Kitobni o'qish: «Пространство и время в науках о человеке. Избранные труды»

© С. Я. Левит, составление серии, 2013

© А. Н. Медушевский, правообладатель, 2013

© А. Н. Медушевский, вступительная статья, 2013

© Центр гуманитарных инициатив, 2013

* * *

Ольга Михайловна Медушевская: интеллектуальный портрет

Медушевский А. К.

Для истории России XX столетия центральной проблемой самоопределения личности стал выбор между идеологией и наукой – иллюзорной картиной мира, насаждавшейся деспотическим государством и полноценной информацией, открывавшей путь к свободе и сохранению человеческого достоинства. Трагедия русской интеллигенции, мечтавшей при самодержавии о демократических переменах, в советский период русской истории состояла в полной утрате смысла существования в условиях революционного террора, торжества коллективистских представлений, поддерживавшихся низким уровнем культуры и агрессивным насаждением примитивных уравнительных идей. Уничтожение классической дореволюционной науки после Октябрьского переворота 1917 г., порабощение мысли идеологическими догматами и преследованиями в сталинский период, манипулирование массовым сознанием со стороны репрессивного политического режима вплоть до его крушения в 1991 г., казалось, не оставляли никаких надежд на сохранение преемственности традиции гуманитарного познания, критической мысли и интеллектуальной свободы.

В условиях крушения всей дореволюционной культуры задача мыслящей части научного сообщества состояла прежде всего в осмыслении кризиса гуманитарного познания и путей выхода из него, элементарном сохранении классических традиций русской исторической науки, этических основ профессионального сообщества и поддержании научной школы для ее возможного возрождения в будущем. Это была очень трудная задача, требовавшая высокой нравственности, максимальных усилий мысли и воли, почти религиозного самоотречения. Все эти черты в полной мере присущи Ольге Михайловне Медушевской (6 октября 1922 – 9 декабря 2007 гг.) – выдающегося представителя русской общественной мысли, науки и интеллигенции – первого заслуженного профессора РГГУ (ранее – Московского историко-архивного института)¹. В ее трудах и научном наследии представлены ответы на основные вопросы эпохи: объяснение существа процессов в мировой и русской гуманитарной мысли и исторической науке; обоснование теоретического источниковедения как эпистемологии гуманитарного знания, противостоящей идеологическому и догматическому видению мира; разработка теории когнитивной истории, имеющей характер новой научной парадигмы; создание образовательной концепции и международной научной школы теоретического источниковедения; выдвижение идеи университета нового типа. Анализ вклада ученого по этим направлениям, представленный в настоящей статье, составляет основу понимания современной ситуации в российской историографии и перспектив ее развития в будущем.

Человек и гуманитарное познание XX века: трудности и способы их преодоления

В гуманитарном познании XX в. констатируются трудности, связанные как с отсутствием теории, адекватной современному состоянию науки, так и с отсутствием четких понятий, которыми могли бы оперировать разные области знаний. Основная причина этих трудностей – несоответствие традиционных методов познания новой социальной реальности. Три основных проблемы приобрели ключевое значение в новейшее время: глобализация, информатизация и познание «другого», т. е. мотивации поведения индивида, картина мира которого отличается от установившихся стереотипов данной цивилизации. Первый из этих процессов – глобализация – привел к разрушению устойчивых исторически сформировавшихся границ культурной и национальной идентичности, а его следствием стало крушение европоцентризма как доминирующего подхода гуманитарных наук и связанных с ним иерархических приоритетов (постепенное осознание этого процесса проходило по мере расширения контактов с обществами, ранее находившимися на периферии магистрального пути мирового развития). Второй процесс – информатизация (рост объема информации и скорости ее распространения в результате появления новых технологий) – уже к середине XX в. привел к крушению линейной модели истории (поскольку стал возможен непосредственный обмен информацией между представителями разных культур вне учета их исторического генезиса). Третий процесс – познания «другого» – связан с необходимостью восприятия чужой культуры и мотивации поведения (человеческой одушевленности) и ее интерпретации в нейтральных научных понятиях (т. е. таких, которые не были бы перенесены автоматически из одной культуры в другую как эталон для сравнения). Конфликтный потенциал глобализации и информатизации не может быть осмыслен вне привлечения всего исторического опыта человечества как эволюционного и коэкзистенциального целого.

Общим результатом этих процессов, – как показала О. М. Медушевская, – стал кризис традиционной, восходящей к метафизическим и эволюционистским философским доктринам XIX в., методологии гуманитарного познания. Он проявился в отказе от системности концепции мировой истории, в отрицании за историей звания полноценной науки (известное противопоставление наук о природе и наук о духе, выдвинутое в германской неокантианской философии истории начала XX в.), отрицании сравнительного метода как способа познания общественных закономерностей и явлений (как идиографических – неповторимых и уникальных), наконец, в отсутствии единых критериев доказательности в гуманитарном познании. Действительно, основная проблема методологии исторического познания связана с самим объектом исследования: внутренний мир человека ненаблюдаем и подвижен; внешнее поведение индивида и групп не охватывает сущностных свойств человека; эксперимент и непосредственное наблюдение возможны лишь в ограниченной степени. Это приводит многих современных исследователей к выводу о невозможности исторического познания в принципе или, во всяком случае, невозможности такого познания как строго научного. Критика позитивистских традиций исторического метода в концепциях Школы «Анналов», постановка проблемы исторического синтеза в работах Л. Февра, М. Блока, А. Тойнби, Р. Дж. Коллингвуда, – не завершились созданием адекватной теории исторического познания. Крупные направления современной исторической мысли часто вместо содержательных объяснений выдвигают метафоры, не дающие оснований для оптимизма: диалог цивилизаций (бесконечный?); вечный «танец смыслов» (при отсутствии этого понятия в единственном числе?); зеркало (отражение как источник новой информации?); игра (человек играющий?). Метафоры, – правомерные в каждом отдельном случае, но в целом создающие общее впечатление тупика и отсутствия объективированных признаков прогресса в области культуры и познания. Вопрос о доказательности исторического знания по существу уходит из сферы внимания профессионала.

С проблемой доказательного познания социальных явлений оказались неспособны справиться основные философские доктрины XIX–XX вв. – классический позитивизм и исторический материализм (поскольку придерживались в общем и целом упрощенной теории «отражения»); неокантианский релятивизм и постмодернизм (поскольку исходили из другой крайности – непознаваемости мира и привнесения сознания исследователя в историю). Феноменологический подход предложил альтернативный двум предшествующим доктринам вариант решения, сформулировав проблему различения объекта и предмета познания – соотношения вещи и информации, которую из нее возможно получить (вещь сама по себе и вещь для нас). Феноменологический подход означал несомненный шаг вперед, приняв идею познаваемости явлений, но он не разработал методов такого познания в гуманитарных науках.

Что, – спрашивала О. М. Медушевская, – отличает зрелую науку от повседневного знания? И отвечала: это – область логики науки. Подобно тому, как осмысление собственного поведения отличает личность от индивида, а осмысление своей исторической судьбы отличает народ от населения, так и зрелая наука отличается от знания тем, что она осмысливает свою научную стратегию, свой метод. Выделяются такие признаки науки как наукоучение; исследование метода; сообщество, обсуждающее метод; утверждение образовательной модели – университетского курса (образа науки в университетском образовании). Появление логики науки обеспечивает освоение теоретической концепции сообществом, способным принять соответствующие критерии новизны, доказательности и системности исследовательского результата. Иначе говоря, возникает проблема формирования методов, адекватных исследованию систем функционирования человеческих сообществ в режиме их одномоментного взаимодействия.

Такова была, по мнению О. М. Медушевской, внутренняя причина начавшейся в XX в. смены парадигм теории и методологии истории, в рамках которой следует рассматривать динамику проблем исторического познания в XX – начале XXI века. Перед нами два алгоритма: один – традиционной исторической критики, другой – источниковедческого метода. Первый – соответствует нарративному повествованию как способу предоставления обществу исторического опыта поколений. Логика исторического нарратива традиционна, она не есть создание научных понятий – это логика исторического воображения, логика искусства и повседневного сознания: историк создает образ прошлого по-своему согласно априорному представлению о нем, связывая детали прошлого с помощью метафизических, поэтических или идеологических стереотипов своего собственного времени. Второй – источниковедческий – соответствует предоставлению исторического опыта обществу не в форме рассказа, нарратива, но в форме информационной аналитики. Цель источниковедческого метода – развернуть, раскрыть информационное богатство источника и представить его в преобразованном (систематизированном) виде.

Решение данной проблемы оказалось возможно в результате создания когнитивного метода в гуманитарном познании. Отправной точкой стал поиск ответа на главный общий вопрос в философской и эмпирической эпистемологии: какова эмпирическая база для изучения самоорганизации сообществ, групп, систем, их функционирования в режиме целостности (диахрония, настоящее). Теория когнитивной истории, разработанная О. М. Медушевской, стала результатом научного синтеза ряда направлений гуманитарного знания – информатики и когнитивных наук (изучающих человеческое мышление), с одной стороны, историографии, источниковедения, структурной лингвистики, антропологии, – с другой. Речь идет о новом синтезе теории информации и методологии классического источниковедения, получившего особое развитие в России XX в. Поскольку подлинная научная дискуссия в середине и большей части второй половины XX в. здесь была практически невозможна, внимание лучших сил науки концентрировалось на источниковедении – области знаний, стремившейся формулировать новые научные выводы путем непосредственного обращения к тексту документа или его детальной критической интерпретации. На этой основе стало возможным формирование международной научной школы О. М. Медушевской, которая, по сути, стала школой всего Историко-Архивного института.

Научное творчество О. М. Медушевской и ее вклад в науку можно условно подразделить натри этапа. Первый этап (1940–1950-е гг.) формирования взглядов связан с разработкой проблем пространства и времени – исторической географии и картографических источников, классификации источников. Второй (1960–1980-е гг.) – можно определить как «критический»: он связан с решением проблем теоретического источниковедения и методологии истории в условиях растущей дезориентации мировой исторической науки и догматизации советской. Третий (с начала 90-х гг. XX в. до 2007 г.) представляет собой новый научный подход, завершившийся созданием интегральной теории когнитивной истории, выдвижением на ее основе новых принципов профессиональной этики, образовательной модели и педагогической школы.

Формирование взглядов: пространство, время и смысл существования в науках о человеке

Формирование картины мира в процессе информационного обмена включает конструирование категорий пространства и времени, фреймов восприятия, а также их фиксации в понятиях и материальных формах. Пространство и время выступают как всеобщие формы бытия. Предметом изучения с этих позиций становятся протяженность пространства и его метрические свойства, выражающие особенности связей структурных элементов; реальность трехмерного пространства; развертывание человеческой деятельности в условиях реального пространства и времени. Пространственно-временные координаты источника, – считала О. М. Медушевская, – необходимы историку-источниковеду как определение опорной точки на карте горизонтальной синхронии – времени и места, ситуацию которого (исторического времени) он собирается изучать. Он нацелен на получение новых информационных данных об этой эпохе. То, что ему доподлинно (если подлинность уже подтверждена) известно об этой эпохе – это то, что она себя обнаружила спонтанным проявлением в ней данного эмпирического продукта человеческой деятельности (исторического источника).

Историческая география и ее перспективы особенно интересны с этих позиций, потому что они представляют собой редкий феномен эффективного, междисциплинарного по-существу взаимодействия естественных (география) и гуманитарных (историческая) наук, формируя особое метадисциплинарное пространство. Перспективы исторической географии как науки и университетской дисциплины в эпоху глобализации более чем очевидны. Для профессионализма гуманитариев и особенно историков, – подчеркивала О. М. Медушевская, – эта дисциплина создает пространственное видение, ориентирует на изучение системных связей исторического настоящего. Это, в свою очередь, способствует развитию междисциплинарных контактов по различным направлениям естественно-научного знания. Вводя понятие «исторического пространствоведения» исследователи науки отмечают его «конструктивную междисциплинарность» и многообразие проблематики возможных научных и общекультурных проектов.

В рамках этой системы идей сформировались научные и общественные взгляды О. М. Медушевской. В Историко-архивном институте (ныне РГГУ) историческая география стала частью единого комплекса исследовательских методов и начала преподаваться на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин с 1939 г.². В то время, когда кафедрой заведовал профессор А. И. Андреев (1943–1949 гг.), он пригласил для создания лекционного университетского курса исторической географии проф. В. К. Яцунского. В основу концепции ученый положил свои представления о предмете, задачах и методах исторической географии³. Позднее он продолжил чтение подобного курса также в МГУ, где был создан учебник для высшей школы. В. К. Яцунский как историко-географ и А. И. Андреев как историк научного географического знания и источниковед создали по существу новое направление междисциплинарных, метадисциплинарных исследований. Эти две фигуры, продолжавшие традиции дореволюционной школы А. С. Лаппо-Данилевского в российской историографии, оказали преимущественное влияние на формирование взглядов О. М. Медушевской⁴.

В 1952 г. О. М. Медушевская защитила кандидатскую диссертацию на тему: «Русские географические открытия на Тихом океане и в Северной Америке (50-е – нач. 80-х гг. XVIII в.)»⁵, в 1957 г. опубликовала работу «Картографические источники в XVII–XVIII в.»⁶, а в 1964 г. – «Атлас географических открытий в Сибири и в Северо-Западной Америке XVII–XVIII вв.»⁷. Это направление исследований было продолжено по картографическим источникам XIX в. и обобщению анализа данного вида источников в целом⁸. Эти работы стали классикой российской исторической географии и не утратили научного значения до настоящего времени. В результате великих русских географических открытий, как показала О. М. Медушевская, было уточнено географическое положение, очертания северо-западной части Северной Америки, открыты и освоены Алеутские острова, накоплен значительный опыт мореплавания в Тихом океане. Русские открытия имели выдающееся мировое значение, дав географической науке ценнейшие сведения и карты огромного региона, обогатив историю мировых географических открытий. Поразительное свойство информационной емкости картографического документа и в то же время его визуальная наглядность и доступность в отличие от письменного документа, – подчеркивала исследовательница, – связано с особенностями когнитивных возможностей человеческой разумности. Действительно, при анализе картографических источников по истории русских географических открытий, исследователю уже в первых работах оказалось необходимым решить ряд сложных вопросов: как соотносятся общие космологические и географические представления (иногда мифические) с реальными знаниями определенной эпохи, каким образом эти знания фиксируются в исторических преданиях разных народов и подвергаются критическому анализу и проверке в ходе научных или коммерческих экспедиций, каковы методы их фиксации в географических картах или непрофессиональных изображениях и рисунках, способы выявления, описания и передачи соответствующей информации на различных ее носителях и в разных формах, – в частности, путем расшифровки рассказов аборигенов землепроходцами. Становилось возможным определить, от каких факторов (социальных, культурных, политических, технологических) вообще зависит успех подобных открытий, определение их приоритетности и распространение информации о них и каковы возможности и границы проверки достоверности соответствующих свидетельств современным исследователем, опирающимся на иную картину мира. В этой исследовательской работе важное значение имеет выявление источников – уникальных географических карт, ученых трудов и записок, журналов экспедиций, делопроизводства, раскрывающего цели и организацию путешествий, но не менее важное значение приобретают вопросы доказательной реконструкции их информации, в частности, того смысла, который вкладывали сами мореплаватели и составители географических карт в определенные понятия, символы и ценности. Этот подход делал необходимым сочетание методов источниковедческого анализа с методами культурной антропологии, лингвистики, семиотики, практически всем набором методов специальных (или «вспомогательных») исторических дисциплин. Уже для этого, начального, этапа деятельности ученого было характерно стремление к установлению взаимосвязи социальных и естественных параметров исторического процесса, включая данные о физико-географических условиях прошлого – таких как изменения ландшафта, рельефа, климата, их влиянии на размещение населения, хозяйственную деятельность, экологию, политические границы⁹. В ходе этих исследований, продолжавших традиции государственной школы, таких ученых как С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, М. К. Любавский, а позднее Андреев и Яцунский, но ведшихся в русле мировой науки своего времени, были заложены основы того широкого междисциплинарного синтеза, который позднее привел к созданию принципиально новой концепции методологии истории О. М. Медушевской. Для гуманитаризации любого высшего образования вместо двух отдельных курсов истории и географии, – считала она, – вполне можно представить себе надисциплинарный курс исторической географии – столь необходимый в современных условиях небывало быстрого и потому остроконфликтного взаимного узнавания и встреч ранее далеких друг от друга и изолированных культур. Историческая география реально доказала эффективность и взаимодополняемость наук о природе и наук о человеке. Она стала одним из направлений, ведущих к «достижению точного (градуированного по степени точности) историко-антропологического знания»¹⁰. Для данного направления характерно, при разнообразии тем и подходов, соединение системного, пространственного подхода (в том числе к изучению региональной истории и географии) с вводимым в научный оборот новым документальным информационным ресурсом и взаимодополняемостью письменных источников картографическими¹¹.

Диалог ученых историков и ученых-географов оказался взаимодополняющим и полезным для тех и других. Этот диалог, реализовавшийся в создании нового историко-географического направления данной научной школы, способствовал обращению географического сообщества, весьма широкого по интересам, к проблематике и научным связям в области исторической географии¹². Основные направления данного междисциплинарного взаимодействия, сформированного позднее О. М. Медушевской, определялись как исследование проблем исторической географии (политической, экономической, географии населения, топонимики, географических открытий и освоения новых регионов) – на основе широкого круга источников информации, – материалов переписей населения, писцовых книг, статистики, сказаний иностранцев, и особенно картографических материалов, старинных чертежей и карт. С этих позиций стала возможной постановка О. М. Медушевской вопроса о переосмыслении методологических основ исторической науки, в частности в рамках цивилизационного подхода¹³.

Один из примеров развития данного подхода на современном этапе – предложенная О. М. Медушевской тема научной конференции в РГГУ, посвященной специально этой проблеме – «Исторический источник: человек и пространство» (М., 1997) – отражает разнообразие аспектов историко-географических исследований и их междисциплинарный состав участников¹⁴. Тематика исторической географии была постоянно представлена в материалах других научных конференций ИАИ – РГГУ.¹⁵ В настоящее время по аналогичным основаниям теории, источниковедческой образовательной модели и успешного диалога истории и ряда фундаментальных точных наук формируются новые метадисциплинарные направления – исторической генеалогии, исторической хронологии, исторической метрологии. Данные направления разрабатываются с учетом классического наследия учителей, современными научными трудами в том числе – концептуальными корпусами учебных программ и научно-педагогических практик.

Уже для начального этапа деятельности О. М. Медушевской характерно четкое понимание смысла жизни как творческой самореализации. Это – космический масштаб размышлений о природе, обществе, научном познании и интеллектуальной свободе, вообще характерный для русской науки в лице таких ее представителей как В. И. Вернадский, Н. И. Вавилов и А. С. Лаппо-Данилевский¹⁶, а в новейшее время А. Д. Сахаров. Отсюда – специфическое отношение О. М. Медушевской к вопросам веры. С одной стороны, это был типичный для ученого-рационалиста скептицизм: трудно допустить существование Бога, если в мире существует столько зла; с другой – глубокое понимание единства вселенной, нравственное чувство и понимание долга в стиле категорического императива, не оставляющее сомнений в существовании индивидуальной миссии человека на земле. В конечном счете по отношению к вопросам веры был характерен определенный редукционизм: не нужно пытаться понять то, что находится за пределами нашего понимания и тем более, стремиться возлагать на сверхъестественные силы то, что можешь сделать сам и за что несешь ответственность.

Ключевой момент феномена человеческой разумности, подчеркивала О. М. Медушевская, – способность фиксировать результат мышления в материальном структурированном интеллектуальном продукте – имеет системообразующее значение как для индивида, так и для сообщества. Поток сознания у человека дискретен, – разделен на этапы, проявляющие себя последовательным поведением, связанным с созданием фиксированных образов. Следовательно, возникает эффект самонаблюдения, самокоррекции, эксперимента в связи проекта с реальностью, выбора дальнейшего поведения, что соответственно стимулирует мыслительный процесс. Измерение есть познавательный процесс – определение отношения одной (измеряемой) единицы к другой, принимаемой за постоянную единицу измерения. Феномен измерения и его практики выступает как «часть всякой культуры, только в более низкой или более высокой степени совершенствования» (Э. Гуссерль). Понятие меры и измерения очерчивается как центральная проблема в философии, истории науки, исторической антропологии, исторической географии. Историческая метрология предстает как одна из наук о человеке, университетская дисциплина в системе профессионализма историка, антрополога, географа, историка науки. Отсюда – подчеркнутое внимание к категории меры, техники измерения, проблеме единиц измерения для достижения точного и верифицируемого знания¹⁷.

Итак, поставив вопрос о том, что такое человек, О. М. Медушевская определяла его как такую живую систему, которая способна превращать энергию своего мышления в материю интеллектуального продукта. И не просто способна это делать, но не может существовать иначе. Возникает вопрос о том, как человек познает свою историю, каков макрообъект истории как науки. История – эмпирическая наука и она познаваема путем обращения к целенаправленно создаваемым продуктам человеческой деятельности, выступающим в качестве исторических источников. Стоит внимательно присмотреться к этому макрообъекту и это могут сделать только историки.

Структура и метод в исторической науке: учение о классификации источников

В отечественном источниковедении проблематика теоретических дискуссий о структурных параметрах исторических источников и архивных документов и хронологически (1950–1960-е гг.) и содержательно совпадает с эпохой подъема структурализма в мировой науке. Центральной проблемой логики науки становится структурализм. Поиск структур – общая позиция любой эмпирической науки, но сами структуры различны, и соответственно различны структуралистские методы. Науки, изучающие эмпирически данные множества, нацелены на выявление однопорядковых объектов, а за однотипными объектами выявляют совокупности их свойств, правила, способствующие их формированию. Структуры проявляются как воспроизведения аналогичных конфигураций, представленных в виде материальных образов, что наводит на мысль об их типологичности, выражающей постоянно воспроизводящиеся отношения, связи частей и целого¹⁸.

Пристальное внимание к этим связям может привести исследователя к установлению закономерностей, типологий. Особенно важно выявление связи структур с функциями, что позволяет раскрыть и объект данной науки как систему. В гуманитарном знании этот путь прошла лингвистика, превратившись в итоге в науку о системе языка, точную, открывшую для себя компаративистику в исследовании системы языка в ее эволюции и синхронном ко-экзистенциальном взаимодействии. Этот успех придал мощный импульс другим областям гуманитаристики¹⁹. Но не все они имели уже пройденный этап исследования классификаций, множеств структур. Поэтому в ряде гуманитарных наук (в том числе истории) структуры, хоть и желанные, оказались неуловимыми, что и привело в конечном счете к отказу от их поиска в структурализме. Он сформулировал, однако, вызов, на который историческая наука должна была дать ответ.

В свете анализа общих тенденций эпистемологии гуманитарного знания XX в. смысл спора интерпретируется О. М. Медушевской вполне определенно: либо системный подход к корпусу взаимосвязанных (генетически) источников как исторических явлений, как феноменов культуры, либо – представление о неструктурированном «океане» источников, в котором познающий субъект свободен выбрать нечто «важное» по его собственной иерархии ценностей. Проблема исторического синтеза включает соотношение методологии источниковедения и методологии исторического построения. В рассматриваемый период 1960-х – начала 70-х гг. XX в. поиск ответа на этот вопрос делал актуальным переосмысление классического наследия – прежде всего, двух различных методологических подходов А. С. Лаппо-Данилевского и А. А. Шахматова, а также их развития в работах И. М. Гревса, Н. Д. Кондратьева, А. Е. Преснякова, С. Н. Валка, Т. И. Райнова²⁰.

Концентрированное выражение этот поиск находил в изучении произведения как явления культуры и как источника информации о реальности. Мы имеем в виду прежде всего дискуссии о проблемах теории источниковедения и классификации исторических источников, привлекших тогда внимание ряда историков, архивистов, философов и педагогов-практиков. Начало им положила дискуссия ученых и преподавателей Историко-архивного института (среди них были В. К. Яцунский, Л. В. Черепнин, А. А. Зимин, А. Ц. Мерзон, А. Т. Николаева, М. Н. Черноморский) о концепции курса общего источниковедения и принципах классификации источников в создававшейся программе курса. Ученым уже тогда была ясна эпистемологическая основа спора – обосновывалась научная классификация источников по видам, причем удалось отвести настойчиво предлагавшуюся альтернативу – группировать источники тематически (по принципу обзоров, «отнесением к ценности» более и менее важных и т. д.)²¹. Та же по сути эпистемологическая альтернатива прослеживается при современном взгляде на дискуссии о классификационных представлениях в архивистике – искусственных тематических сериях или, напротив, сохранении естественно-исторических связей документа и фонда, что рассматривал В. Н. Автократов²².

В методологии истории О. М. Медушевской представляется наиболее актуальным созданное понятие вид (интеллектуального продукта). Вид – это и есть понятие структуры, конфигурации, которую принимает продукт. Структуралистский видовой метод опирается на общее понятие об историческом источнике (интеллектуальном продукте) как реализованном продукте целенаправленной человеческой деятельности. Это – общее родовое понятие, определяющее однородность множества – продукт структурирования в соответствии с целеполаганием. Особенно важно, что продукт создается в конкретно-историческом действующем сообществе в его системе опосредованного информационного обмена и поэтому структурирован в соответствии с теми функциями, которые этим сообществом востребованы (необходимы для поддержания баланса системы). Вид – структурная классификационная единица для разделения совокупности продукта на классы по признаку общности (сходства) структуры и функции. Вид, следовательно, есть подмножество интеллектуального продукта, имеющее общие признаки структуры, оптимально соответствующей той функции (предназначения), для выполнения которой данный продукт создавался. Основания для структуралистского подхода в истории и образовательной модели определялись следующим образом: 1) эмпирическая данность макрообъекта совокупного интеллектуального продукта; 2) однородность (все создано человеком) и структурированность этого макрообъекта (продукт создан целенаправленно для выполнения функции); 3) через структуру и функции можно познавать систему информационного обмена человека и действующую информационную систему сообщества.

В контексте этих структуралистских дискуссий о понятии вида и классификации источников становится понятно обращение О. М. Медушевской к фундаментальным проблемам исторического познания – методологии истории, теоретического источниковедения и определение его метода в современных исторических, антропологических²³, компаративных²⁴ и социологических исследованиях. В этом отношении заслуживают внимания ее последующие труды по исторической антропологии, компаративистике²⁵, исторической географии, теории источниковедения²⁶. Внимание к структурализму, обсуждение того, что такое структура, как ее выявить и измерить, что является единицей измерения – всегда были в центре ее внимания. Отсюда вывод о важности компаративистики – сравнительных методов с учетом принципа сравнения сравнимого. Подлинная компаративистика – это теоретическое источниковедение, а единицей сравнения выступает исторический источник. Становится понятен генезис основной идеи когнитивной методологии истории – опосредованного обмена информацией через продукты человеческой деятельности.

Методология научного познания: обоснование теоретического источниковедения как особого направления гуманитарного познания

Для современной научной мысли принципиальное значение имеет не только анализ результатов научных дискуссий, но и логика их формирования, отражающая исторические особенности эпохи и трудности становления. В 1975 г. О. М. Медушевская защитила докторскую диссертацию «Теоретические проблемы источниковедения», в которой была выдвинута новая научная концепция источниковедения как теоретической и методологической основы гуманитарного знания, позволяющей сделать это знание точным и доказательным. В условиях господства догматизированного советского марксизма, обращение к этой тематике требовало большого личного мужества. В период, получивший позднее выразительное наименование «застоя», было не принято обсуждать какие-либо теоретические понятия, выходящие за рамки официального марксизма-ленинизма, а тем более предлагать их собственную интерпретацию. Поэтому в советской науке вводимое О. М. Медушевской понятие «теоретическое источниковедение» – было встречено с глубоким недоверием и подозрением. Зачем, – спрашивали критики, – нужно выделять «теоретическое источниковедение» в особую отрасль знания, если уже существуют марксистская «теория исторического процесса» и «теория исторического познания и исследования»? Не означает ли введение этого понятия уступку неокантианству: сознательный разрыв методологии и методики, т. е. стремление противопоставить теоретическое источниковедение – источниковедению без теории? Наконец, целесообразно ли распространение строгих методов источниковедческой критики на тексты идеологического происхождения, в частности – партийные документы?

В контексте стремления неосталинистской части научного руководства (а именно таковым было тогдашнее руководство МГИАИ во главе с реакционным партийным функционером С. Мурашевым) взять реванш за предшествующий период «Оттепели» и установить идеологический «порядок» в «ненадежной» среде гуманитарного вуза после восстаний в Венгрии и Чехословакии – все эти вопросы были отнюдь не схоластическими. Поэтому на защите докторской диссертации столкнулись представители двух направлений – советских догматиков и ученых, стремившихся к модернизации понятийного аппарата и языка гуманитарного познания. Драматическую ситуацию, ощущавшуюся в наэлектеризованной обстановке начала защиты, удалось переломить благодаря мощной поддержке академика Л. В. Черепнина, выступавшего первым оппонентом по диссертации. Черепнин – выдающийся специалист по истории российского феодализма,²⁷ воспитанный в духе классической дореволюционной академической традиции, к этому времени был усталым человеком, сломленным сталинскими репрессиями (некоторое время провел в ссылке) и опасавшимся высказывать свое мнение по вопросам методологии истории (как это видно, например, из его статьи о Лаппо-Данилевском)²⁸. Он, поэтому, начал выступление с осторожных сомнений в правомерности понятия «теоретическое источниковедение», но тут же выступил с полной поддержкой этого направления. «Это, – уверенно заявил он, – тема высокого уровня, ибо от глубины разработки методологии и теории исторического источниковедения зависит успех научного исследования, зависит плодотворность его результатов… Справиться с такой темой может только опытный и зрелый ученый, и потому работу над ней можно расценивать как достойное испытание творческих возможностей автора». И далее: «О. М. Медушевская, как мне представляется, со своей работой справилась и написала книгу которая органически войдет в советскую науку. Это известный итог того, что сделано в области теории источниковедения и в то же время перспектива ее дальнейшего движения».²⁹

Стремясь защитить диссертанта от возможных идеологических обвинений, Черепнин вывел вопрос в техническую плоскость. «Т. Медушевская, – продолжал он, – продуманно и осознанно оперирует теоретическим понятийным аппаратом, она обоснованно выделяет существенные проблемы исторического источниковедения, являющиеся объектом изучения в существующей литературе или долженствующие таковыми стать». «Труд т. Медушевской вызывает удовлетворение и в чисто профессиональном отношении. Источниковедческая методика располагает целым комплексом очень тонких приемов, разработанных и разрабатываемых далее рядом вспомогательных исторических дисциплин. Они требуют овладения ими и умелого применения. Т. Медушевская эту культуру источниковедческого труда восприняла».

Реабилитация самой постановки проблемы была представлена в заключении Зав. кафедрой источниковедения истории СССР исторического факультета МГУ, Член-корр. АН СССР, проф. И. Д. Ковальченко: «Автором, – констатировал он, – сформулированы определения теории источниковедения, основные методологические принципы теоретического источниковедения, и разрабатываемых им проблем». «Рассматривая основные этапы развития теории советского источниковедения, О. М. Медушевская особое внимание уделяет исследованию понимания таких важных проблем, как социальная природа исторического источника, осмысление источника как продукта общественного развития, определенной общественной среды». Позднее некоторые из этих идей получили развитие в трудах самого Ковальченко³⁰.

Наконец, поддержку методологическим выводам диссертанта оказал известный томский философ истории Г. М. Иванов, написавший книгу об историческом познании³¹. Во-первых, им было поддержано само понятие «теоретическое источниковедение» которое, как он верно предвидел, «будет полезным при решении не только теоретических, но и тех практических источниковедческих задач, с которыми приходится сталкиваться историку». Во-вторых, не менее важна была констатация важности данной парадигмы для всего комплекса дисциплин гуманитарного познания. «О. М. Медушевская, – подчеркнул он, – рассматривает развитие теоретического источниковедения на широком фоне тех процессов, которые происходят в других общественных науках; она учитывает те особенности, которые характеризуют развитие современной науки вообще», а потому полученные ею методологические выводы «имеют значение не только для исторической науки, но и для других общественных наук». В-третьих, была справедливо отмечена связь предложенных идей с дискуссиями в мировой науке: «Ольга Михайловна, – сказал он, – является не только первым, но и пока единственным советским источниковедом, обратившимся к исследованию сложнейших процессов методологических поисков современных буржуазных историков в области теории источниковедения», таких как Л. Февр, Ш. Самаран, А. И. Марру, П. Рикер и др., что позволяет выявить «ведущие тенденции западноевропейской источниковедческой мысли». Утверждение О. М. Медушевской нового научного направления – теории источниковедения – подчеркивалось в выступлениях профессоров К. И. Рудельсон и С. О. Шмидта и отзывах таких известных научных центров как Археографическая комиссия АН СССР, ВНИИДАД, Институт социальных исследований АН СССР, отзыве зав. сектором историографии и научной информации Института славяноведения и балканистики В. А. Дьякова, зав. кафедрой источниковедения Киевского гос. Университета В. И. Стрельского и проф. А. П. Пронштейна.

В результате в ходе этой дискуссии научным сообществом были поддержаны и приняты ключевые положения диссертации О. М. Медушевской, сохраняющие актуальность с позиций современной науки – определение теории источниковедения и видового подхода к структуре источников. В диссертации теория источниковедения определялась как «такая форма научного мышления, которая позволяет получить зафиксированную в источниках информацию о социальных процессах на уровне «объективной истины». «Видом, – пишет она, – мы называем такую группу памятников, которая имеет устойчивую общность признаков, возникающих и закрепляющихся в силу общности функций этих памятников в жизни общества»³². Как отмечала сама О. М. Медушевская в заключительном слове по диссертации: «понятие «теоретическое источниковедение» не противопоставляется конкретному в том смысле, что в последнем нет теории. Имеется в виду лишь то, что в первом случае предметом исследования являются вопросы теории (классификация, интерпретация), а не конкретные источники».

В это и последующее время выходят ставшие классическими труды О. М. Медушевской: «Теоретические проблемы источниковедения»³³; «Современное зарубежное источниковедение»³⁴; «История источниковедения XIX–XX вв.»³⁵; «Источниковедение: теория, история и метод»³⁶ и др. Определяющим стал ее вклад в разработку концепции и структуры нового учебника: «Источниковедение: Теория, история, метод; источники российской истории»³⁷. В это время О. М. Медушевская создала курс источниковедения русской истории, сочетавший глубину теоретического анализа с огромной информационной насыщенностью. Этот курс воспитывал критическое мышление и противостоял всем внешним идеологическим схемам, которые стремилось навязать обществу государство.

Смена парадигм: создание общей теории когнитивной истории

В качестве определяющей тенденции развития исторического профессионального сообщества XX–XXI вв. констатируется смена научных парадигм – переход от традиционалистского нарративизма к парадигме истории как науки, способной к достижению точного доказательного и систематизированного знания о человеке в истории³⁸. Понятие смены парадигм введено, как известно, философом и историком науки Т. Куном в середине XX в. и связало познавательные векторы науки с динамикой научного сообщества³⁹. Парадигма как общепринятая сообществом концептуальная модель, общая основа исследовательской деятельности, по мере накопления научных знаний, сменяется другой, причем это происходит не всегда столь быстро (революционно) как представлялось с позиций теоретика структуры научных революций.

Наука, – подчеркивала О. М. Медушевская, – отличается от повседневного знания тем, что в ней возникает область осмысления самого способа познания, «знание о знании», что и делает науку знанием системным, единым. Смена парадигм в исторической науке проявляет себя тем, что в ней утверждается область наукоучения, теория и методология науки. В самой этой области наиболее актуальны направления, открывающие перспективы корректной компаративистики. Проблема истории как нормальной, а следовательно, стремящейся к точности науки не есть, поэтому, вопрос ее статуса или амбиций ее сообщества, но заключается в ответе на вопрос: способно ли человечество подняться на уровень осознания собственного опыта в его целостности и системности, и прежде всего осознания своего типа мышления и когнитивных его механизмов и пределов.

Данный подход подчеркивает роль когнитивных наук и теории информации для разработки эвристического подхода в гуманитарных науках, обеспечивающего возможность сконструировать «мост» между гуманитарными и естественными науками с их методами верификации научных знаний. Когнитивная история – наука, предметом которой является изучение человека как живого существа, обладающего разумом и проявляющего свою разумность созиданием целенаправленно создаваемого интеллектуального продукта. Она выявляет закономерности, которые имеют в своей основе общность когнитивных возможностей человека. Прежде всего, его способность к фиксации информации – выводить информационный ресурс из пределов биологической системы в более устойчивую материальную и обратно – вводить фиксированную информацию в свою биологическую систему. Фиксация смысла осуществляется в понятиях, интеллектуальных продуктах (вещах) и различных системах кодирования. Целенаправленная деятельность фиксирует самое себя и создает множество интеллектуальных продуктов. Интеллектуальный продукт есть, в конечном счете, та фундаментальная связь, которая соединяет социум и обеспечивает его информационный ресурс (выступающий как макрообъект истории)⁴⁰. Благодаря этой способности человечество фиксирует свое целенаправленное поведение в материальном образе. Это делает человечество способным к самопознанию, а когнитивную историю – эмпирической наукой⁴¹.

Кант сказал когда-то, что больше всего его удивляет небо над нами и нравственный закон внутри нас. О. М. Медушевская возражала: больше всего удивляет способность человека видеть (различать) в этом бесконечном небе (с помощью инструментов, сделанных им же самим) то, что находится в миллиардах световых лет от нас. Мы не затеряны в космосе, но наблюдаем его и даже фиксируем свои наблюдения в материальном образе интеллектуального продукта: каждый интеллектуальный продукт, которого коснулись ум и руки человеческого существа, несет на себе точный след его создания, вполне материальный отпечаток его руки, его пальцев, а потому интеллектуальный продукт мышления уже невозможно спутать ни с каким другим⁴². Тайну человеческого мышления теория познания действительно не сможет разгадать вне когнитивной истории, запечатляющей в материальном образе созданный продукт. Создавая интеллектуальный продукт, мы ставим на нем свою индивидуальную, ни с кем другим не спутываемую подпись. Эмпирическая реальность исторического мира есть совокупность материальных объектов – реализованных продуктов (творений) целенаправленного человеческого мышления, выступающих как источники информации об этой реальности⁴³.

Переход от интерпретации к пониманию возможен только при наличии общей картины мира двух индивидов, позволяющей осмыслить выбор одного из них в категориях, понятных другому. Отсутствие таких категорий делает содержательный диалог культур невозможным. Эта познавательная ситуация может быть определена как конфликт интерпретаций или герменевтический круг – попытка воссоздания логики мышления другого индивида по аналогии с собственной. Выход из герменевтического круга – возможен через соотнесение фонового знания с выраженным путем использования сравнимых категорий. Данный подход означает переход от ненаучных наивно-герменевтических приемов к когнитивным методам анализа информации, ориентированным на постижение смысла⁴⁴. История, подобно антропологии и структурной лингвистике, обретает свой метод, становится строгой и точной наукой⁴⁵.

Каждый новый виток информационного обмена идет не по кругу, а постоянно наращивает общий объем информационного ресурса, участвующего в информационном обмене. Есть в этой схеме преобразовательные ситуации, которые индивид совершает в глубине своего сознания. Это – идея обретения смысла, понимания, творчества, когда мысль выступает в виде идеального образа будущего интеллектуального продукта. Основы данного подхода, заложенные в феноменологической философии Э. Гуссерля⁴⁶ и методологии истории А. С. Лаппо-Данилевского⁴⁷, получили последовательное развитие в трудах О. М. Медушевской⁴⁸. Смысл – качественное преобразование в сознании исходной суммы данных, одномоментное изменение картины мира в сознании индивида, сопровождающееся эмоциональным энергетическим подъемом (определяемым понятием «эврика»). Постижение смысла – завершающий момент размышления, – когнитивная ситуация, в ходе которой индивид по разному группирует набор имеющихся данных, рассматривая их временную последовательность или их связь в динамической последовательности или логической ситуационной взаимосвязи⁴⁹. Это – мгновенное выявление внутренних связей между набором исходных данных, позволяющее понять системные отношения эмпирического объекта и информационного универсума. Смысл фиксируется в вещи – реализованном продукте целенаправленной человеческой деятельности, главном материальном объекте, посредством которого в автономной человеческой информационной среде возникает феномен опосредованного информационного обмена.

Область непознаваемой умом интуиции, конечно, остается, но последовательно сужается: каждая предварительная гипотеза, озарение, догадка – немедленно фиксируется вовне, запечатляется созданием вещи – изобретением материального образа того предполагаемого смысла, который Ольга Михайловна вслед за А. Эйштейном и Г. Лейбницем считала возможным определить как «предустановленную гармонию». Отсюда вытекает два возможных результата целенаправленной познавательной деятельности: если догадка исследователя верна, – изобретенная вещь работает, эксперимент подтверждает гипотезу, если нет – процесс мышления продолжается уже на другом уровне, с учетом проведенного эксперимента, но в конечном счете общий итог позитивен – информационный ресурс человечества пополняется. Этот вывод сыграл принципиальную роль в формировании новой методологической парадигмы, сформулированной О. М. Медушевской: вводя понятие эмпирической реальности человеческого мира, можно говорить о принципиально новом «подходе к проблеме теории истории, о теории и методологии когнитивной истории»⁵⁰.

В рамках этой теории в трудах О. М. Медушевской завершающего периода творчества проанализированы такие проблемы как информационный обмен; соотношение динамической и статической информации; психические параметры коммуникативного процесса и его инструментов; отчуждение информационного ресурса; когнитивные механизмы постижения смысла; фиксация информации и формирование картины мира; понимание и объяснение; значение когнитивной теории для научного сообщества и гуманитарного образования⁵¹. Эти направления исследований представлены на основании широкого междисциплинарного синтеза и опираются на достижения философии, социологии, антропологии, структурной лингвистики, истории, исторической географии, источниковедения, документоведения, архивоведения и всего круга вспомогательных исторических дисциплин.

Данные подходы помогают понять фундаментальные человеческие свойства – привносить в познание окружающего мира человеческую меру пространства (метрология, историческая география, конструирование социального ландшафта)⁵² и обозначение его географических рамок, например, с помощью географических карт⁵³, меру времени (хронология), изучение феномена письма и других способов кодирования информации (палеография)⁵⁴, способность документировать познание и сохранять добытое знание в архивах на различных носителях информации⁵⁵, реализовать «творческий союз источниковедческой мысли с практической археографией и архивоведением»⁵⁶. В этом контексте актуальны различные формы сохранения и поддержания исторической памяти. Выступая как своеобразные точки пересечения социологических, эколого-географических, психологических, демографо-генетических проблем человеческой истории, такое научное направление как генеалогические исследования – становится неотъемлемой частью перспективных междисциплинарных направлений гуманитарной мысли⁵⁷. История из науки, описывающей явления прошлого, становится дисциплиной, осуществляющей конструирование и моделирование процессов, упреждающее прогнозирование⁵⁸.

Это направление является основополагающим для всех трудов О. М. Медушевской последних десятилетий, опубликованных в книге «Теория исторического познания: избранные произведения» (2010)⁵⁹ и итоговом труде – «Теория и методология когнитивной истории» (2008)⁶⁰, сыгравшим по общему признанию фундаментальную роль в методологической переориентации всей постсоветской историографии⁶¹. В многочисленных комментариях отмечалось, что концепция когнитивной истории представляет собой новую парадигму, способную преодолеть существующие методологические противоречия, вывести исследователей на новый междисциплинарный синтез, открыть перспективы формирования доказательного гуманитарного знания и добиться создания непротиворечивой картины российского исторического процесса⁶². Данная теория определила общее направление дискуссий о содержании методологии истории в современной России⁶³. Речь идет о появлении наукоучения, способного стать полноценным ориентиром для всех гуманитарных дисциплин, а главное – обеспечить доказательные критерии проверки достоверности получаемого знания, превратив историю в строгую и точную науку⁶⁴.

Принципы этики научного сообщества: значение профессионального выбора

Социология науки изучает науку как социальный институт, исследует взаимоотношение науки как социального института с социальной структурой: виды сообществ, форм коммуникации, смена научных парадигм, социальные роли ученых, ценностные ориентации, механизмы признания, отношение к другим областям знания – наука и общество, наука и образование, формы коммуникации. Наука есть социальный институт со своей системой ценностей, нормами поведения, мотивацией, карьерой и оценкой. Функция науки – получение нового достоверного знания. Открытие обменивается на признание – фактор, определяющий престиж, статус и карьеру. Смена парадигм (переход от нарративизма к когнитивной науке) ставит научное сообщество перед вполне реальной дилеммой – занятие строгой наукой (и тогда разработка методов критической проверки данных и установление критериев доказательности выводов) или искусством (т. е. следование релятивистским установкам, размывающим научные методы и оперирующим псевдопонятиями, лишенными научного значения). Выбор на индивидуальном и коллективном уровне зависит от ряда внешних факторов, определяемых социологией науки, но в то же время диктуется осознанной нравственной позицией.

Этос сообщества ученых, – подчеркивала О. М. Медушевская, – в том, чтобы передать реальное знание. Фундаментальной ценностью выступает наука, а люди сами определяют свое поведение – стремиться к добыванию нового знания или имитации этой деятельности в угоду массовому успеху или идеологическим установкам политической власти. Дилемма различения подлинной и мнимой информации, а также различных способов приспособления к ней была прекрасно понятна для ученых XX в., вынужденных скрывать свои мысли или использовать эзопов язык для придания им идеологической легитимности. «Разумеется, – писала она, – идеологические запреты диктовали специфические формы критического изложения: закрытое общество всегда имеет свои, отличные от открытого общества формы введения социальной информации в научный оборот». «Осознавая себя в принципе продолжателями методологических концепций русской гуманитарной мысли, ученые лишались возможности объективного анализа ее идей и достижений. Рассматривая проблемы русской науки как глобальные, они в то же время утратили возможность систематического обмена идеями с западной наукой. Эти обстоятельства оказывали существенное влияние на выбор тематики исследований, способы реализации исследовательских инициатив, способствовали возникновению феномена самоцензуры, ставшего отличительной чертой представителей российской науки»⁶⁵.

Эта ситуация была прекрасно известна О. М. Медушевской, происходившей из семьи потомственной либеральной интеллигенции⁶⁶, предки которой (по материнской линии) приехали в Россию из Швейцарии в XIX в. и добились успехов на государственной службе в Российской империи. Отец Ольги Михайловны – известный московский нотариус М. А. Медушевский – не только хорошо знал многих представителей делового мира предреволюционной России, участвуя в оформлении коммерческих сделок, но и представителей творческой интеллигенции как, например, Ф. Шаляпин и К. Бальмонт. Друзьями дома была семья историка А. И. Яковлева, ставшего крестным отцом О. М. Медушевской. А гостями – представители творческой и гуманитарной интеллигенции, например известный историк и ректор Московского университета проф. М. К. Любавский. Нет ничего удивительного, что в этой среде обсуждались все значимые проблемы того времени, как научные, так и политические, а доминирующие оценки определялись в целом идеологией Конституционно-демократической партии (партии народной свободы). Это относилось и к большевистскому перевороту и к роспуску Учредительного собрания, и к оценке установившейся диктатуры. Фактически это было хорошо известное многим представителям интеллигенции того периода состояние «внутренней эмиграции», выражавшееся во вполне критическом отношении к режиму и его идеологии, но одновременно – необходимости скрывать его в условиях коммунального быта (с сопутствующей враждебностью, слежкой и доносами) и массового террора 30-х гг. XX в. Как раз на это время пришлись школьные годы О. М. Медушевской и формирование ее научных интересов. Этими интересами был обусловлен выбор места обучения – исторического факультета МГУ, смененного позднее (в силу его эвакуации в 1941 г.) на Историко-архивный институт, по окончании которого в 1944 г. она была направлена в Научно-издательский отдел Главного архивного управления МВД СССР, где работала научным сотрудником. В 1948 г. она поступила в аспирантуру кафедры вспомогательных исторических дисциплин МГИАИ, где училась у А. И. Андреева, В. К. Яцунского, других выдающихся специалистов в области российской истории, источниковедения и исторической географии, пройдя путь от лаборанта до ведущего профессора кафедры. Основным мотивом при выборе темы научной специализации и диссертационного исследования, помимо научной значимости, всегда выступала степень удаленности от возможных советских идеологических манипуляций. Историческая география и изучение старинных карт в наибольшей мере соответствовали этому идеалу.

Однако, политическая обстановка послевоенного периода быстро рассеяла эти иллюзии: научный руководитель кандидатской диссертации О. М. Медушевской – проф. А. И. Андреев был отстранен от преподавательской деятельности за приверженность западной науке и отказ выступить с критикой взглядов своего учителя – А. С. Лаппо-Данилевского, а сменивший его В. К. Яцунский также оказался объектом систематической критики в рамках идеологической кампании борьбы с «низкопоклонством перед иностранщиной». В этих условиях, вспоминала позднее О. М. Медушевская, написанная ею под руководством Андреева и защищенная под руководством Яцунского диссертация – «Русские географические открытия на Тихом океане и в Северной Америке (50 – начало 80-х годов XVIII в.) – получила, правда, очень высокую оценку ведущих специалистов, но одновременно – категорический отказ администрации в публикации. Уже в ходе защиты было заявлено, что содержащаяся в ней информация может быть использована идеологическими противниками, что исключало не только публикацию работы, но и возможность ее продолжения. Действительно, вскоре использованные в работе источники были закрыты для исследователей. Последующий интерес иностранных исследователей к работам Ольги Михайловны и их попытки встретиться с нею лично для обсуждения этой тематики или пригласить на конференцию (уже в послесталинский период) – жестко пресекались партийным руководством Института.

Не менее характерна ситуация с подготовкой второй – докторской диссертации – «Теоретические проблемы источниковедения». Ее первоначальный текст переписывался как минимум три раза по замечаниям «товарищей», причем с каждым разом становилось все труднее отстаивать заложенные изначально принципиальные позиции. Я помню, что после одного из таких обсуждений, она вернулась домой совершенно изможденная, сказав, что защиты скорее всего не будет вовсе, но, «возможно, это и к лучшему». На мой вопрос о причинах этого, она сказала, что они коренятся в невозможности идти на дальнейшие идеологические уступки и просто предложила пойти гулять в лес. Во время этой прогулки она заметила, что иногда бывает трудно определить, где проходит граница, после которой уступки становятся невозможны, но ее необходимо определить по линии этических и профессиональных критериев. Главным из них является сама возможность сохранения способности к творчеству, поскольку именно на ее уничтожение направлена вся идеологическая машина. Этим принципом Ольга Михайловна всегда руководствовалась и в своих отношениях с цензурой, четко объясняя редактору-цензору, какие его «пожелания» она готова принять, а какие – нет. Скорее всего, именно этим объясняется отсутствие у нее «толстых» книг: свои идеи она предпочитала формулировать в различных научных пособиях, учебных программах и в устной форме – в лекционных курсах, т. е. жанрах, в меньшей степени подвергавшихся идеологическим и цензурным ограничениям. Будучи чрезвычайно чувствительна ко всякому обману и лицемерию русская интеллигенция советского периода вынуждена была искать формы адаптации к враждебной социальной реальности используя иносказание и самоцензуру.

Для О. М. Медушевской было характерно поэтому тонкое понимание значения подлинной информации в отличие от ее имитационных, суррогатных форм. Официальная, идеологическая, партийно-бюрократическая риторика со всеми ее символами и атрибутами воспринималась как фальшивая и оказывалась по одну сторону, и наоборот подлинная, научная, интересная – по другую. Это проявлялось не только в науке, но и на бытовом уровне в подчеркнутом внимании к языку: когда в детстве я повторил некоторые выражения, использовавшиеся моей няней из простонародья, мне было строго разъяснено, что так говорить нельзя, потому что это неправильный и нечистый язык, которым говорят мещане. Точно также некоторые «революционные» темы, дававшиеся учителями для подготовки докладов и сочинений в школе – вызывали ее насмешливое отношение. О некоторых книгах речи даже не было – хватало одной ее иронической улыбки, чтобы понять, что это макулатура. Ольга Михайловна прекрасно знала всю мировую литературу, но особенно любила Пушкина. Любимые книги, которые мы вместе читали и обсуждали, как я теперь могу констатировать, все были так или иначе связаны с критическим анализом информации и источников, – начиная от «Мифов Древней Греции» Куна или «Песни о Гайавате» Лонгфелло в переводе Бунина до сочинений Пушкина, Гоголя, Аксакова, графа А. К. Толстого, Булгакова. То, как она читала «Порой веселой мая» или «Мастер и Маргарита» очень трудно представить как «просто чтение»: это была полноценная художественная интерпретация текстов, когда содержание передавалось не только словами, но модуляцией голоса, выражавшей драматизм, печаль, иронию и сарказм классических произведений с позиций собственного жизненного опыта и критического анализа драматической эпохи. Среди любимых авторов были, разумеется, Шекспир, Сервантес, Свифт, Марк Твен и О'Генри. В круг моего школьного чтения, помимо исторической классики (Геродота, Плутарха, Соловьева и Ключевского) были включены исторические источники – от летописей до описаний географических открытий – Кука, Магеллана и др., а также культуры и быта различных народов мира, включая совместное составление карт этих путешествий – тема, особенно близкая и интересная Ольге Михайловне. Существенное внимание уделялось и современной для того времени классике фантастики – Р. Брэдбери и братьев Стругацких (особенно книга – «Трудно быть Богом»). Позднее к ним прибавилась книга Дж. Оруэлла – «1984» и «Архипелаг Гулаг» Солженицына, доступные тогда только в самиздате. Поскольку я, совершенно свободно обсуждая политические вопросы в семье, часто говорил в школе то, что думал, существенное внимание обращалось на кодекс моего поведения и речи: четко разъяснялось, что можно говорить и что нет, до какой степени это опасно и почему. Это была прекрасная школа работы с информацией и, одновременно, практическое освоение принципов теоретического источниковедения⁶⁷.

В информационном пространстве общения, – считала О. М. Медушевская, – параллельно существуют два языка, обслуживающих различные цели – выражения достоверной информации для обеспечения адекватного знания реальности и манипулирования поведением людей. В первом случае система понятий – более проста: говорить правду легче, особенно, когда информация берется на веру, воспринимается без критической проверки. Во втором – имеет место более сложный тип информационного поведения (знаменитое «двоемыслие»), основанный на использовании метафор, образов, неопределенных или «танцующих» понятий. Не случайно искусство, имеющее функцию освоения негативной реальности, привыкания к ней, – говорила она, – дает такое большое количество ситуаций обмана (Отелло), самообмана (король Лир), подозрения обмана и стремления освободиться от него (Гамлет), гипер-подозрения и коварства («Коварство и любовь») и прозрения («Горе от ума»). Таким образом, анализ психологии информационного процесса возможен с использованием художественных образов. Однако наука и искусство преследуют разные цели: последнее имеет дело с типичными познавательными ситуациями, наука – с избранными.

В условиях однопартийной диктатуры сознательно избранная этическая позиция могла включать две различных схемы поведения: есть вопросы, по которым можно (а иногда необходимо) пойти на компромисс с действующей властью (если это касается тактических уступок), но есть вопросы, по которым категорически нельзя – когда уступки затрагивают существо работы ученого или его совесть, поскольку в этом случае компромисс означает утрату творческой способности – самого ценного достояния мыслящего человека. Соответственно выстраивалась оценка представителей советской историографии: от глубокого уважения к тем, которые смогли выстоять, несмотря на преследования (как Андреев и Яцунский) до скептического (в отношении М. Н. Покровского и его «школы») или просто иронического отношения к «официальным» историкам (как, например, М. В. Нечкина и ее окружение), не говоря о многочисленных одиозных представителях т. н. «историко-партийной» науки.

Сама О. М. Медушевская, знавшая подлинную цену человеческим эмоциям, обладала редким стоицизмом. Когда было совсем трудно или кто-то жаловался, всегда коротко и холодно говорила: «бывает хуже». Для человека, заставшего период сталинский репрессий (затронувших многих близких людей), видевшего взрыв Храма Христа-Спасителя (обломок стены которого пробил окно и влетел в ее комнату), пережившего войну (с ее холодом, продовольственными карточками и сбором зажигательных бомб, сбрасываемых немцами на Москву), непосредственно наблюдавшего в школьные годы борьбу с «врагами народа», в студенческие – кампанию по борьбе с «низкопоклонцами перед Западом» (одной из жертв которой стал ее учитель Андреев), а затем вынужденного десятилетия выживать в серых советских буднях, каждодневно отстаивая право на занятие наукой – эта короткая фраза весила очень много. Смерть Сталина, вызвавшая шок в советском обществе, была для ее семьи, напротив, знаком раскрепощения и возможных перемен к лучшему Сталинские политические процессы 1930-х гг., как и все последующие идеологические кампании – рассматривались как лживые и лицемерные, а советский коммунизм – как бюрократическая утопия, которая смогла утвердиться исключительно из-за примитивности массового сознания. Впрочем, отношение к революции и советскому строю было скорее научным, чем эмоциональным (в отличие от более старшего поколения научной интеллигенции). Этот строй, – полагала она, – не смог бы победить и, тем более, удержаться только с помощью насилия. Его утверждение, в конечном счете, было выбором основной части населения – крестьянства, подлинные уравнительно-распределительные настроения которого так ошибочно интерпретировала и идеализировала народническая интеллигенция. Изменение ситуации, возможно, следовательно, с осознанием массами и властью негативного результата выбора, сделанного в Октябре 1917 г. Перемены, связанные с «оттепелью», воспринимались, конечно, позитивно, но без всякого ложного энтузиазма. В этом отношении характерно и сдержанное отношение к т. н. «шестидесятникам» как в целом конформистской и лояльной режиму части интеллигенции: они, что же, узнали о сталинских преступлениях и «прозрели» только после XX съезда? – иронически спрашивала она. Именно поэтому она вполне приняла радикальные социальные перемены, связанные с перестройкой М. С. Горбачева и последующие преобразования 90-х гг. XX в., видя в них (несмотря на все трудности и издержки) естественный выход из тупика неэффективной репрессивно-бюрократической системы.

Ольга Михайловна не испытывала ни малейших иллюзий в отношении официальных поощрений или наград, часто повторяя известную сентенцию советских заключенных: «ни о чем не жалей, ничего не проси и ни на что не надейся». Она, конечно, надеялась на общественное признание, но никогда не ставила его выше своего долга. На мой вопрос о значении для ученого прижизненного признания его заслуг заметила однажды: «нужно стремиться сделать максимум, не думая о признании, и тогда, возможно, когда-нибудь, придет оценка труда». При этом она обладала необыкновенным оптимизмом и самоотдачей – работала до последнего дня, никогда не жаловалась, всегда знала, что нужно делать в данный момент. Ей было свойственно четкое, ясное и светлое отношение к жизни. Возможно, с этими качествами была связана ее поразительная способность к предвидению. Когда я в период расцвета т. н. «развитого социализма» задал наивный вопрос – почему правительство не может вернуть А. Д. Сахарова из ссылки и принять его программу преобразований, она отвечала: сделать это, конечно, можно, но тогда – не будет СССР. Могу совершенно определенно заявить: все данные ею прогнозы – от необходимости принятия новой методологии истории до обреченности советского эксперимента, включая чрезвычайно точные оценки политических явлений, событий и лиц, – подтвердились в полной мере.

Функционирование науки как социального института, – подчеркивала О. М. Медушевская, – регулируется совокупностью обязанностей и норм, ценностей, составляющих этос науки и образования. «Убеждена, – говорила она в последнем интервью, – что деятельность любого научного сообщества, – и сообщество историков не исключение, – что профессиональные и этические принципы тесно взаимосвязаны. Например, установка на то, что любой нарратив имеет право на существование поскольку история – не наука и изучает одни «высказывания» и что историческая истина недостижима, и что, следовательно, согласованность суждений есть лишь вопрос конвенции, взаимного соглашения, – такая установка разрушает этос сообщества. Напротив, установка на достижение точного результата, пусть труднодостижимого, установка на нелицеприятную критическую проверку, имеет важное, объединяющее этическое значение для сообщества профессионалов. Точно также и в работе молодого историка: установка как «воля к истине», на достижении доказуемого, проверяемого знания воспитывает истинный профессионализм как этический принцип. Пусть сообщество получит небольшой, но зато надежный результат»⁶⁸.

Решение проблемы соотношения науки и образования и выбора стратегии последнего на современном этапе состоит, следовательно, в профессионализации научного сообщества как осознанном этическом выборе.

Наука и образование: создание концепции гуманитарного университета нового типа

В условиях смены парадигм становятся актуальны три задачи: анализ сложившейся структуры исторической науки в новейшее время с целью выявить необходимый потенциал системного, точного и нового знания о человеческом опыте; переориентация на ценности профессионализма в рамках научного сообщества; формирование и реализация такой образовательной модели, которая ориентирована на доказательное познание. Образовательная модель – говорила О. М. Медушевская, – образ науки; университетская образовательная модель – ее зеркало, в которое она, как королева из сказки, постоянно смотрится, чтобы вести мониторинг своей идентичности; и – не вина зеркала, если образ оказывается непривлекательным.

Для О. М. Медушевской на завершающем этапе творчества стала совершенно очевидна исчерпанность традиционной модели образования и необходимость перехода к качественно новой, связанной с когнитивной теорией и необходимостью обучения методу доказательного познания. Сопоставляя свой подход с настроениями самых разных представителей профессионального сообщества, она констатировала интеллектуальную робость научного сообщества историков – отсутствие новых познавательных теоретических идей, желания модифицировать традиционную образовательную модель; защитную реакцию робкого и скованного догматами сознания, проявляющуюся в агрессивном отрицании всякой теории и методологии, либо в чисто прагматическом подходе, не осознающем цели и задачи исторической науки в условиях изменившегося мира.

Критикуя наивное представление (напр., английского методиста Д. Тоша и его русских последователей) о том, что для исторического профессионализма вполне достаточно здравого смысла и общей эрудиции, она сравнивала эту установку с идеями мольеровского героя Ж. Дандена, потрясенного открытием, что он говорит прозой или фонвизинского недоросля, «здравый смысл» которого отрицал абстрактное понятие прилагательного на том прагматическом основании, что дверь действительно прилагается – к стене дома. Для современного научного сообщества ею констатировалось своеобразное двоемыслие: традиционалистская историография транслирует обществу устоявшееся знание, но не обсуждает методы добывания нового знания и способы его верификации. Необходимо понять, – считала О. М. Медушевская, – что положение человечества достаточно серьезно для того, чтобы историк мог оставлять аналитику собственного положения в распоряжении специалистов, не находящих в себе уверенности работать в полную силу, т. е. честно рассматривать проблемы истории и ее метода в рамках общенаучного сообщества.

Новая концепция образования, предложенная О. М. Медушевской с позиций когнитивной теории, подчеркивала приоритетное значение обучения методу. Она включала, во-первых, выбор в качестве системообразующего принципа новой образовательной модели обучение овладению методом (а не трансляции готовых знаний); во-вторых, опору на фундаментальные свойства человека – его способность создания новой реальности; в-третьих, признание принципиальной возможности познания человека через его произведения и разработку приемов такого познания. В реальности полноценного исследовательского процесса возникает возможность синтеза трех направлений: антропологического⁶⁹, поскольку существует возможность опираться на глобальное единство человечества, с его историко-антропологическими универсалиями, исторического⁷⁰, поскольку каждая эпоха и ситуация включены в эволюционное целое исторического процесса; и, наконец, что существенно важно, – единства источниковедческой парадигмы, опоры на реализованные продукты целенаправленной деятельности – исторические источники.⁷¹

Этот подход объединяет университетские курсы, в разное время читавшиеся О. М. Медушевской. Так, курс «Методология истории» раскрывал проблемы исторического синтеза; место истории в системе наук о человеке и междисциплинарных исследованиях⁷²; курс «Источниковедение и методы исторического исследования» был призван дать целостное представление о том, как добывается новое знание о прошлом; Цель курса – «Текстология и источниковедение» заключалась в применения новых методов исторического познания в практике изучения источников – их классификации, условий происхождения, авторства, обстоятельств создания, интерпретации текста и его информационного потенциала, подлинности и достоверности свидетельств. Курс – «Зарубежное источниковедение» концентрировался на анализе методов источниковедческого анализа и синтеза, раскрытии видовой структуры исторических источников различных эпох и регионов мира, интерпретации ключевых понятий современной философской, историко-антропологической и собственно источниковедческой историографии⁷³. Курс – «Вещь в культуре» имел предметом изучение произведений материальной культуры общества в их разнообразных социальных функциях для получения данных о культуре, образе жизни, культурном обмене. Курс «Вспомогательные исторические дисциплины. Палеография» делал акцент на проблеме кодирования и передачи информации на различных носителях, прежде всего письменных источниках⁷⁴. Наконец, самый важный курс «Источниковедение русской истории» – соединял все эти направления анализа воедино применительно к всему массиву и видовому разнообразию источников русской истории⁷⁵. В целом эти курсы представляют собой единую концепцию исторического познания и междисциплинарного синтеза, реализуя его задачи применительно к таким областям гуманитарного знания как история, историческая антропология, культурология, философия, политология, весь круг вспомогательных исторических дисциплин, документоведение, архивоведение, археография (они читались на соответствующих факультетах или имели общеуниверситетский статус).

Теория когнитивной истории давала мощный импульс и весомые аргументы в пользу сохранения фундаментального гуманитарного университетского образования, основное преимущество которого (по сравнению с различными вариантами прагматического или прикладного образования) усматривались прежде всего в передаче молодым поколениям навыков самостоятельной оценки и критического анализа информации⁷⁶. Цель такого образования – подчеркивала О. М. Медушевская, – формирование новой личности, способной добывать и критически анализировать информацию, противостоя различным приемам идеологической мифологизации и манипулирования сознанием в том числе с использованием новых информационных технологий. Данная образовательная модель впервые была реализована в Историко-архивном институте, а затем возникшем на его основе РГГУ. О. М. Медушевская не только теоретически обосновала ее, но и участвовала в практической реализации: в 1990–2000-е гг. в качестве ученого секретаря Ученого совета университета она определяла программу развития РГГУ⁷⁷, входила в рабочую группу, сформированную «в целях подготовки вопроса «Историко-архивный институт РГГУ: перспективы развития», сформулировав задачи реформы высшего гуманитарного образования⁷⁸. «Теперь уже всем очевидно, – писал один из выдающихся представителей историко-архивной школы профессор С. О. Шмидт, – что Медушевская создала фундаментальное научно-педагогическое направление в российском источниковедении, в теории познания прошлого». Подчеркивая моральную строгость ученого и педагога, он заключает, что она была «по существу уникальна, а потому и недосягаема»⁷⁹.

На международной конференции, посвященной памяти ученого, видные ученые, научные администраторы, преподаватели, архивные и музейные работники отмечали, что концепция О. М. Медушевской – «имеет фундаментальный характер, представляет переломный этап развития науки, формулирует основу современного гуманитарного познания и создает новый язык науки – развернутую систему определений и терминов и поэтому должна быть положена в основу университетского преподавания». А дальнейшая разработка данной концепции в рамках научной школы О. М. Медушевской – залог единства «когнитивной ориентированности», «познавательной и педагогической логики» в гуманитарном образовании. Коллеги выступили с предложением о «включении в название Историко-архивного института имени О. М. Медушевской»⁸⁰. Не менее важен был заданный ею высокий этический стандарт в высшей школе: «Ольга Михайловна, – подчеркивал известный представитель русской историко-географической школы проф. В. А. Муравьев, – была всегда воплощением нравственного выбора», она «никогда ни на йоту не изменила себе», а потому «ее почитали как символ настоящего Историко-архивного института, хранительницу его лучших традиций». «Эта жизнь, – завершал он, – триумф идеализма над материализмом»⁸¹.

Признавая О. М. Медушевскую «одним из создателей и лидеров современной российской источниковедческой школы» – первый ректор РГГУ Ю. Н. Афанасьев, обращаясь к ней, подчеркивал: «Удивительно естественным и достойным был Ваш выход из области источниковедения и исторической географии в область эпистемологии гуманитарного знания, теории и методологии истории, исторической антропологии, в область взаимодействия культур, наук, дисциплин. Как некогда Вы сыграли значительную роль в разработке тех методов преподавания исторических дисциплин, которые определили неповторимый облик Историко-архивного института, так ныне с Вашим энергичным участием возникает гуманитарный Университет нового столетия».⁸² Общим выражением признания исключительного статуса О. М. Медушевской в качестве интеллектуального лидера в университете стало то, что она первой из своих коллег получила золотой знак «Заслуженного профессора РГГУ».

Действительно, основополагающей идеей концепции нового гуманитарного университета – РГГУ, стала именно теория и методология когнитивной истории, открывавшая перспективы точного гуманитарного познания⁸³. Она заложила основу такой образовательной модели, которая должна стать доминирующей в современном обществе, поскольку указывает путь самостоятельного поиска подлинной информации. Когнитивно-информационный подход, несомненно, обогащает социологию образования, анализируя социальные и этические факторы гуманитарного познания⁸⁴, отношения опыта и знания, проводя разграничение подлинного и мнимого знания, творческого (основанного на обучении методу) и транслирующего (вторичного) образования⁸⁵. Траектория метода как исследовательского пути и стратегии высшего образования предстает как аналитика эмпирических данных интеллектуального продукта (источника информации), его имплицитной (эмпирической) достоверности и принятых логических выводов, каждый из которых открыт для выдвижения контраргументов⁸⁶. Это в свою очередь является признаком именно научной теории, т. е. теории, принципиально могущей быть оспоренной в ходе развития знания. В результате постижения смысла возникает понимание, а в результате понимания возникает идея новой познавательной деятельности.

Бывают личности, масштаб которых становится более ясен последующим поколениям, нежели современникам. Сейчас очевидно, что О. М. Медушевская – выдающийся научный и общественный деятель России XX – начала XXI века, центральная фигура в российской гуманитарной мысли, возможно, равная по значению Лаппо-Данилевскому для начала XX в. Человек эпохи крови и железа, она оказалась способна в условиях тоталитаризма последовательно отстаивать гуманистические идеалы, противопоставить науку идеологическому мифу, сформулировать целостную теорию гуманитарного познания, выразившую смену парадигм в исторической науке. Вклад О. М. Медушевской характеризуется необычайной цельностью и единством научной теории, этических принципов и педагогической практики. Ее деятельность обеспечила не только сохранение научной преемственности, но и возможности возрождения подлинного доказательного научного знания, формирование научно-педагогической школы мирового уровня. Эта сильная, мудрая и прекрасная личность навсегда останется подлинным нравственным ориентиром и одной из символических фигур русской интеллигенции⁸⁷.

* * *

Предлагаемая вниманию читателей публикация избранных трудов О. М. Медушевской объединена единой темой пространства и времени в науках о человеке, поскольку их выражение в определенной картине мира, формирование и изменение представлений о них в истории, отражение этих представлений в источниках и используемых методах их изучения – являлось центральной темой ее исследований на всем протяжении научного творчества. Для удобства восприятия, книга условно разделена на две части, первая из которых включает работы, связанные в основном с пространственным конструированием, вторая – с реконструкцией темпорального пространства – ретроспективной картины мира и поиском адекватной методологии изучения исторических источников.

В соответствии с этим замыслом первую часть открывает обобщающий научный доклад О. М. Медушевской – «Исторический источник: человек и пространство», в концентрированном виде представляющий основную идею одноименной научной конференции (М., РГГУ, 1997 г.). Далее представлены работы начального периода творчества – текст кандидатской диссертации «Русские географические открытия на Тихом океане и в Северной Америке (50-е – начало 80-х годов XVIII в.) (1952 г.), публикуемый по рукописи, сохранившейся в архиве исследователя и не содержащей последующих цензурных искажений, являвшихся необходимыми в тот период для вынесения диссертации на защиту. Эта логика продолжена публикацией рукописи ранее неизвестного произведения О. М. Медушевской – «Карта Московского государства и Сибири А. А. Виниуса». Оно сохранилось в единственном экземпляре – в виде написанного от руки текста в обычной канцелярской тетради. Это, несомненно, первое из дошедших до нас научных произведений О. М. Медушевской – сочинение, датируемое, скорее всего, 1948–1949 гг. (на это указывает, с одной стороны, датировка сносок, с другой – факт отстранения Андреева от преподавательской деятельности именно в 1949 году). В тексте рукописи есть уточняющая правка Яцунского, в нее вложено несколько написанных его рукой записок (без подписи) с рекомендациями новой литературы, сохраненных О. М. Медушевской как память о нем. Данная работа (доклад аспиранта на кафедре) представляет, на наш взгляд, не только содержательный научный интерес, но и показывает преемственность классических русских академических традиций в тяжелый период гонений на научную мысль и интеллигенцию. Обе работы – текст диссертации и рукописное сочинение о карте Виниуса – ранее никогда не публиковались и впервые вводятся в научный оборот настоящим изданием. В данной публикации этих работ названия учреждений и оформление научно-справочного аппарата дается в имеющейся авторской редакции.

Вторая часть книги призвана показать развитие методологических принципов исторической реконструкции О. М. Медушевской – от формулирования принципов теоретического источниковедения – к методологии истории и созданию интегральной теории когнитивной истории как основы гуманитарного познания. С этой целью в начале раздела публикуется обобщающая статья «Источниковедение в России XX в.»(1996 г.), которая подводит итоги соотношения научной мысли и социальной реальности за истекшее столетие. В ней показана смена основных концепций, этических и профессиональных представлений, влияние их на такую специальную область знаний как источниковедение. В этой статье Ольга Михайловна не пишет, однако, о своем фундаментальном вкладе, состоявшем во введении и утверждении понятия теоретического источниковедения, разработке его методов, структурных основ лекционных курсов и создании российской школы теоретического источниковедения. Этот вклад хорошо известен и отражен в многочисленных публикациях. В то же время, статья, несомненно, имеет определенный автобиографический характер, стремится не только излагать факты, но предложить их оценку с позиций как личного опыта, так и социологии науки. Другая публикуемая работа – «Методология истории как строгой науки» – может рассматриваться как отражение переходного этапа от проблем источниковедения к проблемам исторического построения – методологии истории. Хотя она посвящена методологии А. С. Лаппо-Данилевского (ибо задумывалась как предисловие к предполагавшейся, но не реализованной в тот момент публикации его основного труда в 1998 г.), фактически – представляет новую реконструкцию его идей, осуществленную на основе того междисциплинарного синтеза, который был осуществлен О. М. Медушевской в конце XX в. Наконец, завершает публикацию вводная глава последней книги исследователя, где в концентрированной форме изложено содержание теории и методологии когнитивной истории – новой научной парадигмы, обсуждение значения и вклада которой в научную мысль становится едва ли не стержневой линией ее развития на современном этапе.

Публикуемые тексты печатаются без сокращений и изменений. В публикации оформление научно-справочного аппарата и библиографическое описание дается в том виде как оно представлено в разновременных изданиях, из которых взяты соответствующие тексты. Завершает книгу список избранных научных трудов О. М. Медушевской, отражающий этапы развития ее взглядов, основные направления научной и педагогической деятельности.

А. Н. Медушевский – ординарный профессор НИУВШЭ.

Часть I. Конструирование пространства: картина мира. Источники и методы исследования

Исторический источник: человек и пространство

Введение

Тема конференции соединяет два взгляда на мир, две группы наук – науки о природе и науки о культуре, которые ранее, около 100 лет тому назад, заявили о своей альтернативности друг другу, о принципиальном различии своего предмета и метода познания. Действительно, «природа – есть совокупность всего того, что возникло само собой, само родилось и предоставлено собственному росту». Напротив, противоположностью природе в этом смысле является «культура – как то, что или непосредственно создано человеком, действующим сообразно оцененным им целям, или… по крайней мере, сознательно взлелеяно им ради связанной с ним ценности»⁸⁸. В трудах философов баденской школы неокантианства В. Виндельбанда и Г. Риккерта на этом, вполне реальном, различии природы и культуры было обосновано принципиальное противопоставление методологии их исследования. Речь шла, в частности, о том, что естествознание и историческая наука – две совершенно разные области знания, существенно различающиеся по их методам. Этот постулат был для гуманитарного знания конца XIX – начала XX в. весьма важен, поскольку помогал преодолению упрощенного позитивистского подхода к социальным явлениям. «Ректорское слово», произнесенное В. Виндельбандом в Страсбурге в 1894 г., «сразу стало знаменитым»⁸⁹. Последующее развитие науки и культуры XX в. показало, какие фундаментально важные следствия имела и констатация этого разделения, и достаточно широкое распространение неокантианской парадигмы, для менталитета людей науки. Оно способствовало осознанию специфичности мира культуры, его самодостаточности, его несводимости к естественно-научным трактовкам человеческого поведения. Оно давало возможность противостоять позитивистским установкам в условиях, когда проблема соотношения личности и общества приобрела особую актуальность. Методическое обособление стало надолго стимулом для развития гуманитарных наук, поскольку высвобождало ученых от диктата механистических, бихевиористских трактовок общественных явлений, ориентировало на исследование внутреннего мира человека. Были обозначены реальные специфические трудности познания человеческой психологии, «жизненного мира», скрытого от наблюдения и проявляющегося во внешних признаках, требующих особых и не всегда эффективных усилий интерпретации. Однако, с другой стороны, обособленное развитие гуманитарного знания не могло не ограничивать его возможности как знания объективного и научного. Искусственное разделение единого пространства существования человека и природы и их обособленное, а следовательно, одностороннее рассмотрение, сковывало возможности системного анализа единых и общих познавательных проблем. Возможности гуманитарного знания как строго научного оказались поэтому далеко не очевидны для представителей обоих типов наук. Между тем, проблемы единства науки, «связь вещей и связь истин»⁹⁰ могут эффективно исследоваться лишь на широкой основе компаративных подходов, опирающихся на единство мира природы, жизни и человека.

Мы взяли в качестве отправной точки данного доклада ситуацию нараставшего обособления наук о природе и наук о культуре по их методу, – для того, чтобы яснее оттенить наметившееся в настоящее время изменение вектора, направления в отношениях между этими типами знания. В деятельности практикующего исследователя проблемы человека и природы, времени и пространства, и, в частности, исторической науки и географии, – разумеется, не могли быть изолированы. Однако, очевидно, что теперь это встречное движение стало более осознанным, приобрело более массовый и разносторонний характер. Поэтому, проблема данной конференции состоит не в том, чтобы доказывать необходимость или полезность процессов взаимного узнавания, или вновь подтверждать невозможность понять человека во времени (прерогатива, прежде всего, исторических наук) и пространстве (прерогатива, прежде всего, естественных наук) с позиций их разделения. Важно придать нашим междисциплинарным рефлексиям эпистемологическую направленность. В определенном смысле обращение к эпистемологии (теорико-познавательной проблематике) в гуманитарном знании уже стало довольно заметной тенденцией в настоящее время. Во второй половине XX в., когда дифференциация и интеграция гуманитарных наук стали развиваться особенно быстро, выявилась актуальная потребность в теоретическом осмыслении общегуманитарной проблематики. Суть проблемы в свое время хорошо выразил Р. Барт, отметивший, что междисциплинарность представляет собой не просто суммирование данных различных наук, но, прежде всего вопрос «о новом объекте, новом языке, новом видении всего пространства гуманитарного знания»⁹¹. Изменение всего пространства гуманитарного знания стало предметом анализа в работе М. Фуко⁹². Новая проблематика исторической науки обусловила необходимость использования методических подходов современной социологии, антропологии, этнологии, психоанализа, наук о языке и литературном тексте. Особую актуальность проблематики междисциплинарного синтеза отмечает на новом этапе своего развития изначально междисциплинарный методический журнал «Анналы». Редакция издания подчеркнула этот аспект своей деятельности, придав ему новый подзаголовок⁹³.

Современное гуманитарное знание характеризует множественность и разнообразие взаимодействий истории и социологии, литературоведения и лингвистики, психологии и истории искусства. Но появились и такие направления, которые охватывают не только область гуманитарных, но и естественно-научных исследований. Имеющий биологический, социальный, психологический аспекты феномен человека, действующего в географическом пространстве, делает подобные контакты необходимыми. Среди новых исследований привлекает внимание тематика отношений общества к универсуму диких и культурных растений, миру животных, отношения леса и города, леса и сада, темы воды в образе жизни, архитектуре, изобразительном искусстве, религиозных обрядах, тема охоты, – в разработке которых принимают участие специалисты-географы, историки, искусствоведы, экономисты, археологи, археозоологи⁹⁴. С середины 80-х гг. новым разнообразным содержанием наполняется история науки и техники, становясь полем взаимодействия антропологов, социологов, историков культуры, экономистов, специалистов данной науки, истории промышленной индустрии, – которых интересует как история идей, теорий и методов, так и проблемы психологии и этики ученых, общественных институтов и социального статуса науки и ученых в различных политических системах. Естественно, что разнообразие подходов и суждений требует теоретического осмысления, вызывает дискуссии⁹⁵.

Возможности широких междисциплинарных подходов на основе обращения к источникам велики. Это показали материалы предшествующих научных конференций, на которых встречаются представители различных областей знания и практической деятельности. Весьма перспективны потенциальные возможности применения компаративных подходов и раскрытия на этой основе информационных возможностей источников для таких областей знания, как историческая антропология, историческая этнология, география, картография и многие другие⁹⁶. Проблематика данной конференции развивает данное направление, расширяет круг ее участников. Важно обсудить проблему единства научного знания, общие эпистемологические принципы междисциплинарности с позиций представителей как гуманитарных, так и естественно-научных областей современной науки. Интеграция наук в информационном поле источниковедческой концепции охватывает не только гуманитарные, но и естественно-научные области знания. Именно поэтому в качестве общей проблемы данной конференции и поставлена широкая тема «человек и пространство». Тем самым мы открываем для себя возможность обмена суждениями по широкому кругу теоретических и конкретных проблем, теми наблюдениями, которые возникают в результате разнонаправленных поисков утраченного единства. В то же время, обозначен общий объект, на который направлены исследовательские запросы наук о культуре и наук о природе в самом широком смысле. Ни одна из них не обходится без источников целенаправленно фиксированной информации о природных и культурных феноменах, которые наблюдает или преобразовывает человек в своей осознанной творческой деятельности. Точки пересечения наших исследовательских маршрутов в поисках единой теории поля, место встречи – обозначено: исторический источник. Принцип «признания чужой одушевленности»⁹⁷ мы постараемся взять за основу понимания Другого в его своеобразии и самодостаточности.

Для более направленного результата диалога необходимо обозначить главные вехи эпистемологического пространства наших методологических рефлексий. Поэтому в данном докладе мы рассмотрим такие аспекты, как общность культурной ситуации; единство принципов естественно-научного и гуманитарного знания; теория единства объекта – исторического источника; реализация ее теоретических принципов в трудах ученых – междисциплинарников А. И. Андреева и В. К. Яцунского.

1. Общность культурной ситуации: ее проблемы

Постмодернистская культурная ситуация в целом характеризуется особым вниманием к проблемам языка и значения, к типам и способам коммуникации, высказывания и восприятия идеи и суждения: представляется принципиально важным именно то, как выражена и репрезентирована реальность в авторском тексте – словесном (вербальном) и невербальном (в межличностном, интеракциональном взаимодействии, в искусстве), в повествовании (нарративе). Данная ситуация вполне объяснима, поскольку она вызвана расхождением между языковыми средствами традиционной, в том числе классической модернистской культуры и качественно новой реальностью, находящейся в процессе становления. Понятийный аппарат науки не адекватен новой социальной реальности. Рушатся старые стереотипы общественного сознания, а вместе с ними деформируется языковая среда, становясь более неопределенной, гибкой, предрасположенной поэтому к конфликтным интерпретациям. Слово традиционного языка уже «не то» слово, а новую реальность, в том числе и научную, можно лишь приблизительно, «как бы» выразить старыми понятиями. В этой культурной ситуации крайне важно самоопределение позиции профессионала вообще, а работающего в сфере гуманитарного познания – особенно. Он может, конечно, двигаясь в русле приоритетов массового сознания, лишь фиксировать противоречивость интерпретаций и их ускользающий, танцующий смысл, находя в этом состоянии завораживающую самодостаточность. Однако, гораздо важнее активно способствовать формированию методологии научной определенности, создавая воспроизводимые результаты исследования качественно новой реальности. Для исторической науки данная деятельность настоятельно необходима. Дело в том, что историческое образование и наука по ряду причин отодвинули на периферию пространства своей деятельности эпистемологические рефлексии по поводу профессионального исторического метода. Не одно поколение практикующих историков все еще продолжает чуть ли не гордиться тем, что проблемы методологии истории не входят в сферу их интересов. На фоне общего подъема эпистемологического уровня гуманитарного познания возникает, естественно, некоторое беспокойство историков сложившейся ситуацией. Однако, приходя в историческую науку извне, в качестве осознания необходимости некоего догоняющего развития, методологические рефлексии историков приобретают подчас односторонний характер. Но и они, безусловно, чрезвычайно информативны, поскольку ярко отражают возможности и границы рецепции, например, методов глубокого прочтения текста, его деконструкции, – по отношению к такому феномену, как произведения самих историков (исторический нарратив).

Современная ситуация важна прежде всего тем, что в ней вновь на первый план выходят фундаментальные для профессиональной науки проблемы объективности познания, воспроизводимости научных результатов деятельности исследователя. Есть ли историческая объективность в изучении прошедшего – цель ученого или это недостижимая, хотя и благородная, мечта, которая отодвигается от нас как линия горизонта? Поле напряжения «между фикцией и объективностью», между историческим нарративом и историческим знанием уже стали предметом методологических рефлексий профессиональных историков. Несомненно, выбирая в качестве предмета размышлений произведение историка, и, точнее, – феномен историографии как явление определенного социального пространства и времени, можно лучше понять реальность настоящего и прошедшего, их взаимосвязь и взаимодействие.

Особенность современной познавательной ситуации состоит в возрастании степени ее многообразия. Изменение социальной реальности новейшего времени обусловило необходимость широкомасштабного и многопланового использования социального опыта человечества в глобальных пространственных и временных пределах. В гуманитарных науках преодолевается представление о европоцентристской модели истории и культуры как единственной познавательной модели развития, возник огромный интерес к компаративным исследованиям и потребность в получении возможно более полной социальной информации. Сформировалось более объемное, «тотальное» представление о феномене человека, и как его следствие возрос интерес к использованию данных антропологии, социологии, этнологии, истории искусств в различных областях деятельности.

Мир становится единой цивилизацией, гуманитарные науки все сильнее осознают принципиальную общность своих исследовательских целей, – изучение человека в его отношениях с природой, обществом, государством, другим человеком. История и другие науки становятся качественно иными и наполняются новым содержанием – и по своему глобальному масштабу, и по подходу к общечеловеческим проблемам, и в смысле становления своего статуса в общественном сознании эпохи. Перед лицом сложных современных проблем, общество более остро осознает потребность обращения к познавательным возможностям компаративных гуманитарных исследований, стремится к достижению достаточно полной и достоверной информации о том, – каким образом мыслили и как поступали в критических ситуациях люди другого времени и другого пространства. Потребность в широких сравнительных подходах ощущается повсюду, изменяя стереотипы массового сознания. В свою очередь, рост интереса к проблемам культуры, гуманитарному знанию формирует своего рода социальный вызов, предполагает постановку фундаментальных вопросов, их результатного решения. Новые подходы требуют взаимодействия наук о культуре с науками о природе, науками о жизни, и, следовательно, преодоления разобщенности предметных областей знания, взаимодействия методов исторической науки, социальной и исторической антропологии, этнологии, социологии и социальной психологии, методов получения, передачи, интерпретации социальной информации. Действительно социальные вопросы, такие, например, как параметры самоидентификации личности, этнической группы или сообщества, региона, пути модернизации традиционалистских обществ, проблемы современной неосферы по существу междисциплинарны и требуют широкого использования компаративных подходов.

Одной из характерных черт является рост интереса к проблематике исторической антропологии. Ее тематика значительно шире, чем традиционно понимаемой исторической науки, и более междисциплинарна. Общее для исторической науки и других гуманитарных наук – «отношение социальной реальности и исторической экзистенции человека»⁹⁸. В рамках исторической антропологии изучаются такие, в частности, вопросы, как здоровье человека, отношение к человеческому телу, спорту или его совершенствованию в различные исторические эпохи и в разных социо-культурных общностях (а в исторической этнологии, соответственно – в этносах) или способы питания и приготовления пищи или напитков, компаративные исследования техники и форм потребления продуктов питания, спорта и культуры здоровья и тела, ритуалов и обычаев, семейных родственных структур, систем верований и представлений о космосе и о вселенной, миграции и региональных особенностей и, естественно, отношений человека к окружающему его миру природы и его компонентам. Историческая антропология, этнология и историческая география в широком смысле просто неотделимы друг от друга, поскольку человек существует и творит в пространстве исторического времени.

Смысл происходящих изменений состоит в том, что существенно изменилось отношение общества к историческому опыту глобального человечества. Традиционная историческая наука развивалась, в принципе, отвечая интересам и запросам политики и идеологии, правящих верхов общества, немногочисленного слоя интеллектуалов. Соответствующей была и проблематика, представлявшая относительно узкий круг тем политической, дипломатической, позже – экономической и культурной жизни, будучи ориентированной преимущественно на европоцентристский регион всемирной истории, географии и культуры. Но теперь положение существенным образом изменилось: традиционные универсумы веками существовали в структурах повседневности вне этого исторического опыта, у них была своя, внутренняя историческая память, свои представления и способы передачи исторической информации, по своему весьма интересные, но далекие от научности. Теперь же, когда человечество становится и в культурном отношении планетарной цивилизацией, произошло приобщение к опыту другого, к общемировому опыту людей массовой культуры. Естественно, что людей интересует широкий круг проблем – семьи и человеческих возрастов, питания и одежды, обычаев и верований, игр и развлечений, здоровья и спорта, нравов и обычаев, повседневного образа жизни, событий и празднеств.

Огромное влияние на историческую науку оказало развитие социологии, антропологии, этнологии, наук о языке, семиологии. В исследовании социальных явлений представители этих направлений ориентировались на объективные, не зависящие от сознания, устойчивые структуры, поскольку именно они дают возможность научного изучения, открывают перспективы компаративного метода. В трудах К. Леви Строса (1908–1992)⁹⁹ исследуются такие, например, универсальные атрибуты человеческого бытия, как системы родства, принципы построения первобытных классификаций природного и социального мира, типы семьи и брака, мифология. Вслед за М. Моссом (1872–1950)¹⁰⁰ исследуются формы основания обмена в архаических обществах, все более глубоко и своеобразно интерпретируются смысловые значения таких понятий как дар, обмен дарами. Поскольку социальные науки изучают не изолированного индивида, а взаимодействия, процессы общения людей, то социология, этнология, антропология сосредотачивают свои методологические исследования на феномене общения, интердисциплинарного взаимодействия. Диалог, интервью, полевые наблюдения, синхронная фиксация феномена общения (устная история) дают гуманитарным наукам новые возможности и в то же время ставят свои специфические проблемы теоретико-познавательного характера. Вступая в более активные взаимодействия с новыми направлениями, историческая наука обращается к более широкой общечеловеческой проблематике. Так, например, если антропология изучает способы питания или приготовления пищи, навыки спорта и ухода за телом, обычаи, обряды и празднества, то историческая наука (историческая антропология) проецирует аналогичную проблематику на прошлые эпохи, ставит подобные вопросы к историческим источникам, начинает использовать имеющиеся, но ранее не затребованные свидетельства. Вслед за социологией, исследующей способы формирования индивидуального представления личности о себе в мире (теории «зеркального Я»), анализирующей структуры повседневного мышления, к данной проблематике обращаются историки. Таким образом формируется исследовательская проблематика, охватывающая «всего» (тотального) человека. Она охватывает, как отмечают ученые, «все стороны жизни человека и общества, в том числе и такие, которые, казалось бы, не имеют или почти не имеют истории… Речь идет о ментальных, демографических структурах, технологических приемах»¹⁰¹.

Обогащение исследовательской проблематики – только одна сторона проблемы взаимодействия наук. Она не снимает методологических трудностей, а скорее добавляет к ним новые. Дело в том, что у наук, использующих методы полевых исследований, как антропология и социология, большое внимание уделяется проблемам интеракционального взаимодействия. В ходе наблюдения исследователь вступает в социальное взаимодействие, предполагающее взаимодействие субъекта и объекта и исключающее возможность отстраненного, дистанцированного наблюдения. В свою очередь, интерпретация этого взаимодействия весьма сложна, поскольку каждая коммуникация содержит многоуровневую социальную информацию, выраженную и вербально (словесно) и невербально, имеет скрытые смыслы и значения. Вряд ли возможно, далее, избежать влияния наблюдателя на ход беседы, достигнуть желаемого уровня достоверности полученных данных. Историк, проецируя на материал своих источников актуальную для науки о человеке проблематику, оказывается вовлеченным и в соответствующие интерпретационные рефлексии. Между тем, методологические рефлексии данного характера, по существу, выходят за пределы его профессионального опыта. Анализируя сложный и противоречивый процесс формирования новой науки о человеке, и раскрывая возможности истории в междисциплинарных контактах и взаимодействиях, исследователи справедливо задаются вопросом: «Каким образом история может, заимствуя их (т. е. других наук) приемы и методы, обогащаясь за их счет, привлекая их на свою сторону, не утратить свою специфику, остаться наукой исторической?»¹⁰². Сама постановка подобного вопроса ясно указывает на уже осознанную потребность вновь обратиться специально к проблематике методологии гуманитарного знания.

Лингвистически ориентированные методологи обратили главное внимание на текст исторического произведения, «исторический нарратив», предприняв весьма интересный опыт анализа научного языка и тех идеологических стереотипов, которые стоят за ним. От лингвистического подхода мысль ученых обратилась к более общим проблемам методологии исторического познания. Однако, исходные позиции в изучении природы исторического знания продолжают оказывать определенное, ограничивающее влияние при попытках дать на его основе более общие ответы на вопрос о возможностях истории как науки¹⁰³. В ситуации лингвистического поворота к истории возникает впечатлении утраты качеств научности гуманитарного знания, вспоминается суждение о «неопределенности, расплывчатости, неточности», которое производят «почти все гуманитарные науки»¹⁰⁴. Нельзя не заметить, что в условиях разнообразных взаимодействий и пересечений дисциплин и исследовательских подходов мера неопределенности понятийного аппарата, терминологии, научного языка не уменьшается, но скорее возрастает. В какой мере этот «конфликт интерпретаций», неоднозначность результатов исследования есть объективное свойство гуманитарных наук, а в какой, они – следствие неверно поставленных проблем, неподготовленности историков, особенность гуманитарной модели образования? Для нас это один из главных вопросов.

2. Человечество в пространстве и времени: концепция А. С. Лаппо-Данилевского и В. И. Вернадского

В реальной ситуации познания существует: объект познания (фрагмент изучаемой реальности); познающий субъект (исследователь); произведение, в котором представлено полученное новое знание (в нашем случае – это произведение историка, исторический нарратив). Три эпистемологические (теоретике-познавательные) парадигмы новейшего времени – позитивистская, неокантианская и феноменологическая – по-разному акцентируют их значение в процессе познания, и соответственно, их методы ориентированы по-разному Одна (позитивистская) абсолютизирует значение эмпирического объекта, фрагмента реальности; другая (неокантианская) абсолютизирует значение познающего субъекта, в сознании которого хаос реальности приобретает упорядоченность, возможность быть познанным; третья – (феноменологическая) сосредотачивает внимание прежде всего на «механизме» взаимодействия объекта и субъекта, на содержательной стороне познавательной деятельности. Наличие эмпирически данного объекта выступает в качестве своего рода свидетельства, явления, которым реальность выражает свою сущность, свою глубинную природу. В историческом познании, где изучается обычно по преимуществу прошедшая реальность, соотношение субъекта и объекта, и особенно процесс получения нового знания особенно сложны. Однако, установки различных методологических парадигм прослеживаются вполне отчетливо. Отметим сразу, что каждая из этих эпистемологических парадигм не может рассматриваться изолированно. В познавательной деятельности практикующего гуманитария (историка в том числе) эти установки не столько сменяют друг друга, сколько существуют в качестве способов познания. В одном случае внимание сосредоточено на фиксации или открытии фрагментов реальности, в другом – на деятельности познающего субъекта, и так далее. Возможно, что сам характер проблемы и возможности ее познания диктуют разные способы движения к цели. Но важно отметить и другое обстоятельство. В общественном сознании различных эпох, в научном сообществе профессиональных ученых, всегда имеется наиболее влиятельная, господствующая парадигма. Она формирует критерии оценки научных результатов, следовательно, влияет и на выбор проблематики, и тем самым осуществляет в научном сообществе функции «власти». Для традиционно мыслящих профессионалов смена научных парадигм происходит в какой-то мере неожиданно, что приводит к конфликтным ситуациям. Смена научных парадигм – всегда очень информативный процесс. Его изучение дает возможность лучше понять интересующую нас здесь проблему эпистемологии гуманитарного познания, значения объекта, субъекта и их взаимодействия в процессе генерирования нового знания. В свою очередь, становится возможным более точно определить тенденции развития научного познания и реализовать собственный выбор исследовательских целей и метода их достижения.

Естественные и гуманитарные науки второй половины XIX в. развивались под влиянием эпистемологической парадигмы позитивизма. Это философское направление исходило из того, что истинное (позитивное) знание создается как совокупность научных результатов отдельных наук, и должно быть свободно от отвлеченных «метафизических» построений. В интерпретации позитивистски ориентированных исследователей, прежде всего – естественников XIX в., античное понятие «метафизики» как учения о сверхчувственных началах бытия приобретает негативный оттенок, – для обозначения иррационалистических, схоластических суждений, не содержащих позитивного знания. Огромное влияние на формирование данного направления оказали великие открытия в естественных науках того времени – автора трактата «О небесной механике» П.-С. Лапласа, математика и астронома К. Ф. Гаусса, физика А. Вольта, химика А. Л. Лавуазье, химика К. Л. Бертоле, зоолога – систематика Ж. Кювье, создателя концепции эволюции живой природы Ж.-Б. Ламарка. Ученые создали новую картину мира природы, качественно изменили возможности изучения законов природы и науки о живом. Это позволило обосновать отделение позитивного знания от донаучных наслоений, религиозных представлений, вселяло веру в безграничные возможности науки.

Перед лицом новых исследовательских задач XIX в. добротный профессионализм европоцентристской модели исторической науки оказался неэффективным. Он формировался в ситуации познания познанного, когда существовала относительно ограниченная эмпирическая база источников, и методы их изучения были многократно реализованы, обобщены и воспроизведены в ясных и относительно простых исследовательских приемах. В новой ситуации о разработанной базе источников глобальной истории говорить не приходилось. Прорыв в непознанную еще область истории многих и многих цивилизаций или культур (Шпенглер назвал – 8, А. Тойнби – 21) истории человечества требовал каких-то иных нетрадиционных методологий. Слишком велика была сфера эмпирически еще непознанного. Как вспоминал позднее один из основателей концепции новой глобальной истории Л. Февр (1878–1956) на глазах историков разрушилось «неоспоримое основание всякой позитивной науки, этот несокрушимый столп старой классической истории… Познания наши внезапно превысили меру нашего разумения. Конкретное вдребезги разбило рамки абстрактного. Попытки объяснения мира с помощью ньютоновской, рациональной механики, окончились полным провалом. Старые теории необходимо было заменить новыми. Следовало пересмотреть все научные понятия, на которых покоилось до сих пор наше мировоззрение»¹⁰⁵. Западный историк, получивший классическое профессиональное образование, совершенно не был готов к рефлексии о мировом целом, о человечестве как его наделенной сознанием части, о единстве познания такого феномена как источник – реализованный продукт человеческой психики, о путях познания чужой одушевленности. В своей «Методологии истории» Лаппо-Данилевский рассмотрел те труды по методологии исторического исследования, которые были созданы к началу XX в. Он внимательно разобрал работы Э. Бернгейма, Э. Фримена, Ланглуа и Сеньобоса и пришел к выводу о том, что данная методология еще не составляет «цельного и систематического учения», носит прагматический характер. Карсавин, выехав из России в 1922 г., с горечью писал о ментальности историков, не признающих за исследователем права на исторический синтез¹⁰⁶.

При обращении к множественным моделям всемирной истории, нужны были новые теоретические подходы. Почти одновременно, в конце XIX – начале XX в., появились неокантианский и феномено-логический подход к проблемам гуманитарного познания.

Неокантианская парадигма связана с именами философов баденской школы В. Виндельбандом и Г. Риккертом. Неокантианская парадигма выбирает, в качестве руководящего принципа исторического познания, антитезу позитивизму. Она подчеркивает специфичность гуманитарных наук в отличие от наук естественных, и подчеркивает особую роль субъекта познания (исследователя, ученого, историка-философа) в эпистемологической ситуации познания.

В работах В. Виндельбанда (1848–1915) – основателя и главы баденской школы неокантианства, ректора Страсбургского (тогда – немецкого) университета была обоснована идея принципиального различия предмета наук о природе и исторической науки. Первые – изучают повторяющиеся, закономерно происходящие явления (это науки номотетические), а напротив, историческая наука (науки о культуре) изучает индивидуальные своеобразно взаимосвязанные явления (это науки идиографические, изучающие не закономерности, но особенное – идиос). Г. Риккерт (1863–1936) развил и дополнил это противопоставление наук о природе и наук о культуре по их методу, отмечая, что истинная форма познания присуща именно последним. В своей научной деятельности познающий субъект выделяет в идиографической реальности наиболее существенное, руководствуясь представлениями об истинных, вневременных, по сути – этических ценностях.

Методологическое обособление стало мощным стимулом для развития гуманитарных наук, поскольку высвобождало ученых от диктата механистических, упрощенных подходов к общественным явлениям, переносило акцент на исследование внутреннего мира человека. Были осознанны и обозначены принципиальные, специфические трудности познания человеческой психологии, жизненного мира, скрытого от наблюдателя и проявляющегося во внешних, требующих интерпретации, знаковых системах. Особое значение имело разработанное философом и историком культуры В. Дильтеем (1833–1911) учение о понимании Другого (человека) как специфическом методе наук о духе как методе, отличном от исследовательского метода наук о природе. «Возможность постигнуть Другого, – писал он, – одна из самых глубоких теоретико-познавательных проблем. Как может индивид сделать предметом общезначимого чувственно данное обнаружение чужой индивидуальной жизни». Во «Введении в науки о духе» Дильтей отмечал, что история имеет дело с человеческой индивидуальностью, в отличие от естественных наук, имеющих дело с абстрактными обобщениями. Это противопоставление позднее и легло в основу различения наук о природе и наук о культуре в трудах Вильденбанда и Риккерта. Однако, сам Дильтей гораздо более глубоко понимал соотношение между субъектом и объектом гуманитарного познания, подчеркивал его двойственную природу. «Все явления даны нам двояко; с одной стороны, они даны нам во внешнем восприятии, как чувственные предметы и как таковые они объединены физической связью, но, с другой стороны, они обнаруживают ту связь живого единства, которую открывает нам углубление в собственный внутренний мир. Созерцанию, интуиции, в которой переживается жизнь целого, открывается во внешней данности явлений внутренняя, живая, божественная связь единства». Понимание внутреннего мира Другого, другой личности достигается по мысли Дильтея, путем сопереживания, – особого способа интерпретации, – особенно важен этот метод по отношению к явлениям иной культуры. Для развития исторического метода особенно ценно положение Дильтея об «искусстве понимания письменно фиксированных жизненных проявлений», – иначе говоря, о широком, философском методе истолкования (герменевтики) не только текста, но стоящей за текстом личности. Свое развитие и конкретную разработку данный подход нашел в методе А. С. Лаппо-Данилевского. Этот мыслитель положил принцип «признания чужой одушевленности» в основу методологии исследования культуры.

Обозначенная неокантианским подходом граница между науками о природе и науками о культуре не была абсолютной в интерпретации ее основателей. Однако, по мере ее проникновения в более широкие слои общественного сознания XX в., эта граница постепенно углубляется, а само разделение абсолютизируется, в ходе развития интуитивистских течений, преодоления позитивизма в сознании историков. Этому способствовало снижение престижности гуманитарного знания, ставшее особенно заметным после Первой мировой войны. Становление информационных наук, имеющее столь значительное влияние на культуру XX в., произошло под знаком технологических приоритетов, и не сопровождалось соизмеримыми информационным технологиям гуманитарными идеями, прежде всего – в области фундаментальных понятий. В свою очередь, науки о культуре на время отказавшись от широких сравнительных исследований мира природы и мира культуры, искусственно ограничили возможности исследований системного подхода, природы информации, поведения и др. Стало утверждаться представление о неприемлемости для гуманитарных наук общенаучных критериев объективности познания, верификации и общезначимости требований научного сообщества к воспроизводимости результатов. Что касается собственно исторического метода, то его развитие в рамках неокантианской парадигмы дало наиболее значительные результаты в области исследования активной деятельности субъекта исторического познания.

Важно, однако, отметить, что неокантианская парадигма не исчерпывает всего многообразия идей, под влиянием которых методология истории XX в. выходит на новый качественный уровень.

Феноменологическая парадигма в отличие от позитивизма и неокантианства дает иную интерпретацию эпистемологических проблем соотношения объекта, субъекта и результатов их взаимодействия в процессе исторического познания. Основатель феноменологии Э. Гуссерль (1859–1938) уже в своих ранних работах (1900–1901) подверг теоретическому анализу ситуацию противопоставления наук о природе и наук о психических явлениях. Он сосредоточил внимание на выявлении их общих черт, оценивая обособление как проявление кризиса гуманитарных наук, утрату научного статуса, как кризис, и сосредоточил внимание на выявлении того общего, что делает познание научным. Гуссерль подчеркнул свою главную идею характерным названием труда «Философия как строгая наука». В русском переводе этот труд появился в одном из лучших изданий «Логос», на страницах которого мы встречам имена ученых, «при ближнем участии которых этот Международный ежегодник по философии культуры был издан». Среди них назовем такие имена, как А. Введенский, В. Вернадский, И. Гревс, Б. Кистяковский, А. Лаппо-Данилевский, Н. Лосский, П. Струве, С. Франк, А. Чупоров¹⁰⁷.

Для многих из них в самом понятии Логос выражалось именно цельное знание, соединяющее понимание и объяснение, анализ и интуицию. Они разделяют идею гуманитарного знания как научного. При всей специфичности гуманитарного познания, феноменологический подход исходит из единства подлинной, синтезирующей, строгой «метанауки», которая должна отвечать критериям объективности, истинности познания, достоверности научных результатов. Феноменология Гуссерля определяет цель познания как отношение между сознанием и бытием. В отличие от позитивистского подхода, принимающего фрагмент реальности (объект) как непосредственную эмпирическую (данную в опыте, наблюдении) данность, феноменологический подход обращен к анализу самого феномена взаимодействия субъекта с познаваемым объектом. Сознание обращено не столько внутрь себя (как в неокантианском подходе, когда, например, история рассматривается как воспроизведение прошлого опыта в сознании историка), но к реальности объекта. Сознание – «мыслит предметное, и выявляет его как значимое, действительно существующее».

В данной связи важно проведенное Гусселем различие между миросозерцанием познающего субъекта, его личной картиной мира, и объективным научным знанием: «Миросозерцание и наука, считает Гуссерль, – имеют свои различные источники ценности, различные функции и свои различные способы действия и поучения. Миросозерцание нужно рассматривать как состояние и создание отдельной личности, науку же – как создание коллективного труда исследующих поколений». Исходя из этого различия, Гуссерль формулирует свое представление о личности ученого: «Наука – безлична. Ее работник нуждается не в мудрости, а в теоретической одаренности. Его вклад обогащает сокровищницу научных значимостей, которая должна служить благополучию человечества». Русским сторонникам феноменологического подхода было особенно близко развиваемое Гуссерлем противопоставление ученого глубокомыслия («мудрости») и теоретически ясной и четкой позиции подлинного ученого, стремящегося своим трудом уменьшить меру неопределенности и хаотичности в пространстве сложного и многозначного гуманитарного познания.

Методология истории А. С. Лаппо-Данилевского

Идеи феноменологии нашли свое развитие и конкретную реализацию в учении А. С. Лаппо-Данилевского и принципах исторического и, более широко, гуманитарного познания. Теоретико-познавательная концепция Лаппо-Данилевского не содержала в своей основе неокантианского противопоставления наук по их предмету и методам. Для него номотетический (как исследование типологических, повторяющихся явлений) и идиографический (как исследование структурных взаимосвязей явления) подходы представляют дополняющие друг друга по направленности аспекты исследования явлений природы и общества. Синтез этих двух подходов представляется ученому как наиболее результативный способ более полного охвата типологических и индивидуальных особенностей изучаемой реальности.

Идею целостности научного познания и единства естественнонаучного и гуманитарного познания разделяет с Лаппо-Данилевским его друг и единомышленник В. И. Вернадский (1863–1945). Взгляды обоих ученых объединяет идея единства науки и ее объекта – мирового целого, в котором человечество составляет особую, наделенную сознанием часть¹⁰⁸. Науки о природе изучают мировое целое, в свою очередь исходя их того, что в нем существует разумное человечество. Сознательная разумная человеческая деятельность выступает как преобразующая природу сила. В этом состоит один из принципиальных постулатов естественнонаучной концепции Вернадского. В дальнейшем, развивая эту идею в 20-х гг., ученые ввели для обозначения данной сферы взаимодействия природы и общества особое понятие «ноосферы».

В процессе целенаправленной человеческой деятельности создаются произведения, они, в свою очередь, выступают как источники познания, реально существующие объекты, доступные для научного исследования. В первых редакциях курса методологии истории, – пишет один из глубоких интерпретаторов философских взглядов Лаппо-Данилевского, А. Е. Пресняков, – он говорил о космическом смысле социального развития, о «реорганизации вселенной» как предельном моменте развития исторического процесса, реорганизации мирового целого воздействием на него «великой индивидуальности человечества». Пресняков отмечает в этой связи своеобразие и «неожиданно родственность» идей ученого идеям Н. Ф. Федорова. Еще более очевидно и подтверждено многими документальными свидетельствами научное общение и взаимное духовное влияние Лаппо-Данилевского и Вернадского. В данном культурном контексте философская парадигма Вернадского получает более полную и точную интерпретацию. Объединяет взгляды обоих ученых их представление о связи науки и жизни, о необходимости для ученого работать для культурного роста личности и народа, о чем неоднократно писал Вернадский. Историк и исследователь культуры И. М. Гревс в статье о Лаппо-Данилевском, которую он обозначил как «Опыт истолкования души», писал, в частности, что его друг «был убежденным представителем такой концепции истории, которая творческую силу исторического процесса видит в человеческих сознаниях, и, стало быть, активным носителем в нем движения определяет человеческую личность – индивидуальную и коллективную, в ее разуме и свободе».

А. С. Лаппо-Данилевский (1863–1919) – социальный мыслитель, историк, философ, исследователь методологических проблем гуманитарного познания, автор обобщающего теоретического труда «Методология истории» (1911–1913 гг.) и ряда крупных научных трудов по истории государства, права, политической системы России и по истории науки. Академик имп. Академии наук и руководитель ряда крупных международных программ, профессор высшей школы Петербурга, он разработал обобщающие курсы по теории социального познания, методологии истории, создал свою научную школу, последователями которой стал ряд социальных мыслителей – историков, правоведов, филологов, социологов и историков науки в России и за ее пределами. Данную научную школу характеризует единство представлений об объекте гуманитарного познания и, в то же время, ярко выраженная междисциплинарность. Среди наиболее близких по научным воззрениям ученых, составлявших научное сообщество, в котором Лаппо-Данилевский излагал и обсуждал основные принципы своей концепции гуманитарного познания, были – философ И. И. Лапшин, экономиста. А. Кауфман, филолог С. Ф. Ольденбург, медиевист И. М. Гревс, историк науки Т. И. Райнов, историки А. Е. Пресняков, С. Н. Валки А. И. Андреев, М. А. Полиевктов, в сфере его влияния находились автор «Системы социологии» П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, отчасти – Л. П. Карсавин. «Кажется, писал Н. В. Болдырев, – никого нет среди философов молодых поколений Петербурга, кто не прошел бы его школы». Лаппо-Данилевский – создатель оригинальной концепции методологии истории, представляющей собой учение о методах, обеспечивающих строгую научность исторического знания. Суть ее состоит в своеобразной интерпретации объекта исторического познания, его свойств и в построении, в соответствии с этими свойствами, целостной логической системы методов его познания. Именно в его труде разработан теоретический подход к созданию глобальной истории, в отличие от неокантианского подхода, при котором единство исторического процесса возникает как результат переживания прошлого опыта в сознании историка (познающего субъекта), и от позитивистского подхода к историческому синтезу как к сумме эмпирических данных, систематизированных им же, феноменологический подход обращен к взаимодействию объекта и познающего субъекта. При этом принципиальное значение имеет вопрос о том, как определяется объект гуманитарного познания. Лаппо-Данилевский говорит об истории и о методологии истории, но постоянно подчеркивает широту этого понятия. По существу, речь идет о единой науке о Человеке, именно так понимает историю гуманитарная концепция Лаппо-Данилевского. Сам ученый часто раскрывает смысл этого понятия, говоря о взаимодополняющем взгляде на историю трех типов исследователей: историка, психолога, социолога. Синтез этих трех аспектов рассмотрения единого объекта и обеспечивает необходимую полноту освещения проблемы человека и человечества. Лаппо-Данилевский определяет в качестве объекта исторического исследования – человечество, как часть мирового целого. Это особая, наделенная сознанием часть: она, в свою очередь, целостна. Объект исторического изучения – человечество во всей полноте своего развития (эволюционное целое), и в единстве системной взаимосвязи на каждый данный момент развития (коэкзистенциональное целое). Соответственно методология истории трактуется им как методология познания человечества, познания культуры. Ученый постулирует в качестве необходимого эпистемологического принципа утверждение гуманитарного знания именно как знания строго научного, логически выведенного, «построенного» (в логико-математическом смысле этого слова). Он исходит из признания единства и целостности познания каждого исторического явления. История отдельного народа, государства, личности возможна лишь как его интерпретация по отношению к целостности мира природы и человечества. Пройдет еще немного времени, пока эта истина станет находить признание научного сообщества. Осмысливая глобальные проблемы кануна Второй мировой войны, историк – философ другой страны, А. Тойнби напишет о «поле» историка, в котором Великобритания является частью: «Таким образом, английская история не прояснится до тех пор, пока она не будет рассмотрена в сопоставлении с историями других национальных государств… В каждом случае мы должны мыслить в терминах целого, а не части, видеть главы повести как события в жизни общества, а не отдельного его члена, следить за судьбами его представителей – не за каждым в отдельности, а в общем потоке, – воспринимать их как голоса единого хора, которые имеют значение и смысл в общем строе гармонии, но теряют их как только становятся набором отдельно звучащих нот»¹⁰⁹. В наши дни, когда идея глобальной (общемировой и общеполюсной) истории стала достоянием историков и их конкретной задачей, еще яснее стала величайшая трудность ее реализации. Европоцентристская модель исторического познания создавалась постепенно, эволюционным путем, когда источники изучались, публиковались, интерпретировались веками целыми поколениями ученых исследователей. В отношении многополюсной истории человечества в целом эта задача (в принципе, конечно, выполнимая) изучения источников, подготовляющая такое положение вещей, еще далека от реализации. Она потребует усилий многих ученых исследователей разных стран и народов. Но уже сегодня ясна и главная трудность, которая встанет при обобщении этого материала, выведенного из неизвестности представителями разных исследовательских школ и методологий. Уже теперь ясно, что самая трудная проблема глобальной истории – не собирание фактических данных, и даже не их критический анализ, а полноценный исторический синтез.

Неокантианская модель решения задач исторического синтеза отдает приоритет в достижении исторического синтеза познающему субъекту. Он, по принципу «отнесения к ценности», отбирает главное, ставит проблему и, согласуясь со своими целями и возможностями, обеспечивает себя необходимыми и достаточными основаниями и доказательствами. Как эта методология раскрывается в трудах лучших мыслителей данного направления, мы рассмотрим в свое время. Здесь же важно подчеркнуть, что феноменология А. С. Лаппо-Данилевского предлагает принципиально единый и целостный теоретико-познавательный подход к ее решению.

Источниковедческая парадигма гуманитарного познания, созданная в первой четверти XX в., послужила общей основой для последующей разработки культурологических концепций историков и филологов (А. А. Шахматов, А. Е. Пресняков, С. Н. Валк, А. И. Андреев), методологов (Л. П. Карсавин, П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, исследователей культуры (С. Ф. Ольденбург, И. М. Гревс), и исследователей проблем социального познания. В то же время, известно, что в полном своем объеме данная методолгическая концепция не стала достоянием мировой науки. События Первой мировой войны и революции в России прервали тот активный обмен идеями и научной информацией, который наметился на Международных конгрессах историков в Берлине 1908 г., где работала (при участии Лаппо-Данилевского) специальная секция по методологии истории и в Лондоне 1913 г., где по поручению Российской Академии наук ученый предложил для проведения очередного Международного конгресса (намеченного на 1918 г.) Петербург. Академик Лаппо-Данилевский возглавил организационный комитет по его подготовке и вряд ли возможно сомневаться, что его методологические идеи нашли бы в этом случае свое достаточное ясное освещение. Начало Первой мировой войны, а затем события 1917–1918 гг. изменили общественно-политическую и культурную ситуацию в России и мире в целом, потребовали от ученых иных форм и способов реализации своих культурологических концепций.

Однако теоретическая основа новой междисциплинарной методологии была уже создана. Ее развитие и реализацию в исследовательской практике и преподавании мы находим в трудах ряда ученых¹¹⁰.

Итак, общую основу гуманитарного познания составляет реально существующая совокупность произведений (изделий), созданных людьми в процессе их целенаправленной, осознанной деятельности. Это – «реализованные продукты человеческой психики», исторические источники. В концепции методологии истории Лаппо-Данилевского различаются два этапа (уровня), каждый из которых в принципе самодостаточен, но наиболее результативен их синтез, открывающий возможность логического построения феноменологии общечеловеческой культуры. Первый этап – «методология источниковедения» – имеет целью рассмотрение произведения, созданного человеком, как явления культуры определенного времени, социального и географического пространства. Принципиальное значение в рамках данной методологии имеет эпистемологический принцип признания чужой одушевленности. Источниковедение рассматривает триаду «человек – произведение – человек», сосредоточивая главное внимание на анализе взаимодействий, которые в ней реализуются. Особое внимание ученый уделяет проблеме интерпретации смысловых значений, стоящих за эмпирической данностью произведения и текста (психологический и технический, типизирующий и индивидуализирующий методы интерпретации). Принципы и методы типизирующей и индивидуализирующей критики и интерпретации источников раскрыты Лаппо-Данилевским на материале произведений различных типов и видов, – от памятников археологии до произведений современного искусства, правовых актов и законодательства, нарративных историко-философских текстов, на основе широкого компаративного подхода. Методология Лаппо-Данилевского раскрывает природу взаимодействия в труде исследователя эпистемологических принципов теоретико-познавательной и конкретно-практической деятельности. На эту черту научного творчества обращали внимание многие его последователи, говоря о «естественном союзе философии и эмпирической науки» в его собственном научном творчестве и методологической рефлексии. Ученый реализовал поставленную им цель создания «цельного и систематического учения об источниках», поскольку произведения, созданные людьми (исторические источники) составляют в своей совокупности тот реальный объект, без которого в принципе невозможно существование гуманитарного знания как научного. Итак, первый этап в рамках данной концепции составляет методология источниковедения, позволяющая рассматривать произведение (продукт целенаправленной человеческой деятельности) как явление культуры. Второй, высший этап, в свою очередь, составляет методология исторического познания. Целью данной методологии является достижение целостного знания о самой культуре, которая проявляет себя тем, что в ней создано данное произведение. Раскрывая более конкретно методологические принципы своей концепции, ученый на материале такого вида исторических источников, как частно-правовые акты (русского права) показал как цели исследования на каждом из этих этапов, так и реальные приемы их достижения. Частные акты рассматриваются как явления культуры своего времени и, затем, на том основании, что они существовали в России и устанавливали определенные нормы правовых отношений, «выстраивается» типология правовой культуры русского общества и правовой менталитет русского общества в соответствующих временных, региональных и социальных условиях. При этом возникновение и степень распространенности частных актов в практике социального функционирования становятся фактами большого научного значения. Они выступают как датирующий признак, как убедительное свидетельство состояния правовой культуры соответствующего уровня и типологии. Исторический синтез становится достижимым, а выводы о состоянии культуры – научно доказательными и воспроизводимыми.

Источниковедческая парадигма гуманитарного познания ориентирует исследователя на изучение конкретных объектов – явлений культуры, произведений (изделий), которые дают возможность получить знание о человеке путем интерпретации эмпирических данностей – фрагментов изучаемой культуры. Данный подход, в свою очередь, создает возможность более углубленного, специализированного исследования видовых (жанровых) особенностей произведений, возникающих в процессе функционирования – в правоведении, истории искусств, истории науки.

Методология исторического построения Лаппо-Данилевского была для историков традиционного мышления достаточно сложной. Тем более интересно, что его идея логического «выстраивания» феноменологии культуры по ее сохранившимся фрагментам оказывается созвучной идее ученого совершенно другой специальности. Это – французский ученый, основатель современной географической науки, Видаль де Ла Бланш. Обратившись к изучению исторических источников, – экспонатов этнографических музеев мира, он увидел в них возможность получать важную для географа информацию о физических и биологических условиях той эпохи, когда эти предметы (орудия труда, орудия для охоты или ловли, емкости для хранения и транспортировки) были созданы: «то, из чего и как они сделаны, гармонирует с тем или иным способом существования, в свою очередь формировавшимся под влиянием физических и биологических условий, которые можно установить и определить. В этом смысле урок сравнительной географии можно извлечь из данных, относящихся к обществам самым неразвитым. Эту интересную идею географа отметил и процитировал Л. Февр в своей работе, посвященной близкой ему проблеме «человеческой географии»¹¹¹. Мысль и наблюдение выдающегося ученого убедительно показывает несомненную общность методологического подхода историка и географа, воссоздающего реальность по ее отдельному фрагменту: «Подобно тому, как внешний вид листвы и других вегетативных органов растения или шерсти и органов животного позволяет ботанику или зоологу распознать, под действием каких основных влияний климата и рельефа протекает существование этих организмов, так и географ по тем предметам материальной культуры, которые были им изучены, может заключить, в каких условиях среды они создавались»¹¹². Сходные идеи о связи антропологических черт человека и его орудий и возможности получения соответствующей исторической информации находим у О. Шпенглера¹¹³.

Пространственные параметры вещи, источника всегда информативны, и при соответствующей интерпретации могут дать информацию о человеке и культуре, обществе и природе, с которыми они четко взаимосвязаны функциональными зависимостями. Именно поэтому в рамках данной парадигмы исследователь обращается не к тексту, вернее, не только к тексту, но к произведению, от которого текст неотделим.

Источник, человек и пространство в трудах А. И. Андреева и В. К. Яцунского

В рамках источниковедческой парадигмы существует свой подход к проблеме воссоздания культурного целого. Каким образом, изучая всегда отдельные фрагменты реальности, возможно воссоздавать целое? Таков самый трудный вопрос для любой науки. Особенно труден он для исторической науки, поскольку реальность не наблюдается непосредственно, труден он и для современного культуролога. На вопрос о том, какой вопрос современный ученый считает наиболее существенным для направления нового методологического издания, возникает весьма точный ответ: «Чего я хочу? Во-первых, того, что хочет каждый в наш век дифференциации знаний: синтеза… культура для меня сплошь и рядом остается суммой фрагментов истории, философии, религии, литературы, искусства, науки, быта, слагающихся, но не срастающихся воедино»¹¹⁴. В том же направлении активно работает мысль ученых другой страны, другой специальности¹¹⁵. Разумеется, проблема исторического синтеза – это вечная проблема. Позитивистски ориентированные методологи представляли синтетические процессы как суммирование и систематизацию эмпирических данностей или очищенных исторической критикой фактов. Методологи другой ориентации формируют целостный синтез в сознании историка, интерпретируя синтез как постижение (Р. Дж. Коллингвуд, А. Тойнби). Л. П. Карсавин считал, что синтез – всегда дело историка. Каждый из великих методологов по-своему прав. И все же, нам интересно, как же отвечали на этот вопрос последователи источниковедческой парадигмы, в каком направлении стремились достичь этой линии горизонта?

В качестве существенного признака, важной отличительной чертой научной деятельности двух, очень разных ученых, о которых идет речь, – А. И. Андреева (1887–1959) и В. К. Яцунского (1893–1966) отчетливо выступает взаимодействие историко-культурного и географического подхода.

Для обоих особенно важно изучение не только исторического процесса, – человека во времени, но прежде всего, – деятельности человека в реальном, неогеографическом (и социальном) пространстве. А в конкретной реальности настоящего, это люди знают по собственному опыту, присутствуют не отдельные фрагменты, но вполне ощутимая целостность и взаимосвязь. Источниковедческая парадигма дает поэтому свой ответ на вопрос об историческом синтезе: вполне возможно по фрагментам изучать глобальную историю, существуют и общезначимые, воспроизводимые научные методы ее исследования. Задача ученого, – выявить ту внутреннюю связь, то объективно существующее единство мира, которое реально существует и поэтому не может не найти отражения в пространственных параметрах. Рассматривая этнографические экспонаты музеев, Видаль де ла Бланш замечает: «в тех случаях, когда размещением экспонатов руководила последовательная мысль, мы сразу заметим, что предметы одного происхождения объединяет глубокая внутренняя связь. По отдельности они поражают только своей причудливостью; собранные вместе, они обнаруживают печать общности»¹¹⁶. Единство социо-культурной общности, обусловленность каждого элемента системы ее соотношением с целым есть неотъемлемая черта живой культуры, условие ее функционирования. Поэтому задача гуманитария состоит в том, чтобы не пропустить, увидеть эти функциональные связи, имеющие пространственные параметры.

Соответственно, в качестве первоочередной задачи выступает изучение взаимосвязанного корпуса источников, который и является своего рода проекцией культуры во времени. Конкретный выбор зависит от личных интересов или обстоятельств деятельности ученого. А. И. Андреев обратился вначале к восстановлению корпуса источников по истории, антропологии, географии, этнологии народов Севера¹¹⁷. Биограф и друг Андреева совершенно прав, когда подчеркивает, что этот выбор характерен «для его подхода к новому делу», характерен своей целостностью, он выбирает не фрагмент, но часть целого культуры. Север для данного направления учеников Лаппо-Данилевского родина и место деятельности его близких друзей (П. А. Сорокин, Н. Д. Кондратьев, Ш. 3. Элиава). Эта работа ведется им совместно с С. Ф. Ольденбургом (Финно-угорский сборник выходит под общей редакцией этих ученых в 1928 г.).

Сам ученый объединяет труды 1921–1929 гг. как «труды по истории Русского Севера, по вспомогательным историческим дисциплинам и по русскому источниковедению»¹¹⁸. В 1929 г. Андреев (1929–1931) находился в заключении, в 1931–1935 гг. в ссылке в Енисейске (сплавная контора, стройка, музей). Ученый вывез оттуда замысел и исследовательские труды по цельной, удивляющей нас сегодня актуальностью и значением проблеме¹¹⁹. Этот труд представляет собой классическое наследие русского источниковедения XX в. прежде всего цельностью и уровнем реализации замысла: «Источники, которые должны быть положены в основу нового построения («историческое построение» культуры) истории народов, находятся в многочисленных архивных хранилищах, не выявлены в достаточной мере, и, даже если они описаны или напечатаны, мало изучены. Без полного учета исторических источников, в особенности наиболее важных и ценных, невозможна, однако, серьезная историческая работа… В таком же положении находились и источники народов Сибири»¹²⁰. Итак, перед глазами ученого – новая история народов, и, как ее живая и взаимосвязанная часть, источниковая проекция Сибири как социо-культурной общности части российского и мирового целого.

Учитель А. И. Андреева А. С. Лаппо-Данилевский написал как-то, что ученого следует оценивать не потому, что он успел сделать, сделал, а по тому, какие цели он перед собой ставил. А. Е. Пресняков, приведя эти слова учителя, отметил, что они очень подходят именно к нему самому. Можно считать, что они выражают важный критерий в интерпретации произведения – исследовательских целей. Источниковедение Сибири – до Тихого океана и далее – до Америки – таков масштаб. Андреев должен был задуматься над структурой, способом репрезентации собранного и исследованного материала. Теория источниковедения дает для этого четкий критерий, – типологически – видовой принцип. Вид источника выражает его целевые функции, и тем самым позволяет ясно представить изучаемую социо-культурную общность в ее реально существовавших функциональных связях. В труде А. И. Андреева рассмотрены отписки и расспросные речи служилых людей, чертежи и карты регионов, дозорные книги Сибирских уездов, ясашные книги, описания русских послов в Китай и путешественников по Сибири, летописи и «История Сибирская», летописные своды (мы говорим здесь о принципе построения, не вдаваясь в детали). Обращаясь к источникам истории Сибири XVIII в., мы можем поэтому сразу заметить появление новых видов и исчезновение некоторых из традиционных (от летописей и отписок к трудам академических ученых экспедиций XVIII в.).

Источниковеды знают, что каждый вид источника имеет свои особенности и свой видовой метод применения к ним всего комплекса исследовательских приемов. Это и прослеживается в труде А. И. Андреева. Данный подход позволяет лучше понять, что им восстановлен цельный, взаимосвязанный самой жизнью корпус источников, который и является общим объектом наук о культуре и ценным источником познания природы, увиденной глазами человека. Человек и пространство в их пространственном, данном в трех реальных измерениях и еще в другом, духовном – таковы параметры «Очерков». Междисциплинарность не привносится извне, но выступает из самой жизни, объективированной в источниках.

А. И. Андреев был ученым, разрабатывавшим конкретные проблемы, о его теоретических взглядах мы можем судить в значительной мере лишь по его педагогической деятельности. Они нашли яркое выражение в том направлении, которое он придавал работе кафедры, которой руководил в годы его работы в Историко-архивном институте, в его преподавании, руководстве созданием учебных пособий и программ¹²¹. Но несомненно, что он, как и его учитель А. С. Лаппо-Данилевский, придавал первостепенное значение выявлению культурного наследия народов России. Ему удалось создать целостный труд, показав источниковедение Сибири XVII–XVIII вв., как проекцию культуры, целостный корпус источников, равно необходимых и общих для этнолога, географа, историка самого широкого профиля, филолога, антрополога, искусствоведа, культуролога. Именно так и репрезентированы основные компоненты данной целостности (географические источники о Сибири XVII в.; этнографические труды и материалы о Сибири XVII в.; С. У. Ремизов как этнограф Сибири; собирание и издание сибирских летописей в связи с их изучением и т. д.). Другой крупный корпус источников, выведенный из забвения А. И. Андреевым, это уникальные тексты и карты по истории открытия и освоения островов Тихого океана и Аляски в XVIII в.¹²². Любимый тип ученого для А. И. Андреева именно тот, который воплощает в себе единство цели и междисциплинарность – у него есть исследования деятельности М. В. Ломоносова, географических трудов В. Н. Татищева, работы о Г. Ф. Миллере, С. П. Крашенинникове, Г. В. Стеллере, в трудах которых антропология, этнология, география, история, филология, картография выступают в эффективном взаимодействии¹²³. Работая недавно над комментариями к новому изданию трудов Г. Ф. Миллера и, в частности, его «Описания морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю»¹²⁴, пришлось вновь убедиться, как много сделано ученым для исследования этого сложного произведения Миллера и воссоздания общей ситуации в мировой картографии его времени. А. И. Андреев – основатель отечественного картографического источниковедения и соответствующей научной школы; его ученик Л. А. Гольденберг (1920–1989) – автор известных трудов, один из членов авторского коллектива фундаментального труда по истории картографии, издаваемого в США¹²⁵. Картографическое источниковедение – перспективное междисциплинарное направление отечественной науки, развитие которого актуально для исторической антропологии, истории науки, исторической географии.

Целостный, культурологический, в основе источниковедческий подход к междисциплинарным исследованиям человеческой деятельности представлен в трудах профессора кафедры в течение ряда лет В. К. Яцунского (1893–1966). Ученый разделяет теоретические представления данного научного направления о единстве историко-географического подхода к изучению человеческой деятельности. Его теоретические взгляды нашли отражение в концепции исторической географии, ее предмета и метода¹²⁶. Вместе с А. И. Андреевым В. К. Яцунский отстаивал возможность исследования и преподавания исторической географии на основе междисциплинарности, как части мировой науки и культуры¹²⁷. В его концепции историческая география выходит за пределы традиционных представлений об этой исторической дисциплине и предстает как исследование взаимодействий человеческой деятельности и природной среды. В настоящее время, когда идеи Видаль де Ла Бланша о «человеческой географии» нашли особый отклик в представлениях экологов¹²⁸, можно в данной исторической ретроспективе оценить гуманитарную антрополого-географическую концепцию Яцунского, его многолетнюю борьбу за изучение истории человека не в «абстрактном математическом пространстве» (как он критически определил данный подход в одной из своих работ), но в реальном пространстве географических условий человеческой деятельности. Для ученых его школы было очевидно значение исторической географии для историка, географа, антрополога, этнолога¹²⁹.

В. К. Яцунский принимал активное участие в становлении концепции курса источниковедения на кафедре. Он отстаивал широкий видовой подход к классификации источников, в трудах его учеников человек и пространство исследуются на основе использования экономико-географических методов анализа массовых источников¹³⁰. Заложенный А. И. Андреевым и В. К. Яцунским в годы их работы на кафедре принцип взаимодействия естественно-научных и гуманитарных аспектов в исследовании и преподавании источниковедения и исторической географии¹³¹, нашел свое продолжение и развитие в деятельности ученых последующего поколения данной научной школы. Важно отметить тесную взаимосвязь теоретической концепции и взаимодополняемость курсов источниковедения и исторической географии в настоящее время. Это единство и разнообразие авторских интерпретаций позволяет разрабатывать эпистемологические проблемы антропологии, этнологии, исторической науки, географии и картографии, формировать новые направления и компаративные подходы в исследовании человека в пространстве истории и культуры.

Заключение

Таким образом, обратившись к анализу тенденций развития методологии междисциплинарных взаимодействий наук о человеке в пространстве и времени, важно понять, какие задачи они перед собой ставят и какие пути используются для их решения. За разнообразием подходов прослеживается стремление к более строгой научности, к расширению возможностей применения компаративных подходов, воспроизводимости результатов исследования человека, общества, цивилизации. Общей является и цель – исследовать феномен человека в его реальных взаимодействиях с природой, социальной реальностью и жизненным миром другого человека, понять физические, психические, социальные, духовные проявления человеческой личности в их цельности, взаимодействии и развитии. Современные направления гуманитарного знания осмысливают феномен интеракционального взаимодействия. В центре внимания оказываются методы интерпретации знаковых, символических по своей природе внешних проявлений феномена вербального и невербального общения. Стремясь понять организующую связь, сплачивающую человеческие группы, общества, цивилизации, гуманитарные науки в то же время испытывают огромные трудности в достижении этой исследовательской цели. Мера неопределенности, разнообразия интерпретаций знаковых проявлений языковой культуры возрастает с каждым новым продвижением наук о культуре к познанию феномена человека.

Историческая наука, функционируя в условиях междисциплинарного взаимодействия, обогащает свою проблематику. Антропология, начав с изучения ранних этапов развития социальных общностей, проецирует свой метод на современную деревню, город, рассматривая процессы взаимодействия индивида – группы – общества в современной социальной и экономической ситуации; взаимодействие методов антропологии и этнологии и распространение методов социологического анализа на новые области исследования массового общества, в свою очередь расширяет возможности междисциплинарных подходов. На границах наук о культуре и истории техники, истории наук возникает новое знание.

В настоящее время очевидно, что развитие гуманитарного знания создало новую ситуацию, в которой следует рассматривать фундаментальные вопросы эпистемологии науки о человеке и его творческой деятельности. В частности, оказывается неправомерным противопоставлять историческую науку как науку о прошедшей реальности другим гуманитарным наукам, непосредственно наблюдающим свой объект. Данный подход не позволяет отличить объективные трудности гуманитарного познания от тех, которые возникают при неверной постановке проблемы. В этой, вторичной ситуации мера неопределенности вполне может быть уменьшена. Возможно и определить оптимальный подход, который обеспечивает развитие перспективных исследовательских направлений. Одним из признаков эффективности метода, о котором пойдет речь, является то, что он открывает возможности широкого применения компаративного подхода в гуманитаристике в глобальных географических и временных рамках. Речь идет об источниковедческой парадигме методологии гуманитарного познания, основные положения которой мы рассматривали в связи со становлением феноменологического направления гуманитаристики как знания научного в начале XX в. Познавательная ценность данного подхода становится вполне очевидной в свете развития ряда наиболее перспективных направлений науки о человеке. Источниковедческая парадигма была в свое время выработана в условиях взаимодействия исторической науки с широким кругом философских, филологических, правовых и психологических направлений и идей, что и позволило выделить данный метод познания в особую эпистемологическую междисциплинарную сферу исследования.

Актуальны такие фундаментальные постулаты данной парадигмы, как понятие о мировом целом и человечестве как его особой, наделенной сознанием части; объектом методологии гуманитарного познания в ней выступает человечество, его эволюционное и коэкзистенциальное целое; в познании человечества определяющим является принцип чужой одушевленности, который раскрывает специфику отношения субъекта и объекта в гуманитарном познании. Рассмотрим далее, какие возможности открывает данный эпистемологический подход для понимания проблем соотношения анализа и синтеза в гуманитарном знании.

Следует различать в гуманитарном знании ситуацию непосредственного наблюдения явлений от ситуации опосредованного изучения фиксированной информации, реально существующих источников. Поскольку изучение источников как особый тип познавательной деятельности был выделен в специальную область именно исторической науки, то этот термин и используется в данной форме («исторические источники»). Однако, ситуация получения социальной информации из исторических источников не должна и не может рассматриваться как ситуация только лишь исторической науки. Наблюдать – еще не значит исследовать. Именно поэтому стремление зафиксировать момент непосредственного наблюдения характерно для культуры вообще, а для современной (получившей соответственно новые технические возможности аудиовизуальных средств, «устной истории») особенно. В процессе интеракционального взаимодействия, диалога, общения ситуация находится в движении. Более того, по существу, невозможно избежать изменения ситуации (а, следовательно, изменения объема и характера возникающей социальной информации) под воздействием самого фактора присутствия наблюдателя, даже пассивного, и тем более – наблюдателя, целенаправленно фиксирующего происходящее. Научный подход предполагает преимущественное внимание к тем фрагментам реальности, которые возникали по ходу развития событий. При этом не существует принципиального различия между изучением далекого прошлого или, напротив, современного события, происходившего за пределами непосредственного наблюдения исследователя. И, следовательно, изучение исторических источников не составляет специфику какой-либо одной науки, отличающей ее в этом смысле от другой. Непосредственное наблюдение крайне ограничено во времени и пространстве, а источники существуют везде и всегда, когда речь идет о культуре, в отличие от природы (как той части мирового целого, в которой воздействие разумной целенаправленной человеческой деятельности не предполагается).

Исследование источников дает потенциальные возможности получения объективно значимого знания о человеке, обществе, цивилизации и даже о природе (если природные феномены целенаправленно зафиксированы).

Рассматривая проблему взаимосвязи таких параметров, как человек – пространство – исторический источник, мы обращаемся к ее результативным исследованиям прежде всего в области эпистемологии. Понятие источника в рамках эпистемологической парадигмы – феноменологии культуры – имеет важнейшее значение. Оно обращает нас к произведениям, созданным человеком оправданно и осознанно, произведениям, имеющим пространственные параметры, существующим в настоящем и потому доступным для феноменологического изучения. Данная парадигма обращена к человеческой деятельности, к феномену человека создающего, человека-творца. Он действует в реальности не только социального, но и физического, географического пространства. Он его изменяет, создает новую, свою ноосферу. Характерно, что человек в процессе творческой деятельности целиком существует в пространственной реальности, выходя из временных рамок («часов не наблюдет»). Само время существует для человека деятельного как выявление изменений в окружающем его пространстве и, однако, обращаясь к фундаментальным достижениям гуманитарного знания XX века, мы видим, что они сосредоточены в основном на изучении временных, социальных параметров реальности, оставляя пространственное за пределами эпистемологического исследования. Даже обращаясь к реальности повседневной жизни, современный гуманитарий обращен к темпоральным параметрам. «Мир повседневной жизни имеет пространственную и временную структуры. Пространственная структура здесь нас мало интересует. Достаточно сказать лишь то, что она имеет социальное измерение. Благодаря тому факту, что зона моих манипуляций пересекается с зоной манипуляций других людей. Гораздо важнее для наших целей временная структура»¹³². От произведения гуманитарий восходит к тексту, от объекта к знаку. «Ни один текст не создан до конца. Все тексты являются принципиально открытыми»¹³³. Но если текст необходим нам не только для самовыражения или самоутверждения, а для понимания чужой одушевленности, понимания Другого, то он не может рассматриваться вне пространственных параметров произведения, в которых был репрезентирован его автором, а следовательно, должен быть интерпретирован не как текст, а как произведение. Иначе мы не вычитаем из него ничего для себя нового, кроме того, что прежде знали. Именно поэтому проблемы интерпретации рассматриваются в более полном и завершенном контексте источниковедческого анализа и синтеза¹³⁴. Пространственные параметры источника – его объем, материал, его вещность, тиражность, внешние данные – неотрывны от знаковой природы источника, могут быть интерпретированы только как части телеологического целого. Конечно, человеческая деятельность имеет знаковую природу, но объект и знак отнюдь не одно и то же.

Пространственные параметры социального процесса, человеческой деятельности должны стать предметом столь же глубоких эпистемологических исследований, как временные, темпоральные. В постмодернистской культурной ситуации они оказались на периферии исследовательского внимания. Образ зеркала, в котором отражаются другие зеркала, – не это ли образ, фиксирующий утрату пространственных ориентации? И мы видим, как вектор общественного интереса постепенно перемещается в другие, более перспективные для науки пространства: растет интерес к исторической антропологии, истории науки и техники, соответствующих жанров в искусстве. В настоящем докладе было показано значение парадигмы Лаппо-Данилевского – Вернадского как эпистемологической основы данного подхода. Она не стала еще общеизвестной. Более того, ученые говорят о научном одиночестве Вернадского. Исследователи склонны говорить и о научном одиночестве М. М. Бахтина, не находя в его концепции близости к неокантианству баденской школы. Доля истины в этом есть.

Научного одиночества, конечно, не было, а было эпистемологическое единство, была и есть школа, последователи и единомышленники, в трудах которых, как в работах А. И. Андреева, В. К. Яцунского и многих других мыслителей, органически сочетались представления о человеке, пространстве и историческом источнике как продукте и результате человеческой деятельности и культуры. Однако верно и то, что взаимодействие гуманитарных наук, наук о жизни и наук о природе в изучении отношений человека и ноосферы, истории и географии и на уровне конкретных исследований, и общей эпистемологии – одно из наиболее перспективных в настоящее время.

Публикуется по рукописному варианту статьи, опубликованной в издании: Медушевская О. М. Исторический источник: человек и пространство // Исторический источник: человек и пространство. Тезисы докладов и сообщений научной конференции. Москва, 3–5 февраля 1997 г. М., РГГУ, 1997. С. 35–61.

Русские географические открытия на Тихом океане и в Северной Америке (50 – начало 80-х годов XVIII в.)

Введение

Русской науке принадлежит приоритет в великих географических открытиях в северо-восточной Азии, северо-западной части Америки, на Ледовитом и Тихом океанах. Эти великие открытия XVII–XVIII вв. явились ценнейшим вкладом в развитие мировой науки и культуры. Начатые в XVII в. открытием С. И. Дежнева, установившего раздельность материков Азии и Америки, они были продолжены в первой половине XVIII в. И. Федоровым и М. Гвоздевым, В. Берингом и А. И. Чириковым и другими русскими мореплавателями и были умножены в дальнейшем. Результатом их было установление очертаний и географического положения северо-восточной Азии и северо-запада Северной Америки, обследование огромных пространств Ледовитого и северной части Тихого океанов, открытие и освоение Алеутских островов.

История русских географических открытий на Тихом океане, показ их приоритета и первостепенного научного значения стоят в ряду важнейших проблем, разрабатываемых советской исторической наукой.

Разработка этих вопросов имеет тем большее научное и политическое значение, что приоритет русских географических открытий и ведущая роль русской картографии в изучении северной части Тихого океана сознательно замалчиваются и прямо искажаются буржуазными историками США и Западной Европы.

Вынужденные все же упомянуть о русских открытиях, получивших мировое признание, эти историки стремятся отвести им минимальное место. Так, в книге Аусвейт «Как развертывалась карта мира»¹³⁵, вышедшей в Америке в 1935 г., о русских открытиях на Тихом океане сказано всего несколько слов, причем они отнесены к разделу Азии, чтобы преуменьшить значение русских открытий в Северной Америке.

В 1945 г. в Англии переиздана книга Бейкера «История географических открытий и исследований»¹³⁶. Автор вынужден отметить сделанный русскими исследователями «громадный вклад в дело точного изучения северной части Тихого океана»¹³⁷. Однако, упомянув об экспедиции Беринга 1741 г., автор ни слова не говорит о русских плаваниях в Тихом океане во второй половине XVIII века. Говоря об этом периоде, Бейкер находит краски лишь для описания плавания Кука 1778 г. Заметив, что плавание Кука «имело и политическое задание… объявить английскими все земли, до тех пор не открытые другими державами»…¹³⁸, Бейкер ни слова не говорит о том, что в северной части Тихого океана Кук шел в водах, многократно исследованных русскими моряками, и что, следовательно, об «открытиях» Кука в этом районе говорить не приходится. В книге Г. Р. Вагнера «Картография северо-западного побережья Америки до 1800 года» не опубликовано ни одной русской карты, хотя известно, что именно русскими сделаны основные открытия в этой части Северной Америки. Между тем, труд Вагнера является «капитальным», в нем использованы материалы и карты ряда библиотек и хранилищ Калифорнии, Чикаго, Нью-Йорка, фотокопии из европейских архивов, и потому русские карты не могли быть ему неизвестны.

Советская историческая наука уделяет истории великих русских географических открытий, проблеме приоритета русских открытий большое внимание (работы Л. С. Берга, А. В. Ефимова, А. И. Андреева, Д. М. Лебедева, Р. В. Макаровой и др.). Значительное место в этих исследованиях занимает изучение истории русских географических открытий XVII – первой половины XVIII вв.

В то же время вторая половина XVIII века является периодом менее разработанным¹³⁹.

В настоящей работе автор поставил перед собой следующие задачи, решая их на основе марксистско-ленинской методологии:

1) Изучив архивный материал, еще не привлекавшийся или недостаточно использованный исследователями, проследить основные этапы русских географических открытий на Тихом океане и в Северной Америке, последовавших после второй Камчатской экспедиции 1733–1743 гг. и до начала 80-х гг., к которым относится начало деятельности Г. И. Шелихова по освоению Аляски.

2) Дать характеристику и анализ имеющихся источников по истории русских географических открытий рассматриваемого периода, причем главное внимание уделить источникам до сих пор мало исследованным.

3) Подвергнуть специальному изучению особый вид источников – картографические материалы. При изучении этих материалов ставилась не только источниковедческая задача – выявление и изучение еще не использованных рукописных карт, хранящихся в Государственных архивах и отражающих отдельные моменты русских географических открытий, но и задача выяснения уровня географических знаний, существовавшего в России рассматриваемого периода.

В этом плане исследованию подвергались следующие вопросы:

а) каковы были те географические представления о северной части Тихого океана, северо-восточной Азии и северо-западе Америки, которые складывались и постепенно уточнялись в результате русских географических открытий и находили отражение в картах, составлявшихся их участниками;

б) в какой мере публиковавшиеся время от времени Академией наук карты отражали действительный уровень сделанных открытий;

в) какую роль сыграла русская картография северной части Тихого океана в развитии мировой картографии в XVIII веке.

В диссертации использованы документальные материалы Центрального Государственного архива древних актов (ЦГАДА), Центрального Государственного архива Военно-морского флота (ЦГАМФ), Архива Академии Наук СССР, а также картографические материалы Центрального Государственного архива древних актов и рукописного отдела Библиотеки Академии Наук СССР.

Глава I. Источники и литература по истории русских географических открытий на Тихом океане в 50–60-е гг. XVIII века

а) Источники

Основные документальные материалы, характеризующие русские географические открытия в Тихом океане и Северной Америке в 50–60-х годах XVIII века сосредоточены в крупнейших архивах СССР – Центральном Государственном архиве Древних актов (Москва), Центральном Государственном архиве Военно-морского флота (Ленинград), Архиве Академии Наук СССР и рукописном отделении Библиотеки Академии Наук СССР.

Эти архивы содержат документальные материалы, отложившиеся в деятельности центральных государственных учреждений – Сената, Московской сенатской конторы, Адмиралтейской коллегии, Кабинета, а также главного научного центра того времени – Академии Наук.

В Центральном государственном архиве Древних актов наибольший интерес для рассматриваемой темы представляет фонд Г. Ф. Миллера, известного историка и сибиреведа, в течение своей жизни создавшего громадное по объему и ценнейшее по содержанию собрание исторических материалов, известное под названием «портфелей Миллера». Рукописи Миллера поступили после его смерти в Московский архив коллегии иностранных дел, где они долгое время оставались забытыми. В 1831 г. часть материалов была затребована Академией Наук, как посланная в свое время Миллеру для составлявшейся им истории Академии Наук. Переданная Академии часть материалов составляет теперь фонд 21 Архива Академии Наук; остальные материалы входят в состав Центрального Государственного архива древних актов (фонд 199)¹⁴⁰.

Здесь имеется большое количество материалов о русских открытиях на Ледовитом и Тихом океанах XVII–XVIII вв., частью найденных самим Миллером в сибирских архивах во время его десятилетнего (1733–1743) пребывания в Сибири в качестве участника второй Камчатской экспедиции, а частью присланных его сибирскими корреспондентами. Корреспондентами Миллера в Сибири были братья Т. И. и В. И. Шмалёвы, сибирский губернатор Ф. И. Соймонов, сменивший его на этом посту Д. И. Чичерин, командир Анадырского острога Ф. X. Плениснер и другие.

Благодаря этим корреспондентам «портфели Миллера» содержат богатейшее собрание документальных материалов о русских открытиях, экспедициях и плаваниях по Тихому и Ледовитому океанам. Эти материалы составляют содержание портфелей 528 (часть I, дела №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, часть II дела № 1, 5, 6, 8, 9, 10, 12), 529 (части I, II, III), 534 (части I, II), 535, 536, 537, 538, 539, 540.

Здесь собраны отчеты, журналы, сказки и рапорты, подававшиеся в местные канцелярии Камчатки, Анадырского острога и Охотска промышленниками, мореходами и передовщиками, казаками местных воинских команд, участвовавшими в дальних экспедициях и походах, открывавших новые острова и земли. Эти документы, составленные непосредственными участниками и очевидцами событий, а также карты открытых земель, являются ценнейшими историческими источниками.

В отчетах и рапортах, написанных людьми простыми и нередко малообразованными, заключено исключительное богатство сведений и наблюдений над жизнью населения, природными условиями, флорой и фауной «новоизобретенных» земель. Они отражают наблюдательность и ум их составителей, людей правдивых, добросовестных и точных в описании сделанных ими открытий.

В «портфелях Миллера» собраны также копии и извлечения из дел Болыперецкой, Нижнекамчатской, Охотской и других канцелярий. Подлинники, хранившиеся в местных архивах, во многих случаях не сохранились, и потому эти материалы имеют для нас значение первоисточников. Здесь – ведомости «упромышлен-ной» на островах пушнины, с которой на Камчатке и в Охотске по прибытии судна бралась в казну 1/10 часть, прошения купцов о разрешении на отправку в море судов, различные распоряжения местной администрации и Сибирского губернатора о порядке отпуска судов в плавание, об оказании содействия в постройке судов; имеются также копии указов центральных учреждений – Сената, Адмиралтейской коллегии и др. об организации правительственных и частных экспедиций с целью новых открытий.

«Портфели Миллера» являются источником огромного фактического материала, мимо которых не может пройти историк русских географических открытий XVIII века. В числе корреспондентов Миллера, простых русских людей, которые, не претендуя на известность, затрачивали много труда на то, чтобы собрать все ценные и интересные материалы, которые находились в их распоряжении, на первое место следует поставить Тимофея Ивановича Шмалёва.

Тимофей Иванович Шмалёв (1736–1789) провел в глухих уголках Восточной Сибири всю жизнь.

Отец его, уроженец города Вятки, был канцеляристом Вятской провинциальной канцелярии, затем вступил в военную службу, и с того времени служил в Сибири. Много лет он был командиром Анадырского острога. Дети его, Тимофей и Василий (1737 года рождения) числились в Анадырской команде сержантами¹⁴¹. В 1758 году И. С. Шмалёв умер, и на его место командиром Анадырского острога, по предложению Сибирского губернатора Ф. И. Соймонова, был назначен Ф. X. Плениснер. С 1760 года Т. И. Шмалёв был Нижнеколымским командиром, а с 1765 г. переведен на Камчатку, где был командиром Болыперецкого, а затем Нижнекамчатского острога. В 1770 году Т. И. Шмалёв побывал в Петербурге и Москве. Он сопровождал алеута Осипа Кузнецова, сына главного тойона¹⁴² Ближних Алеутских островов, которого сибирский губернатор Д. И. Чичерин направил к Екатерине II, в качестве представителя вновь присоединенных владений. Осип Кузнецов был в детстве аманатом (заложником) у русских промышленников, и потому хорошо знал русский язык. Когда он изъявил согласие на поездку, Шмалёву поручено было сопровождать его. Все это любопытное путешествие Шмалёв подробно описал¹⁴³.

Во время пребывания в Москве Т. И. Шмалёв беседовал с Г. Ф. Миллером, и с этого времени регулярно посылал ему материалы об открытиях, карты и свои труды.

Возвратившись в Сибирь, Шмалёв был снова назначен Камчатским командиром.

Живя в Сибири, Шмалёв имел доступ к архивам Анадырского острога, Охотска, Камчатки. Он много беседовал с мореходами и промышленниками, был свидетелем всех замечательных событий и плаваний, совершавшихся в этих местах за несколько десятков лет, обладал знаниями местных условий.

Знакомство с Миллером и просьба последнего о присылке интересных материалов, касающихся плаваний и открытий послужили толчком в исключительно плодотворной деятельности Т. И. Шмалёва.

Сбором документальных материалов о русских открытиях в Тихом океане он занимался и раньше.

В 1761 году сибирский губернатор Соймонов обратился в Охотскую канцелярию с предписанием о сборе сведений о плавании русских судов на Тихом океане. Он предлагал сообщить «чьи именно купецкие и партикулярные суда в морской вояж отпусканы были, по каким указам, с какими наставлениями, и обратно когда возвратились. Где были, и что именно видели и описали, какие вновь сысканные вещи, яко-то – разных зверей или птиц и прочего вывезли, и о прочем»¹⁴⁴. Если в Охотске документы о некоторых плаваниях окажутся утерянными, Соймонов предлагал собрать сведения у самих участников плаваний: «Ежели у портовых дел поныне неизвестно, то от самих бывших на тех судах купцов и у протчих промышленников верные известия, или буде у них содержаны и журналы, то с тех журналов, чиня краткую, однако ясную и обстоятельную ведомость, прислать немедленно»¹⁴⁵.

Начальник Охотского порта капитан Ртищев ответил, что в Охотске полных сведений найти нельзя, потому что большинство судов отправлялось из Камчатских портов, и обратился к Болыперецкому командиру с просьбой о присылке своих данных, «справясь по Болыперецкой канцелярии с 1750 по 1760 год, чьи именно купецкие и прочие партикулярные суда и сколько числом в морской вояж во открытое Тихое море на лежащие к востоку ближайшие острова ходили и кто на тех судах компанейщиками были, и на каких островах и землях были, и что именно видели и описали. И поскольку годов в тех вояжах продолжались, и коликое число морских и земных зверей с каждого судна упромышлено, и что с того промыла и по каким договорам им в десятую пошлину¹⁴⁶ платили. И каких же именно на тех островах незнаемых народов видели, и имеют ли у себя владетелей и начальников»¹⁴⁷.

Круг вопросов, которые следовало осветить, был, как видно, довольно широк. Работой в Камчатских архивах по подбору документов и составлению «ведомостей» занялся Т. И. Шмалёв, бывший в то время Камчатским командиром¹⁴⁸. Эта работа послужила началом его многолетней собирательской деятельности. Шмалёв подошел к делу не формально, а как подлинный исследователь, глубоко понимающий все значение русских открытий и важность сохранения документальных материалов о них.

По его распоряжению были скопированы и отобраны ценные документы – рапорты и журналы мореходов, передовщиков, поданные в Болыперецкую, Нижнекамчатскую и Охотскую канцелярию, карты новооткрытых островов, копии указов и распоряжений центральных учреждений, посылавшихся на места и т. д. Но Шмалёв не ограничился этим. Он является автором многих работ, основанных на материале местных архивов, который подвергнут им критике и обработке. Труды эти представляют большой интерес, а в ряде случаев, основываясь на материалах, давно и безвозвратно утраченных, приобретают значение первоисточника.

Документальные материалы (большей частью в копиях) и свои работы Т. И. Шмалёв посылал Г. Ф. Миллеру, в «портфелях» которого они занимают видное место, как по содержанию, так и по объему.

Копии документов местных архивов, которые Шмалёв прислал вместе со всеми трудами, позволяют подвергнуть проверке сообщаемые им сведения. Надо отметить большую тщательность и добросовестность Шмалёва, как исследователя. Его труды, посвященные истории географических открытий заслуживают всяческого внимания и доверия.

В 1774 году была опубликована статья академика Я. Штелина «Краткое известие о новоизобретенном Северном архипелаге»¹⁴⁹, в которой кратко и неточно рассказывалось об открытии Алелутских островов. Как статья, так и карта, приложенная к ней, содержали ряд ошибок. Т. И. Шмалёв вместе со своим братом В. И. Шмалёвым составил обстоятельную работу, в которой поставил своей задачей исправить допущенные Штелиным ошибки. Справедливо считая, что карта и статья Штелина не отражают действительного уровня географических знаний, которого уже достигла русская наука, Шмалёвы давали в своей работе много ценных дополнений, основанных на имевшихся в их распоряжении документальных материалах и картах.

Поясняя цель своего труда братья Шмалёвы в предисловии писали, что «Имея перед глазами» статью Миллера «Описание морских путешествий по Ледовитому и Восточному морям»¹⁵⁰ и статью Штелина, и сравнив с ними, «собранные от разных мореплавателей подаваемые рапорты», они решили внести ряд дополнений.

В работе Шмалёвых¹⁵¹, весьма обстоятельной, занимающей 54 листа большого формата, действительно дано много нового. Здесь рассказывается о плавании Н. П. Шалаурова по Ледовитому океану от устья Колымы на восток до Чаунской губы, о путешествии Николая Дауркина по Берингову проливу. Далее дается подробное описание всей цепи Алеутских островов, начиная с Ближних и кончая полуостровом Аляскою. Описывается их географическое положение, особенности рельефа, животный мир. Дана характеристика каждого крупного острова на основании отчетов и устных рассказов мореходов и их рукописных карт. Указывается также, кем именно тот или иной остров открыт, кем из мореходов посещался, населен ли алеутами или необитаем и т. д.

В качестве другого дополнения к статье Я. Штелина, где неправильно излагалась экспедиция к берегам Америки лейтенанта Ивана Синдта, Т. И. Шмалёв прислал Г. Ф. Миллеру свои «Примечания на рапорт флота лейтенанта Синдта»¹⁵², составленные в 1775 г.; таким образом, Шмалёв сохранил (в копии) самый рапорт Синдта о его плавании, и дал к нему свои собственные, весьма интересные примечания.

Истории плаваний частных «промышленных» судов на Алеутские острова посвящена большая работа Шмалёва¹⁵³. В предисловии к ней Шмалёв отмечает, что история Камчатских экспедиций уже опубликована в Ежемесячных сочинениях за 1758 год¹⁵⁴, но о последовавших затем плаваниях на Алеутские острова промышленных судов почти ничего не написано: «Но как после великих… первой и второй Камчатских экспедиций купеческие суда для промыслу морских и земных всякого рода зверей по Северо-восточному морю от Камчатской земли на морских судах вояжировать начало поимели, о том еще обстоятельно описаниев не видно, почему мы осмелились к оному сим примечанием объяснить»¹⁵⁵.

Эта работа представляет сводку сведений, собранных по материалам архивов и воспоминаниям очевидцев и участников о том, какие купеческие компании организовывались для промыслов на Алеутских островах за период 1744–1775 гг., с указанием, какие суда были построены, кто были пайщики в постройке, кто мореходами и передовщиками судов, каковы были маршруты плаваний, количество привезенной пушнины. Точные сведения о количестве упромышленного зверя были основаны на записях в специальных ведомостях, ведшихся в Камчатской, Болыперецкой и в Охотской канцелярии, где взималась в казну 1/10 часть промыла.

Шмалёв указывает источники, которыми он пользовался при написании своей работы. Он смог написать ее, говорит он, «по случаю нами собранных из Охотской и Камчатской Болыперецкой канцелярии и Нижнекамчатской приказной избы архив[ов], потому ж и по нахождению нашему в здешних отдаленных местах через двадцати-двухлетнее время, а особливо бытия нашего при немалом числе судов отправлении, и по выходе – выделов¹⁵⁶. Отчасти – любопытствуя и от бывших в разные времена на тех островах, а особливо от подштюрмана Михаила Неводчикова и начального компанейщика камчатского купца Никифора Трапезникова и находящихся, по здешним местам почитаемых за лучших – Петра Башмакова, Андреяна Толстых, Степана Глотова, квартермистра Гаврила Пушкарева, и протчих мореходов и передовщиков, к тому ж и некоторых лучших промышленных людей, которые Американские, называемые Алеутские Ближние, Средние и Дальние острова с жительствующим на оных народом обыскать имели»¹⁵⁷.

Использование архивов Охотска, Болыперецка и Нижне-камчатска, беседы с лучшими мореходами и промышленниками Башмаковым, Глотовым, Неводчиковым, Толстых, Пушкаревым и другими, и, наконец собственные наблюдения в течение долголетней службы на Камчатке и в Охотске, – все это делает «Примечание» Т. И. Шмалёва о плаваниях на Алеутские острова очень ценным источником.

К этой работе Шмалёв приложил несколько рукописных карт, сделанных мореходами, открывавшими новые острова, – карту Неводчикова, Очередина и другие¹⁵⁸.

Дополнением к этой крупной работе служит «Краткое прибавление о происшествиях при Охотском порте, и сколько на Американских островах за промыслом к 1776 году купеческих судов находится»¹⁵⁹, а также «Исторические сведения об Охотском порте и строении судов»¹⁶⁰.

«Портфели Миллера» содержат ряд других работ Шмалёва, касающихся географии и экономики Сибири и истории населяющих ее народов. Назовем некоторые из них: «Краткое о Камчатке объяснение»¹⁶¹, в котором автор, прекрасно знающий Камчатку, описывает ее природные условия, рассказывает о попытках разведения домашнего скота и хлебопашества на Камчатке, о выходе судов из Камчатских портов на Алеутские острова.

Подробное «Примечание» составлено Шмалёвым о водных и сухопутных путях Восточной Сибири, «начиная от Охотска, потом о Камчатке, Гижигинской крепости, о бывшем Анадырском остроге, и о вновь изыскиваемых водных коммуникациях и сухопутных от Якутска к Охотску и на Колыму трактов»¹⁶², с указанием «когда оные начались також и когда иным промер был, тож и место от места в каком расстоянии, отчасти ж о строении и о народах, отчасти и о впадающих в море реках и о способности во оные ко входу морских судов, где есть лиственничные леса на строение морских судов годного лесу».

Реке Анадырю и Анадырскому острогу, в котором Шмалёв провел свои молодые годы, посвящены: «Краткое географическое описание о реке Анадыре, о впадающих в оную реках, со описанием… тамошние жители каких зверей и рыб для пропитания ловили, и какими заводами, и в каких именно местах»¹⁶³ и «Возражение, учиненное капитаном Шмалёвым на представление полковника Плениснера о снятии Анадырского острогу»¹⁶⁴.

Т. И. Шмалёв был противником ликвидации Анадырского острога, которую предлагал Плениснер в виду трудности снабжения жителей продовольствием. Правоту Шмалёва в этом вопросе подтверждает тот факт, что во время экспедиции Биллингса, в 1792 году, чукчи ряда селений обратились со специальным ходатайством о возобновлении Анадырского острога¹⁶⁵. Это связано было с потребностью в торговле с русскими, которая остро ощущалась чукчами, получавшими от русских металлические изделия и другие необходимые товары.

Два «Примечания» – так называл Шмалёв свои работы, – посвящено истории народов Сибири. Это – примечания «О коряках ведомства Гижигинской крепости и о нравах их»¹⁶⁶ и «О том, с какого времени чукотский народ стал известен русскому и что произошло с того времени»¹⁶⁷.

Интересно примечание «О пашенных крестьянах, откуда оные командированы в Камчатку и Охотск, и по той командировке когда, где и ныне поселены; тож в каких местах хлебопашеству опыта чинены были, и в скотоводстве какой успех следовал, и ныне хлебопашество каким обстоятельством в Камчатке получением привозных семян производят»¹⁶⁸.

Истории городов Восточной Сибири посвящено «Примечание, учиненное капитаном Шмалёвым, после 1736 до нынешнего 1775 годов, в здешних отдаленных местах где какие новые крепости и строения застроены, ныне есть или вовсе оставлены»¹⁶⁹.

Таков далеко не полный перечень работ Т. И. Шмалёва, свидетельствующий о разносторонности его научных интересов, направленных к изучению истории, географии и экономики Восточной Сибири.

Сохранилась группа писем Шмалёва Г. Ф. Миллеру¹⁷⁰. Из писем этих вырисовывается образ человека глубоко и живо интересовавшегося изучением родного Сибирского края, новыми географическими открытиями, стремившегося по возможности следить за выходящей в Петербурге исторической и географической литературой. В его письмах часты просьбы о присылке книг, в частности «Древней Российской Идрографии» Н. Новикова, описания путешествия Палласа по России, Путешествия Гмелина, исторических сочинений. По его словам «в здешних отдаленных местах весьма сие полезно к знанию отечества, а партикулярно ни у кого в привозе нет».

Шмалёв обратился к Миллеру с интересным предложением, которое, однако, не встретило, по-видимому поддержки. Он предложил издать книгу-сборник статей о Сибири и о новых открытиях на Тихом океане, в который предполагал включить статьи Г. Ф. Миллера, Ф. И. Соймонова, и работы самого Шмалёва.

«По получении всех мною веденных записок, – писал он Миллеру, – всепокорнейшее вашего высокородия прошу, собрав прежние вашим высокородием чиненные описания, – о делах о реке Амур произшедших, о пословице Сибирь – золотое дно, и о торгах прежних и нынешних Сибирских с приложением тарифа Сибирского, к тому ж о заведении Анадырского острогу и о первой и второй Камчатской экспедициях. Не соизволено ль будет по экспедициям флота лейтенанта Синдта и капитана Креницына и Курильских островах приобщить, и, присовокупя мною описанные известия и еще мною готовящиеся… к просвещению и поощрению в отдаленных местах обитающего общества, напечатать в одну книгу».

Любопытен мотив издания именно однотомника, – доступность такого сборника более широкому кругу читателей. «В разных книгах известия, по недостаткам не всякому (возможно) иметь библиотеку, а одну книгу всякий может поиметь», – пишет Шмалёв.

«И чтоб те книги в каждом здешних отдаленных… мест прочитываемы были почаще, и для имения обитающему народу в партикулярных руках, для продажи… Прислать в Иркусткую губернию сот до трех книг. Из чего, – продолжает Шмалёв, – я уповаю, быть к знанию географической науки великой пользе, и если б можно, то и картами и рисунками оную историю украсить»¹⁷¹.

Шмалёв считал также, что издание такой книги вызовет живой интерес участников и свидетелей плаваний и открытий, вызовет их поправки и дополнения, которые должны всячески поощряться Академией Наук: «Естли же кто против нынешних описаниев к поправлению истории пожелает, а особливо усердно постарается с верным доказательством объяснить, что в Академию Наук беспрепятственно от себя посылали сведения, и обещать по силе заслуг награждение»¹⁷². Мысль Шмалёва о том, что Академия Наук должна поощрять сообщения с мест, напоминают об идее М. В. Ломоносова о рассылке по всем губерниям специальных географических анкет, с целью использования местных сведений.

Мысль Шмалёва об издании его работ осталась неосуществленной. При жизни Шмалёва была напечатана лишь одна его работа «Краткое описание Камчатки»¹⁷³. Остальные труды, да и самое имя Т. И. Шмалёва оставались почти неизвестным историкам. Присланные Г. Ф. Миллеру «Примечания» Шмалёва пролежали, никем кроме Миллера не прочитанные, до наших дней.

Впервые использованы «примечания» Шмалёва об открытии Алеутских островов в диссертации Р. В. Макаровой «Открытие и освоение русскими Алеутских островов во второй половине XVIII века»¹⁷⁴, где подчеркивается значение деятельности Т. И. и В. И. Шмалёвых.

Кроме своих работ, Т. И. Шмалёв прислал Миллеру большое количество документальных материалов о русских открытиях и плаваниях промышленных судов на Тихом океане, – в подлинниках, копиях и извлечениях из архивов местных учреждений – канцелярий Охотского порта, Болыперецка, Нижнекамчатска и Анадырска. Присланные материалы составляют несколько объемистых томов и большое количество тетрадей, в которых содержатся тщательно выполненные самим Т. И. Шмалёвым, или по его поручению, копии документов, обычно заверенные его подписью. Те материалы, которые он имел возможность прислать в подлинниках, например, – карты, сделанные мореходами и полученные Шмалёвым не из архивов канцелярий, а из частных рук, некоторые журналы путешествий и т. п. – он присылал в подлинниках.

Присланные в разное время, в портфелях Миллера эти материалы сгруппированы в нескольких единицах хранения.

Под № 534¹⁷⁵, портфели I, II, III, IV содержатся «Дела о новых открытиях около Камчатки» (1760–1770), общим объемом до 700 листов. Здесь – работы мореходов и передовщиков купеческих промышленных судов, подававшиеся, как того требовали правила, в канцелярию Охотского и Камчатских портов, по возвращении судна из плавания на Алеутские острова. Рапорты полностью и весьма тщательно скопированы, включая подписи на них, например, «На подлинном написано по листам: к сему рапорту казак Петр Васютинский руку приложил. Прошением казака Михаила Лазарева Болыперецкой подушной плательщик Иван Красильников руку приложил» и т. д. Здесь имеются рапорты многих славных мореходов, известных своими неоднократными дальними плаваниями на Алеутские острова – яренского посадского Степана Глотова, тобольского посадского Ивана Соловьева, верховажского дворцового крестьянина Ивана Коровина, штурманского ученика Афанасия Очередина, тюменского посадского Михаила Холодилова, тюменского посадского Стефана Корелина, устюжского посадского Василия Шошина, Верхотурского посадского Ивана Дерябина, енисейского посадского Григория Коренева, устюжского крестьянина Ивана Коковина и многих других.

Кроме того, здесь имеется ряд «ведомостей» упромышленного зверя, которые составлялись в Болыперецкой и Камчатской канцеляриях при сборе в казну 1/10 части промыла. Эти «ведомости» позволяют исследователю установить, какое количество пушнины, на какую сумму и какой именно привозилось в эти годы с Алеутских островов. Имеются копии «записных книг», т. е. книг для записи взятого на островах ясака, который по возвращении сдавался в казну.

Встречается также еще один вид «ведомостей» – списки отпущенных на судах работных людей, русских и камчадалов. Канцелярии – Охотская и Болыперецкая, – давали специальное разрешение на отпуск промышленного судна, без которого оно не могло отправиться в путь. Для получения этого разрешения владелец судна обращался в соответствующую канцелярию с просьбой об отпуске судна, и прилагал список всего экипажа. Эти списки представляют большой интерес в том отношении, что позволяют выяснить социальный состав работных людей, нанимавшихся на суда, а также установить, из каких городов и районов приходили они на Камчатку. К сожалению, такие сведения имеются в документальных материалах, которыми мы располагаем, лишь в незначительном количестве, поэтому их приходится собирать по крупицам. Конечно, в местных архивах такие сведения имелись по каждому плаванию, по каждому судну, но важного значения им не придавалось. История простых людей, посадских и крестьян, истинных первооткрывателей новых земель, на своих плечах вынесших все тяготы и труды этих открытий, не интересовала ни царских чиновников, ни дворянских, и буржуазных историков. Поэтому сведения о них дошли до нашего времени наименее полно. Тем большее значение имеют те документальные материалы, которые в какой-то мере освещают интересующий нас вопрос. Списки работных людей, подававшиеся на утверждение в местные канцелярии и дошедшие до нас в составе «портфелей Миллера» и некоторых других фондов, говорят, прежде всего, о социальном составе работных людей, – из каких слоев населения они вербовались, а также из каких мест России были они выходцами. Конечно, необходимо учитывать, что большой процент приходившегося на Камчатку народа были беглые крестьяне и вообще лица, которые не стремились сообщить о себе точные сведения. Однако, в общем, картина получается довольно полная. В настоящей работе делается попытка свести разбросанные в разных источниках сведения об участниках плаваний воедино¹⁷⁶.