы в этом уверены? – глаза демона смерти блеснули.

– Уверенность – это по вашей части, Эфронимус.

Часть 1
СЕНТЯБРЬСКОЕ ПОЛНОЛУНИЕ

Глава 1
Замок Меровинг. Чертова дюжина

При виде сети стрельчатых окон

Душой я как бы к небу вознесён.

– И. В. Гёте, «Фауст»

Эммануэль Ригель не знал своего происхождения. Ребенком он смутно запомнил громыхающую повозку, старуху, утешающее гладящую его по плечу и что-то настойчиво и бормочущую на языке, которого он не понимал. Потом был маленький домик на юге Франции, в Буш-дю-Роне, неподалеку от Марселя, а спустя ещё год, когда он едва-едва стал понимать французский – в памяти мелькали разверстая могила и седовласый священник, что-то нараспев скорбно читающий на ещё одном непонятном ему языке.

Именно он, аббат Максимилиан, сжалился над ним, семилетним, и поселил сироту после смерти его бабки у себя в доме при церкви. Поддавшись первому порыву жалости к перепуганному ребёнку, священник наутро сам испугался последствий столь необдуманного шага. Что он наделал? Он стар, а мальчишка может оказаться неуправляемым.

Однако первая неделя пребывания малыша Ману в доме не подтвердила опасений аббата. Мальчик отличался кротким нравом, чистым сердцем и удивительной тягой ко всему таинственному и запредельному. Изумившись этой склонности своего питомца, аббат всё же сумел направить её к тому единственному запредельному, которому служил сам. При этом преподав малышу евангельские истины, он не затруднял юного Ригеля их повторением, но его ежедневные жертвенные труды для паствы учили Эммануэля лучше всяких слов. Мальчик министрировал на мессах, вёл приходские книги, легко научился играть на скрипке и веселил старика вечерами старинными мелодиями.

Теперь аббат уже не понимал, как раньше обходился без него.

При этом священник, занятый делами прихода и молитвенными бдениями, не обратил особого внимания на одно незначительное, но весьма диковинное обстоятельство. Его старый облезлый кот Корасон, давно уже переставший ловить мышей и часами без движения лежавший на солнцепёке, с появлением в доме малыша Эммануэля неожиданно залоснился блестящей полосатой шёрсткой, засверкал зазеленевшими глазами и вновь стал грозой всех церковных крыс. Кухарка священника ничего не понимала. Ведь кот появился в доме в тот самый год, когда женился её старший сын, а было это, без малого, восемнадцать лет назад.

Чудеса…

В год своего семнадцатилетия Эммануэль неожиданно получил письмо, уведомлявшее, что он зачислен на первый курс университета Меровинг, и его обучение полностью оплачено. Аббат был изумлён – учёба в Меровинге стоила баснословно дорого. Кто и когда записал его приёмного сына туда, где обучаются только отпрыски аристократических родов и дети нуворишей? Кто оплатил обучение? К несчастью, он не успел расспросить покойную бабку Ману о его родне, но, как бы то ни было, письмо решало многие проблемы. Аббат перестал молить Господа о продлении своих дней, ибо будущее юноши было определено. Смерть отца Максимилиана стала для юного Эммануэля первой до конца прочувствованной и весьма болезненной утратой. Он потерял отца.

В Меровинг он приехал первым, ибо не хотел оставаться в опустевшем доме, и искренне подивился великолепию замка, полностью разделив удивление отца Максимилиана. Как мог он, сирота, оказаться в подобном месте? Бойницы старого донжона напоминали о былых рыцарских сражениях и осадах, высокие готические окна устремлялись в небеса перекрытиями арок, а увитые диким виноградом выступы крохотных балкончиков пленяли причудливостью барокко. Меровинг столь часто перестраивался, что архитектурные фантазии веков, наслоившись друг на друга, сообщили ему вид Венсенского замка, оплетённого алансонскими кружевами.

Вскоре на брусчатке внутреннего двора послышались стук копыт и скрип рессор. В ворота въезжали кареты и ландо, и Ригель мысленно сжался, заметив дорогие кованые сундуки на запятках и обилие слуг в алых и синих ливреях. Тут на массивном мраморном лестничном пролёте появился высокий худой брюнет лет сорока, в лице которого при желании можно было найти сходство как с Эразмом Роттердамским, так и с Джироламо Савонаролой. Он легко, совсем по-юношески, сбежал по ступеням и приблизился к группе молодых людей и девушек, только что покинувших экипажи и толпящихся у Конюшенного двора. Подошедшего разглядывали несколько испуганно, морщась ещё и от его необычного голоса, грудного, глубокого, сильно резонирующего под сводами портала.

– Я – Эфраим Вил, ваш куратор, господа. Я запишу ваши имена и провожу в комнаты.

Эммануэль, записавшись первым, внимательно разглядывал прибывающих, и не мог не выделись среди девушек белокурую красавицу-итальянку, назвавшуюся Эстеллой ди Фьезоле. Но, заметив, что девица тоже смотрит на него, поспешил, смутившись, отвести глаза, ибо несколько боялся женщин.

Тут к куратору подошли двое англичан – юноша и девушка, с явно выраженным фамильным и пугающим сходством. И лица не обманули: приехавшие оказались братом и сестрой. Куратор записал их имена «Бенедикт и Хелла Митгарт». Девица прошла вблизи Эммануэля, и он, вглядевшись в неё, почувствовал, как заледенел. Корявый бесформенный нос Хеллы Митгарт уныло нависал над корытообразным квадратным ртом, а по обе стороны от носа были близко посажены маленькие глаза, причём один был на треть дюйма ниже другого! Ригель поёжился. Девица была наделена столь завораживающим уродством, что внушала не отвращение и не жалость, а суеверный ужас.

Но вскоре тяжёлое впечатление от уродства несчастной девушки перебил приехавший в дорогом экипаже француз. Стоявшие поодаль молодые бурши презрительно зашептали, что этаких красавчиков у них зовут «сахарными леденцами», а Эммануэлю белокурый голубоглазый юноша показался ангелоподобным. Ригель подошёл ближе и услышал, что красавца зовут Морисом де Невером. Имя ему тоже понравилось и сразу запомнилось.

Остальных он как-то не выделил из толпы, да и стыдился разглядывать, однако тут из кареты, запряжённой четверней, приехавшей, тем не менее, позже всех остальных, вышли рыжеволосая зеленоглазая наяда в весьма пикантном платье, вырез которого вызвал двусмысленный шёпоток среди молодых людей, и невысокий большеглазый юноша с чертами, выдававшими еврейское происхождение. Девица бросала на юношу странные взгляды, раздражённые и пренебрежительные, он же явно не хотел замечать их и даже не потрудился подать девушке руку, когда та покидала экипаж. В блокноте куратора появились два последних имени – «Лили фон Нирах и Гиллель Хамал». Ригель отметил, как при взгляде на молодого иудея презрительно выпятилась нижняя губа молодого атлетически сложенного немца-бурша, уподобляя его представителям габсбургской династии, сам же Эммануэль обратил почему-то внимание на то, что сукно фрака Хамала – запредельно дорогое, а пошив – просто бесподобен.

Между тем, записав всех приехавших и педантично пересчитав все тринадцать имён, Эфраим Вил коротко сообщил, что первокурсникам гуманитарного факультета Меровинга по традиции жить предстоит в Северном крыле замка. Через год они будут переведены в центральное здание, к студентам старших курсов. Голос куратора прозвучал под стрельчатыми сводами очень отчётливо и как-то зловеще, словно в предутренней тишине каркал ворон. Некоторым показалось, что вдруг стало холоднее, но они приписали это впечатление кто – морскому бризу, а кто – извечной сырости старых замков. Напоследок Вил ещё раз высокомерно оглядел собравшихся, и мрачно, словно через силу, изрёк, что Меровинг – частное, аристократическое и весьма привилегированное учебное заведение, о чём им всем надлежит помнить.

Столпившиеся студенты исподлобья рассматривали друг друга, чувствовали себя неловко и торопили слуг поскорее разместиться в комнатах. Никто никого не запомнил, лишь юноши восторженно оглядывали белокурую итальянку, хорошенькую, как картинка, да девушки искоса бросали осторожные взгляды на красавца Мориса де Невера.

Впрочем, на него был устремлены не только женские взоры. Бледный полноватый блондин, кажется, немец, о лице которого нечего было сказать, ибо если оно чем и выделялось, то именно безликостью, тоже, как заметил Ригель, заворожено пожирал глазами безукоризненную красоту молодого француза. В свою очередь, на самом толстом немце неожиданно остановился взгляд большеглазого Хамала. Продолжалось это несколько минут, после чего лицо еврея вдруг исказила лёгкая гримаса брезгливого отвращения. Ригель не понял эту пантомиму, но на сердце его почему-то потяжелело.

Хамал же, гадливо передёрнув плечами, поднял свой небольшой саквояж кордовской кожи, что-то сказал кучеру, из чего Эммануэль понял, что запряжённый четверней экипаж принадлежал именно Хамалу, потом высокомерно кивнул слугам, нёсшим сундуки, и, не оглядываясь, двинулся вверх по лестнице в Северное крыло.

За Хамалом последовала Хелла Митгарт, светловолосая англичанка, чьё уродство столь заворожило Эммануэля. Её сундук занёс в замок брат, грубоватый увалень с топорным лицом. Один из буршей решил было помочь рыжеволосой Лили фон Нирах, но она предпочла опереться на руку того, кто с таким презрением смотрел на Хамала, и мелодично затараторила по-немецки, что у неё родня в Австрии, ведь он оттуда, не правда ли? Он Август фон Мормо, да? Кажется, его дядя, Адольф фон Мормо, если ей не изменяет память, был министром юстиции? Бурш кивнул и, запустив глаза в декольте фройляйн Лили, похотливо улыбнулся.

В итоге девицы устроились в просторном зале на третьем этаже. Итальянка Эстелла ди Фьезоле оказалась вместе с англичанкой Сибил Утгарт и немкой Лили фон Нирах в больших апартаментах, где у каждой из девиц была своя спальня. Две другие англичанки, Эрна Патолс и Хелла Митгарт, поселились отдельно – каждая в разных концах коридора, – в уютных номерах с одной спальней и небольшой гостиной.

Молодым людям коридорный показал их комнаты на втором этаже – первого и второго класса. Наиболее состоятельные из студентов – ими оказались немцы Фенриц фон Нергал и Август фон Мормо, швейцарец Сиррах Риммон и француз Морис де Невер – расположились в апартаментах, выходящих окнами на побережье, состоящих из гостиной и двух спален, одну из которых обычно делали кабинетом. Испанец Ригель, англичанин Бенедикт Митгарт и тот толстяк, что восторженно оглядывал де Невера, оказавшийся уроженцем Вены Генрихом Виллигутом, поселились в номерах поскромнее, в которых были только спальня и гостиная. Такой же выбор сделал и Гиллель Хамал, предпочтя небольшую угловую комнату в два окна с видом на приморские скалы. Он не любил море.

* * *

После расселения все студенты предпочли уединиться в своих комнатах: расставляли сундуки и распаковывали вещи. И не удивительно, что никто из прибывших не видел, как на крохотном балкончике третьего этажа, возле кабинета декана, появились две тёмные фигуры, тонувшие в наступающих сумерках. В одном из них легко узнавался куратор гуманитарного факультета Эфраим Вил. Его голос звучал сейчас излишне манерно, даже жеманно, он явно паясничал.

– Не знаю как вам, Рафаил, а мне они не понравились, – заявил он напрямик. – Дурная эпоха стандартных фраков и сюртуков, одинаковых шейных платков и ботинок – как это нивелирует, как убивает личностное начало, не правда ли? Все неразличимо похожи, натура загнана в шаблон, в трафарет! Признаюсь, мне были по душе времена медичейские, борджиевские, фарнезийские – вот где человек раскрывался-то! Помните Ферранте Неаполитанского? Титан! Пировал с мумиями своих собственноручно засоленных врагов в склепе под замком, напевая дивные ариозо!

Собеседник куратора кивнул, подтверждая сказанное, но не согласился с фиглярствующим Вилом.

– Ну, пел-то, положим, плохо, Эфронимус. Ни слуха, ни голоса.

Нос куратора сморщился.

– Не придирайтесь к мелочам, Рафаил. Это были гиганты мерзости, исполины страсти! А что ныне? Впрочем, может, я утрирую? Это просто горечь завышенных ожиданий, сам виноват. Я ждал большего. Этот, читающий мысли, ох… бедняжка. Он трусоват и когда осмотрится, хо-хо-хо, – куратор хохотнул, не договорив, – а вот вампир и вервольф просто душки. И девочки недурны! Истинные ведьмы. А ваш выкормыш, признаюсь, совсем серенький. Боюсь, когда упырь с волкодлаком развернутся – ему несдобровать.

– Ждать от них добра было бы непростительной наивностью, Эфронимус, – миролюбиво согласился Рафаил.

В расплывшихся тучах появился месяц и жёлтой лимонной долькой завис над замком. Внизу в траве звенели цикады, а воздух поминутно разрезали шуршащие крылья и острый писк нетопырей.

Куратор усмехнулся.

– Так сколько отведём на партию? К декабрю управимся? Или потянем до весны? Ведь погост романтичней в дни цветения жасмина… Если честно, самому торопиться не хочется – ребятишки всё же забавны.

– Вы правы, Эфронимус, – тон Рафаила не изменился, – не будем торопиться.

* * *

Меровинг и вправду оказался весьма элитарным заведением, преобразованным полвека назад в университет из иезуитского колледжа. На четырёх его факультетах обучалось менее ста человек, и огромный замок всегда выглядел безлюдным. Студенты первого курса занимали два этажа в Северном корпусе, отгороженном от остальных корпусов Конюшенным двором и бронзовой оградой с литым гербом древней королевской фамилии.

Первые, не очень-то приятные впечатления Эммануэля от Меровинга сменились вдруг щемящим томлением потаённой радости, когда он, помогая вносить сундуки в спальни, подняв глаза, встретился взглядом с Сибил Утгарт, бледной миловидной англичанкой, которую он не заметил внизу. Она проронила: «Благодарю» и отвернулась. Мягкая и строгая красота девушки заворожила и околдовала его.

Но последующие дни ничем не порадовали: на факультете Ригель сразу пришёлся не ко двору. Он не мог назвать никого из своих титулованных предков, а здесь, среди отпрысков знатных фамилий, это было равносильно колотушке прокажённого. Он отдалился от всех и старался держаться в тени, но и это не помогало. Его сокурсники-аристократы избрали его, Генриха Виллигута и еврея Гиллеля Хамала мишенью для постоянных насмешек, однако Виллигуту удалось быстро заручиться покровительством куратора, Хамалу – декана, и лишь Эммануэль был беззащитен.

В тот вечер Ригель после занятий стоял в замковой нише, кутаясь в свою ветхую мантию, и думал о Сибил. Грубый окрик вывел его из задумчивости. Мормо и Нергал. За их спинами маячил Сиррах Риммон. Ригель заметил, что они, как на подбор гренадерского роста и сложения, как-то очень быстро сошлись и стали друзьями.

«Эй, замарашка, опять витаешь в облаках?» Эммануэль почувствовал сильный толчок в плечо. Он понимал своё бессилие. Нергал был силён, как медведь, а вместе с Мормо и Риммоном мог просто забить его до смерти. Любая попытка защититься только озлобляла и разжигала их, и стоя под градом ударов в разорванной мантии, он больше всего боялся, как бы случайно не появилась Сибил. От резкого удара по лицу, задевшего висок, в его глазах потемнело. Он медленно сполз по стене вниз.

…Очнулся Эммануэль в ванной. Чья-то рука осторожно тёрла его плечи, стараясь не задевать ссадины. Вскинув голову, отчего всё тело пронзила резкая боль, он онемел. Над ним склонился Морис де Невер, «arbiter elegantiarum», законодатель мод факультета, неизменный любимец профессоров и кумир девиц. Ригель иногда на лекциях любовался его безупречной красотой, но за всё время учёбы – уже две недели – не перемолвился с ним ни словом.

– Можешь сам подняться? – Невер снял с вешалки огромное полотенце.

– Да, конечно, – стараясь, чтобы лицо не перекосило болью, Эммануэль осторожно ухватился за края ванной и встал. Морис накинул на его плечи полотенце и, легко приподняв, словно ростовую куклу, опустил на пол, подал тапки и медленно повёл к себе.

В его гостиной полыхал камин, было тепло и уютно.

– Ты извини, но тебе придётся надеть это. Твоя одежда изорвана в клочья, – Невер протянул Ригелю белую шёлковую рубашку, чёрные панталоны, сюртук и бархатную мантию, отороченную мягким мехом лесной куницы.

Таких вещей у Эммануэля не было отродясь.

– Но я… Я не могу… – он совсем растерялся.

– Не можешь ты – ходить голым по замку. – Морис улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. Его мягкий баритон был ласков и мелодичен. – Ты шокируешь дам и подорвёшь в Меровинге устои нравственности. И не трудись возвращать мне это, слышишь? Одевайся, – Невер поднялся и, чтобы не смущать Эммануэля, подбросил в камин несколько сосновых поленьев и принялся ворошить их кочергой.

Эммануэль, преодолев оцепенение, начал лихорадочно натягивать на себя одежду, с третьего раза попадая в рукава. Ему казалось, что эти дорогие вещи сделают его смешным, но выбора-то и вправду, не было. Торопливо одевшись, он набросил на плечи гаун, ибо, пока они миновали коридор, успел замёрзнуть.

Бросив мельком взгляд в зеркало, подивился: он выглядел не смешно, а стал похож на молодого Игнатия Лойолу.

Обернувшись к нему, замер в немом изумлении Невер. Произошло что-то необыкновенное. Роскошный бархат мантии сразу подчеркнул рафинированную хрупкость и аристократичность юноши, белое кружево манжет обрисовало удивительную утончённость его бледных пальцев, проступил и абрис патрицианского лица, вырезанного с классической строгостью. Эммануэль напомнил Морису эль-грековских идальго.

Невер любил и умел нравиться, но сейчас вдруг сам ощутил прилив тёплой симпатии к этому странному существу со лбом философа и экстатическими глазами святого. Ему понравились его смиренная кротость, застенчивость и благородная сдержанность.

Вечером, после лекций, Морис навестил Эммануэля, и беседа о поэзии неожиданно увлекла обоих, обнаружив общность их вкусов. Им обоим нравился Готье и казался неприемлемым Бодлер, Морис восхищался Рембо, и Эммануэль, хоть и полагал, что некоторые его стихи безнравственны, не мог не отдать должного его завораживающему таланту. Кое в чём их оценки разнились, но сопоставление суждений было для обоих не менее занимательным. Невера заинтересовала глубина и странная для него ортодоксальность суждений его нового друга, а Ригелю, вообще не привыкшему к дружескому вниманию, очень импонировала явная симпатия человека, привлекавшего к себе всеобщее внимание. Ему казалось непостижимой причина такого интереса к себе.

Вскоре они сблизились настолько, что стали неразлучны.

При этом Ригель не знал – и никогда не узнал – о встрече его нового друга с господами Нергалом и Мормо, имевшей место на следующий вечер после того, как Морис нашёл Эммануэля в галерее без чувств. Никогда об этом никому не рассказывали и Фенриц с Августом. Только переглядывались, пожимая плечами.

Мсье де Невер тоном удручающе спокойным и даже несколько скучающим заметил господам, что он будет весьма огорчён, если они ещё раз позволят себе задеть Ригеля. Неприятнейшая в этом случае выйдет история. Фенриц Нергал, рослый бурш с желтоватыми глазами и пепельной вихрастой шевелюрой, и Август фон Мормо, с наглым выражением умного лица и чёрным родимым пятном возле алого рта, переглянулись. Дерзость француза была слишком необычной, чтобы не насторожить их. Желая сохранить лицо, Мормо заметил Морису, что их несколько изумляет подобная наглость.

Мсье де Невер высказал надежду, что ему не придётся демонстрировать господам своё фамильное оружие. Немцы переглянулись вторично. Нергал оторопел. Этот франт мнит, что он справится с ними обоими? Мормо же внимательно посмотрел в глаза французу. Что-то изумило его. Подобное мужество завораживало и настораживало, заставляя предполагать, что перед ними либо безумный, либо…

Тут мысли обоих остановились, и они переглянулись в третий раз. Оба пожали плечами, и с тех пор Ригеля оставили в покое, а Нергал к тому же ещё и откровенно заинтересовался Морисом.

Почему? Объяснить это непросто, но если у читателя хватило терпения дочитать эту главу, его терпение будет вознаграждено, и он узнает о некоторых странностях, с ранней юности присущих двум студентам Меровинга, выходцам из Германии, а это, в свою очередь, разъяснит, почему немцы, несмотря на нрав истых буршей, не подняли перчатку, брошенную французом.

Глава 2
Судьбы проклятых

«Будь самим собой» – самое худшее, что можно посоветовать некоторым людям.

– Том Массон

В пятнадцать лет от роду Фенриц фон Нергал стал наследником состояния предков в Аппенцелле, близ Херизау, и в короткий срок успел обрюхатить всех служанок в своём поместье, не пропустив ни одной смазливой садовницы и кухарки. Любовные шашни занимали все его время.

Но пару лет спустя ему это надоело. Теперь он чаще просиживал ночи напролёт среди пыльных фолиантов отцовской библиотеки. Новый чарующий мир открылся ему, мир колдовства и магии, мир, в котором проявлялась удивительная система соотношений, где всё восхитительно перекликалось, отображая в своём устройстве гармонию космоса. Загадочная герметическая философема – «что вверху, то и внизу» – заворожила его. Фенриц упивался уподоблениями и переживал видения как реальность, сублимировал ферменты, соли и щёлочи, киноварь и сулему, смешивал ртуть с металлами и искал опус магнум.

Убогий утилитаризм – мыслить, что истинно только то, что доказуемо. Его увлекало погружение в полуночные мнимости, в те лабиринты чёрных искусств, откуда нет, и не может быть выхода. Поиск знаний, заключённых в символах, непостижимых для профанов, привёл его к тому, кто являлся Князем этого мира, и Нергал постепенно втянулся в тёмные дьявольские ритуалы. Но упражняясь в мистических искусствах, он не достигал искомого и, промучившись в бесплодных поисках несколько лет, был близок к отчаянию.

Но вот однажды, злобно беснуясь от очередной неудачи, Нергал ошибся в путаном заклинании. Из пыльного венецианского зеркала на него взглянуло его собственное искажённое лицо, внезапно принявшее облик его отца, затем промелькнуло нечто неясное, туманно мутирующее в серую волчью морду. Он помертвел и резко встряхнул головой. Зеркало лениво отразило его перепуганную физиономию.

Он растерялся. Что это было, чёрт возьми?

Произнесённого заклинания Фенриц не помнил. Упустить такое! Подумав, сколь много мог бы извлечь из этого облика, Нергал почувствовал, как на него стремительно накатывает новая волна бешеной злости. В отчаянии он попытался снова произнести формулу – скорее по памяти, нежели по истёртой странице пыльного трухлявого фолианта.

И мутация послушно повторилась! Его руки и ноги превратились в серые лапы, скребущие когтями по дощатому полу, глаза загорелись жёлтым огнём, в зеркально поверхности отразился огромный бурый волк, ростом почти с телёнка. Разума Нергал не утратил, и без труда вернул себе первоначальный облик, повторив заклинание про себя в обратном порядке слов. Это было нечто до такой степени странное, что Фенриц отказался от всяких попыток объяснить себе произошедшую трансмутацию, но формулу заклятия торопливо нацарапал гвоздём на камне стены. Впрочем – в этом, как оказалось, не было никакой нужды, ибо она мгновенно огненным клеймом намертво впечаталась в его память.

Но, увы: не все опыты удавались. Фенриц был умён и упорен, и вскоре понял, что возможность превращения таится где-то в пределах нескольких дней: мутации удавались только при полной луне, в остальное время он был бессилен. Но и имеющееся было недурно.

Он использовал обнаруженный дар только однажды – убив егеря своего соседа, неосторожно отправившегося поохотиться в полнолуние. Испытанный при этом восторг от своей безнаказанности, упоение дьявольской мощью и вкус крови опьянили его. Все постельные удовольствия и похотливые бордельные похождения не шли ни в какое сравнение с этим новым наслаждением! Пусть лишь однажды в месяц, но зато со смаком!

…Прибыв в Меровинг, Фенриц неожиданно обрёл понимающего собеседника в лице Августа фон Мормо, наследника старого австрийского аристократического рода, поселившегося рядом с ним в роскошных апартаментах.

Мормо обладал приятными чертами лица, несколько испорченными родимым пятном на скуле, а так ничем особенным не выделялся. Разве что с детства его отличали странные приступы отчаяния, настигавшие беднягу без всякого внешнего повода. Необъяснимое томительное беспокойство годами снедало его, становясь особенно нестерпимым в полнолуние. Осознал Август себя в полноте абсолютно случайно, наткнувшись в подвале своего замка в штабеле снятых со стен старых картин на полотно, изображавшее девушку, умиравшую от укуса вампира. Мормо вздрогнул, ощутив ледяной ток крови в своих жилах.

У вампира было его лицо.

С того времени Мормо стал ровнее и спокойнее, полюбил сырость затхлых подземелий, куда слугам доступ был заказан, и никто, кроме него, не знал тайн этих склепов, где временами раздавались леденящие души челяди звуки. Впрочем, и челяди-то становилось с каждым годом всё меньше. Сам Мормо с каждой новой жертвой телесно ощущал в себе всё умножающуюся мощь – силу мышц, силу своего воздействия на окружающих, силу возможностей углубившегося ума. Столь же быстро, но менее ощутимо, менялись его вкусы, грубели ощущения. Жуир и циник, он становился колдуном-мизантропом. Теперь только искажённое и извращённое восхищало его. Он стремился к немыслимому и желал невообразимого. Естественные раздражители перестали возбуждать его. Август жаждал познания сокровенных тайн природы и всеобщего преклонения, власти над миром и бессмертия.

Нергала он выделил из массы сокурсников сразу – и интуитивным чутьём, и осмысленным влечением к себе подобному. И не ошибся. Нергал ничуть не обманул его ожиданий, а в чем-то даже и превзошёл их. Сходство натур и единство устремлений мгновенно породили понимание, понимание же вызвало симпатию.

Фенриц со знанием дела рассказал Августу об изученных им магических заклинаниях, оставшихся ещё от деда.

– Милком Нергал был признанным авторитетом в своей области, – внимательно выслушав, с любезной улыбкой проронил Мормо.

Коротко, но основательно Фенриц поведал и о своём интересе к сатанинским службам, проводимым аббатом Ботру, не скрыл и своей склонности к инфернальным учениям. В ответ Мормо продекларировал глубокое уважение – как к демоническим ритуалам Ботру, так и люциферианской церкви, не вдаваясь в мелкие демонологические частности и второстепенные литургические формальности. Великий принцип – «что вверху, то и внизу» – вот основа понимания истины. «Он встретил единомышленника и весьма рад этому», с улыбкой отметил он в заключение беседы.

Этикет этикетом, но от Нергала не укрылся ни цвет губ Мормо, ни странности строения его зубов и ногтей. В свою очередь, Мормо отметил потаённый жёлтый цвет глаз и необычную форму ушей своего собеседника, и сделал из этого выводы, весьма недалёкие от истины. Но причём тут внешность? Ведь главное-то – душа!

Вампир и оборотень понравились друг другу.

Через несколько дней они прониклись полным взаимным доверием, и Нергал узнал о несколько странном рационе питания его нового товарища. Шокирован не был: Фенриц тоже любил кровь, хотя его меню было куда разнообразней и богаче: он и от свеженького мясца никогда не отказывался. Мормо деликатно пожаловался на сложности: пытаться полакомиться в Меровинге – безумие, здесь торчать ещё три года. Но три года поститься? Нергал успокоил друга – ворота замка никто не закрывает. Он будет охотиться – и если Август согласится разделить с ним трапезу…

Мормо блеснул зелёными глазами. Предложение господина Фенрица фон Нергала говорило о благородстве и щедрости натуры, и его можно было только принять – с восторгом и благодарностью.

* * *

Теперь читателю должна стать понятной осторожность господ Нергала и Мормо в отношении мсье Мориса де Невера. Нергал, когда Невер фактически бросил им вызов, задумался – и прочёл ту же задумчивость в глазах Мормо. Может ли человек обладать столь безрассудной смелостью? Храбрость француза граничила с идиотизмом, но никаких признаков ненормальности Морис де Невер не обнаруживал, был неизменно спокоен, мягок с сокурсниками и галантен с девицами. Стало быть…

Этот вывод Фенриц с Мормо сделали одновременно. Стало быть, красавчик имеет нечто, дающее ему основание дерзить. Но что он может? Глупо было нарываться на неизвестность.

Однако для Фенрица вскоре кое-что неожиданно прояснилось – пусть и не до конца. Дело в том, что оставшиеся до полнолуния дни, когда оба намеревались основательно разговеться, дружки-бурши коротали в небольшом борделе в городишке Шаду, неподалёку от Меровинга.

Блудный дом располагался в полуподвальном помещении, имевшем вход через небольшой бильярдный зал обычного с виду кафешантана под названием «Три фазана». Клиентов здесь знали в лицо, новый посетитель мог войти в общий список лишь по рекомендации члена клуба. Названия у него не было, и потому в ходу были простое наименование «Клуб» или эвфемизм «Фазаны».

Нергал и Мормо почти сразу по прибытии в Меровинг прошли туда по представлению одного из самых известных и весьма пожилых распутников городка, в последнее время переставшего появляться в борделе из-за странной, как утверждали некоторые злопыхатели, «сифилитической гундосости». Клеветники! Надо полагать, просто простудился старичок. За Нергалом и Мормо, спустя неделю после приезда, стали приходить Риммон и Хамал. По приглашению Мормо был и Митгарт.

Заходил и Морис де Невер. Последний, как считал Нергал, неизменно портил весь отдых. Для бордельных барышень он всегда был самым дорогим и желанным гостем, они сбегались толпой и, словно заворожённые, пялились на него, как на диковинку, напрочь забывая обо всех остальных. Нергал морщился и скрипел зубами. Чёртов селадон…

Однако попытка поставить на место красавца, уже поразившего Фенрица противоестественной для разумного человека дерзостью, не имела успеха. Налетев на него, будучи несколько «подшофе», в полутёмном коридоре притона с кулаками, Нергал оказался с невероятной силой отброшенным к стене и, не устояв не ногах, свалился на грязный пол. Вторая попытка закончилась ещё плачевней. Фенриц отлетел к лестнице и, не удержавшись на ступеньках, упал вниз, разбив голову в кровь. Кто бы мог подумать, что этот херувимчик столь силён? Нергал ринулся на него в ярости в третий раз – так бросается волк к глотке жертвы. И тут из глаз Нергала посыпались искры – ему показалось, что он ударился головой о каменную стену.

Что происходит, чёрт возьми? Фенриц недоумевал до такой степени, что перестал и злиться.

По счастью, вскоре все изменилось. Невер стал появляться у «Фазанов» всё реже, а, забежав, торопливо расплачивался, лихорадочно суетился, выбирал, не глядя, первую попавшуюся, потом исчезал. Перестал заходить и Риммон. Что касалось молодого еврея Хамала, то он постепенно тоже становился всё более редким гостем, утверждая, что местные гетеры воняют. При этом почему-то опускал глаза и бледнел. Нергал заметил, что и мадам Бове, бандерша, хозяйка притона, умолкала и переставала раскланиваться с посетителями, когда замечала среди них Гиллеля Хамала, и, наконец, в приватной беседе, подслушанной Фенрицем, попросила его… более её заведение не посещать. Лицо Хамала передёрнулось судорогой, но больше он у «Фазанов» не появлялся.

Девицы волей-неволей начали уделять Фенрицу больше внимания. Довольный этим, Нергал стал галантнее и щедрее и даже иногда, по просьбе барышень, залихватски барабанил по клавишам простуженного пианино, горланя арии из «Травиаты». Как считала мадам Бове, очень даже неплохо.

 
В этой песне – глубокая правда,
Её не принять невозмо-о-жно.
Знай, что все в этом мире ничто-о-жно,
А важно веселье одно!
Лови же счастья миг златой,
Его тяжка утрата,
Промчатся без возврата
Дни жизни молодой.
Любовь не век в душе живёт,
Года не в нашей воле,
Цветок, поблекший в поле,
Опять не зацветё-о-от! —
 

на этом месте темперамент всегда захлёстывал певца, и он, по мнению Клотильды Бове, демонстрировал невероятную красоту и пластичность вокализации вкупе с удивительным изяществом и виртуозным блеском исполнения, – о чём она неизменно с восторгом ему сообщала.

Между тем, девочки немного пискляво, но очень звонко и дружно подхватывали:

 
Ловите ж, ловите ж минуты веселья,
пока их жизнь даёт,
ах!
 

* * *

Бордельные услады при этом никогда не туманили голову господина фон Нергала, и потому весьма скоро он занялся тем, что увлекало его, решив начать практиковать вместе с дружком Мормо в Меровинге высокие сатанинские ритуалы. Эта блестящая идея давала Фенрицу возможность собрать узкий круг единомышленников, кроме того позволяла разобраться в том, что было для него и Мормо загадкой.

Красавец Морис. Встреча в коридоре борделя прибавила Фенрицу пищи для размышлений и породила новые недоумения. Следствием этих недоумений была новая встреча с Морисом де Невером в портале у библиотеки.

После баталии в лупанаре сам Морис делал все, чтобы даже случайно не столкнуться с Нергалом, такое отвращение он в нём вызывал, однако нынешняя встреча в тёмном холле Меровинга, возле книгохранилища, была неслучайной: Фенриц явно поджидал его. Нергал не стал тянуть кота за хвост и пригласил Невера принять участие в неких тайных ритуалах, которые он почему-то называл «тамплиерскими», отличавшихся, насколько понял Морис, не столько сокровенной исторической достоверностью, сколько откровенной разнузданностью.

На первый взгляд, предложение Фенрица звучало заманчиво, но физиономия Нергала была остро неприятна Морису, а, вспомнив, что тот сделал с Эммануэлем, Морис и вовсе почувствовал прилив злого раздражения. Он не хотел ни видеть этого типа, ни знать его. Между тем, не дожидаясь его ответа, Фенриц вложил ему в руки книгу с описанием практикуемых церемоний и, заметив на прощание, что они, подлинные патриции, люди голубой крови, должны отличаться от плебеев высотой духа и пренебрежением к общепринятой морали, откланялся.

Морис долго смотрел ему вслед. Из задумчивости его вывела неожиданно появившаяся в портале Эстелла ди Фьезоле, которую все очень скоро стали называть просто Эстель. Луч сентябрьского солнца играл прядями её белокурых волос, окрашивая их в удивительный золотисто-розовый цвет. Заглянув в вырез её платья, Невер глубоко вздохнул. О, женщина, мой гроб, мой рок…

Его прямой и вожделеющий взгляд смутил и задел её. Она с невысказанным укором жалобно взглянула на него, и неожиданно для самого себя Невер почувствовал себя неловко. Он улыбнулся, – галантно и мягко, словно извиняясь, и низко поклонился. Губы Эстель чуть дрогнули в ответной улыбке. Их немой диалог продолжался считанные мгновения. Глядя вслед удаляющейся девушке, Морис де Невер запретил себе с ней всякие любовные шалости. Он думал об Эстель как о весьма милой крошке и улыбался.

Но, вспомнив о книге, которую всунул ему в руки Нергал, снова помрачнел.

Фолиант Фенрица содержал удручающую смесь самой вздорной глупости с отъявленной мерзостью. Ничего тамплиерского Невер в нём не нашёл. Клубок сатанизма, нимфомании и сатириаза. Читая, Морис временами ощущал необычное и болезненное плотское возбуждение, то и дело сменявшееся отвращением. Иступлённый сумбур вакханалий и неистовство оргий отталкивали не столько его тело, сколько душу. Он не был вульгарен – и не выносил вульгарность. Неброская гармония лунных ночей и летних закатов, трепетные стихотворные строки и мелодичные такты итальянских ариозо волновали его не меньше бело-розовых, лучащихся теплом женских тел. При этом ему казалось омерзительным выставлять напоказ то, что, по его убеждению, должно быть тайной. Тайной спальни и тайной души. Кощунственные, сатанинские пассажи в книге тоже раздражали. Если не веришь в Бога, это ещё не повод кадить дьяволу. Он устал и разнервничался, сам не понимая – почему.

Увидел на трюмо небольшой сафьяновый томик Готье, забытый Эммануэлем. Открыл.

 
Sur une gamme chromatique,
Le sein de perles ruisselant,
La Venus de l ′Adriatique
Sort de l'eau son corps rose et blanc…
Les domes sur l'azur des ondes,
Suivamt la phrase au pur contour,
S'enflent comme des gorges rondes
Que souleve un soupir d'amour.
L' esquif aborde et me depose,
Jetant son amarre au pilier,
Devant une fasade rose,
Sur le marbre d'un escalier…¹
 

Чарующая красота стихов волной омыла его душу. Эммануэль часто читал эти строки. При воспоминании об Эммануэле Морис почувствовал прилив тёплой нежности и одновременно отвращение к себе. Господи, что он делает? С досадой захлопнув толстый фолиант и отбросив его на тахту, де Невер встал и нервно прошёлся по комнате.

На следующий день он вернул книгу Нергалу, сказав, что прочитанное его не увлекло, и отказался посещать их сатанинские сборища. Нергал смерил его злым взглядом, но ничего не сказал. Невер постарался забыть этот неприятный инцидент и сатанинскую книгу, но некоторые строки и сцены из прочитанного глубоко врезались ему в память и часто вспоминались, вызывая саднящее телесное возбуждение.

* * *

Прошли первые недели учёбы. Встречаясь на лекциях и в библиотеке, приезжие стали постепенно запоминать имена и лица друг друга, некоторые делали первые попытки лучше узнать своих сокурсников. Бог весть почему, но особенно настойчивым это желание было у Эрны Патолс, темноволосой англичанки с горделивыми чертами египетской царицы. Вскоре по приезде она зашла к рыжей Лили фон Нирах и, подпирая спиной косяк двери, мерцающими глазами озирая свою сокурсницу, принялась расспрашивать немку о их сокурсниках. Вращавшаяся среди отпрысков самых аристократических семей Европы, Лили была для Эрны, приехавшей из Лондона и не знавшей никого из студентов, неиссякаемым кладезем информации. Лили же о каждом знала хоть что-то – слушок ли, сплетню, разговорчик, а о некоторых располагала и вполне достоверными сведениями. Эрне не очень-то нравилась эта изломанная кривляка, считавшая, что ей равны разве что Гогенцоллерны, но выбирать не приходилось.

– Мормо? Август? – Лили вдела в ухо серёжку, – он родом из Австрии. Его прапрадед сколотил недурное состояние, кое-кто даже считал, что он нашёл философский камень, так вдруг обогатился. Во всяком случае, Августу принадлежат сейчас замок Мормон в Цислейтании, не помню, в Далмации или Галиции, и дом Чемош в Транслейтании, в Венгрии. Или это Хорватия? – она чуть наморщила нос, вспоминая границы. – Впрочем, что за разница? Он считается завидным женихом, хотя…

– Хотя?

– Да кто его знает… – Лили внимательно оглядывала себя в зеркале, пудря нос, – сплетни ходят разные. Представь, в его огромном замке всего трое слуг, и никто с окрестностей туда – ни ногой. А, впрочем, мало ли вздора люди несут…

– А этот, что с ним постоянно… Фенриц Нергал, кажется.

– Фенриц? О, он тоже далеко не нищий. Я слышала о нём. Весёлый малый, гурман и жуир. Кутежи, карты да бордели. В последнее время, говорят, увлёкся наукой. – Лили, припудрив лицо, застегнула на шее замочек бриллиантового колье.

– А кто тот… высокий, чернявый, с носом, как у ворона. Кто он, кстати? Француз?

– Сиррах Риммон? Он, вроде бы, из Швейцарии. Но они пришлые. Там в роду, как я слышала, непонятная история. Вся родня вымерла в одночасье, дом Риммона как скосило. Сиррах – младший, по праву рождения ему светил бы разве что полковничий чин в армии, а теперь в его распоряжении солидный семейный капитал. Он единственный, кто остался в живых. Погибли его отец, брат и несколько слуг. История там тёмная, очень тёмная. Но сам он очень недурён… В нём что-то есть. – Лили плотоядно причмокнула губами и прикрыла веки.

Эрне на мгновение стало как-то не по себе, точно приближалось лёгкое недомогание, и она с досадой подумала, не простудилась ли на коридорном сквозняке? Однако с равнодушным видом продолжала осторожные расспросы, и, казалось, предмет беседы занимает её весьма мало. Лили же болтовня доставляла видимое удовольствие.

– Морис де Невер? Юный Казанова. Очень любит женщин. Когда проездом из Ньевра был в Париже, из борделей, по слухам, не вылезал. Хи! Говорят, его совратила лет в тринадцать камеристка его сестры, а может, наоборот, шельмец сам соблазнил её, кто знает? Во всяком случае, красавчик – тот ещё ловелас. Говорят, что однажды он поспорил в Ньевре с приятелем на бутылку перье, что за один вечер обольстит жену местного судьи, славящуюся добродетелью. И, представь, выиграл, Вальмон чёртов. А его слава дуэлянта? Замечено, кстати, что сам он не слишком-то вспыльчив, никого никогда не вызывал, но на него самого вызовы так и сыплются. Он убил уже дюжину возбуждённых болванов, чьи подружки, сестры и жёны были в восторге от красавца. На нём же самом – ни царапины, а ведь стрелялись с ним и де Перлон, и Валери – прекрасные стрелки. Забавно, да? В последнее время Селадона просто сторониться стали – кому охота на пулю-то нарываться?

– И, конечно, долги? Небось, прокутил уже всё, что было в семье?

– Нет. Его отец почему-то имел право пользоваться только процентами с семейного капитала, а завещано всё было Морису. Кроме того, мать Мориса – она из Шатобрианов – оставила ему немалую сумму. К игре он равнодушен, а бабы ему сами на шею вешаются. Правда, он транжирит деньги на наряды, но при его-то состоянии… Красавчик очень, очень мил. – Лили кокетливо провела щёточкой по бровям, и снова причмокнула алыми губами.

Эрна почему-то опять вздрогнула, ощутив волну непонятой, нервной дрожи, прошедшей от пяток и до макушки. Даже пальцы у неё заледенели. С чего бы? Но всё снова быстро прошло, и она продолжила непринуждённые расспросы:

– А кто этот… как его? На испанца похож или на итальяшку…

– Ригель? – Лили задумалась, потом презрительно сморщила нос. – Декан сказал, что он испанец. Ничего о нём не знаю. И ведёт себя странно. Хотя, кто знает, он так красив, – Лили склонила голову и снова задумалась. В её зелёных глазах что-то блеснуло, и она едва заметно улыбнулась, обнажив мелкие белые зубы, мелькнувшие среди алых губ.

Эрна удивилась, что нищий испанец показался Лили красивым, сама она отнюдь этого не находила, но тут, уже в третий раз, она ощутила необъяснимый трепет, волной прошедший по телу. Уж не простудилась ли она, в самом деле? Почему так знобит?

– Толстого немца, этого, как его… а, Генриха Виллигута, я тоже не знаю, – продолжила между тем Лили. – Говорят, из какого-то приюта. Декан, он женат на кузине моего отца, говорит, что эти двое – тёмные лошадки. Но все документы в порядке и обучение обоих оплачено.

– А этот… забыла имя… ну, еврейчик, что с тобой приехал. Тоже тёмная лошадка? Как он смог пробраться сюда?

– А, Хамал? – Лицо Лили искривилось досадой и злостью. – Да с такими деньгами – куда хочешь проберёшься.

– Так он богат? – в вопросе Эрны промелькнула тень заинтересованности.

Лили хохотнула – возмущённо, злобно и несколько завистливо.

– Не то слово. Он состоятельнее Нергала, Мормо, Риммона и Невера, вместе взятых. Его прадед и дед были ювелирами и сколотили колоссальное состояние на заказах двора. Да и этот щенок разбирается в камнях. Сразу назвал стоимость моего колье и серёг, представляешь? С точностью до франка. Оказывается, я переплатила. Подумать только! Куда всё катится, чёрт побери, не понимаю. Раньше сынкам и внукам еврейских ремесленников путь в общество приличных людей был заказан. А теперь, крестился и – нате вам, пожалуйста! – прошипела она с нескрываемым раздражением. – При желании этот иудей мог бы купить Версаль! Подумать только! Лезут эти парвеню отовсюду, как голодные крысы. Один такой купил недавно фамильный замок Митгартов, представляешь?

– Митгартов? Его продали? – Братца и сестру Митгарт, своих соплеменников, Эрна запомнила, да и к тому же кое-что слышала о них в Лондоне.

– Они разорены. Подчистую. И думать, что положение можно поправить, – безумие. Бенедикту долги достались от отца, а, что касается Хеллы, то полагать, что такая уродина и бесприданница может сделать приличную партию, – несусветная глупость. Ты же видела эту каракатицу? Разве я не права?

Эрна согласно кивнула и бросила на Лили внимательный и пристальный взгляд своих странных, мерцающих, словно яхонты, глаз. В их тёмной радужной зрачок терялся, и трудно было понять, что за ним таится. Она медленно переводила глаза с сияющих на груди Лили бриллиантов – на стоящую на краю трюмо чёрную шкатулку, окованную по краям медными заклёпками. Потом её взгляд погас и устремился за окно – на старый вяз, среди зелёной листвы которого уже проглядывали первые пожелтевшие листья.

* * *

Между тем не только студенты Меровинга узнавали друг друга. Преподаватели университета тоже знакомились со студентами – и не могли скрыть удивления. Такого курса ещё не было, отметили несколько недель спустя после начала учебного года в деканате факультета. Студенты как на подбор. Свободное мышление, яркие дарования.

– Великолепные проверочные результаты! – восклицал преподаватель английского языка и литературы профессор Уильямс. – Работа Гиллеля Хамала выше всяких похвал, этот мальчик мыслит как истинный философ! Он излагает выводы, к которым я пришёл в пятьдесят, а ведь он ещё так юн! Сочинение Августа фон Мормо выдаёт зрелый ум, прекрасно рассуждает и Генрих Виллигут, что особенно удивительно, ведь он – сирота из приюта Ленажа. Кто оплатил его обучение?

Этого никто не знал.

Уильямса поддержал его коллега, историк, профессор Франсуа Ланери. Да, этот курс удивителен. Фенриц фон Нергал обнаружил удивительные знания по палеографии, очень начитан и умён Морис де Невер, Сиррах Риммон вдумчив и рассудителен, Гиллель Хамал просто поражает огромными знаниями.

Профессора Триантафилиди потряс Бенедикт Митгарт. Его работа по греческой грамматике тянет на курсовую! Профессор Вольфганг Пфайфер похвалил Мормо, Нергала и Хамала. Совершенное знание немецкого. Хамал тонко чувствует и литературу. Нет вопроса, на который он не мог бы ответить. Просто изумительно.

В Меровинге лишь второй год стали практиковать смешанное обучение – и подумать только! Ни одна из девушек не отстаёт от юношей. Все прекрасно успевают.

Разговор был прерван прибывшим в этом году с блестящими рекомендациями профессором Рафаэлем Вальяно, преподавателем латыни, появившемся в деканате по окончании своих лекций. У него тоже поинтересовались, не правда ли, прекрасный курс? Подняв на коллег странные глаза цвета лепестков цикория, он сдержанно заметил, что может, пожалуй, выделить из общей массы Эммануэля Ригеля.

Куратор факультета Эфраим Вил загадочно улыбался и ничего не говорил.

Глава 3
Сакральное распутство

Elles deviennent le Diable: debiles, timorees, vaillantes a des heures exceptionelles, saglantes sans cesse, lacrymantes, caressantes, aves des bras qui ignorеnt les lois…

– J. Bois, «Le satanisme et la magie»

Они, женщины – становятся Дьяволом: слабые, оробелые, дерзостные в исключительный час, бесконечно кровоточащие, плачущие, ласкающие, с руками, не ведающими правил…

– Ж. Буа, «Сатанизм и магия»

Над расходящимися амфитеатром скамьями огромной колизееобразной аудитории стоял тихий гул, подобный жужжанию насекомых в летнюю ночь. Монотонно бормотал что-то профессор Ланери. Часть студентов, замерев в задумчивых позах, подперев головы руками, просто спали. Мормо делился с Риммоном путаными подробностями вчерашней попойки, Фенриц Нергал внимательно изучал какой-то ветхий манускрипт, глядя на страницы через огромную лупу, а рыжая Лили фон Нирах, устроившись внизу у бокового прохода, исподлобья оглядывала сидящих. Взгляд её зелёных глаз медленно блуждал по лицам сокурсников, осторожно передвигаясь от длинноносого уродливого Бенедикта Митгарта до роскошно одетого Августа Мормо, потом, чуть задержавшись на лице смуглого, похожего на индуса Сирраха Риммона, переполз на читавшего Фенрица Нергала, потом передвинулся с дремлющего невзрачного Генриха Виллигута на задумчивого Гиллеля Хамала. На секунду этот взгляд задержался на Эммануэле Ригеле, и, наконец, остановившись на красавце Морисе де Невере, вспыхнул и погас.

Стоило ей опустить глаза, как прямо в неё упёрся недоумевающий и пристальный взгляд Гиллеля Хамала. Длинными пальцами, унизанными перстнями, он нервно потёр виски. Облизнул пересохшие губы. В глазах молодого еврея застыло выражение настороженного испуга.

* * *

Вечером, в тёмном узком портале, ведущем из библиотеки к жилому корпусу, Морис де Невер замедлил шаги. Ветер под вечер стих, полная луна мягко сияла в просвете клубящихся облаков, тишину нарушали только трели ночных цикад.

Медленно спустившись по лестнице, он остановился перед дверью своей спальни и прислушался. На ступенях послышались чьи-то лёгкие шаги, и через несколько мгновений де Невер увидел приближающуюся к нему Лили. Плоть уже несколько дней тяготила его, и волнующие, похотливые движения девушки мгновенно зажгли кровь. Если он что-то понимал в этом, а он понимал, – в глазах Лили были призыв и обещание. Он улыбнулся, и Лили обнажила зубы в улыбке. Быстрым движением он обхватил её. Тело Лили начало мягко пульсировать. Поняв, что попусту теряет время, он торопливо пропихнул её к себе, увлёк в спальню и повалил на постель.

Ему пришлось пережить неприятное мгновение. Он забыл запереть дверь и мельком видел Эммануэля, заглянувшего в спальню и тут же выскочившего из комнаты.

Ушла она перед рассветом, тихая, как дуновение ветра. У Мориса осталось странное и тёмное ощущение. В начале ночи бесстыдная разнузданность и неуёмная похотливость Лили даже возбудили его, но с течением времени он всё больше ощущал утомлённость, какую-то вялую апатию и непонятную слабость.

Такого он не переживал никогда.

Подняться утром Морис не смог и пролежал в постели почти до вечера в мутной полудрёме, – благо, день был воскресный. Наконец, с трудом преодолев оцепенение полного бессилия, выполз на балкон, почти наглухо увитый виноградными лозами, вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух и, поглядев вниз сквозь листву, обмер: Лили, а её рыжие волосы, золотившиеся в лунном сиянии, нельзя было спутать ни с чем, сидела на узкой скамье на коленях Сирраха Риммона. Невер сжал ледяными пальцами пульсирующие виски, с тоской подумав о бутылке мозельского в сундуке, но до угла спальни было почти десять шагов. Не было сил даже позвать слугу. Кое-как, почти ползком, он снова добрался до постели, простыни которой ещё сохраняли запах Лили, и снова провалился в непроницаемый сон без сновидений.

* * *

Что до Риммона, то Сирраху не нравились женщины, корчащие из себя недотрог. И, запуская руку под батистовую рубашку Лили, он подумал, что ломаться она не будет. А иначе, – какого чёрта было прижиматься к нему на лестничном пролёте и буквально лезть в штаны на лавке в палисаднике? Лили не обманула его ожиданий, ломаться не стала, и через несколько минут они уже стояли у двери в спальню Риммона. Он не любил ни длинных прелюдий, ни сентиментальных серенад, но был силён и вынослив.

Тем неожиданнее для него был внезапный пароксизм слабости, вдруг тяжёлой мутной волной накативший невесть откуда и обручем сковавший тело. Рот наполнился солоноватым вкусом крови, возбуждение улеглось, но голову, стремительно закручиваясь огненным смерчем, сдавила нестерпимая боль. Боже, что с ним?… Он с изумлением смотрел на свои ладони, трепещущие и бледные, пытался сжать пальцы в кулаки, но не было сил, пальцы не слушались, он чувствовал себя просто полумёртвым. Сиррах не заметил, как девица ушла, думал лишь о том, как суметь доползти до трюмо, где золотилась впотьмах бутылка коньяка, но вскоре понял, что сдвинуться с места не сможет.

Его слуга, увидев утром хозяина, похожего на мумию, в испуге замер на пороге.

* * *

Гиллель Хамал, заперев дверь, заложив пазы огромным бруском стального засова и придвинув к дверной раме тяжёлый сундук, углубился в ветхий свиток. «Сефиры Каббалы – смысл и тайна божественной мудрости. Кетер, Хохма, Бина, Хесед, Гевура, Тиферет, Нецах, Год, Йесод, Мальхут…»

Увы, для чтения мудрых трактатов необходим не только глубокий ум, но и спокойный дух. На душе же Гиллеля спокойно не было. Мысли его разбегались, как испуганные тараканы. Что здесь происходит, чёрт возьми? Куда он попал? Безумие, просто безумие.

Вдруг Гиллель услышал, как, царапнув тишину, в пазах замка звякнул брусок засова. Хамал задрожал и скривил губы. Как же! Эту лярву только пусти, – после такой романтической встречи ему и недели не протянуть! Закрыл ли он нижний замок на два оборота? Достаточно ли придвинутого к двери сундука? Не сесть ли на него для вящей прочности? Но шуршащие шаги за дверью уже стихли.

Гиллель был человеком светским, но тут вознёс благодарение Всевышнему.

* * *

Тем временем в крайней комнате у входа в коридор шла неспешная и серьёзная мужская беседа интеллектуалов, аристократов духа. Не очень отчётливая речь говоривших свидетельствовала о некотором опьянении, и несколько бутылок, громоздившихся на столе и под ним, подтверждали это.

– Деструктивное намерение мага в отношении жертвы, Митгарт, оправдано всеми законами естественной этики и честной игры, ведь в нём просто реализовано право сильного. Причём, успех, как я заметил, зависит скорее от приложения немногих верных принципов, нежели от обилия нахватанной информации, – высказался Виллигут, сидя с Бенедиктом Митгартом за бутылкой шамбертена. – Большинство учебников по магии набито невероятным количеством псевдо-эзотерических знаний, – продолжал он, – там подсовывается в основном то, что a priori не может сработать, дабы отбить охоту у всех, кроме самых упёртых и бесталанных. Никто не доверяет тому, что усваивается с лёгкостью.

– Хотя все постоянно ищут короткие пути, дармовщину и чудеса, – лениво проговорил Митгарт, то ли соглашаясь, то ли оспаривая собеседника. – Мне представляется, что суть обаяния магии – это возможность подняться над моралью, объявив её вздорной ошибкой.

– В морали самой по себе ничего заведомо ошибочного нет, она даже необходима для получения большого наслаждения, произведённого рациональной распущенностью, – заметил, придвигаясь к Митгарту, Виллигут. – Нелепой и ошибочной мне представляется только мораль, основанная на устаревших и затасканных принципах.

«Законы механики основаны на принципах ещё более архаичных и обветшалых, что, однако, не даёт оснований считать их нелепыми», – вяло подумал Митгарт, но спорить не стал. Он апатично разлил остатки вина по стаканам, залпом выпил и поднялся.

– Пора, поздно. Мы засиделись. Завтра коллоквиум по-греческому. Я возьму это и почитаю на досуге, – Бенедикт не заметил взгляда, которым проводил его Виллигут и, тяжело ступая по каменным плитам пола, пошёл к себе, унося старый свиток пергамента, основательно изгрызенный по краям мышами.

Когда за спиной Виллигута через несколько минут заскрипела дверь, Генрих подумал, что вернулся Митгарт, но, радостно обернувшись, увидел на пороге рыжую бледную девицу, которая нагло пялилась на него ещё на лекциях. Нелепо раскачивая бёдрами из стороны в сторону и глупо закатывая глаза, она подошла к нему вплотную. Он молча смотрел на кривляку, пока она не позволила себе прикоснуться к нему. Резким ударом Генрих отшвырнул её, а затем, распахнув дверь, грубо вытолкнул грязную тварь в коридор.

Чёрт его знает, что творится в Меровинге!

* * *

Возвратившийся к себе Бенедикт Митгарт, положив принесённую от Виллигута рукопись на стол, задумался о своих делах – куда как не блестящих. Семья его была разорена, между тем сестрица – на выданье. Проблема представлялась неразрешимой. Митгарт мутным взглядом смотрел на серое набрякшее небо за окном. Начал накрапывать дождь.

То, что Бенедикт и Хелла – родственники, сказал бы каждый, увидевший их, – слишком уж очевидным было фамильное сходство. Но если грубость черт брата в какой-то мере искупалась его мужественностью, то сестру маленькие серо-зелёные глаза и длинный хрящеватый нос, нависавший над жабьими губами корытообразного рта, делали похожей на готическую горгулью. Бенедикт сам, глядя на неё, часто поёживался, с тоской думая о моменте, когда сестрица неизбежно заявит ему: «Дай мне мужа, не то я подожгу дом». Такое не раз слышали патриархи рода Митгартов от своих дочерей и сестёр. На его беду, после смерти отца старшим из Митгартов был он, Бенедикт.

Между тем, приданого у сестрицы не было.

Развалившись на диване, Бенедикт развернул свиток и погрузился в чтение. «Это знание позволяет превращать Сатурн, Марс, Юпитер, Луну и Меркурий в чистое золото, и обладает способностью помогать созреванию растений и превращать всякие камни в рубины и бриллианты. Тебе следует сначала использовать металлический агент, каковым является королевская сатурния, а затем привести в действие Меркурий, после чего ты сможешь растворить и превратить в ликёр Солнце и Луну, и выделить из продукта их гниения семенной навоз. Этот Меркурий является чудесным кадуцеем, о каковом мудрецы говорили в своих книгах. Он, и только он, способен растворить Солнце и Луну до их подлинной природы и служить для приготовления Философской Тинктуры, трансмутирующей все металлы в золото…»

Сколько же нужно золота, чтобы пристроить сестрицу? Сам Митгарт не женился бы на такой и за мешок бриллиантов. Тут он задумался. Впрочем, за мешок… Бенедикт почесал макушку. За мешок – женился бы. Ха, да за мешок бриллиантов он женился бы и на чёртовой бабушке!

Бенедикт вернулся к тексту. «Знай же, что нет другого способа осуществления этого искусства. Всё остальное – обман, шарлатанство и ложный путь, с которыми я сталкивался, к великому сожалению, на протяжении долгих лет».

Глаза Бенедикта слипались, и стук в дверь заставил его вздрогнуть. Завещание Фламмеля выпало из рук. На пороге стояла Лили. Митгарт всегда был логичен. Появление фройляйн Нирах в его спальне за полночь не вызывало сомнений в её намерениях. Не Философская Тинктура, конечно, – апатично подумал Бенедикт, но ведь само плывёт в руки. Деловито и спокойно, не раздеваясь, он воспользовался Лили, а спустя несколько минут ненавязчиво подтолкнул её к двери, давая понять, что время забав кончилось. Наложив засов, вновь погрузился в чтение.

«…Возьми белый Сульфур, разотри в порошок в стеклянной ступе и ороси его Меркурием, из которого он был сделан, в количестве трети веса порошка. Преврати эту смесь в пасту наподобие сливочного масла, помести её стеклянный сосуд округлой формы, поставь его в печь на подходящий жар углей, весьма умеренный. Во время возгонки ты увидишь чудесные вещи, происходящие в твоём сосуде, точнее говоря, все цвета, существующие в природе…»

Митгарт снова вздохнул. Бред это всё. Мрачная тень разорения стояла над ним чёрным призраком, но глупо думать, что наследники Фламмеля не испробовали все эти рецепты. И что? Кто озолотился? Он бросил свиток на стол и задул свечу. К чёрту. Утро вечера мудренее.

* * *

Не все так думали. Через дверь от Митгарта, в комнате Эммануэля Ригеля светилась лампа. Он ещё не ложился, засидевшись в ночи над Писанием.

«Если же у кого из вас недостаёт мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, – и дастся ему. Но да просит с верою, нимало не сомневаясь, потому что сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа. Человек с двоящимися мыслями нетвёрд во всех путях своих…»

Вечер выдался хмурым и дождливым, за окном урчали потоки воды, булькая в желобах горгулий, небо то и дело озарялось вспышками молний, и Эммануэль не услышал дверного скрипа, но продолжал читать.

«Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его. В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть…».

Ригель уже хотел погасить лампу, когда на пороге появилось странное существо. В неверном свете мелькнули очертания черепа, почти сразу одевшиеся бледной кожей, и зазеленевшие глаза остановились на нём. Эммануэль не был труслив, но почувствовал, как липкий страх сковывает его. Он теперь узнал Лили, но это почему-то испугало его ещё больше. Она медленно двинулась к нему, подойдя к столу, за которым он сидел, вплотную. Эммануэль резко поднялся, опрокинув стул. Она придвигалась всё ближе. Он отступал. Свет лампы вновь упал на лицо Лили, превратив его на мгновение в череп. Резко оттолкнувшись от края стола, Ригель опрометью бросился к двери, бегом пронёсся по коридору, и остановился лишь тогда, когда налетел в тёмном коридоре замка на преподавателя латыни, профессора Вальяно.

* * *

Дождь между тем стих, Меровинг погрузился в тишину. Округлившаяся луна проступила на небосклоне. Близился рассвет. Нергал и Мормо, вернувшиеся с ночной прогулки, были весьма довольны вояжем. Они оба в эту ночь основательно полакомились, удовлетворив все свои нужды, однако Фенриц, к немалому изумлению Августа, вернувшись в Меровинг, послал слугу Франца на кухню за кругом сыра и молочным поросёнком и тут же в один присест сожрал его заднюю половину, заел её сыром и запил шестью бутылками перно. Ну и аппетитец! И куда что девалось? Нергал был худ, как скелет. Понятное дело, слишком хорошо воспитанный, вампир ни словом, ни жестом не выдал своего удивления. Сам он деликатно опорожнил лишь одну бутылочку и дальнейшее помнил смутно.

Но под утро протрезвевшему Мормо, открывшему левый глаз, в сонном видении померещилось что-то апокалипсическое. А! Вот оно что! Перед ним на огромном блюде лежал нежный запечённый поросёнок, точнее, его рыло и часть тушки, – в объятьях серого волка. Вид свиного рыла, украшенного петрушкой и салатом, был безмятежен и элегичен. «И возлягут рядом волк и ягнёнок…» – или как оно там? А может, Лев и поросёнок? К чёрту! Август не помнил.

Тут до Мормо дошло, что это вовсе не сонное видение. Волчья пасть принадлежала дружку Фенрицу, а поросёнок был остатками вчерашней трапезы. Должно быть, Нергал ночью по-пьяни пробормотал формулу обращения, а продолжающееся полнолуние сыграло с ним эту дурную шутку. Мормо растолкал Нергала, привёл его в первоначальный вид, отволок на кровать и отправился к себе досыпать. Через полчаса Нергал зашевелился, так как отлежал руку, а стук в дверь окончательно разбудил его. Он тяжёлым взглядом посмотрел на дверь, ожидая, что это Мормо, собираясь спросить, какого чёрта тот будит его в такую рань, но на пороге стояла Лили фон Нирах. Она начала раздеваться прежде, чем он пожелал ей доброго утра.

Впрочем, ничего он ей, справедливости ради скажем, желать и не собирался.

Нергал, как Риммон и де Невер, подивился её бесстыдству и извращённости, которые могли бы сделать честь разве что самой последней проститутке. Однако, хотя сама Лили не нравилась Фенрицу, её готовность раздвигать ноги весьма импонировала, а ненасытная похотливость позволяла полагать, что его предложение её не шокирует. Даже не до конца протрезвев, после того, как достаточно грубо пару раз овладел ею, Фенриц сразу предложил блудливой девке принять участие в Чёрной Мессе, которую они с Мормо запланировали на следующей неделе. При этом он, обычно беззастенчиво лгавший адептам, не счёл нужным скрывать, что ей предстоит сделать.

Лили загадочно улыбнулась и кивнула. Нергал улыбнулся, проводил её по коридору до дверей спальни Мормо и, поделившись с ним блестящей идеей ночного шабаша, ушёл, оставив их вдвоём.

Тупица Франц, его слуга, совершенно не разбирался в винах и, морщась с похмелья от головной боли и злобно бормоча, что всё приходится делать самому, Нергал отправился за вином в Верхний донжон замка. Встретив там Митгарта, он поделился подробностями вчерашней попойки с Мормо, похвалив поросятину матушки Луво из местной лавчонки, при этом крайне неодобрительно, даже убийственно, отозвался о качестве купленного в Шаду сыра. Омерзительная вещь, до сих пор во рту вкус скисшего масла и гнилого укропа. Просто мерзость. И это пармезан?

В ответ Митгарт резонно заметил, что Шаду – не Париж, и претензии к жизни в таких местах надо снизить до минимума. Он осведомился, стоит ли брать в местной лавчонке перно? Не подделка ли? Времена настали удручающе двуличные – ни в чём нельзя быть уверенным. Фенриц заверил его, что вчера они с Августом хряпнули семь бутылок – и не отравились. Митгарт покивал головой, как бы признавая, что такая рекомендация достаточна, про себя же подумал, что такие свиньи, как Нергал и Мормо, могут, не отравившись, выхлестать и бочку денатурата.

Фенриц же, набрав полную корзину бутылок, бранясь сквозь зубы, направился к себе.

Недалеко от своих дверей он неожиданно вновь увидел Лили, удивившись её анемичной меловой бледности. Не видя его, она, чуть пошатываясь и цепляясь за стену, медленно пошла вниз по ступеням. Занеся корзину с бутылками к себе в гостиную, заинтригованный Нергал рысью помчался к Мормо.

Тот встретил его противоречивым сочетанием хамской ругани и лучащейся довольством физиономии.

– Gerippe! Scheusal!² Ты что мне подсунул?

– Чего ты разорался? – изумился Нергал. – Разве не помнишь, что сказал на последней проповеди отец Бриссар? «Делитесь с ближним последним!» Могли ли не задеть моё нежное сердце столь проникновенные слова? Я и поделился…

– Чем? Последней… – Мормо употребил слово, которое, хотя не произносилось в аристократических салонах, было в ходу у всех грузчиков крупных морских портов. – Хотя… – он помолчал, а потом задумчиво продолжил, – кое в чём она мастерица. И о-о-очень вынослива, а главное, полностью лишена дурацких комплексов. Но – шлюха.

– А ты кого хотел? Терезу Авильскую? А, кстати, что ты с ней сделал? Шалава шаталась, как мачта в шторм.

– Да я не стал бы, – развёл руками Мормо, – сам понимаешь, здесь ещё годы торчать, но рыжая бестия пыталась укусить меня. В избытке чувств, надо полагать. Пришлось показать ей, как это надо делать.

– Ты не переусердствовал? – полюбопытствовал Фенриц.

Мормо улыбнулся. От такой улыбки многим бы стало не по себе. Впрочем, к Нергалу это не относилось.

– Ну что ты, дружок. Я не голоден. Так она согласилась на Мессу?

Фенриц изумлённо, слегка вытаращив жёлто-карие глаза, кивнул.

– Надеюсь, она не будет слишком шокирована, когда узнает…

Нергал перебил:

– Она знает.

– Что?!

– Я сказал ей.

– Ты…сошёл с ума? Постой, а что она?

– Я ж тебе говорю, согласилась.

Брови Мормо взлетели на целый дюйм.

– В любом случае, если в первый раз она там появится… – Август резко прервал разговор, облизнул алые губы и деловито осведомился, – ты доел поросёнка?

Сложившееся после первой близкой встречи не слишком высокое мнение Мормо о Лили, после первой же Чёрной мессы, проведённой совместно в его апартаментах, выросло на порядок. Участие Лили, по мнению Августа, придало этому немного сухому и чопорному церемониалу отблеск некоего сакрального распутства, изощрённой и рафинированной пикантности и даже – высокой театральной трагедийности. «Sehr gut, meine Herren, sehr gut».

Лили начала возбуждать Мормо и нравиться ему.

Глава 4
Склонности и предпочтения

Владей я словом огненных поэм,

Я б всё равно пред ней остался нем…

– И. В. Гёте, «Фауст»

Восковые свечи в апартаментах Гиллеля Хамала в этот вечер потрескивали в позеленевших бронзовых шандалах, их пламя искрилось в бокалах с рубиновым вином. Морис де Невер, приглашённый Хамалом на ужин, казался откровенно пьяным, сам Гиллель тоже расслабился и потерял счёт выпитому. Они засиделись далеко за полночь. Гиллель говорил о женщинах, а Невер слушал, изредка вставляя реплики.

Морис вообще-то не любил подобную болтовню, но сейчас живо и охотно поддерживал беседу. Из случайно услышанного разговора двух девиц в борделе Бове, Морис знал, что «клиента ужасней, чем мсье Хамал» там ещё не встречали, и французу захотелось понять, что такого ужасного могли найти шлюхи, привыкшие к любым прихотям, в этом лощёном субтильном юноше? При этом ему хотелось проверить и ещё одно странное подозрение, правда не оформившееся до конца в мозгу, – и потому он то и дело подливал вино в бокал Хамала, хоть и видел, что его собутыльник уже не вяжет лыка.

– Вы, Невер, я заметил, каждую раздеваете взглядом, но равно холодны ко всем. «Женщина – как сон, должна чаровать ночью и исчезать поутру»? Полагаю, Вы правы. Трудно найти La Venus de l ′Adriatique sort de l'eau son corps rose et blanc… для чего-то стоящего. – Язык Хамала поворачивался с трудом. – Но вы, французы, надо отдать вам должное, тонко понимаете женщин.

Невер исподлобья бросил короткий недоумевающий взгляд на Гиллеля и улыбнулся. Голос его был пьяным, Морис чуть растягивал фразы, которые, под влиянием выпитого, несколько утратили чёткость.

– Нет-нет, Хамал, притворяться, что понимаешь женщин как-то даже невежливо, а вот действительно их понимать – это уже… аморально. Я никогда и не пытался – ни понимать, ни объяснять, ни, что ещё глупее, – убеждать. Убедить можно мужчину. Я иногда – уговаривал. Впрочем, даже этого почти никогда не требовалось.

– Ещё бы, с такой-то внешностью, – Хамал завистливо, но беззлобно покосился на Мориса. – Конечно, любая Венера Адриатики всегда к услугам вашей постели, и понимать, что она там думает, – излишнее беспокойство. Впрочем, иногда такое понимание полезно… – Он пьяно улыбнулся. – Всё не решаюсь спросить о вашем самочувствии после общения с рыжеволосой бестией. Я не мог предупредить вас, простите, сам не сразу понял… Мысли этих баб… – язык Хамала совсем отяжелел и заплетался. – Впрочем, – вяло продолжил он, – мужчина, если бы даже и смог понять, что думает женщина, всё равно ни за что не поверил бы.

– Вы полагаете? – Невер пристально посмотрел на Хамала. «La Venus de l ′Adriatique son corps rose et blanc… откуда… а, это из Готье… странно. Очень странно. Предупредить о Лили? О чём он говорит, Господи?» – пронеслось у него в голове.

Он снова подлил вина в бокал Хамала.

– Знаю, – пьяно кивнул Хамал, – все их мысли сводятся к желанию найти себе богатого содержателя с солидными гениталиями, а после того, как он будет выпотрошен и обессилен, найти следующего. И так – до бесконечности.

Морис снова незаметно, но внимательно взглянул на Гиллеля. Тот помутившимися глазами рассматривал свои до блеска отполированные ногти, с пьяной улыбкой любовался игрой огромного бриллианта в перстне и не обратил внимания на взгляд Невера, в котором при ближайшем рассмотрении хмеля почти не обнаруживалось.

Француз, может быть, и не перехитрит еврея, но перепьёт его в два счета. Пить Морис де Невер умел.

– Едва ли все женщины так циничны, как Вы утверждаете, Хамал.

– Я ничего не утверждаю. Но из пяти наших сокурсниц подобные взгляды – у четверых. Разве что «милая крошка Эстель», как вы выражаетесь, немного романтичней остальных. Странно, но она действительно готова дать счастье мужчине. Все же остальные хотят его… получить.

На высоком белом лбу Мориса де Невера проступила еле заметная поперечная морщина. Он задумчиво взглянул на Гиллеля и хотел снова наполнить бокалы, но Хамал замахал руками.

– Нет-нет. С меня хватит, – он поднялся и, осторожно ступая, добрёл до дивана, кое-как стащил свои изящные замшевые сапоги, укрылся пледом и через несколько минут уже ровно и мерно дышал. Морис посмотрел на него, допил вино из своего бокала, повертел в руках, рассматривая, инкрустированный топазами дорогой портсигар собутыльника, потом положил его на стол и снова задумчиво взглянул на спящего Хамала. Он ничего не понимал. «Женщина как сон», – откуда он знает? «La Venus de l ′Adriatique…» Откуда Готье? Чертовщина какая-то». Эстель… «Милая крошка Эстель, как вы выражаетесь» Что же, она, пожалуй, и вправду милая крошка.

Но когда это я, чёрт возьми, при тебе так выражался?

* * *

Недоумение Мориса де Невера осталось недоумением, между тем им – да и не только им – было замечено, что Лили прекратила свои ночные вояжи по спальням сокурсников. Каждый вечер она теперь исчезала в тёмном портале Мрачных залов и словно растворялась в их сером мраке. Тот, кто сумел бы проследить её путь, обнаружил бы, что она, едва слышно ступая по мраморной лестнице, спускалась в небольшой коридор, ведущий в библиотеку, но по пути сворачивала в анфиладу коридоров, в одном из них останавливалась и выходила на балкон. Там, на скамье у балюстрады сидел Август фон Мормо. Лицо фройляйн Нирах при виде его белело до прозрачной восковой белизны, глаза, чья зелень была заметна издали, погасали. Но тем ярче светились на фоне осенних сумерек глаза Мормо. Он протягивал ей свою руку с отполированными ониксовыми ногтями и сжимал ладонь. Мгновение – и она оказывалась на его коленях. Пара застывала в долгом поцелуе. Временами Лили пыталась отстраниться, но властные руки Мормо мешали ей. Ночь они проводили в спальне Августа и, если бы Риммон или Невер могли бы видеть в это время Лили, они ни за что не узнали бы ту похотливую бестию, что запомнилась им. Она была тиха и трепетна, объятья Мормо завораживали её. Когда её глаза встречались с глазами Августа, в них мелькали затаённая злоба и необъяснимый испуг.

Но каждый вечер она, словно околдованная, шла в тёмный коридор.

С начала октября сильно похолодало. Среди студентов участились пирушки – теперь приятнее было посидеть вечерами у камина, чем разгуливать под луной. За это время все успели узнать друг друга, первоначальный лёд отчуждения был растоплен. Гостеприимный и радушный Морис де Невер дважды в неделю устраивал вечеринки, куда постепенно стали стекаться все его сокурсники. Со временем обозначились склонности, выделились предпочтения, определились симпатии и антипатии. Самому старшему из них было всего двадцать четыре года, а много ли надо для веселья в юности, да ещё с бокалом в руках?

Но не всем было весело, и не всех согревал шамбертен.

…Безнадёжно. И с каждым днём это становилось всё очевиднее. Почему, вообще, его счастье, спокойствие и благополучие может зависеть от причуд и капризов какой-то белокурой девицы, вертихвостки и кокетки, скажите на милость? Но, чёрт возьми, до чего хороша!

Сиррах Риммон и сам не заметил, как влюбился в Эстель. Едва он, после памятной ночи с Лили, проклиная всех баб, вместе взятых, стараниями своего слуги, старика Антонио, чуть пришёл в себя, в дверях освещённой чадящими свечами латинской аудитории, куда он и вошёл-то Бог весть зачем, его взгляд неожиданно упёрся в голубые глаза Эстель. Она была в бледно-розовом платье из чего-то блестящего, отливавшего в свечном пламени золотисто-алым, и мраморная кожа мягко гармонировала с этим, то и дело проскальзывавшим блеском. Белые локоны волнами ниспадали на грудь, и в тени их её кожа чуть голубела. Она подняла на него глаза. В осеннем свинцовом небе, казалось, сверкнула молния.

Сиррах, рано познавший женщин, никогда особенно не ценил их. Весёлые девочки были непременной составляющей бордельных вечеров да дружеских попоек – на то они и весёлые девочки. Эстель же не была весёлой девочкой, это Риммон понимал, но как вести себя с ней – просто не знал. Кроме того, хоть он и оправился от ночи, проведённой с Лили, но полного выздоровления не ощущал: пережитое недомогание нет-нет да отзывалось – то болью за грудиной, то странной и болезненной скованностью, то лихорадочным возбуждением по ночам.

Неожиданная безумная страсть, свалившись на него как обвал в горах, ещё больше изломала и обессилила. Замечая, как голубые глаза Эстель останавливаются на Ригеле, он бледнел и злился, бесили его и комплименты, щедро расточавшиеся ей Митгартом. Но Невер… Чёртов Купидон! Cherubino d`amore! При одной мысли о нём у Сирраха темнело в глазах. Пытаясь же обратить внимание девицы на себя, понравиться ей, он с изумлением замечал, что становится неуклюжим и косноязычным, с трудом подбирает слова и не может выразить самую заурядную мысль. Что же это, а?

Синьорина Фьезоле была наделена счастливой внешностью, заставлявшей слабеть мужские сердца и вызывавшей зависть женщин. Её, итальянку, все принимали за француженку, преподаватели неизменно улыбались «мадмуазель де Фьезоль», даже имя её произнося по-французски. Живая и очаровательная, она отличалась добродушием и недолюбливала только Эрну Патолс, чья величавая осанка и горделивые черты могли составить ей конкуренцию. Она выбрала себе в подруги спокойную и сдержанную Сибил Утгарт и скоро прониклась к ней искренней симпатией.

Что до влюблённости Риммона, то она поняла всё гораздо раньше самого Сирраха, но страстность его натуры пугала её, склонность к тёмным заклинаниям и приятельство с противными ей Нергалом и Мормо раздражали. Ей гораздо приятнее было проводить время с неизменно приветливым и галантным Морисом де Невером и поэтичным романтиком Ригелем. С ними было спокойно.

Риммон бесновался. Его любимец, пёс Рантье, забившись под диван, с ужасом наблюдал за хозяином, в отчаянии мечущимся по комнате. Глаза господина метали искры, и в гостиной почему-то оплывали вязким тёмным нагаром незажжённые свечи, а по временам вдруг начинали тлеть дрова, грудой сваленные у камина.

* * *

Дружба с Морисом изменила жизнь Эммануэля. Мормо и Нергал оставили его в покое, просто перестав замечать, он стал завсегдатаем вечеринок Невера, иногда оказываясь в нескольких шагах от Сибил, приходившей вместе с Эстель. Несколько раз он, по просьбе Мориса, читал свои стихи и играл скрипичные пьесы, с трепетом замечая на себе взгляд Сибил. Он понимал, что надеяться ему, безродному нищему, не на что, но вопреки рассудку, надеялся – сам не зная, на что.

Иногда он дерзал заходить к ней в гостиную. Сибил успела прославиться среди сокурсниц даром прорицания и охотно гадала тем, кто просил её об этом. Ригелю она напророчила удручающее долголетие и обеспеченную, спокойную жизнь. Эммануэль не верил предсказаниям, но заворожённо слушал звуки её голоса и весь дрожал мелкой нервной дрожью.

Проницательный Невер вскоре понял вполне достаточно, чтобы иногда наедине беззлобно подшучивать над другом, при этом неизменно стараясь подчеркнуть перед Сибил его музыкальную и поэтическую одарённость. Сам он уделял, страшно раздражая Риммона, некоторое внимание красотке Эстель и величавой Эрне Патолс, забавляясь их взаимной ревностью.

Впрочем, его почти дежурная французская галантность позволяла каждой из девиц полагать, что он тайно влюблён именно в неё. Он затверженным с ранней юности, привычно нежным взглядом, исполненным очарованности и восторга, окидывал каждую особу женского пола. Красота довершала впечатление. Девушка видела перед собой белокурого ангела, чьи бездонные голубые глаза смотрели на неё с добротой и восхищением, и девичьи сердца таяли как воск. Эммануэль видел, что на самом деле Морис не влюблён ни в одну из них, ибо никогда не говорил с ним ни об одной и ни одной не выделял. Ригель не решался спросить, нравятся ли ему их сокурсницы, но с течением времени сам понял, что в поведении друга нет ничего, кроме безучастной и холодной галантности.

Погруженный в занятия Гиллель Хамал был редким гостем неверовых вечеринок. В последнее время отношение сокурсников к нему тоже заметно изменилось. Несмотря на то, что он всегда уклонялся от любых политических, религиозных или общественных деклараций, мало-помалу он приобрёл в кругах товарищей на первый взгляд, не очень заметное, но весьма значительное влияние. К редким предупреждениям этого молчаливого юноши на курсе стали прислушиваться, ибо, как было неоднократно замечено, тот, кто хоть раз отнёсся к его словам без должного внимания, вынужден был после сожалеть об этом. И весьма.

Август фон Мормо поначалу, сталкиваясь с Хамалом, довольно часто и весьма настойчиво высказывал мысль о том, что Меровинг – не гетто, и евреям здесь не место. Но вскоре, узнав из некоторых достойных доверия источников, что состояние Хамала исчисляется шестизначной цифрой, въявь демонстрировать свою юдофобию перестал. Однако Нергал никогда не упускал случая унизить Гиллеля иным образом: не разобравшись в причинах, заставивших того покинуть «Фазаны», ибо мадам Бове запретила своим девицам болтать, он счёл Хамала не мужчиной и часто, так или иначе, намекал на это.

Гиллель бесновался и возненавидел Нергала до дрожи.

Бенедикт Митгарт и Генрих Виллигут в гостиной Невера обычно составляли карточное трио с Сиррахом Риммоном. Хелла Митгарт вела счёт за брата, подозрительно следя за игрой и лишь иногда на мгновенье останавливая взгляд на Морисе де Невере.

Что до Мормо и Нергала, то появляясь, они неизменно вносили в благожелательную атмосферу вечера элемент свары и препирательств о демонических обрядах, на коих оба были помешаны. Лили, после столь памятного ему ночного происшествия, Морис де Невер не приглашал никогда, но она иногда приходила в компании Августа и Фенрица, став неизменной участницей их инфернальных шабашей.

Впрочем, Нергал всё чаще появлялся один, без Лили и Мормо, и его жёлто-карие глаза, отражавшие свечное пламя как зеркала, останавливались на черноволосой Эрне Патолс и погасали. Тут к слову будет сказать, что за прошедший месяц отношения фройляйн Лили фон Нирах и мисс Эрны Патолс резко ухудшились и теперь, встречаясь, они демонстративно отворачивались, при этом на лицах обеих мелькало презрительное выражение.

Но сегодня все были в сборе, пришёл даже Хамал, тихо предупредивший Невера, что завтра профессор Ланери, может быть, спросит его о войне Ланкастеров и Йорков. Морис внимательно посмотрел на него, галантно кивнул и, вынув из стола потрёпанный фолиант, погрузился в перипетии тридцатилетней грызни Эдуардов, Генрихов и Ричардов.

Между тем, все привычные разговоры опять перекрыла перебранка Нергала с Митгартом, начавшаяся с того, что Фенриц провозгласил конец эры Распятого Бога.

– Пора воздать должное всем героям, всем борцам и жертвам Церкви.

– Вы это о ком, Нергал? О ведьмах, что ли? – полусонно осведомился Митгарт.

Фенриц кивнул.

– Да ведь ведьмы создавались из кого угодно, оптом – из старух, некрепких умом, калек и истеричек. Попытки представить их в роли борцов против церкви – вздор, вы наделяете интеллектом дремуче невежественных людей, – Бенедикт, обдумывая очередной ход, говорил лениво и медленно.

– Это не оправдывает инквизиторов, такие люди представляли угрозу для святых отцов.

– И в чём же была эта угроза?

– Они воплощали свободомыслие.

– Эй, Ригель! – голос Мормо заставил Эммануэля вздрогнуть. – А что по этому поводу думаешь ты? Ведь ты как раз – выкормыш святых отцов.

Сам Ригель, сам того не замечая, в последнее время многому учился у Невера. Мориса нельзя было оскорбить или унизить. Любой резкий выпад против него тот встречал с устойчивым благодушием, вслух обдумывая сказанное и, соглашаясь с ним или оспаривая, смущал собеседника искренностью. Самокритичность Мориса обезоруживала всех его критиков.

Эммануэль улыбнулся.

– Да. Это правда. Мой духовный отец был святым. Что касается ведьм, я полагаю, их интеллект был не выше и не ниже общего уровня. Не были они и борцами против Церкви. Не были и свободомыслящими. Это были просто несчастные и страшные создания, в чьих душах оскудела Любовь.

Эммануэль почти физически ощутил повисшее в комнате странное молчание.

* * *

Дружба с Эммануэлем изменила жизнь Мориса. Красота рано втолкнула Невера в мир женских спален, пора робкой юности миновала для него в считанные месяцы, он и не заметил, как в двадцать два года, развращённый и чувственный, стал рабом сладострастия. Он засыпал и просыпался с мыслями о женщинах, плоть мучительно томила его. Он был ненасытен, а порой и не очень разборчив. В колледже его называли виконтом де Вальмоном. Морис смеялся, но на самом деле герой Лакло казался ему отвратительным. Морис никогда не смог бы оскорбить, ославить или опозорить женщину. Он выпивал женщин как бокалы с игристым шампанским и осторожно ставил их на прежнее место, и лишь проститутки в его глазах не стоили галантности. Но женское тело – Песнь Песней, весенний свет, грёза, рок и упоение – влекло его ненасытимо и страстно.

Ещё в самом начале знакомства с Эммануэлем Морис сразу, чутьём распутника постигнув кристальную чистоту его души и тела, был смущён и растерян. Врождённое благородство натуры не позволяло ему развратить невинного, а с течением времени он с изумлением убедился, что это и невозможно. В субтильном теле ощущались неколебимый дух и сильная воля – Эммануэля нельзя было заставить действовать вопреки его убеждениям, равно как и изменить их.

Невольно сравнивая себя с Ригелем, Невер стал испытывать тоску по своей былой чистоте, по временам перетекавшую в отвращение к себе. Полюбив Эммануэля, душевно привязавшись к нему, он мучительно боялся его потерять, а это казалось ему неизбежным, узнай Ригель правду о нём. Морис любой ценой хотел скрыть от Ману свои галантные похождения, на которые и сам стал почему-то смотреть, как на мерзость.

Случай с Лили ими не обсуждался. Когда Невер немного пришёл в себя, они встретились на лекции. Эммануэль ничего не сказал ему, был, как обычно, кроток и приветлив, и Морис мучительно, до нервного трепета, был смущён и благодарен ему – и за молчание, и за отсутствие слов упрёка и презрения. При этом Невер заметил, что его недомогание, выразившееся в слабости всех мышц и болезненных ощущениях в области левой лопатки, в ставшей постоянной головной боли и нервическом раздражении, в присутствии Эммануэля смягчалось. Стоило Ригелю положить руку на его плечо, боль в сердце стихала, а однажды, когда тот, видя, сколь мучительно состояние Мориса, жалостливо погладил его ладонью по виску, отупляющая головная боль прекратилась. И это загадочное обстоятельство стало ещё одной причиной, понуждавшей Невера искать общества Эммануэля.

…– Ты меня потряс сегодня, Эммануэль, – заметил Морис, когда они остались после вечеринки одни. – Это твоя мысль или ты это слышал от своего духовника?

Ману пожал плечами.

– То, что в веках во многих оскудеет Любовь, говорил Господь. Когда наш сосед, купивший участок с домиком старухи Пернель, нашёл на её чердаке какие-то гримуары и принёс отцу Максимилиану, увидев, что я их перелистываю, аббат тоже сказал, что их писали люди, уставшие любить, и добавил, что для них святость Господа была бельмом на глазу. Мне это было понятно. Гораздо страннее Нергал и компания.

– Почему? – Невер вопросительно взглянул на Ригеля.

– Те люди разуверились, устав стоять в Истине, но они знали эту Истину – это драма отчаяния, осознания собственного ничтожества и несовершенства и – озлобление из-за этого осознания. Эти же – никогда, ни на мгновение, не знали никакой Истины. Они не знают – есть Бог или нет, но мучительно не хотят, чтобы Он был.

– Почему? – Морис по-прежнему до конца не понимал Ригеля.

– Бог – эталон праведности, высший критерий Истины. Если уничтожить этот критерий, всё становится равно истинным или равно ложным. Ничего нельзя назвать недопустимым, безнравственным или порочным. Если никто не может определить, что такое мораль, то, – что тогда – аморально? И тогда – можно всё, вплоть до содомии и каннибализма.

– Но жить в критериях высокой морали легко только святому, – заметил Морис, не столько говоря с Эммануэлем, сколько размышляя о себе. – А святость corvo quoque rarior alba, вороны белой реже.

– Лучше быть белой вороной, чем свиньёй. К тому же, Бог не требует невозможного. – Лицо Эммануэля вдруг обрело черты странной, экстатической возвышенности, почти иконописности.

Морис улыбнулся.

– Твой духовник, я вижу, много вложил в тебя.

– Он не вкладывал. – Эммануэль покачал головой. – Он жил ради Бога – и я это видел. В любых его словах я бы усомнился, но мне нечем оспорить его жизнь.

– Ты, и вправду, считаешь его святым?

Эммануэль на мгновение задумался, потом пожал плечами.

– Кто поставил меня судить над ним? Но и найдись в нём тень греха – он жил, подражая Христу. Копия может быть несовершенной. Оригинал – не может. Уходя, он просил меня жить, подражая не ему, а Господу.

Глава 5
Ублюдочные наклонности

Недостоверна видимость натуры

в сравнении с данными литературы.

– И. В. Гёте, «Фауст»

Фенриц Нергал ненавидел латынь. Причём осознал он это обстоятельство далеко не сразу. В колледже он был скорее равнодушен к классическому языку Древнего Рима, но в Меровинге эти лекции стали для него мукой. Едва он входил в аудиторию, украшенную бюстами Тацита, Цезаря и императора Августа, как у него спирало дыхание. Когда же перед лекцией появлялся профессор Вальяно – нервный высокий белокурый итальянец с сиреневыми глазами, ему становилось и того хуже: в глазах темнело, со лба градом катился пот, начинало подташнивать.

И это было вдвойне удивительно. Дар оборотничества наделял Нергала сверхчеловеческими возможностями: он чувствовал и различал запахи железа, дерева и воды, трав и съестного на расстоянии мили, вычленял неощущаемые обычными людьми ароматы. Но от Вальяно он не улавливал никаких запахов. Их просто не было.

Но тошнота всё усиливалась.

Мормо, которому Фенриц неоднократно жаловался на дурноту, преследующую его в аудитории Вальяно, разделял его удивление. От Вальяно он, вампир, не чуял того запаха, который безошибочно выбирал среди сотен других. Запаха крови. И, в отличие от Нергала, Мормо не тошнило на лекциях Вальяно, но словно замораживало. Он начинал дрожать от леденящего озноба, и перо то и дело выскальзывало из трясущихся пальцев.

Промучившись несколько недель, Нергал решился обратиться к куратору с просьбой: перевести его на спецкурс по древнегреческому языку, к профессору Триантафилиди. Фенриц приготовил какое-то длинное и немного путаное обоснование своего прошения, но, к его удивлению, оно не понадобилось, – с таким пониманием и чуткостью отнёсся к нему Эфраим Вил.

Куратор сразу согласился удовлетворить его просьбу, поинтересовался, не хочет ли поменять спецкурс и его друг Мормо, любезно осведомился, не нужно ли организовать для них несколько дополнительных занятий с профессором Триантафилиди, чтобы они догнали остальных? Нергал был польщён такой предупредительностью. Но окончательно очаровало его любезное приглашение куратора на ужин – для него и Мормо – и обещание показать подлинные записи знаменитого Агриппы Неттесгеймского, о котором сам Нергал был наслышан, но книг которого нигде не находил.

Мормо, услышав от Нергала о состоявшемся разговоре и приглашении, тоже был доволен. Куратор, властный и деспотичный, был для факультета настоящим тираном. Обрести его покровительство было более чем желательно. За несколько минут до назначенного часа оба они стояли напротив двери, ведущей в апартаменты Вила.

То, что оказалось за массивной дубовой дверью, ошеломило обоих. Выросшие в богатых домах, Нергал и Мормо, тем не менее, были просто подавлены окружающей куратора рафинированной роскошью – изысканной и утончённой. Картины на стенах, старинные и фривольные, приковывали взгляд белизной обнажённых женских тел и игривостью поз, и стоили – это было понятно и профану – баснословно дорого. С трепетом разглядывая инкрустированные драгоценными камнями панно-десюдепорты, многочисленные зеркала с изящными рамами в лёгких рокайльных завитках в виде резвящихся амуров, рассматривая причудливые узоры на парче, которой были обиты диваны и кресла, узоры, повторявшиеся в позолоченных орнаментах потолочной лепнины, шёлковых обоях и тяжёлых портьерах, – Нергал и Мормо на четверть часа утратили дар речи.

Впрочем, куратор, игравший роль гостеприимного хозяина, вовсе не нуждался в словесно выраженных восторгах. Он принял их в широком парчовом халате, напоминавшем жюсокор времён Регентства. Лениво раскинувшись на диване, угощая их и подливая им пурпурное тягучее вино, оставлявшее на стенках бокалов полупрозрачный маслянистый след, он добродушно болтал.

– Три четверти всех зол мира – следствие следования морали и дурацких размышлений. Святое простодушие инстинкта – вот единственная реальность в нашем иллюзорном мире. Когда человек оставляет нелепое стремление к идеальному и отдаётся инстинкту, его организм начинает жить нормально. Только благодаря инстинкту мы ещё сохраняем остатки разума и не ходим на четвереньках.

Неожиданно прервав самого себя, Вил спросил у Фенрица, действительно ли тот приходится внуком Милкому Нергалу? Нергал кивнул. Куратор поднялся и, подойдя к шкафу, вынул оттуда несколько книг, протянув их Фенрицу. Что? Книга Черных месс альбигойцев? «Завещание, излагающее в двух книгах всеобщее химическое искусство»? «Демонические ритуалы» Раймонда Люллия? Рукописи Агриппы Неттесгеймского? «О ядах» Арнальдо де Виланова? Книги Александра Сетона Космополита? Прочтя названия, Нергал изумленно поднял глаза на куратора. Да ведь это… он ошеломлённо заморгал.

– Довольно редкие издания, не правда ли?

Больше всего Нергала поразило, что он держал в руках несомненные подлинники. Куратор между тем продолжал непринуждённую светскую беседу, из которой и Нергал, и Мормо не могли не сделать одинаковых выводов. Вил был прекрасно осведомлён не только о каждом из них, но и обо всём, происходящем в Меровинге. Беззлобно подтрунивал над их ночными вояжами в полнолуние, был в курсе похождений фройляйн фон Нирах, знал и о Чёрной Мессе в апартаментах Мормо.

Фенриц и Август переглянулись. Ни один из них не был склонен подозревать другого в доносе, тем более что рыло было в пуху у обоих. Нергал положил было непременно разобраться с Лили, очевидно, передавшей всё куратору, хотя и не мог понять, зачем ей это было нужно?

Но тут Эфраим Вил, будто невзначай, проронил замечание о том, что Фенриц совершенно напрасно в тайной молитве Бафомету произносит формулу Adraxar трижды. Достаточно и одного раза. Нергал замер с полуоткрытым ртом. Как же это?… Ведь… Воля ваша, этого никакая Лили знать не могла.

Плотоядно улыбаясь розовыми, полноватыми губами, казавшимися немного чужими на узком, суровом лице с резко изогнутым горбатым носом и изломанными посередине густыми бровями, окаймлявшими чёрные и круглые, похожие на совиные, глаза, куратор заметил, что черномагический ритуал проходит куда более величественно, если снабдить его некоторыми специфическими атрибутами. Например, дивными ароматическими веществами, о которых говорит Виланова, и замечательными травами, которые, кстати, и растут-то круглый год здесь же, у Меровинга, на болотных кочках. Их описание Нергал найдет у Люллия. Он же, Вил, всегда будет рад помочь советом. Кстати, он не может одобрить снобизм Нергала. Почему на мессы не приглашены Бенедикт Митгарт и Генрих Виллигут? Великий герметический принцип не делит людей по крови или состоянию! Нергал почесал за ухом. Пожал плечами. Почему бы и не пригласить? А Невер и впрямь отказался? Окончательно? Нергал кивнул.

По лицу Эфраима Вила пробежала судорога.

Неожиданно в завершение встречи куратор сделал Нергалу и Мормо королевский, сказочный подарок. Вынув из ящика секретера связку больших, отливающих зеленоватой патиной бронзовых ключей, он разрешил им распоряжаться Залом Тайн, расположенным под Анфиладой Мрачных залов, и подвалом под ним. Это помещение всё равно пустует и никем не используется, снисходительно пояснил он, почему бы молодёжи не поразвлечься там вечерами?

* * *

Заколов рыжие волосы драгоценной заколкой с изумрудами, оправив кружева на батистовых манжетах, Лили фон Нирах прошлась по лестничному пролёту.

Из бокового прохода появилась мисс Эрна Патолс. Мисс Патолс знала о ночных похождениях Лили из подслушанных мужских разговоров и недоумений Сибил и Эстель, замечавших, что их соседка не появлялась у себя в спальне несколько ночей кряду. Но, в общем-то, ни в чьих свидетельствах она не нуждалась. Ещё в детстве Эрна удивляла служанок непонятными исчезновениями из запертых комнат. Осознав же свой дар проходить в полнолуние сквозь стены, она начала пользоваться им планомерно и беззастенчиво, не утруждая себя исследованием причин столь неординарного умения.

Страшная ненасытность Лили во время её странствий по мужским спальням удивляла Эрну. То, что эта дурочка была готова задарма отдаться каждому, уже не изумляло, а не на шутку бесило, следующее же за подобными связями мужское недомогание было непостижимо и всерьёз пугало Эрну.

Было во всем этом что-то странное, господа…

Они девицы заметили друг друга именно тогда, когда из галереи вышла мисс Хелла Митгарт. Эрна не произнесла ни слова, но на её лице различимо отпечатались слова «рыжая потаскуха» и «чёртово страшилище». По лицу Лили столь же легко можно было прочесть: «жалкие голодранки». На лице мисс Митгарт нельзя было разобрать ничего, но стоило мисс Эрне и фройляйн Лили свернуть в галерею, как во взгляде мисс Хеллы, которым он проводила их, проступила лютая ненависть.

Но вскоре выражение её лица смягчилось. Аристократизм Хеллы был врождённым, она умела не показывать своих чувств. Просто на этот раз источник впечатлений был слишком обилен. Она тихо спустилась по лестнице к спальне брата. Постучала, но ответа не последовало. Должно быть, Бенедикт был уже в аудитории. Она повернулась и тут увидела в конце рекреации Мориса де Невера.

Он тоже заметил её. Галантно поклонился, даже завязал разговор, был подчёркнуто вежлив и внимателен. Мориса, в отличие от его сокурсников, мисс Митгарт вовсе не отпугивала. Для него её уродство было завораживающим, колдовским и чарующим. Иногда Неверу казалось, что на сказочную принцессу кто-то надел маску уродливого кобольда, но стоит снять её…

При встречах с Хеллой Морис не изображал обычного мужского восторга перед женщиной, но выражение его лица становилось простым и человечным, немного грустным, исполненным не наигранного сочувствия и понимания. Хелла слушала его, механически отвечала, на прощание они раскланялись. Он легко сбежал по лестнице вниз. Хелла же несколько минут, прислонившись к колонне, глядя ему вслед, стояла неподвижно.

Потом спустилась в аудиторию.

* * *

Однако красавец Морис де Невер в эти месяцы был объектом не только женских восторгов. Генрих Виллигут с того часа, как впервые увидел его у ступеней Меровинга, потерял голову. Его учитель и наставник Филипп Ленаж, отрывший ему все упоительные тонкости и изысканные прелести однополой любви, утончённых услад рафинированных греков и мужественных римлян, был в своё время изумлён удивительным искусством своего подопечного. Генриху достаточно было всего нескольких минут, чтобы привлечь желаемого партнёра. Ничем внешне не примечательный, он, тем не менее, легко покорял сердца, совращая подчас и тех, кто не имел ни малейшей склонности к содомии, просто привораживал и околдовывал мужчин. Дар Генриха, осознаваемый им самим, был предметом его тайной гордости. Внимательно оглядев своих сокурсников по Меровингу, Генрих с первого же мгновения избрал в любовники Мориса де Невера, чья завораживающая красота очаровала его. Не пропуская ни одного банного дня, то – застывая в созерцании, то – корчась в пароксизмах неутолённой страсти, он пожирал глазами прекрасный торс и возбуждённую плоть красавца-француза. Представляя себя в его объятьях, Генрих просто задыхался от предвкушения наслаждения.

Тем сильнее был поджидавший его афронт.

Морис совершенно не замечал его, не отвечал на приглашения провести вместе вечер, не обнаруживал ни малейшей симпатии. Все заговоры и чарованья Виллигута совершенно не действовали. А в последнее время, подметив, наконец, пылкие взгляды Генриха, Невер сначала изумлённо вопросил: «Что вы так пялитесь на меня, Анри?», потом, не услышав вразумительного ответа, дал распоряжение топить для себя баню отдельно. А вдобавок, – стал выказывать несомненное предпочтение этому странному Ригелю, явно полупомешанному! В отчаянии Генрих попытался пробудить в Невере ревность, перенеся своё внимание на другого. Но Мормо почему-то пугал его, Нергал отталкивал вульгарностью, Риммон въявь облизывался на голубоглазую блондиночку-итальянку, субтильный Хамал откровенно избегал его. Оставался Митгарт. Мужчина в глазах Виллигута не мог быть уродом. Лучше что-нибудь, чем ничего.

И снова его ждал непонятный провал. Митгарт реагировал на него даже меньше Невера, а сам Морис обратил на перемену склонности Генриха не больше внимания, чем на каждодневный утренний вороний грай да извечный бой часов на Центральной башне Меровинга.

Виллигут ничего не понимал.

* * *

Свои недоумения, хоть и совсем иного свойства, возникли к этому времени и у Фенрица Нергала. Мисс Эрна Патолс, расположения которой он добивался уже несколько недель, в очередной раз дала понять, что Фенриц интересует её, как прошлогодний снег. Она вроде бы не отказывалась выслушать его, величественно запрокидывая голову и вопросительно глядя на него, но на все его слова о любви и всём таком прочем – неизменно отвечала отказом. Что воображает себе эта девка?

– Вот ведь потаскуха! Не хочет спать со мной, – озлобленный Нергал с размаху швырнул на кровать шляпу.

«Ну, ничего, будет и на нашей улице праздник». Он направился к Августу. Из спальни Мормо раздавались сладострастные стоны, ещё больше раздражившие Нергала. «Небось, как всегда, с Лили?» Не удосужившись постучать, он вошёл к Августу. Ну, конечно, чего ещё было ожидать? Лили не нравилась Фенрицу – раздражал контраст бледно-розоватой кожи и рыжих волос, отталкивающий и нервирующий. «Вот та чертовка, белокожая и черноволосая, и вправду, хороша. Но если нет спаржи, приходится лопать гороховые стручки».

Он присоединился к Мормо.

* * *

Сибил и Эстель, став подругами, вели несколько замкнутый образ жизни. Причин тому было несколько. Эстель не очень высоко ценила успех у не нравящихся мужчин, а в Меровинге ей были симпатичны только Эммануэль Ригель, скромный и застенчивый, и Морис де Невер, галантный и остроумный. Однако она не была влюблена ни в одного из них, ибо быстро заметила, что Ригелю нравится её подруга, а Морис равно галантен со всеми. Страсть же Сирраха Риммона, преследовавшего её своими неловкими ухаживаниями, пугала. Эстель без обиняков поведала подруге, что совершенства в мире нет. Ей хотелось бы встретить мужчину истинно мужественного и сильного, при этом столь же остроумного, как Морис, столь же мягкого, как Эммануэль.

Сибил смеялась и покачивала головой. Сама она, с двенадцати лет начала раскладывать карточные колоды, а годом позже, познакомившись в имении отца со старухой Аннерль, легко переняла от последней умение видеть будущее в причудливом рисунке кофейной гущи. С течением времени ей открылись прихотливые соотношения и затейливые сочетания мантических принципов, и редкое её предсказание не вызывало изумления – настолько верны и прозорливы были её слова.

Они с Эстель успели полюбить друг друга, но если белокурая итальянка не имела от подруги сердечных тайн, то англичанка откровенностью не отличалась. «Ухаживания Риммона, – сказала Сибил, глядя в кофейную чашку Эстель, – поверь, искренни, ему можно доверять». Она, в самом деле, полагала, что рисунок говорит о честности Сирраха, однако прекрасно отдавала себе отчёт в том, что в основе этих предсказаний лежит её собственная склонность… к Морису де Неверу, в которого она быстро и безоглядно влюбилась. Если красавица-Эстель, которая была намного ярче и заметней её, увлечётся Риммоном, полагала Сибил, у неё самой будет гораздо больше шансов привлечь внимание Мориса.

Она часто разбрасывала колоду на Мориса де Невера и не могла не заметить, что никакого сердечного увлечения у него нет. То, что она видела в Меровинге, не противоречило этому выводу. Всё своё время Морис посвящал общению со своим приятелем, испанцем Ригелем. Замерев в кресле у камина, он с восторгом слушал скрипичные пьесы, исполняемые Эммануэлем, восхищался его стихами, часами болтал с ним. Остальное время просиживал в библиотеке, иногда беседовал с Гиллелем Хамалом, мог переброситься несколькими словами с Эрной и Эстель, но Сибил понимала, что он не увлечён: глаза его теплели только при взгляде на его друга Эммануэля, «малыша Ману».

Но стоило ему появиться в аудитории или в библиотеке – все взгляды обращались к нему. Его золотые кудри завивались гиацинтовыми лепестками, прекрасные глаза синели, как небо Италии, красота лица завораживала.

Сибил бледнела и становилась всё молчаливее.

* * *

Однако был в Меровинге человек, чьё сердце никогда не саднило болью, кто не знал любовных увлечений и не имел нужды в друзьях. Что же удивляться? Чем больше сердце человека, тем больнее ему от душевной ущербности окружающих, но чем сильнее ум – тем меньше его ранят сомнения, тем безразличнее ему чужая интеллектуальная слабость. Ум Гиллеля Хамала был жесток и холоден, но ранимость и душевная восприимчивость делали его сердце уязвимым. Испытывая жалость или сочувствуя, что случалось с ним в детстве и в годы отрочества весьма часто, он глупел и, понимая это, с ранней юности усилием воли начал давить чувствительность как слабость.

Если раньше Гиллель едва сдерживал слёзы при виде голодных нищих и то и дело притаскивал к себе в роскошные апартаменты уличных, отчаянно мяукающих котят, откровенно рыдал по ночам над книгами о судьбах несчастных, теперь он стал ненавидеть в себе подобные движения души, воспринимая их как глупейшую сентиментальность. С этим должно быть покончено, решил Хамал.

И это ему удалось. Сердце юноши смолкло, разум усилился, и неожиданно Гиллель обнаружил в себе странное свойство. Его оледеневшей душе открылся мир чужих мыслей, проступавших, словно потаённые надписи на нагретой бумаге. Он изумился, но не мог не понять, что подобное понимание стократно усиливает его – и возликовал.

Но лишь поначалу.

Читаемые им чужие мысли были грязнее его собственных, и постепенно Хамал сам стал мыслить всё циничнее и безжалостнее. Он не заметил, как образ его новых мыслей исподволь растлил его, ибо грязное помышление властно влекло его к исполнению помысла. Хамал, почти насмерть отравив душу чёрными помыслами, перепробовал все ухищрения и изыски похоти и дошёл до пределов разврата. Он последовательно перебывал в роскошнейших борделях, где услаждался любовью в каменных гротах с таинственным освещением, имел девиц в бассейнах на манер Востока, наконец, в самом знаменитом борделе, у Лувуа, где была специально подготовлена анфилада пышно обставленных комнат для маньяков – любителей экзотики, тоже стал завсегдатаем. Стены комнат там были зеркальными. Черные балдахины, черные занавеси, чёрное постельное белье, специальное освещение – все это придавало лежащей девушке необычный вид, как будто бы перед клиентом покоилась статуя из мрамора. В «Шабане» он любил комнату, оформленную в мавританском стиле, в которой чувствовал себя султаном в серале, и, наконец, побывал и в комнате в стиле Людовика XVI, украшенной копиями медальонов Буше.

Пресыщение наступило быстро, но, увы, не это убивало его, – ему некуда, некуда, некуда было деваться от жуткого понимания мыслей самой последней проститутки. Он платил – и требовал определённых услуг. Ему их и оказывали. Он слышал слова радушия и восхищения, перед ним играли упоение и восторг. Но проклятый дар чтения помыслов убивал любую ложь.

Он безошибочно видел за любезными словами и сладострастными вздохами – скуку, лень и отвращение. «Когда же ты, мерзавец, кончишь и уберёшься?» – читал он мысли проститутки, только что выказывавшей истинную страсть и желание вечно покоиться в его объятиях. Он возненавидел женщин, и вскоре единственным возбуждающим средством для него остался бич флагеллантов, дававший возможность расплатиться за мерзость прочитанных мыслей, да и, кроме того, уж что-что, но крики боли были неподдельны!

Теперь он отдавал предпочтение немногим самым извращённым садистским прихотям, коим, несмотря на субтильность, предавался с завидной регулярностью. Жалобы девочек мадам Бове на его жестокость и болезненные склонности взбесили его, но Хамал не хотел, чтобы в Меровинге, где ему предстояло пробыть годы, стало известно о его пристрастиях. Кроме того, холодный ум советовал утихомирить свои аппетиты на время учёбы, а истощённый организм просто жаждал покоя.

Хамал понял, что необходимо остановиться, а оглядевшись вокруг по прибытии в университет, Гиллель сделал это без малейших усилий, и причиной было совсем не трезвое понимание ситуации, касавшейся его здоровья. Все объяснялось куда проще.

Он до смерти перепугался. И не столько антисемитских выходок того же Мормо, сколько его тайных мыслей. И если Гиллеля выводили из себя унижающие его достоинство намёки Нергала, то размышления последнего просто леденили. Это безумие какое-то! Мысли Августа выдавали вампира, размышления Фенрица были и того хуже. Легенды о вервольфах и графе Дракуле Гиллель слышал, но думал, что это – легенды. Никогда не отличавшийся храбростью, умный Хамал был поначалу просто в ужасе.

Впрочем, постепенно, продолжая наблюдения, он несколько успокоился. Август отнюдь не собирался утолять здесь, в замке, свой противоестественный аппетит, Фенриц тоже не горел желанием перегрызть глотки своих сокурсников, оба они, как и он сам, понял Хамал, вовсе не расположены были демонстрировать в Меровинге свои жуткие склонности. Для реализации своих пристрастий они имели другие возможности, и это Гиллель тоже вскоре понял.

Виллигут, чьи мысли Хамал прочёл сразу по приезде в замок, казался ему просто выродком, при всей развращённости содомия никогда не привлекала Гиллеля, и мысли Генриха, даже случайно прочитанные, вызывали тошноту – до спазмов в желудке. Уродство Хеллы не завораживало его, как Невера, а просто отталкивало. Он даже отворачивался, встречая её. «Кого тут собрали, чёрт возьми?»

Новый приступ ужаса вызвала Лили фон Нирах, дурным апломбом и презрением к его народу не понравившаяся ему ещё в день приезда. Мысли её Хамал до конца не понял, но, уразумев, что происходит с теми, кто имел несчастье угодить в её постель, Гиллель обезопасил себя двойным запором.

И тут случайно обнаружил, что другой особе – мисс Патолс – ни двери, ни стены помехой не были. Она проходила сквозь них как в отверстие алькова. Правда, мысли этой красотки, в отличие от Лили, не содержали ничего, кроме желания поживиться, и всё же…

Хамал предусмотрительно приказал поставить двойные замки на свои шкафы, сундуки и саквояжи, самые ценные вещи отправил домой.

Теперь он ходил по аудиториям и залам Меровинга, глядя в пол и бормоча про себя как заклинание, стихи Гейне, которого обожал. Потом начал искать спасения в отстранённых и сумеречных текстах Каббалы, варьируя Сефиры и ища сокровенный смысл Изначальных букв. Чужие мысли вызывали теперь только отвращение. Беседой он удостаивал лишь Эммануэля Ригеля и иногда – Сирраха Риммона и Мориса де Невера, переставал даже дышать, сталкиваясь с Фенрицем Нергалом и Августом Мормо, всё так же избегал Лили фон Нирах и мисс Хеллу Митгарт и, как от зачумлённого, шарахался от Генриха Виллигута.

* * *

– …Ну, что скажете, Рафаил? Как вам наши питомцы? Не знаю, как вы, а я так даже в восторге. Живые, непоседливые, очаровательные, непосредственные! Просто милашки. Вы не согласны? – Эфраим Вил склонился к собеседнику.

Они были одни в деканате. Рафаэль Вальяно сидел, утонув в большом кресле с истертой клетчатой обивкой, и молчал.

– Мне кажется, однако, что при всем их очаровании, им пора и зубки показать… – задумчиво продолжил куратор, – они способны на многое и пока, надо заметить, были весьма сдержаны. В сентябре они несколько разочаровали меня… скромностью и целомудрием. Пора бы уж проявить себя… в полноте.

– Не волнуйтесь, Эфронимус, они себя проявят, – насмешливо успокоил его Вальяно. – Завтра полнолуние…

– А… вы тоже заметили? Да-да… Завтра полнолуние.