Kitobni o'qish: «Привычное проклятие»

Моим друзьям по форуму Prikl.ru – за то, что на форуме я как дома.

(296 год Железных Времен)

1. ВЫВЕСКА

Тролль возвышался в распахнутых воротах. Он был на голову выше собратьев, сгрудившихся у него за спиной. Вожак, главарь! Грудь, поросшая бурой шерстью, выпятилась так, словно вызывала на себя прямой удар тарана. Мощные ручищи обвиты мышцами, похожими на сытых змей. Ноги – как древесные стволы, только не врастают в землю корнями. Плечи такие, что кажется – сейчас тролль поведет ими и повалит столбы ворот! Харя со злобными красными гляделками и расплющенным носом, похожим на рыло кабана, могла бы навести страх даже на десяток бывалых наемников.

А уж кучка промокших, потрясенных, жмущихся друг к другу людей и вовсе была на грани отчаяния! У них не было сил не только сражаться, но даже разбежаться по двору в поисках укрытия.

Все навалилось на них быстро и страшно: и великаны-тролли, вошедшие по грудь в реку и опрокинувшие их корабль, и холодная осенняя вода, и выматывающий бег по берегу.

Тролли бегают медленнее людей, но они гораздо выносливее. Конечно, они загнали бы свою измученную дичь…

Если бы не высокий частокол, не гостеприимно распахнутые ворота. И не кряжистый седой человек, что стоял сейчас перед вожаком троллей, высоко подняв факел.

Человек был чудовищу по грудь, но глядел на него, как господин на провинившегося раба. И факел держал так, словно желал получше рассмотреть физиономию великана, хотя на дворе стоял белый день.

Беглецы с изумлением и ужасом ждали: вот сейчас тролль шагнет вперед, ударом могучей лапищи превратит голову смельчака в кровавую кашу. А потом двинется вперед, сокрушая все на своем пути.

Нет. Молчит. Не шевелится. А стая за спиной – та и вовсе отступила на пару шагов.

– Ты, Битая Рожа! – холодно и властно заговорил человек. – Осень только на двор, а ты уже по нашим краям шляешься? Зимы вам, уродам, мало?

Тролль переступил с ноги на ногу, склонил голову на короткой шее и что-то промычал.

Этот звук вывел спасшихся людей из оцепенения. Кто-то крикнул:

– Ворота! Закройте ворота, ради Безликих!

– Вот еще! – надменно отозвалась крепко сложенная женщина в синем платье. Она тоже держала факел. – Было бы из-за чего с воротами возиться! Сейчас муж этих недоумков выгонит, обедать будем… Кринаш! – повысила она голос. – Что ты с ними рассусоливаешь? Гони в шею, а то у меня еще младшенькая не кормлена!

– Сейчас! – отозвался муж, не сводя глаз с незваного гостя. – Ты послушай, что Битая Рожа вякает. Добычу свою требует! Ну обнаглели, пора опять учить!

И тут над двором зазвенел решительный голосишко:

– Уходи отсюда, Битая Рожа!

Карапуз лет четырех, выскользнув из-за подола хозяйки, бесстрашно сделал несколько шажков к воротам. Обеими ручонками он, как меч, сжимал большой кухонный нож.

Мать не остановила смелого малыша – лишь шагнула следом и с мрачной решимостью подняла факел, готовая защищать свое сокровище в любой драке.

Появление мальчугана не отвлекло его отца. Он повысил голос и заговорил медленно, почти сливая слова, так, что речь его походила на мычание тролля:

– Добычи нет. Мои люди. Моя стая. Рассержусь. Попорчу шкуру.

– Хозяин! – донеслось откуда-то слева. – Корабль вынесло на Загребущую косу!

Никто не обернулся на голос. Кринаш тоже не отвел взора от красных буркал тролля.

– Лодка на мели, – продолжил он протяжно. – Плохо. Стая берет лодку и несет сюда. Иначе сильно сержусь.

Вожак троллей шагнул назад. Соплеменники повторили его движение. Затем стая разом повернулась и бросилась наутек, словно за ними гнался отряд великого воина Керутана, прозванного Грозой Нежити. Тролли бежали, пригнувшись так, что руки почти касались земли, и на ходу громко ухали – то ли от страха, то ли от разочарования.

Спасенные люди с облегчением вздохнули. Кое-кто, обессилев, опустился на землю посреди двора. Женщины заплакали.

Кроме хозяйки, которая сунула факел в стоящее у ворот ведро с водой и спросила мужа:

– Ты впрямь ждал, что они тебе корабль притащат?

Хозяин тоже опустил свой факел в ведро и небрежно повел широким плечом:

– Ясно-понятно, не ждал. Зато уж точно не вернутся до морозов. Боятся, что и впрямь их в работу запрягу. – Он подхватил на руки малыша. – Ах ты, мой вояка!

Теперь стало видно, что он не так стар, как казалось из-за седых волос. Лет сорок пять, а то и меньше.

Женщина подобрала нож, который выронил «вояка», и зашагала к крыльцу, на ходу крикнув кому-то:

– Недотепка! Ты как за ребенком смотришь? Почему он до ножа добрался?

– Вот и все… – начал было «повелитель троллей», обернувшись к спасенным людям. Но договорить ему не дали.

– Да как же они тебя не сожрали?! – почти обвиняюще крикнула одна из женщин.

– Тролли умом не блещут, – спокойно объяснил хозяин. – Но самые тупые твари умнеют на глазах, если на них смотрит во-от такая штука!

Только сейчас – словно разрушились чары – все оторвали взгляд от своего спасителя и обернулись налево, куда небрежно указал Кринаш. И увидели то, что при иных обстоятельствах бросилось бы в глаза сразу же.

С внутренней стороны частокола была сооружена земляная насыпь, укрепленная досками. С ее вершины на округу хищно поглядывала катапульта. Настоящая. Из тех, что одним своим видом вселяют смятение в души защитников осажденного города.

– Да чтоб я сдох за бесплатно! – ахнул долговязый остролицый парень (единственный, у кого в руке был меч). – Слышь, хозяин, но она же в такую близь не ударит! За реку шарахнет, на опушке цель накроет, а здесь, в воротах… даже если лупить навесными…

– Наемник? – потеплел голос Кринаша. – Я и сам до десятника дослужился. А Битая Рожа сроду в войске не бывал. Откуда ему знать, что рядом с катапультой стоять безопасно?

– Ах, чтоб меня Серая Старуха в луже утопила! – шагнул к хозяину плотный пожилой человек с обветренным лицом. – Слыхал я про тебя, Кринаш, но чтоб этак… Ну будем знакомы. Я Фержен Лесной Шмель из Рода Нерхоут. Новый капитан «Шустрой красотки»… то есть был капитаном, пока ее тролли не потискали, «Красотку»-то… – Фержен помолчал, плечи его поникли. – А раз ей больше не плавать, так уж и не знаю, кто я теперь такой.

– Не торопись оплакивать мою давнюю подружку! – хохотнул Кринаш, ставя малыша на землю. – «Красотка» с троллями уже целовалась, а все плавает, стерва старая! Слышал, что сказал мой раб? Ее вынесло на Загребущую косу. Туда течение все прибивает – коряги, бревна… и твою лапушку. Может, сумеешь починить.

Нахлынувшая надежда потрясла Фержена, он даже не сразу понял, что говорит ему Кринаш. Ах да, спрашивает о прежнем капитане!

– Он решил осесть на берегу. Я у него «Шуструю красотку» и сосватал, дурень этакий! И ведь некого ругать, Хозяйка Зла под руку не толкала – сам вынул кошелек и денежки отдал! Знал бы, что в здешних краях так весело, потратил бы денежки поумнее.

– Ну, тролли – зимние твари. Битая Рожа в этом году что-то поспешил, осенью нагрянул… Да ладно, Многоликая с ним, с Битой Рожей! Добро пожаловать на постоялый двор, господа. Я – Кринаш Шипастый Шлем из Семейства Кринаш. Ясно-понятно, лучше б нас познакомил кто другой, не людоеды. Ну, Дагерта, – кивнул он жене, – веди женщин в дом, пусть у огня обсохнут. Господином, у которого сломана рука, займется Молчун. Остальным лучше пойти со мной к кораблю и глянуть, что из поклажи можно спасти. Прямо сейчас, а то здешние крестьяне не дураки растащить, что река к берегу прибьет. Эй, Верзила! Неси веревки, мешки, захвати обе лопаты. Может, корабль на воду спихнем, если не сильно поломан.

Как ни были путники потрясены пережитой опасностью, никто не отказался идти к выброшенной на мель «Шустрой красотке». Когда отступает смерть, будничные заботы набрасываются на человека прямо с остервенением.

Высокий, плечистый раб принес все, что было велено. Люди, превратившиеся из спасенных в спасательную команду, принялись разбирать веревки и мешки.

– Хоть лепешек возьмите! – Длинное, с квадратным подбородком лицо Дагерты хмурилось. – А лучше послали б Верзилу гонять чужаков от лодки, а сами поели бы по-людски!

Гости разом загомонили: им, мол, кусок в рот не полезет, пока не узнают, кого река обобрала дочиста, а кому удастся вернуть хоть что-то из своего добра. Хозяйка махнула рукой – мол, как угодно! – и велела растрепанной девчушке-служанке уложить в холщовый мешочек лепешки.

– И я пойду! – сообщил из-за спины Кринаша властный голосишко. Не попросил разрешения, просто поставил старших в известность.

– Да куда ж ты, сыночек! – всплеснула руками Дагерта. – Не покушал, и от реки холодом тянет!

– Пусть идет, – вступился за своевольного мальчишку отец. – Все равно из дому сбежит и за нами увяжется. А так хоть у меня на глазах…

Кринаш замолчал, оборвав фразу. Застыл, напрягся, словно матерый котище, заслышавший под лавкой подозрительное хрупанье. А затем грозно выдохнул:

– Ну, я ж его!..

И ринулся в распахнутую дверь сарая.

Послышалась возня. В дверь, протестующе кудахча, вылетели две возмущенные курицы. Наконец появился хозяин, волоча за шиворот упирающегося тощего, востроносого человечка, к потрепанной одежде которого пристало сено.

– Я тебе, зараза, покажу, как от меня прятаться! – приговаривал Кринаш.

– Я от троллей! – визгливо оправдывался востроносый. – Я не привык! У меня тонкая натура! Я не могу работать, когда вокруг чудовища!

– Врет! – отозвалась с крыльца Дагерта. – Он на пару со своей тонкой натурой еще с утра от меня запрятался. А то б я его хлев чистить отправила.

– О боги! – воззвал человечек в небеса. – Служителя высокого искусства – чистить хлев?! Да мои картины украшают дворцы и замки трех стран!

– Тогда почему мой постоялый двор до сих пор не украшает вывеска? – взрычал Кринаш. – Другие, у кого денег нет, не ленятся честно отработать ночлег и еду, а этот… Я же ясно-понятно сказал: намалюешь вывеску – и мы в расчете!

– «Намалюешь»… О Безымянные, вы это слышите?!

– Что ты с ним нянчишься, с прохвостом? – вознегодовала хозяйка. – То ему солнца мало, освещение неправильное, то сыро – краски, мол, не так ложатся! Врет он все, Кринаш, никакой он не художник. Спер где-то кисти-краски, а рисовать не умеет.

От такого оскорбления человечек онемел, запустив длинные пальцы в растрепанные светлые волосы.

– Не умеет – и впрямь отправлю чистить хлев! – посулил хозяин. – Но уж больно мне вывеску захотелось! Доски я сколотил? Сколотил. Чтоб большая была, чтоб от самой излучины видно! – Лицо утратило жесткость, стало мечтательным. – Чтоб во-от такими буквами: постоялый двор Кринаша!

– Завтра с утра и начну, – примирительно пообещал художник.

– А сегодня – бездельничать? – встрепенулся хозяин. – Ну уж нет! Пойдешь с нами разгружать корабль.

– Мне руки беречь надо. У меня ремесло тонкое. Я сегодня доску загрунтую.

– Тьфу! Ладно. Но чтоб завтра у меня…

Владелец постоялого двора шагнул к воротам. Вслед ему рванулось негромкое, молящее:

– Кринаш!

Хозяин обернулся к незадачливому постояльцу.

Художник, бледный, чуть не плачущий, беспомощно протянул к нему руки:

– Кринаш, ты пойми! Я не могу, я учителю слово дал! Он говорил: будешь размениваться на всякую мазню – талант уйдет, как вода в песок. Это как тигра заставить ловить мышей – сдохнет он, Кринаш! Не от голода сдохнет, так от стыда! И дрова колоть мне нельзя, и хлев чистить – я же обязан беречь руки! Это мой инструмент! Ну, ладно, я сейчас на мели, но я и вправду могу создать шедевр! Я чувствую, знаю это… но нельзя осквернять мою кисть малеваньем трактирных вывесок!

Кринаш был почти растроган, но последняя фраза все испортила. Его постоялый двор, его владение, его империю сравнивают с жалким трактиром! Вывеску, которой он заранее гордился, объявляют недостойной мазней! Кисть она осквернит этому проходимцу!

– Шедевр? – тяжело прищурился Кринаш и помолчал, словно пробуя на вкус незнакомое слово. – Шедевр… Вот тут его и создавай, раз такой мастер! Если завтра к вечеру вывески не будет – вышвырну тебя за ворота на ночь глядя! Слыхал небось, каково в наших краях ночевать под открытым небом? В деревню можешь не соваться. Хозяин «Жареного петуха» бесплатно родную мамашу не приютит.

Художник побелел, отшатнулся. А Кринаш сплюнул и вернулся к своим заботам, постаравшись выбросить из головы востроносого чудака с его капризами.

* * *

– А у тебя хорошо идут дела, приятель, – сказал капитан Фержен хозяину постоялого двора, выходя вместе с ним за ворота.

– Не жалуюсь, идут кое-как. На хлеб хватает.

– Не скромничай. Все-таки трех рабов купил.

– Трех? Я? Всего-то двух, и тех с изъянцем, по дешевке.

– Ну как же! Вон тот, здоровенный, что впереди вышагивает, – раз! Тот, что дома остался, купцу руку лечит, – два! И девчонка, которая нам лепешки…

– Недотепка? Она не рабыня. Так, прибилась, неизвестно чья, сирота вроде. Ей всего-то лет двенадцать. И она с придурью. Заговорит – несет несуразицу. Работать начнет – все из рук да вдребезги! Я поначалу хотел согнать со двора, да жена что-то к ней привязалась. Мол, погоди, муженек, из служаночки выйдет толк. Ха! Толк из нее давно вышел, а бестолочь осталась.

Фержен отвернулся, чтобы скрыть ехидную улыбку. Нетрудно догадаться, почему хозяйка так терпелива с девочкой. Для Дагерты, с ее лошадиной физиономией, была сущей находкой служанка еще более некрасивая, чем она сама. Девчонка, Недотепка эта самая – такие и с возрастом не расцветают!

– А теперь и подавно не выгоню, – вздохнул Кринаш. – Задолжал я ей.

– Задолжал? Ты? Девчонке этой?

– Ну да. Не усмотрели мы весной за Нурнашем. Убежал, негодник, на берег, влез на старую иву – и сорвался в реку. Там такое течение, что не всякий взрослый выгребет. А Недотепка – дура дурой, а плавает, оказывается, как щука! Сиганула в воду…

– Пап! – прервал рассказ детский крик, в котором звенели слезы. – Пап, мой тополек!

Отец тут же прервал беседу, махнул спутникам – мол, идите, я вас догоню! – и поспешил к сынишке, который стоял неподалеку, сжав кулачки.

– Пап, смотри! Это Битая Рожа! Зря мы его живым отпустили!

С первого взгляда отец понял причину такой кровожадности своего отпрыска.

Меж камней рос молоденький, чуть выше Нурнаша, тополек, дерево в здешних местах редкое. Должно быть, клочок пуха с семенами добрался сюда на плаще какого-то путника. Нурнаш обнаружил деревце летом и почему-то к нему привязался. Даже, пыхтя от усердия, поливал из добытого на кухне ковша. Весь дом знал о новой забаве хозяйского сына. А теперь тополек сломан! Мальчик прав: деревце попало под ноги кому-то из удиравшей стаи.

Кринаш глянул в покрасневшее от горя и злости личико сынишки и бодро заявил:

– Поможем! Не до конца деревце сломалось! А ну-ка, я сейчас…

Выломать в кустах сухую прямую ветку, в два счета очистить ее ножом от мелких веточек… И вот уже четыре руки бережно прилаживают на место вершинку. Теперь надо примотать чем-нибудь к деревцу палку, как приматывают дощечку к сломанной руке…

Увы, у Кринаша не оказалось с собой веревки. А «спасательный отряд» успел далеко отойти по берегу.

Отец не успел даже огорчиться – малыш уже развязал свой поясок:

– На, пап, держи!

Когда у человека так гордо и счастливо светятся глаза, ни к чему напоминать ему, что красивый пояс с красными кисточками куплен у бродячего разносчика отнюдь не задаром и что мать за этот пояс им обоим еще задаст.

– Подержи вершинку, сынок, чтоб ровненько… Вот, вот… и вот!

Двое мужчин, большой и маленький, отступили, чтобы полюбоваться своей работой. Тонкое деревце, туго обмотанное детским пояском, неуверенно расправляло ветви на легком дразнящем ветерке.

– Пап, тополек не засохнет?

– Не должен бы. Ну, пойдем, а то отстали мы от своих!

Кринаш удивился бы, если бы узнал, как важно то, что он сделал сейчас.

А что он, собственно, сделал? Просто не дал пролиться детским слезам, которые уже закипали в темнокарих глазенках.

* * *

Синий мягкий вечер испуганно и недоверчиво заглянул в окно – и отшатнулся от ярких отблесков огня, веселых голосов, бодрого перестука глиняных кружек по столам.

А почему не праздновать людям, чудом избежавшим смерти, а потом спасшим почти все свое добро? Ни тролли, ни люди не разграбили груз «Шустрой красотки», да и сама она предстала взору капитана вовсе не грудой бревен и досок.

И теперь Фержен, раскрасневшийся от выпитого вина, уперся локтями в столешницу и благодушно внимал рассказу хозяина о том, как на постоялый двор попала катапульта. Грозное осадное орудие было брошено силуранской армией, в панике отступавшей из-под стен грайанской пограничной крепости Найлигрим. Тогда многое было брошено и потеряно – но только не голова десятника Кринаша. Он прикинул, что катапульта может пригодиться, и не пожалел мелочишки для местных, чтоб помогли укрыть «находку» в овраге. Позже, когда купил постоялый двор, вывез катапульту частями по Тагизарне, собрал, установил – разбегайтесь, вороги! Ни тролли не сунутся, ни речные пираты!

При слове «пираты» капитан встрепенулся, потребовал подробностей. В разговор вступили другие путники, подтянулись из-за соседних столов, сели рядышком.

Купец со сломанной рукой – человек, как выяснилось, бывалый и много повидавший – начал рассказывать о свирепствующем в верховьях реки наррабанце Сархе, которого Хозяйка Зла привела в эти края. Как будто не мог вволю злодействовать у себя в Наррабане!

Кринаш тоже с удовольствием послушал бы страшные истории. Мог бы и сам кое-что рассказать. Например, про красавицу Вастер Долгую Метель, что два года назад стала супругой властителя Замка Трех Ручьев – и теперь округа полнится смутными и жуткими слухами об особых пристрастиях этой необычной женщины…

Но его отвлек шорох под столом.

Ну, ясно-понятно! Недотепка! Забилась под стол, насторожила лопушистые уши. Готова лечь спать голодной, лишь бы послушать, о чем гости беседуют.

Вот паршивка, а?! Дагерта одна должна вино гостям подливать, еду разносить, а эта бестолочь здесь прохлаждаться будет!

Опустив руку под стол, Кринаш точным движением цапнул лентяйку за шиворот. Раздалось отчетливое: «Ой!»

– Марш хозяйке помогать, горе мое разнесчастное!

Хотел отвесить бездельнице затрещину, но рука не поднялась. На дурочку Недотепку трудно сердиться. Уж очень нелепая и смешная рожица у девчушки! Больше всего похожа на игрушку из лоскутов, какие шьют матери детям в бедняцких семьях. Этакая славная уродина-кукла с торчащими косичками из соломенных жгутов и с плоской физиономией, на которой нарисованы круглые глазищи и растянутый в вечной улыбке рот.

– Ступай воды принеси, лупоглазая, – смягчившись, велел хозяин.

Девочка опрометью вылетела за дверь. В сенях раздался грохот. Кринаш безнадежно вздохнул – и тут уловил в общем гаме негромкий женский голос.

– …красивый сад с редкими южными деревьями. Я слышала: с огромными листьями, с цветами. Кажется, какой-то властитель развел…

Кринаш вздрогнул. Что его взволновало? Слова «южные деревья», которые вызвали в памяти что-то потаенное и недоброе? Или то, что заговорила молчаливая гостья в мужской одежде, до сих пор сидевшая в стороне от веселой компании и рассеянно, ложку за ложкой, отправлявшая в рот рыбную похлебку? Похоже, она не ощущала вкуса еды – так углубилась в раздумья.

А ведь эта постоялица, не назвавшая своего имени, будет познатнее прочих гостей, видно по манере держаться. Ну, может, не Дочь Клана – тогда Дочь Рода, не ниже. И совсем юная, лет девятнадцати. Прямая, тонкая, голову держит высоко.

– Ой, да что госпоже наговорили? – всплеснула руками Дагерта. – Какие у нас сады, какие южные деревья? Глухомань тут! Властителей с замками почитай что нету, потому как земли королевские. Есть, правда, замок одного из Спрутов, этак сутки пути, но сады высокородный господин не разводит. Уж я бы знала, на постоялый двор все слухи стекаются.

«Почему она путешествует одна? – недоумевал Кринаш. – В спасенной дорожной суме уцелел кошелек, юная дама платит не скупясь. Деньги, стало быть, имеются, а родни, чтоб позаботиться, – никого? Или такая родня не людская, что отпустила молодую женщину одну в опасный путь?»

Кринаш поймал себя на том, что думает о госпоже как о женщине, даме. Ни разу не назвал эту юную, хрупкую особу девушкой или барышней.

Гостья, помрачнев, поднялась из-за стола:

– Спасибо за угощение, хозяюшка. Пойду, спать пораньше лягу.

– Ой, – огорчилась Дагерта, – или мы госпоже не угодили? Съела-то всего ничего!

Гостья бросила взгляд в миску, словно пытаясь понять, что она, собственно, ела.

– Нет-нет, все было вкусно. Просто я устала.

– Сейчас возьму свечу, провожу…

– Не оставляй гостей, хозяюшка. Я помню, куда ты отнесла мои вещи.

Кринаш вскользь подумал, что его умница Дагерта отвела гостье лучшую комнату. Настоящие господские покои, даже кровать с балдахином!

Но про какие сады расспрашивала госпожа? Почему ее слова тревожат Кринаша?

«Южные деревья…»

Перед глазами поплыли тонкие прямые стволы, перистые легкие листья, цепкие змеи лиан, яркие цветы.

Да не может этого быть! Госпожа говорила совсем о другом! Может, в замке у Спрута растет какая-нибудь чахлая пальма в кадке, а слухи превратили эту кадку в сады!

Но на сердце тяжело, вино потеряло вкус, застольные истории скользят мимо слуха.

А зачем гадать? Пойти да спросить госпожу! Сейчас, сразу, пока она не легла спать!

Кринаш поднялся на галерею, опоясывающую трапезную. Впереди мелькнула женская фигурка, скрипнула дверь – гостья скрылась в комнате.

И сразу – вскрик, грохот, треск! Ну будто в комнате делает приборку Недотепка!

Хозяин без стука ворвался в комнату – и узрел невероятное зрелище.

Гостья, только что тихая и усталая, преобразилась странно и страшно. Свирепо оскалясь и выкрикивая что-то бессвязное, она лупила подсвечником забившегося в угол мужчину. Кринаш узнал бродячего торговца, который вчера завернул на постоялый двор. Парень даже не помышлял о защите, только закрывался руками от ударов и подвывал от ужаса. Будешь подвывать, если у обезумевшей от гнева женщины такое лицо – вот-вот клыки полезут!

Кринаш, разумеется, не стал этим любоваться. Решительно отобрал у гостьи подсвечник, твердо ухватил ее за локти:

– Все, все уже! Успокоимся, не будем никого убивать! Этот тип посмел дотронуться до госпожи?

– Вор! – гневно выдохнула женщина. – Ворюга!

А, вот оно что!

– Ты для этого влез в комнату госпожи? – строго вопросил Кринаш.

Потрясенный парень не мог даже кивнуть. Впрочем, все и так было ясно.

– Пошел со двора, – холодно сказал хозяин. – И чтоб я тебя больше не видел.

Эти слова вывели воришку из шока.

– Ради Безликих! – возопил он. – Под открытым небом, ночью! Это в ваших-то краях! Имей совесть, Кринаш! Душегуб ты!

– Насчет совести молчал бы, воровская морда. Беги, пока совсем не стемнело, в деревню, ткнись в «Жареный петух». Туда всякую сволочь пускают, были б деньги.

Парень шагнул к двери. Но страх уже перебродил в злобу. Он угрюмо оглянулся:

– Воровская морда… Ты, хозяин, глянь на подоконник. Вот из-за этого сокровища баба чуть человека насмерть не уходила!

Женщина метнулась к подоконнику, схватила что-то, спрятала в рукав. Но у Кринаша взгляд цепкий, приметливый. Он успел рассмотреть, из-за чего дама впала в такую ярость.

Крупная речная галька. Посередине просверлена, в дыру продет кожаный ремешок.

Хозяин поморщился, представив, какую историю расскажет в деревне выгнанный торговец о странных делах, что творятся на постоялом дворе Кринаша.

– Эй, ты! – окликнул он парня. – А ну, поди сюда! Если боишься по темноте топать, так и быть, оставайся. Спать ляжешь в пристройке, где Верзила и Молчун. Скажешь парням, пусть за тобой приглядят, чтоб не спер чего. Понял? Брысь!

Торговец был в ярости, но не посмел даже сплюнуть себе под ноги. Просто повернулся и ушел, злобно топая по деревянной галерейке.

Кринаш со строгим лицом прислонился к дверному косяку:

– Теперь с госпожой беседовать будем. На этом постоялом дворе я хозяин. Отвечаю за гостей. И мне ни к чему неприятности. А потому хочу знать: почему моя госпожа изволила так гневаться из-за камня на кожаном ремешке?

Женщина сверкнула глазами, надменно вскинула подбородок и хотела что-то сказать, но Кринаш опередил ее:

– Только не надо красивых баек о подарке любимого, который тот подобрал на месте последнего свидания! Когда в моем доме появляется такая штуковина, я сразу думаю о магии. И хочу знать, чего от этой магии ожидать!

Женщина шагнула вперед, явно желая произнести что-то гневное. Но подвели нервы, которым сегодня крепко досталось. Гостья судорожно, со всхлипом вздохнула и разревелась. Горько, навзрыд.

Кринаш обреченно потер шрам на лбу: ему в очередной раз выпала роль утешителя и доброго советчика! Что ж, и это иной раз входит в обязанности хозяина постоялого двора.

* * *

– Мы с Хашуэри росли вместе: мой отец командовал стражей в Замке Белых Утесов. Играли, бегали в лесу. Он рвался на подвиги: побеждал чудовищ, завоевывал королевства…

Ульфейя Серебряная Иволга всхлипнула и плотнее закуталась в шаль, которую дала ей Дагерта.

Сама хозяйка возилась в пристройке-кухне, заваривая успокоительные травы. Она не задала ни единого вопроса. Если понадобится ее помощь, муж сам скажет.

Заплаканная гостья сидела рядом с Кринашем на заднем крыльце, куда увел ее хозяин, чтоб на холодном ветерке скорее погасли разгоряченные щеки.

– Когда в Хашуэри проснулся Дар, все в замке были в восторге. Как же! В потомке Первого Медведя пробудилась чародейная сила! – Ульфейя поджала губы, помолчала немного и закончила почти враждебно: – Все радовались. Кроме меня. Я как раз поняла, что жду ребенка. Я и раньше была ему не пара, а уж для Истинного Мага…

В голосе молодой женщины зазвенели опасные нотки. Не сорвалась бы на истерику! Кринаш спросил нарочито сдержанным тоном:

– А какой Дар у высокородного господина?

– Охранный. В детстве озорничал: проведет ладошкой над порогом – и полдня никто не может в комнату войти. Никто не знал, что это его проделки, а я не выдавала. И еще он хорошо чувствует чужую магию.

Ульфейя помолчала. Кринаш не торопил ее, слушая шум ветра в сосновых ветвях по ту сторону высокого частокола.

– Я не сказала ему… так и не сказала! Хотела, чтобы он сам… не ради ребенка, а ради меня! И Хашуэри поговорил с родителями. Тут такое началось – ой!..

Кринаш сочувственно кивнул. Это для простолюдинов вроде него Дети Рода – высокая знать. Но не для Детей Кланов, потомков двенадцати великих магов. Ясно-понятно, что родители Хашуэри не пришли в восторг от признаний сыночка!

– Отец тоже рассердился, грозил увезти меня из замка. Тогда Хашуэри пришел ко мне ночью. Сказал, что родители против нашего брака. Но он знает, как заставить старших с собой считаться. Ему известно, где достать древний талисман – ни у одного мага нет подобного! Когда в его руках окажется такое могущество, все узнают, кто такой Хашуэри Горячая Кровь из Клана Медведя! Никто не посмеет с ним спорить, даже родители. И он сам выберет жену. Так что я должна перестать реветь и спокойно ждать его возвращения.

Слезы все-таки прорвались наружу. Ульфейя закрыла лицо руками, плечи ее вздрагивали. Кринаш не утешал женщину: она справится со слабостью сама. Для нее важно выговориться.

Взяла себя в руки, продолжила глуховато:

– Он не вернулся. Просто исчез, и никто ничего не знает. Обращались даже к ясновидящей из-за Лунных гор. Но и грайанка ничего толком не сказала. Даже не почувствовала, жив или в Бездну ушел…

Приоткрылась дверь: Дагерта принесла травяной отвар. Муж быстро обернулся, коротко махнул рукой. Дагерта понятливо исчезла.

Ничего не заметив, Ульфейя продолжала:

– Полгода назад я родила девочку. Перед родами отец увез меня в Фатимир. Дом, деньги, служанки… Но родители на внучку даже не глянули. А она такая славная девочка, глазки ясные, умненькие…

Губы молодой матери задрожали, она заговорила быстрее, словно стараясь, чтобы слова обогнали слезы:

– А недавно приехал отец: нашел мне жениха. Сын его старого друга. Говорит, за мной такое приданое – на трех невест хватит. А я знаю, у отца больших денег не было.

– Клан Медведя, – кивнул Кринаш.

– Я почти согласилась, но оказалось, что жениху не нужна моя девочка. Отец сказал: не дадим ей пропасть… но она же останется без имени! Отребье… Это же ужас какой – всю жизнь прожить Отребьем! Ты только представь себе…

– Я-то как раз представляю, – негромко и ровно отозвался Кринаш. – Я это тридцать девять лет очень хорошо представлял. Сам не так давно именем обзавелся.

Глаза Ульфейи расширились. До нее только сейчас дошло, как представился им хозяин, отогнав троллей.

Кринаш из Семейства Кринаш. Первый в своем Семействе. Основатель.

Женщина с новым интересом обернулась к собеседнику:

– Но как же ты… как удалось?..

– Твоей девочке так не удастся… Шесть лет назад я на поле боя спас жизнь королю Нуртору. За это он позволил мне основать Семейство. Но ты же понимаешь: на всех бедолаг из Отребья не наберешься погибающих королей!

– Ничего не скажешь, повезло тебе, – вздохнула Ульфейя.

– Да уж… – смущенно отозвался Кринаш. – Ясно-понятно. Это ведь только богам дозволено быть Безымянными.

Оба замолчали. Задумались о мире, который хуже чем жесток – равнодушен к тем, у кого нет имени. Просто не признает их существования.

Наконец Ульфейя мрачно продолжила:

– Я никому, даже отцу, не сказала, что на мне вина похуже, чем… чем… Словом, это по моей вине пропал Хашуэри.

– По твоей вине, госпожа? Почему?

– Вот! – На ладони ее лежал уже знакомый Кринашу камень на кожаном ремешке. – Я с ним теперь не расстаюсь. А на подоконнике оставила, чтоб высох ремешок, он же в воду угодил… Эта вещь когда-то принадлежала Первому Медведю.

У Кринаша перехватило дыхание. Он – в прошлом отчаянный наемник, а теперь властный и бесстрашный хозяин постоялого двора – содрогнулся, глядя на серый камешек.

Двенадцать магов. Основатели Кланов. Избранники богов. Их сила живет в крови потомков, иногда проявляя себя и даря миру новых Истинных Чародеев.

– Камень называется Серый Оберег, – объяснила Ульфейя. – Он передается от отца к сыну. Когда попадает к Истинному Чародею – увеличивает его силу.

– Тогда почему?..

Кринаш запнулся. Догадался, в чем вина этой девочки.

– Когда Хашуэри прощался со мной, я почти сломила себя, готова была сказать ему… Но он был таким гордым! Таким самовлюбленным! Так жил предвкушением подвига! Когда он уходил, я… – Дочь Рода запнулась, подбирая слова. – Я взяла камень. Думала: он заметит пропажу, мы вместе будем искать Оберег. С него слетит клановая спесь, и тогда…

Женщина замолчала, зябко повела плечиками под шалью и прихлопнула на руке злого осеннего комара.

– Пусть госпожа подождет, – бормотнул Кринаш. Встал, приоткрыл дверь в трапезную: что-то тихо там стало. – Дагерта, все уже разошлись?

* * *

– Мне ко многому придется привыкать заново. – Хашуэри задумчиво покачивал в руке наполовину опустевший кубок. – До сих пор не могу забыть ощущение, когда сквозь тебя струится древесный сок. Не как кровь в жилах, а… нет, не могу объяснить.

Они сидели за столом, врытым в землю у крыльца. Почему-то не хотелось идти в дом. Ясная холодная ночь светлела, становилась легкой и прозрачной. Облака разошлись, и невесомая луна парила в небесах, словно сорвавшийся с неведомой ветви серебристый лист.

Мужчины пили вино вдвоем. Ульфейя, которая стойко держалась весь путь до постоялого двора (кстати, путь легкий и быстрый), при виде ограды – вот она, безопасность! – навзрыд расплакалась. Дагерта чуть ли не силой влила ей в рот успокоительный отвар и увела в комнату, где измученная женщина сразу уснула.

Хозяйка сновала между столом и кухней, выставляя перед возвратившимся супругом и спасенным Сыном Клана все, что можно быстро состряпать в такую рань. Она не улыбалась. Хотя муж и набросил на плечи новый плащ, Дагерта не могла забыть его изодранную спину. Кринаш сказал: «Ерунда, царапины!» Но жену он не убедил. Ей больше всего хотелось, чтобы пирушка поскорее закончилась и можно было промыть эти самые «ерунда, царапины» целебным настоем.

– Я очень благодарен тебе и Ульфейе, – негромко говорил тем временем Сын Клана. – Даже не знаю, как выразить мою…

– Да просто, – подсказал Кринаш, во хмелю растерявший почтительность. – Буду премного доволен, если мне заплатят за плащ и куртку. Хорошая была, из буйволовой кожи.

– Куртка? – не сразу понял Хашуэри. – Да, конечно, конечно! Боюсь, я отвык думать о житейских мелочах, пока здесь произрастал. Зато многому и научился у деревьев: терпению, уменью жить неспешно и спокойно. А магия… думаю, моя сила возросла. И волшебным посохом я обзавелся. – Он с улыбкой погладил прислоненную к столу рукоять секиры в мелких веточках.

– А листья не завяли! – с опаской покосился на колдовскую штуковину Кринаш.

– И не завянут, я уверен. Может, к зиме пожелтеют и упадут, но по весне веточки зазеленеют снова. Это чары, которые посох впитал из земли. Ах, какие у вас удивительные места! Повсюду дремлет магия, древняя, как мир!

– Что дремлет, так это ладно, пусть бы до конца дней дремала. Вот как она перестает дрыхнуть – ох, весело всем приходится! А еще поблизости прохудилась Грань Миров. Лезут к нам такие чудища, что во сне увидишь – подушкой не отмашешься!

– Вроде тех, что напали на вас с Ульфейей?

– И похуже есть. Заходил летом Подгорный Охотник. Сказал: в лесу появились ящеры.

– Это что-то вроде драконов?

– Того Охотника послушать, так выходит, что опасней. Потому что умные, вроде людей, даже разговаривают. Есть у них сильные колдуны, могут перекинуться в кого угодно, даже в человека. Будет такой ящерок с тобой разговаривать, а ты и не поймешь, что это Подгорная Тварь.

– Да правда ли это? Ты сам видел этих ящеров?

– Врать не буду, не приходилось. И век бы их не видеть! Зато залетали на двор такие… с крыльями, со щупальцами…

– Интересно бы здесь пожить, осмотреться… Но надо спешить домой. У меня дочь до сих пор без имени.

– Ну, ясно-понятно! А уж родня-то как обрадуется! Не просто сын отыскался – чародей вернулся в Клан. Госпожа говорила – охранные чары…

– Да. Еще чувствую чужую магию, даже слабые следы. Это могут многие Дети Клана, но у меня это с детства. Поведу, бывало, вот так ладонями… – Хашуэри вытянул руки перед собой и легко развел в стороны, словно раздвигая высокую траву. Вдруг лицо его утратило беспечность. – Ладонями… Хозяин, а ты знаешь, что на твой двор наложено проклятие?

Ответом было ошарашенное молчание.

– Старое, – рассуждал вслух Хашуэри. – Цепкое. Долго набиралось силы, как зерно, что в земле ждет своего срока, а потом прорастает. Это стряслось года три назад… нет, пять!

– Пять? – призадумался Кринаш. – Это я только-только женился, рабов еще не купил. Кто ж мне так удружить мог? – Он замолк, припоминая, а затем ухмыльнулся. – Ох, не иначе как Гульда порезвилась!

– Гульда?

– Есть такая старая чума. То ли вправду ведьма, то ли просто ищет, чем у дураков поживиться. Где живет – неизвестно. Шляется от деревни к деревне. То пропадет надолго, то вдруг опять ее демоны принесут. И не просит милостыню, а требует, нахально так!

– Странное имя. Какой отец назовет так свою дочь – Дерзкая Речь?

– Во-во, и я думаю, что кличка. И Семейства своего не называет. Мужики ее боятся, как лесного пожара. А меня не запугаешь бабьими угрозами. Нужно тебе что, так попроси учтиво, а не грози, что порчу наведешь! Да и не похожа на нищенку: сама толстая, одежа добротная. Слово за слово – поругались мы… ух, сильна лаяться! Не сдержался, пихнул ее, да сил не рассчитал. Мы на берегу стояли, она в реку и плюхнулась. Выбралась – да как пошла честить меня и все мое хозяйство! Я – за палку. Она заткнулась и убралась.

– Зря смеешься, хозяин. Эти деревенские ведьмы – как старые лисы: много уловок знают. Толковые служанки Хозяйки Зла. Припомни-ка: что она говорила?

Когда-то Кринаш не придал значения угрозам старухи. Но сейчас встревоженно нахмурился, припоминая. Перед глазами встало круглое обрюзгшее лицо, обрамленное седыми патлами. Рот оскалился в злой ухмылке, которая выглядела жутковато: у Гульды не было верхних зубов, кроме двух, которые напоминали клыки вампира.

– Все не упомню. Кричала: «Чтоб у твоего порога сошлись все дороги – и по каждой прикатила неурядица! Чтоб вся твоя жизнь – вбок, да вкривь, да наперекор да под откос!» И еще: «Чтоб на твой двор ворохом валились чужие невзгоды, а ты б замаялся их перебирать!» Вот дура, а? Оно мне надо – в чужие дела лезть!

– Сегодня же влез!

– Ну, сегодня… это ж другое!

Оба замолчали, призадумались. Помрачневшая Дагерта села на крыльцо. Разговор этот ей совсем не нравился.

Постоялый двор просыпался. Чумазая Недотепка с деревянным ведром поплелась к Тагизарне по воду. Из пристройки показались Верзила и Молчун и, не дожидаясь, пока их накормят, принялись изображать бурную деятельность. Верзила, подхватив топор, начал сноровисто колоть дрова. Молчун скрылся в козьем загончике, который Дагерта гордо именовала хлевом. Оба разом поняли: у хозяйки не то настроение, чтобы торопить ее с завтраком и вообще соваться ей под руку.

– Еще вот что говорила, – вспомнил Кринаш. – «Чтоб у тебя три гостьи загостились: Суматоха, Сумятица да Неразбериха!»

– Лучше бы тебе со старухой помириться.

– А мы помирились. Она с тех пор много раз заходила: ворчит, ругается, еды требует и норовит стянуть, что плохо лежит… Нет, где уж Гульде проклятия накладывать! Навидался я таких, пока по свету бродил. Бабы как бабы, только хитрей да ленивее других, работать не хотят… Видать, гостил у меня маг, а я ему чем-то не угодил.

– А господин может снять проклятие? – Дагерта была так расстроена, что осмелилась вмешаться в беседу мужа с Сыном Клана.

– Нет, хозяюшка, этого не умею. Хочешь – заговорю ограду, чтоб ни твари из-за Грани, ни здешние колдовские существа не смели войти во двор без позволения твоего мужа? Ни из-под земли, ни с неба…

Дагерта выразительно закивала. Кринаш с интересом поднял голову.

Хашуэри поднял свой зеленеющий посох. Лицо стало отрешенным, взор застыл на чем-то, недоступном глазам обычных людей.

Узкие полосы золотистого света скользнули по земле вдоль ограды, зазмеились, заструились все дальше и дальше – и вдруг над подворьем встал, чуть колыхаясь, купол света. Он не слепил глаза, он был легким и прозрачным, его нежные переливы ласкали, как прикосновение материнской руки, сулили защиту и покой.

Из окон в изумлении глядели проснувшиеся гости.

Верзила, выронив топор, запрокинул голову в небо.

Дагерта потрясенно вскинула руки к щекам.

Молчун тихо стоял на пороге хлева. На его тонком, умном лице играли отсветы магического огня.

Из сарая выбрался бродячий художник с сеном в волосах – этот не просто глядел, а впитывал в себя дивную красоту, что просияла над постоялым двором.

Все кончилось быстро. Световые стены опали, исчезли, растворились в воздухе. И стало видно, что над лесом поднимается солнце.

И еще стало видно, что перед воротами торчит перепуганная Недотепка с ведром.

– Что встала? – прикрикнул на нее хозяин. – Неси воду на кухню!

– Да-а, – прохныкала девчонка, заходя во двор и указывая пальцем на ограду. – А чего оно светится?

Кринаш пригляделся. По земле вдоль ограды тянулась тоненькая золотистая полоска.

– Это так теперь и будет, – проследил его взгляд Хашуэри. – И без твоей воли не войдет сюда ни Подгорная Тварь, ни оборотень, ни упырь, ни лесовик. Вот только против магов чары не действуют.

– Слыхала? – грозно обернулся Кринаш к Недотепке. – Так оно теперь и будет светиться! А ты так и будешь ходить! Боишься – закрой глаза и иди не глядя!

Девчушка понятливо закивала, с готовностью зажмурилась, сделала несколько шагов – и грохнулась наземь, выронив ведро.

– Ох, дурочка, да сейчас-то зачем глаза закрывать? – пожурила ее Дагерта, бросив укоризненный взгляд на мужа. – Всю юбку изгваздала! Беги на кухню, просушись.

* * *

Солнце клонилось к закату.

У пристани стоял большой, с низкой осадкой корабль «Речная лилия». Он поднимался вверх, к истокам Тагизарны, и остановился здесь на ночлег.

– Очень удачно, – глядя на корабль, сказал Хашуэри хозяину. – На рассвете и отплывем домой. Хочется скорее увидеть дочку. Пожалуй, в память о том, что произошло, я назову ее Ульки Серебряное Деревце. Ты не против, дорогая? – обернулся он к Ульфейе.

Та степенно кивнула. За день женщина успокоилась, привела в порядок одежду и теперь держалась с достоинством, приличествующим будущей супруге Сына Клана.

Внезапно в чинную беседу ворвался возбужденный крик:

– Идемте! Скорее, пока солнце не село! Поглядите! Все поглядите! Я ее все-таки… я ее нарисовал!

Художник, сияющий, взъерошенный, как воробей, размахивал руками в воротах.

Кринаш заинтересованно направился к нему. Следом потянулись все, кто был во дворе: Дагерта, рабы, гости.

Художник работал за оградой, чтоб не мешали любопытные зеваки. Еще утром Верзила помог ему перетащить туда огромный щит, сколоченный из гладких досок.

– Вот она! Я так быстро еще никогда не работал! Издали смотрите, она же большая!

Все замерли в очарованном молчании, только тихо ахнула Ульфейя да потрясенно ругнулся капитан «Речной лилии».

Картина была прекрасна, как сновидение ребенка под тихую колыбельную песню.

Со щита, улыбаясь, смотрел чародей. Он не был похож на Хашуэри. Таких чародеев представляешь себе в детстве: седобородый, ясноглазый, с веселыми морщинками у глаз, в мантии со звездами. Как сказал однажды маленький Нурнаш, «волшебный волшебник». Правой рукой он вздымал украшенный самоцветами посох, а на левой ладони держал крошечный постоялый двор, тщательно прорисованный во всех деталях. Над маленькими постройками реял купол золотистого света.

Лицо мага было мудрым и добрым. Самоцветы в навершии посоха таинственно мерцали, храня неведомые чары. Золотой свет проливался над игрушечными крышами с такой неизъяснимой красотой, что перехватывало горло. Это была сама сказка, явившая себя среди бела дня и застывшая перед глазами людей.

А внизу было крупно выведено: «Посох чародея».

– Ух ты! – выдохнула наконец Дагерта.

– Вот это скипетр! – негромко сказала Ульфейя жениху. – Не то что твое помело!

– Ты всегда будешь ревновать меня к моей магии? – с понимающей улыбкой шепнул в ответ Хашуэри.

– Всегда, – убежденно кивнула Ульфейя и обернулась к художнику. – Ну, если уж это тебе не шедевр…

Живописец тоже вспомнил вчерашний разговор.

– Да! – вскинул он руки к груди. – Я понял! Вдохновение делает возвышенным все, даже трактирную вывеску. Потому что вдохновение – это сопричастность чуду и…

– А почему название другое? – придирчиво перебил хозяин. – Я же хотел «У Кринаша»!

Художник оскорбился: он должен думать о таких пустяках? У него вдохновение!

Все, даже Дагерта, начали уговаривать Кринаша быть снисходительнее. Не переделывать же чудесную вывеску из-за такой мелочи! Вон как красиво посверкивают буквы среди звезд на мантии волшебника! А что до названия, так на реке все и так знают имя хозяина самого лучшего постоялого двора!

Кринаш огрызался и гневался до тех пор, пока не почувствовал, что его настойчиво дергают за штанину.

– Пап! – зазвенел снизу возмущенный голосишко. – Ну, что ты заладил: у Кринаша, у Кринаша… А у меня?

– Вот! – засмеялся Хашуэри. – Забыл ты, что здесь молодой хозяин подрастает. Придет пора ему принять дело в свои руки – вы что, название менять будете?

Кринаш подхватил сына на руки и расхохотался:

– Ладно, сдаюсь!

– Когда парень вырастет, – с сожалением сказал капитан «Речной лилии», – эту красотищу так и так менять придется. Ее же ветер будет бить, снег, дождь…

Все разом замолчали, осознав, как непрочна представшая их взорам красота. Художник не побледнел даже, а позеленел, словно уже увидел свой шедевр истерзанным дождями.

Дагерта спросила робко:

– А не поможет ли высокородный господин? Если можно не пропускать в ворота тварей, то почему нельзя сделать… ну, чтоб не подпускать к картине дождинки-снежинки и прочий ветер? Это ведь тоже охрана!

Лицо молодого мага стало отрешенным – как утром, когда он творил чары.

– Охрана… гм, почему я раньше не сообразил? Богатая идея, сулит многое, если обдумать. Кринаш, у тебя очень умная жена. А с картиной – да, должно получиться!

Он направился к вывеске, на ходу взмахнув ветвистым посохом.

– Краски не просохли! – в ужасе взвизгнул художник и метнулся следом, но Кринаш перехватил его, не дал помешать магу.

Золотистые змейки опоясали щит, бросая отсвет на картину. Теперь от нее и вовсе трудно было оторвать взгляд.

– Завтра я ее – на крышу, – мечтательно протянул Кринаш.

– Повезло тебе, хозяин, – вздохнул художник. – Такую картину – за несколько мисок каши! В столице за нее бы золота не пожалели.

– Ну уж и золота! – ощетинился Кринаш, готовый отстаивать свой кошелек. Но тут же его лицо просветлело. – Хотя вывеска и впрямь неплоха. Умеешь, парень, рисовать. Пожалуй, буду кормить тебя бесплатно каждый раз, как завернешь ко мне. Только не устраивайся тут на постоянное проживание, ладно?

Художник понял, что для хозяина это верх щедрости, и смирился, промолчал. А Кринаш представил себе светящуюся красоту, которую издали будет видно во мраке, и окончательно перестал жалеть о том, что не его имя поднимется над лесом и рекой.

– Ладно, – хлопнул он художника по плечу, – пойдемте все в трапезную. Дагерта, неси вино, я угощаю. Выпьем за «Посох чародея»!

2. СЕРАЯ ПТИЦА

Холеные белые пальцы женщины с нежностью перебирали крупные стеклянные бусины в изящной резной шкатулке.

Некоторые из бусин еще оставались молочно-белыми – как в тот день, когда четырнадцатилетней девчонке подарил ожерелье ее первый мужчина.

Первая любовь – как оказалось, она же и последняя.

Первый подарок, не выпрошенный холодно и расчетливо. Кажется, и единственный.

И первое осознание своего Дара.

Каким это было озарением, какой злобной радостью – понять, что в постели она может высосать из человека талант или мастерство и присвоить себе – хотя бы ненадолго…

А потом пришла способность заключать похищенное в бусины и хранить бесконечно.

Вот оно, ее сокровище – дороже кладов древних королей!

Пальцы вертят бледно-желтую бусину. Что здесь?.. Умение восхитительно играть на лютне. Память об одном музыканте. Не очень полезно для жизни – так, бренчание! Но ведь не знаешь заранее, что и когда может понадобиться…

Вот темно-коричневая, почти черная бусина, похожая на очи страстной, неистовой рабыни-наррабанки, что рычала и кусалась в ее объятиях, словно тигрица. Она и видела по-тигриному – во мраке, сквозь мглу! Вот оно, это редкое свойство, заключено в карюю бусину, лежит смирно, ждет хозяйской воли.

А вот зеленоватая, цвета теплой морской волны, – в ней скрыто умение плавать и нырять на зависть дельфинам… он и сам был почти дельфином, тот загорелый рыбак.

А здесь? Ах да, сила! Удивительная силища того наемника из Фатимира… как его звали-то? Ну, не важно! Он был могуч, как тролль, на спор поднимал быка. Потрясающий мужчина! Жизнь в нем билась и пенилась, словно вода на каменных потоках Тагизарны. Он даже сумел выжить после… ну, после того как еще одна белая бусина поменяла цвет. Кажется, жив и теперь. Собирает милостыню по дорогам – жалкий калека с трясущимися руками, не способными удержать даже кружку с вином.

И все же – какое жизнелюбие! Кажется, из всех ее любовников и любовниц в живых остались только двое – этот наемник да ее первый муж…

Первый муж! Белые руки дрогнули над шкатулкой, алый рот недовольно скривился. Ну сколько можно портить себе кровь этим воспоминанием?

Чтобы вернуть хорошее расположение духа, женщина кончиком пальца откатила в сторону от остальных две бусины. Самая ценная добыча – и самая дорогая память.

Вот этот алый шарик хранит в себе Дар Истинной Чародейки!

Первая любовница… Как это было давно! Шестнадцатилетняя дурочка еще и не подозревала, что постель можно делить не только с мужчиной. И вдруг судьба дарит встречу с двадцатилетней Дочерью Клана – тонкой, хрупкой, с нервно подрагивающими ноздрями. Ее сжигало изнутри пламя желания, не гасло ни на миг, не отпускало… Позор Клана, распутница, от которой отказались родные, – но это ей было безразлично.

О-о, она умела заполучить добычу! Она не знала отказа – и не потому, что была высокородной госпожой. Чары, неодолимые чары влекли в ее объятия любого, кого она избирала. Стоило ей начать напевать… мурлыкать тихонько, вроде как для себя…

Две девушки уехали в глушь, в тагихарские леса, в охотничий домик. А вернулась из Тагихара лишь одна, другая разлетелась по ветру с чадящим дымом костра. Зато осталась алая бусина. Драгоценная. Лучшая из ожерелья. Проверенное оружие, способное уложить в постель – а затем и на костер – любого, чье умение или талант вызывает зависть.

Сравниться с ней может только эта, переливчатая, совсем недавно получившая свой дивный изменчивый цвет. А какая холодная! Сколько ни грей в ладонях, не согреешь.

Случайная добыча. Даже вспомнить смешно – так, забава, каприз. Захотелось проверить могущество алой бусины. Она томит сердца мужчин и женщин, возвращает силу старикам. Но сумеет ли она зажечь любовный жар… ну, скажем, в животном? Всякие быки-кони – как-то низко, недостойно. Ах, встретить бы в лесу медведя, на нем бы испытать чары!

Но выпал куда более редкий случай. Совершенно невероятная встреча в предутреннем лесу, когда она возвращалась в замок после одной из вылазок на поиски приключений.

Она получила приключение, о каком и не мечтала!

Ящер! Настоящая Подгорная Тварь! Чешуйчатое чудище с тремя глазами и змеиным языком, мечущимся в клыкастой пасти. Как грозно высился он над ней, поднявшись на задние лапы и опираясь на могучий хвост! Даже выше того гиганта-наемника из Фатимира!

Да, ей есть чем гордиться. Испугалась, но не дрогнула, не побежала. Привычно завела песню без слов – и сама не заметила, как песня превратилась в низкое медленное шипение. Оно поползло по сырой траве и заставило монстра изумленно оцепенеть…

Женщина откинула голову, расхохоталась. Все самцы одинаковы – что в коже, что в чешуе! Интересно, что мерещилось хвостатому доверчивому придурку? Неотразимая клыкастая красотка? Во всяком случае, он оказался менее стойким любовником, чем человек. Люди, бывало, по месяцу оставались живы, ночь за ночью возвращаясь в объятия колдуньи. А у чешуйчатого урода к рассвету остекленели все три глаза, тугие мышцы бессильно обмякли, хвост дернулся в последний раз…

Воспоминания забавные, но не особенно приятные. Ободранные руки, разбитые в кровь колени, боль во всем теле – вот и все удовольствие. Даже почти пропала охота искать в лесу медведя. Зато подарок, полученный от умирающего ящера, выпитый из него вместе с жизнью… о-о, это нечто невероятное!

Слышала она от Подгорных Охотников, что среди ящеров есть могучие колдуны, умеющие принимать любое обличье. Оказывается, Охотники не всегда врут. Вот она, переливчатая бусина! Правда, ее хозяйка может пока принять не всякое обличье. Но со временем обязательно научится!

Улыбка исчезла с лица красавицы. Заигралась с любимыми игрушками, а ведь предстоит важное дело!

За тонкую нить она подняла переливчатую бусинку, надела на шею, в который раз пожалев, что нельзя носить все бусины сразу. Затем взяла со стола письмо, которое доставил гонец, и еще раз его перечитала.

Угроза, и серьезная. Мало того, что вернулся враг, которого она считала мертвым, – он хочет вытащить из небытия другого, куда более опасного врага!

Женщина взяла с мраморного столика колокольчик и позвонила. Вошла служанка, крепкая, рослая девушка со скромно опущенными глазами.

Госпожа не спеша убрала шкатулку с бусинами в потайной ящик туалетного столика, щелкнула хитрым замочком, открыть который умела лишь она.

– Я больна, – спокойно сообщила она служанке. – Головные боли, тошнота, нервы… ну, сама знаешь, что сказать. Проболею несколько дней.

– Да, госпожа Вастер, – без удивления поклонилась девушка.

– Никого не допускаю на глаза, лежу в постели, еду мне носишь только ты.

– Да, госпожа Вастер. – Голос служанки был так же ровен и негромок.

Вастер вышла в низкий коридор и по узкой каменной лесенке поднялась на башню. Остановилась меж невысоких зубцов, всей грудью с удовольствием вдохнула вечерний воздух. Предстоял дальний путь – до верховий Тагизарны, в сердце тагихарских лесов. Но такая дорога была ей по душе – прямая, как стрела, небесная стезя!

Внизу тянулась стена замка, по которой скучающе слонялся часовой – больше дань традиции, чем необходимость. Кому нападать на замок?

Дождавшись, пока лентяй с черно-синей перевязью на груди отойдет так, что не сможет видеть женщину на башне, Вастер сбросила на грязные камни бархатный плащ и, сев на край парапета, бесстрашно свесила наружу ноги.

Служанка спокойно подняла плащ и отряхнула его. Когда она отвела глаза от плаща, на парапете вместо женщины сидела гигантская светло-серая птица. Она была похожа на ворону – если бывают вороны размером почти с человека.

Птица повернула к служанке голову с мощным клювом и черными глазками. Среди взъерошенных перьев на груди поблескивала переливчатая бусина.

– Пусть госпожа не беспокоится, – заверила девушка птицу. – Все сделаю как надо.

Не издав ни звука, птица сорвалась с парапета. Крылья ее были мягче и бесшумнее, чем у вороны.

Служанка не глядела вслед улетающей в закатное небо серой тени. Она перебросила бархатный плащ через руку и начала осторожно спускаться по крутым ступенькам.

* * *

Гигантский черный пес с всклокоченной шерстью встревоженно выбрался из будки, хрипло и коротко гавкнул, но тут же забил хвостом по земле: на крыльце появилась Дагерта. В руках у нее была глубокая деревянная миска, источавшая аромат вчерашней похлебки, в которой плавали обглоданные кости.

– Заждался, псина? Несу, несу…

Пес атаковал миску. Дагерта с улыбкой глядела, как насыщается черный зверь.

Кринаш прав: собака во дворе нужна. И пса они завели хорошего: чуткого, в меру злого, а главное, понимающего, что такое дети. Когда Нурнаш удрал из-под присмотра Недотепки и полез знакомиться с «собаченькой», пес покорно снес все выходки ребенка. Даже когда малыш вытаскивал из спутанной шерсти колючки репейника – рычал, но терпел.

Да, с собакой им повезло. Вот только хотелось бы получить ее из других рук!

Хозяйка постоялого двора помрачнела, вспомнив грузную фигуру, седые растрепанные волосы, злой взгляд из-под капюшона плаща и пронзительный голос, повествующий о горькой участи одинокой старухи, о больной спине и о том, какие неотзывчивые мерзавцы живут на этом отвратительном свете.

Зачем опять заявилась старая ведьма? Если б не Кринаш, Дагерта заперлась бы в доме, оставив на крыльце кабаний окорок или пару старых сапог – пусть берет, лишь бы убралась поскорее! Но Кринаш не верит, что Гульда может всерьез навредить. Эта жуткая старуха его попросту забавляет.

Несколько дней назад Гульда притащилась на постоялый двор, волоча на веревке огрызающегося черного пса. Голосом, который наверняка было слышно на другом берегу, она жаловалась на жестокую судьбину, разлучающую ее с единственным другом. Вот это благородное животное она своими руками вскормила со щенячьего возраста. Пес охранял и защищал беспомощную старушку. А теперь злая нужда заставляет продать того, кто ей как сын родной!

«Сын родной» прижимал уши, скалил по-волчьи белые клыки и выразительно глядел на старухино горло. Но не пытался укусить. Может, Гульда и не такая уж сильная чародейка, но свести собаку с чьего-то двора у нее хватило умения. Правда, упирался пес так, словно его вели на живодерню. Кринашу пришлось помочь бабке затащить его во двор.

А уж цену заломила – будто за корову! Кринаш, которому пес понравился, торговался как демон и сбил цену. Сбил бы и ниже, да хитрая старуха сообщила, что ее питомца зовут Хватом. Кринашу понравилась мысль назвать пса кличкой атамана, что разбойничал в здешних лесах. Он подобрел и заплатил старухе больше, чем собирался вначале…

Забрав опустевшую миску, Дагерта потрепала Хвата по загривку и пошла прочь. Некогда здесь торчать, у хозяйки столько дел с утра!

Громкий смех заставил женщину обернуться. От пристройки через двор наперегонки бежали к бочке с дождевой водой Верзила и Молчун.

Первым успел Верзила. Нагнувшись, начал с удовольствием умываться. Широкая спина почти накрыла бочку. Молчун не мог упустить удобного случая – отвесил приятелю пинка.

Верзила гневно обернулся.

Молчун с невинным видом указал на будку: мол, это не я, это Хват…

– А-а, – кивнул Верзила понимающе. – Я так и подумал, что какая-то собака!

Обманутый его мирным тоном, Молчун сунулся к бочке. Это было большой ошибкой. Мстительная рука ухватила его за шиворот – и в воду!..

Дагерта глядела на эти забавы со снисходительной усмешкой старшей сестры. Ох уж эти мужчины! В любом возрасте остаются мальчишками!

И тут же спохватилась, напустила на себя хозяйскую суровость:

– Распрыгались, бездельники! Давайте на кухню, завтрак ждет. А потом ты, Молчун, задашь сена лошадям. А Верзила пусть воды натаскает.

* * *

– Дедушка, дедушка, я боюсь! Тут птица, такая большая, страшная!

– Где?.. Ах ты… Ну-ка, маленькая, беги в дом. Не бойся! Вот дед возьмет палку и задаст этой негоднице! Ишь разлеталась, внученьку мою пугает!

– Дедушка, это ворона?

– Что ты, глупышка! Она же вон какая большущая! Это прешагри, «серая тень». Они к нам из Подгорного Мира залетели и расплодились вдоль Тагизарны… Кыш! Кыш!

Огромная птица, склонив голову набок, без страха глядела на старика, размахивающего на пороге палкой. Из-под его локтя выглядывало любопытное личико девчушки. Убедившись, что крылатую гостью не прогнать, старик плюнул и захлопнул дверь.

Прешагри плавно слетела на землю и принялась вприскочку прохаживаться под окном, вслушиваясь в обрывки беседы деда с внучкой.

Вастер, принявшая облик птицы, готова была к долгому ожиданию. Но судьба сделала ей поблажку: обитатели хижины почти сразу заговорили о том, что ее интересовало.

– Ой, дедушка! Деньги! Откуда? Вчера же никто не приходил в храм!

– К богам – нет, а ко мне приходили. Завтра дедушка купит своей козочке новые башмаки, а то старые она совсем стоптала – скачет, скачет…

– Тот господин в синем плаще, да? Это он дал деньги?

– Он, милая. Помнишь книгу, куда я записываю, кто когда родился, женился, умер? Не все жрецы так делают. Ленятся – мол, кому это нужно? А вот пригодилось! Человек серебра не пожалел, чтоб я ему скопировал одну запись. Видишь, козочка: мне за аккуратность и старание боги послали награду. А ты всегда вещи разбрасываешь…

Дальше Вастер не слушала. В покрытой перьями голове бушевала совсем не птичья ярость. Опоздала! Опоздала! Мерзавцы-слуги поздно ее предупредили! Врагу известна ее тайна… верная погибель…

Девчонка сказала: господин в синем плаще приходил вчера. Отсюда ему один путь – вниз по Тагизарне… Догнать! Уничтожить! Но сначала – жрец и книга!

– Внученька, огонь гаснет. Принеси хвороста.

– Не пойду. Там эта противная птица.

– Не улетела еще? Вот дрянь! Погоди, сам схожу!

Опираясь на палку, старый жрец выбрел во двор и с усмешкой огляделся: где эта прешагри, так напугавшая его маленькую козочку?

И тут с крыши ринулась смерть на распахнутых серых крыльях. Крепкие когти впились в плечи старика. Тяжелый клюв ударил дважды, глубоко погружаясь в глазницы.

На хриплый предсмертный крик из дома выглянула девочка – и с визгом метнулась обратно. Но успела увидеть, как с пыльной травы, от тела лежащего старика, поднимается на четвереньки страшная, растрепанная, похожая на зверя женщина.

Она кинулась в дом вслед за ребенком. Вцепилась в хрупкие плечи. Приблизила к помертвевшему личику свое мертвенно-бледное лицо с огромными, как омуты, глазами:

– Где книга?!

Онемевшая от ужаса девочка смогла лишь мотнуть головой в сторону сундука.

Отшвырнув девочку, Вастер бросилась к сундуку. Отлетела, грохнувшись о стену, тяжелая крышка.

Нарядная, аккуратно сложенная одежда жреца. Два платьица девочки. Маленькие меховые сапожки. И две книжки – «Численник» и «Землеописания».

С проклятием Вастер обернулась – и увидела, что девчонка успела выскочить за дверь.

Где же книга? Вастер дернулась к порогу: догнать соплячку, выцарапать из нее дедовы секреты! Но тут же остановилась. Огонь! Что скрывает тайны надежнее пожара?

Разодрав «Численник», она швырнула серые плотные страницы на догорающие угли очага. Пламя взвилось мгновенно, словно откликнувшись на страшный призыв. Выхватив из сундука детское платьице, Вастер скрутила его жгутом, сделала подобие факела и повела им вдоль деревянных стен. Если у старикашки был тайник – она не станет тратить времени на поиски. Огонь поищет за нее…

Притаившись в орешнике, внучка жреца с ужасом глядела, как из двери вместе с повалившими наружу клубами дыма вышла та жуткая женщина, обвела взглядом двор, ни на миг не задержавшись на неподвижном теле старика. И тут вместо женщины на дворе очутилась громадная птица. По-вороньи переступила когтистыми лапами, беззвучно распахнула клюв, распахнула серые крылья и взлетела в утреннее небо.

* * *

Руки Верзилы были заняты деревянными ведрами, поэтому калитку он открыл пинком. Вышел за калитку – и остановился в недоумении.

На темных досках причала, свесив ноги, сидел человек. Бродяга бродягой! Куртка уже много лет как перестала изображать щегольской наряд. Плаща и вовсе нет. На золотисто-каштановых волосах осели мелкие капли – ничего не скажешь, сырое утро выдалось.

Верзила не спал.

Он стоял в полосе лунного света – серьезный, собранный, с закаменевшим лицом. В руках держал палку от старой, давно растрепавшейся метлы. Сейчас палка не выглядела ни смешной, ни жалкой – так привычно подняли ее широкие ладони в позицию «верхний щит». Тело легко и естественно приняло боевую стойку, деревянный «меч» описал полукруг – прием этот назывался «крыло бабочки».

Кринаш бесшумно повернулся и ушел незамеченным. Не мог он на это смотреть. Больно было. Тошно.

Попавшему в плен наемнику дают, по обычаю, возможность откупиться. Не сможет – станет рабом. Такой участи Кринаш когда-то боялся хуже смерти. Деньги тогда у него не держались (может, оттого теперь и стал таким прижимистым), а родни, чтоб выручить, не было… А потерянная память… Да сколько раз Кринашу в битве перепадало по голове – вон и шрам на лбу остался. Могли ему память отбить? Могли. И очень даже запросто…

С тех пор и повелось: смотрит Кринаш на Верзилу – видит себя. И старается не обидеть его зря, не унизить лишний раз. Была даже шальная мысль: не даль ли парню волю? Но потом Кринаш прикинул: а что для бедняги изменится? Уйдет? А куда? Где ему будет лучше-то – без имени, без памяти, без друзей? А здесь честная работа, верный кусок хлеба и люди, которые к нему неплохо относятся. А раз так, то незачем Кринашу спешить с ненужными добрыми делами и разбрасываться собственным имуществом…

За раздумьями хозяин вошел в дом, остановился у деревянной лестницы. Надо отдать барышне письмо как можно позже. Пусть уж крики и вопли начнутся перед самым отплытием «Летящего»…

И ответом на эту мысль сверху донесся крик, полный боли и испуга. Мужской крик.

* * *

Лицо Эйнеса было белым, но глаза глядели неустрашимо, со злым весельем. Глаза смелого человека, который понимает, что легко отделался, столкнувшись лицом к лицу со смертью.

Он сидел на скамье в трапезной, стягивая правой рукой окровавленную рубаху на левом плече. Кринаш негромко объяснял перепуганной Недотепке, в каком сундуке лежит чистое полотно для перевязки. Дагерта на кухне грела воду. Постояльцы столпились вокруг пострадавшего. Надо ж, человека ножом ударили! Да еще в «Посохе чародея» – вроде бы спокойное, безопасное место!

Последним на шум выбежал Жамис. С лестницы оглядел происходящее, в ужасе расширил глаза при виде крови и брякнул нечто совершенно неуместное:

– Господа, умоляю, не разбудите мою девочку!

И смутился, осознав свою бестактность.

Превозмогая боль, Эйнес усмехнулся:

– Вот уж чего мы все не хотим, почтенный, так это разбудить твою девочку!

Недотепка с необычной для себя прытью принесла полотно. Кринаш сноровисто промыл рану теплой водой и перевязал, приговаривая, что это пустяки, он видал раны и похуже, а заживали за милую душу.

Закончив перевязку, он свирепо обернулся к Уанаи, которая спокойно взирала на происходящее:

– Твоих парней работа? Говори, гадюка чужеземная!

Ксуури не обиделась и не испугалась. Ответила примирительно:

– Зачем нам это? Я еще не потеряла надежды перезимовать здесь. Глупо было бы портить отношения с тобой.

– Не на тех войско ведешь, хозяин! Один в грехах, другой в ответе, да? – поддержал атаманшу Бурьян с таким оскорбленным видом, какой бывает только у мошенников, вообразивших, что совесть их чиста.

Кринаш раздосадованно замолчал. Убедили его не слова разбойника, а сама рана, явно нанесенная неопытной и не очень сильной рукой.

– Да кто б ни ударил, – хмыкнул бородатый стражник, – его уже след простыл!

– А вот и нет! – злорадно сообщил Эйнес. – Я просто ждал, когда меня перевяжут. А этот гад и не собирается удирать. Думает, я его не разглядел! – Эйнес скользнул взглядом по изумленным лицам и точным, как удар клинка, движением руки выделил из толпы одного человека. – Про тебя говорю, любезный, про тебя. Не прикидывайся барашком. Рассказывай, чем я тебе не угодил. Вроде впервые видимся!

Все отшатнулись от бродячего певца Арби. А тот в недоумении огляделся, пытаясь понять, на кого указывает Эйнес. Понял – и побелел, задохнулся от гнева:

– Я?! Да ты что… Да как ты можешь…

Он не успел договорить: на крыльце послышалась возня. В трапезную ввалился торжествующий Верзила:

– Поймал гада! Он уже у калитки засов снял. Еще чуть – и ушел бы.

И с победным рыком втолкнул в кольцо ошарашенных людей свою добычу.

Потрепанная куртка, длинные золотисто-каштановые волосы, перепуганные серо-зеленые глаза… Певец Арби!

* * *

С другого берега, с крутого откоса, на постоялый двор глядели два ящера.

Они полулежали на мокрой опавшей листве, устремив на темный частокол неподвижный взгляд маленьких красных глазок. На макушке у каждого красовался еще один глаз – большой и зеленый, он глядел в небеса.

Одному из ящеров невыносимо хотелось подняться на задние лапы. Ящерок был почти детенышем – об этом говорил угольно-черный цвет чешуи. Пузо было по-детски тонкокожим, и мелкие камешки, затесавшиеся в листве, неприятно впивались в него. Но встать не позволяло воспитание: нельзя возвышаться над старшим! Это можно истолковать как вызов на поединок.

А учитель-то как распластался! Ему-то что: брюхо уже ороговело, все нипочем!

Чтобы отогнать неприятные мысли, черный ящерок завозился и прошипел:

– Это и есть человеческое логово?

Здоровенный хвост, мощный и гибкий, взлетев с желтых листьев, обрушился на хребет юнца. Вслед за ударом донеслось укоризненное шипение:

– Почтительный ученик не прерывает размышления учителя!

Человека такой удар убил бы на месте. Но для ящера это было что-то вроде беззлобного подзатыльника.

Ящерок жестом извинения убрал передние лапы под брюхо и жалобно просвистел:

– Учитель, а зачем нам эти суровые края? Мама говорила: иногда здесь так холодно, что вода становится твердой!

– Я это видел, – важно подтвердил старший ящер.

Он сам был еще молод: темная чешуя лишь недавно подернулась голубовато-сизыми разводами. Уткнувшийся носом в листву юнец был его первым учеником. Приятно было ощущать себя солидным и мудрым.

– Зато этот мир восхитительно неподвижен, – объяснил он, – не сминается в складки. Место, которое Большелапый назвал Дивной Купелью, может стать убежищем чуть ли не для половины самок с детенышами. Ведь их осталось так мало!

– Мы обязаны заботиться о самках и детенышах! – подтвердил юнец, горделиво задрав носишко (смешное это было зрелище). – А люди за рекой – мы убьем их?

– Если понадобится. Но сначала надо узнать о них как можно больше. Этим занимается Короткий Хвост.

Молодой ящерок от восторга издал хлюпающий звук и высунул раздвоенный язык.

Короткий Хвост – это имя! Кто еще обладает такой магической силой? Кто так искусно принимает любые обличья? Кто может так ловко высмотреть чужую тайну, слизнуть ее длинным языком, расхрупать на крепких клыках?

Как же здорово будет говорить когда-нибудь своим ученикам: «Дело, которым занимались Короткий Хвост и я…» Нет, пожалуй, иначе: «Я и Короткий Хвост…»

* * *

Два одинаковых человека в одинаковой одежде с одинаковой ненавистью глядели друг на друга. Оба были красными и растрепанными: только что тузили друг друга, катаясь по полу. Их растащили – и тут же вспыхнул спор среди постояльцев: кого из двойников приволок со двора Верзила, а кто всю ночь был в трапезной? Перепутались, мерзавцы!

Оба певца били себя в грудь и сбивчиво клялись в своей подлинности и неповторимости.

Толстый стражник, больше других боявшийся черного колдовства, предложил привязать обоим двойникам по камню на шею и швырнуть в Тагизарну. На всякий случай. В ответ Дагерта пригрозила его самого туда спихнуть, чтоб охолонул малость. В «Посохе чародея» еще никого зря не обижали. Разобраться надо!

Уанаи вежливо внесла предложение: оба «Арби» могли бы спеть, голос выдаст самозванца. Идею отвергли: во-первых, двойники порядком охрипли, обвиняя друг друга в злодейских замыслах, а во-вторых, настоящего Арби не слышал никто, кроме самой Уанаи (если не считать короткой песенки на пристани). А разбойнице-чужеземке никто толком не верил.

Но слова ксуури навели Кринаша на нечеткую мысль. Пение – музыка – лютня… где она, кстати? Ага, вот, висит на стене. Два певца, а лютня одна…

В глазах хозяина мелькнула искорка. Он что-то шепнул Верзиле. Тот кивнул и вышел.

А Кринаш обернулся к двойникам:

– Да чтоб вас демоны сожрали! Чтоб вас на последнем костре огонь не взял! В болото под кочку такие развлеченьица! У меня приличный постоялый двор, всякую шваль не пускаю, а тут… – Голос становился все громче. – Нет чтоб в «Жареном петухе» такие выкрутасы откалывать!

Все притихли. Дагерта недоумевала: ее муж, всегда сдержанный и спокойный, вел себя хуже барышни Руриты!

А Кринаш ярился все злее:

– Правильно люди говорят: обоим камень на шею – да в воду! Так и сделаю! А мне, дураку, вперед наука: смотри, кого на порог пускаешь! Музыки мне захотелось! – Кринаш окинул ни в чем не повинную лютню взором кровного врага. – Музыки, чтоб ее Серая Старуха наизнанку вывернула и узлом завязала! – Хозяин сорвал лютню со стены. – Знал бы заранее, взял бы эту бренчалку поганую – да об стену и… – Он широко размахнулся.

Тут один из двойников сбросил с себя оцепенение, метнулся к Кринашу, повис на его руке, спасая лютню.

А второй «Арби», воспользовавшись тем, что все отвлеклись на разыгранную Кринашем сцену, метнулся за дверь.

Тут же на крыльце послышалась возня. Верзила весело прокричал:

– Держу, хозяин, держу!.. Да не дергайся, зараза, удавлю!

– Возьми свою лютню, парень, – спокойно сказал Кринаш, опустив руку. – Я хотел только…

Он не договорил: на крыльце раздался вопль, свирепая брань Верзилы, топот по ступеням. Хозяин рванулся к дверям. За ним – все, даже морщившийся от боли Эйнес.

Но они опоздали. Верзила стоял у распахнутой калитки и смотрел вслед огромной серой птице, рывками поднимавшейся выше и выше.

– Смылся, гад, цапнул меня… – Слуга угрюмо глянул на прокушенное до крови левое запястье. – Засов уже был снят. Я догнал, за рукав схватил, клок выдрал. А он птицей обернулся, колдун проклятущий!

– Или колдунья, – негромко сказал Эйнес, глядя на кусок материи в кулаке раба.

Верзила опустил глаза на свою добычу – и чуть не уронил наземь. То, что было обрывком серого полотна – точь-в-точь как тот, из которого была сшита рубаха певца! – вдруг оказалось лоскутом узорной ткани с нежным серебряным отливом.

Гость прав: такая материя идет на женские платья, причем очень дорогие.

Лоскут пошел по рукам, но никто не успел высказать своего мнения о чудесах, творящихся на постоялом дворе. С крыльца донесся пронзительный женский голос:

– Неужели в этом ужасном заведении нет порядка и покоя ни днем, ни ночью?

На крыльце, поеживаясь от утреннего холода, стояла заспанная, но сердитая Рурита.

* * *

Происшествие, которое в другое время надолго стало бы темой для пересудов, забылось неожиданно быстро: его заслонили другие события, вихрем завертевшиеся в «Посохе чародея». Виной тому был Кринаш.

Он собирался отдать барышне письмо Авигира перед отплытием «Летящего». Или попросить капитана передать письмо в пути – так ему, капитану, и надо за скупердяйство! Но спокойной жизни все равно не предвиделось (какая разница, о чем голосит эта горластая девица!), и Кринаш решил порадовать мучительницу весточкой от жениха.

Результат оказался неожиданным: Рурита от шока потеряла голос. Выгнувшись дугой, она в немой истерике билась на руках Дагерты, белая, страшная, распялившая рот в беззвучном крике.

Хозяйка постоялого двора моментально изменила отношение к гостье: из скандальной стервы та превратилась в бедняжку, брошенную мерзавцем-женихом. Дагерта увела барышню в комнату, на ходу крикнув Недотепке, чтоб та принесла горшок с успокоительным отваром (еще с вечера травки были заварены – на всякий случай).

Жамиса хозяйка не пустила к дочери, и он сидел у стола, разглядывая винную лужицу. Вид у него был такой убитый, что оба стражника подсели рядом – утешить беднягу добрым словом.

– Пусть господин так-то уж не горюет, – фальшиво бодрым голосом начал толстячок. – С деньгами оно так: где потеряешь, а где и найдешь.

– Я не про деньги думаю, – безжизненно отозвался Жамис. – Каково будет Рурите вернуться в Шаугос? Ее же засмеют: жених удрал из-под венца, даже на приданое не позарился! А потом…

Он не договорил, но было ясно: а потом ей доживать век безнадежной старой девой.

– Ну, денег тоже жаль, – задумчиво промолвил бородатый стражник. – Там две стекольные мастерские с рабами, верно?

– Если б только мастерские! – Жамис побледнел, осознав грандиозность утраты. – А денег столько, что хоть третью мастерскую покупай, – это разве плохо? А драгоценности? А дом в столице – это тебе как? А имение в Лисьих Холмах – это не хочешь?

– Вообще-то хочу, – так же задумчиво протянул стражник. И тут же подобрался, глаза азартно засверкали, как вчера при игре в «радугу». – А ведь мы с господином так и не познакомились. Со вчерашнего дня под одной крышей, а имя я не назвал. Я Неркур Блестящий Коготь из Рода Уммедек. – Он голосом выделил слова «из Рода». – И если кому интересно – я не женат.

До Жамиса не сразу дошло, что хочет ему сказать надоедливый утешитель. А понял – захлопал глазами:

– А… как же… разве получится?

– Чего ж не получится? – хмыкнул Неркур. – Хозяин, тут вроде храм неподалеку?..

– Не храм, жертвенник. Рядом, в деревне, – с готовностью ответил Кринаш, который при виде отчаяния Руриты несколько смутился. – Но жрец самый настоящий. К нему со всей округи приезжают браки заключать – не в город же ради этого ехать!

– Ну, дела! – ошалело покрутил головой толстый стражник и тут же спохватился: – А я ведь тоже не женат!

– Сиди! – свысока бросил ему приятель. – Ты из Семейства, так не влезай в разговор Сыновей Рода!

– Я сейчас… – забормотал Жамис, вскочив со скамьи. – Мне проведать доченьку…

Вывести Руриту из комнаты удалось быстрее, чем ожидали постояльцы, дружно заинтересовавшиеся таким оборотом дела. То ли подействовало зелье Дагерты, то ли девушка усилием воли взяла себя в руки… Шла бледная, но прямая, с высоко поднятой головой (Дагерта успела на скорую руку привести в порядок ее волосы и одежду).

– Деточка, – залебезил отец, – господин из Рода Уммедек делает тебе предложение…

И замер, боясь дохнуть. Его норовистая дочь запросто могла обругать жениха, повернуться, уйти – а потом всю жизнь жалеть об этом.

Почувствовав серьезность момента, хозяйка с лестницы подала реплику:

– А уж эти как иззавидуются, из Рода Зиннифер!

То ли вовремя пришлись эти слова, то ли Рурита оказалась разумнее, чем ожидал отец, но барышня вместо бурного отказа неохотно процедила сквозь зубы:

– Ну… может быть… если господин сбреет эту гадкую бороду!

Отец бросил на жениха взгляд, полный ужаса: обидится или нет?

Неркур расправил плечи и расхохотался:

– А почему бы и не сделать невесте перед свадьбой приятное?

* * *

На постоялом дворе было лишь одно зеркало. Именно его вчера грохнула Рурита.

Толстенький стражник двумя пальцами держал самый крупный осколок перед носом приятеля, который, наточив нож и густо намылив физиономию, избавлялся от бороды.

Время у Неркура было: Жамис вместе с хозяином постоялого двора ушел в деревню договариваться со жрецом, невесту Дагерта увела наверх прихорашиваться, а на пристани только-только начали грузить тюки обратно в трюм.

Толстый стражник до тошноты завидовал приятелю, на которого обрушилось богатство. И из зависти старался испортить везунчику настроение:

– Ты у нас теперь в дезертирах числиться будешь, так? Сорвался в бега, господину даже ручкой на прощание не махнул…

– Держи зеркало выше… Сам порядки знаешь: если хозяин задерживает плату больше чем на три месяца, наемник может разорвать договор. Кроме как в королевском войске, ясное дело. Припомни: когда мы от Унтоуса последний раз деньги видали?

Толстяк возвел глаза к потолку и углубился в подсчеты.

– А если даже что не так, – добавил Неркур, – с такими деньжищами я от любых неприятностей отмашусь.

– С такими деньжищами? – переспросил приятель. – А если не поспеешь к сроку? Останешься без денег, без бороды, зато при жене!

Неркур повернул голову, скептически обозревая в зеркале выбритую скулу.

– Что ж, это как в «радугу» все на кон поставить. Проиграю – не сдохну с горя. «При жене…» Так жена ведь не демон с рогами! Ладная девчонка. Глазки, бровки… мне нравится! Такие бойкие в постели хороши, уж можешь мне поверить.

– Бойкие?! – возопил толстяк. – К ней же страшно подойти без забрала! Да и то в прорезь плюнет!

– Сварлива малость, это так, – добродушно признал Неркур. – Так если чересчур надоедать будет, ее всегда можно древним средством полечить.

– Древним средством? Это каким же?

– А то будто не знаешь! Намотать косу на кулак да всыпать как следует… Не верти зеркало, а то я себе чуть ухо не отхватил.

* * *

Вастер отчаянно била крыльями по воздуху – болело плечо, помятое негодяем-рабом! – и пыталась убедить себя, что не случилось ничего страшного. Да, она поторопилась, поддалась желанию одним ударом покончить с опасностью… Зато Эйнес ранен и вряд ли сможет продолжить путь. Останется отлеживаться на постоялом дворе. У нее будет время подготовить следующий ход.

Лучше всего напустить на врага головорезов из замковой стражи. Там найдутся такие – за горстку медяков родную мать пришибут.

Конечно, есть люди, служившие еще в замке покойного мужа и пришедшие сюда вместе с Вастер: Комар и наррабанец Дэрхи. Но… как же верить им теперь? Разве не они несколько лет назад сообщили Вастер о гибели Эйнеса?

Надо проследить за отплытием «Летящего» – будет ли ее враг на палубе? Если нет, можно вернуться в замок. Она же больна! Надо показаться на глаза мужу, а то как бы Унтоус не решил проведать хворающую женушку!

* * *

– Какая красивая чета! – вздохнул старенький жрец, растроганно глядя вслед крутобокому кораблю. Старик говорил искренне: почти полвека соединял он пары – и каждый раз семья, возникающая на его глазах, казалась доброму служителю богов красивой, любящей, счастливой.

А на борту «Летящего» и впрямь царило счастье.

Был весел капитан, которому Жамис пообещал неплохие деньги, если они к сроку успеют в Джангаш. А что ж не успеть, ветер хороший!

Довольно улыбался Неркур: невеста на свадьбе худого слова не сказала, да и сейчас стоит тихая, смирная, держится за его локоть. (Ох, надолго ли хватит этой кротости?)

Скромно румянилась новобрачная: жених без бороды оказался симпатичным, моложавым мужчиной. Статный, высокий, широкоплечий… Жаль, не видят их сейчас знакомые барышни из Шаугоса!

Лучился счастьем Жамис: деточка успела шепнуть ему, что новый жених нравится ей больше, чем тот цыпленок, который сбежал – и правильно сделал, туда ему и дорога…

– Вряд ли эта идиллия продлится долго, – хриплым голосом сказал Эйнес. – И я не завидую Неркуру, даже если он добудет богатство. Проклятые бабы… – Он резко оборвал фразу и поспешил к калитке. За ним поспешил жрец.

На причале остались Кринаш и Дагерта.

– Чем дольше я глядел на эту счастливую пару, – усмехнулся хозяин постоялого двора, – тем глубже понимал, как мне повезло с женой.

Дагерта нежно склонила голову мужу на плечо.

– Как здесь стало тихо! – шепнула она. – Как спокойно!

Они замолчали, наслаждаясь легкими всплесками воды под досками причала, шорохом ветра в ветвях ив…

– Да чтоб этот мир демоны в клочья драли! До чего гнусная штука жизнь, по хребту ее оглоблей! Троллю в задницу такую жизнь! У деревенских ни стыда, ни совести, ни добра, ни жалости! Гадючник поганый, а не деревня, гори она от околицы до околицы! Может, хоть у здешних будет сочувствие к бедной одинокой бабушке?

Разом обернувшись, Кринаш и Дагерта беспомощно взирали на крупную, толстую старуху, которая тяжелыми шагами брела вдоль реки, опираясь на посох. Голос победно летел впереди незваной гостьи, точно конница, которая сметает все с пути катящегося на врага войска.

Ивы затрепетали, словно шарахнулись прочь. Река содрогнулась всеми струями. За частоколом негодующе взвыл пес.

Бабка Гульда!

Ну, добро пожаловать…

Нет и не будет тихого покоя в «Посохе чародея»!

3. ОГОНЕК ВО ТЬМЕ

Тореол Скала Встречи, государь Силурана, с отвращением глядел в окно.

Вид, представший королевским очам, отнюдь не заслуживал отвращения: это была знаменитая Галерея Предков, украшенная по фронтону изображениями животных и птиц – символами двенадцати Кланов. Три года назад выше всех вздымалась каменная фигура вепря. Сейчас над остальными статуями гордо простер распахнутые крылья орел.

Но Тореол не испытывал ни радости, ни гордости. Блистательная судьба короля уже успела обернуться к нему своей грязной и кровавой изнанкой.

Каким наивным дуралеем был он когда-то! Как важно было для него воссесть на престол! Казалось, этим он утвердит справедливость, исполнит волю богов, преградит путь к власти незаконному претенденту, способному погубить страну.

Не послужила предупреждением даже потеря Керутана – друга и великого героя. Прославленного бойца погубил чародей из Стаи!

Ну, вот Тореол и на троне. Получай, чего хотел! Ешь досыта! И льстивые улыбочки бывшей Стаи, и сети заговоров гуще паутины, и… ох, они же до Фаури добрались, проклятые подонки! Ладно, ему, Тореолу, целят кинжалом меж лопаток – он мужчина, как-нибудь постоит за себя! Но Фаури, гибкая красавица с фиалковыми очами – ее-то за что?..

За спиной послышался тихий сочувственный голос:

– Хранитель Деймира сообщил: ларец уже в пути. Даже если посланные застрянут на осенних дорогах – доберутся до столицы, когда грязь подмерзнет. Они успеют, государь!

Король прикусил губу. К этому человеку трудно было привыкнуть. Угадывает мысли не то что по лицу, а по спине, по плечам! А сам как в плаще-невидимке: не вспомнишь о нем, пока не заговорит. За что и прозван Незаметным…

Тореол обернулся и сухо сказал:

– Хвалишься, что у тебя везде глаза и уши, а проморгал такой ужас возле престола!

Незаметный потупился – не только потому, что долгая служба трону приучила его как можно реже спорить с королями. Нет, он в самом деле чувствовал себя виноватым. Заговор раскрыл не он, матерый придворный хищник, а тихая, добрая, далекая от интриг королева.

У светлой Фаури магический дар: она может видеть прошлое – и показывать другим то, что увидела. Но лишь тогда, когда ей очень плохо.

А ей было очень плохо в тот день, когда дала о себе знать беременность. Настолько плохо, что позеленевшая, разом осунувшаяся женщина решила: это яд! И прокричала, вцепившись в руку мужа: «Я – хочу – знать – кто – решил – меня – извести!»

Воля чародейки исполнилась. И сама она, и король, и находившийся в комнате Незаметный воочию увидели встречу злодея Шадхара и некоего наррабанца. И услышали их беседу. Заговорщик, оказывается, на нял заморского колдуна для своих поганых замыслов. Им, видите ли, по каким-то причинам нежелательно устранять Тореола именно сейчас, но нельзя допустить, чтобы он обзавелся наследником… Проклятый колдун заверил Шадхара, что порчу навести легко. Если королева забеременеет, до последнего дня у нее все будет в порядке, но во время родов ребенок погибнет…

Когда омерзительное видение исчезло, Тореол не сразу смог перевести дыхание – в такой тугой ком сбилась в горле черная брань. Выплюнул самые свирепые проклятья – и обнаружил, что Незаметного в комнате нет. Значит, розыск преступников уже начался…

Проклятый заговорщик тогда ускользнул, зато наррабанский колдун удрать не сумел!

Впервые в жизни Тореол присутствовал при пытке и хладнокровно смотрел на мучения того, кто пытался погубить Фаури и ребенка.

Колдун сломался быстро: не только выдал сообщников, но и признался, что не может снять им же наведенную порчу. Но знает, как это сделать.

На юге, у Лунных гор, стоит Трехбашенный замок, им владеет Клан Медведя. Дед нынешнего властителя привез из Наррабана безделушку на цепочке: цветок из слоновой кости, сердцевинка серебряная. Как досталась силуранцу эта вещь – долго рассказывать, но цены ей он не знает: так, занятная побрякушка. А талисман этот носит имя Лотос-Целитель, он избавляет от злых чар. Наррабанец, оказывается, для того и прибыл в Силуран, чтобы вернуть амулет, некогда принадлежавший его семье.

Тут же во дворец был вызван почтеннейший Айдаг из Клана Акулы: старик мог на расстоянии беседовать со своими внуками, Хранителями двух портовых городов. В Деймир полетел приказ: немедленно известить Арджита Золотого Всадника, властителя Трехбашенного замка, – пусть срочно доставит в столицу Лотос-Целитель.

Вскоре из Деймира пришел ответ: гонец прибыл в замок, Арджит разыскал полузабытую вещицу и послал в столицу надежных людей с ларцом…

И все! Больше никаких сведений! Вот-вот хлынут осенние дожди, а Лотос-Целитель так и пропал где-то вдали от Джангаша.

– Берега Тагизарны… – вздохнул король. – Я там бывал. Дикие места… Неужели до зимы ничего нельзя узнать?

– Постараюсь, государь, – кивнул Незаметный. – Есть у меня в тех краях один человечек. Чистое золото, а не человечек…

Тореол не спросил, как Незаметный свяжется со своим «человечком». Все равно услышит невнятную отговорку.

А Незаметный, бросив сочувственный взгляд на осунувшееся лицо молодого короля, решил отвлечь и слегка позабавить своего господина:

– Кстати, повеление государя насчет молодого Аурмета уже исполнено.

Король не сразу понял, о чем речь. Какой Аурмет, какое повеление? Разве сейчас можно думать о чем-то, кроме Фаури?

Но тут же губы Тореола тронула улыбка: он вспомнил! Он действительно как-то пожаловался Незаметному, что с трудом выносит Стаю – уж очень назойливо выражают свои верноподданнические чувства бывшие дружки принца Нуренаджи. А настырнее всех Аурмет Ароматный Шелк – в спираль закручивается от желания угодить! Так и хочется дать ему по зубам, а нельзя: оскорбишь весь Клан Альбатроса в его лице… вернее, в его роже. В его наглой смазливой роже. Услать бы его подальше от столицы с поручением – так ведь провалит! Служил уже в Замке Темного Ветра, но вежливо выставлен оттуда из-за полнейшей непригодности к делу. (Хранитель замка добавил неофициально: к любому делу, не только к этому.)

Вот король однажды и пошутил: мол, неплохо бы измыслить для молодого Альбатроса занятие, достойное его незаурядных способностей. Послать его, например, на Янтарное взморье для поголовного пересчета морской рыбы. Или, скажем, в Уртхавен за финиками…

И оба – Тореол и Незаметный – ухмыльнулись, представив себе щеголеватого русобородого красавчика среди вьюг и льдин Уртхавена…

– Согласно пожеланию государя, – лукаво сказал Незаметный, – Альбатрос отправлен на юг с миссией, достойной его происхождения. Возможно, на обратном пути его задержит распутица, и тогда двор до самой зимы лишится одного из блестящих молодых вельмож.

– До зимы, да? Просто не знаю, как я это переживу!

– Зато обществом этого способного юноши будет наслаждаться старый знакомый государя – властитель Замка Трех Ручьев.

– Унтоус?!

Тореол недобро нахмурился. У него остались тяжелые воспоминания о том, как в юности он был несправедливо обвинен в покушении на дядю-короля. Пришлось скитаться, скрывая свое имя. Тогда и привела его дорога – в компании других путников – к воротам Замка Трех Ручьев. Унтоус поначалу неплохо принял гостей, но потом по своей прихоти бросил их в темницу. Чудом удалось вырваться из башни, носящей выразительное название Людожорка. Как выяснилось позже, Унтоус испугался, что выплывут на свет его преступные дела: он покровительствовал банде, которая продавала в рабство мирных путников, и разбогател на этом. Став королем, Тореол приказал Незаметному разобраться в делишках, что творились в Замке Трех Ручьев. Не будь Унтоус Сыном Клана, пришлось бы ему поплатиться жизнью. А так он расплатился лишь золотом – но основательно…

– А что за поручение? – спросил король.

– Вроде заготовки фиников в Уртхавене, как изволил пошутить государь. Это по поводу Морских Кланов.

– Ты серьезно? Этот Спрут в своем лесу… Неужели ты думаешь, что мы сможем от него чего-нибудь добиться?

– Конечно нет, государь.

* * *

– Неужели они думают, что смогут от меня чего-нибудь добиться?

– Конечно нет, дорогой! – Вастер коснулась плеча мужа.

Унтоус раздраженно дернул плечом и хватил кулаком по лежащему перед ним пергаментному свитку. Не слишком почтительное обращение с посланием из столицы, скрепленным королевской печатью красного сургуча.

– Они что, и впрямь ждут, что я выстрою им корабль? Где? На пруду позади замка? А потом волоком дотащу до моря, да?

– Вероятно, они хотят, чтоб ты деньгами внес свою долю в общее дело.

– Деньгами! Откуда у меня деньги? Два года назад король подчистую меня ограбил. Все, что оставили предки, что удалось нажить…

Вастер опустила глаза, с трудом сохраняя на лице серьезное выражение. Она кое-что слышала о способах, которыми ее супруг наживал деньги.

– Но, дорогой, король лишь попросил Морские Кланы помочь в строительстве флота. Не было указа, любой может отказаться…

– Отказаться, да? Тореол сказал: «Кто любит свою страну и верен своему королю…» Откажешься тут, после этой череды раскрытых заговоров! Да каждый из шкуры вылезет, доказывая, что он не изменник! – Голос Унтоуса стал плаксивым. – Вот свинство! Морские Кланы живут на побережье, торговля через их руки идет, кое-кто пиратствует втихомолку. Спруты, Акулы, Альбатросы – их море кормит. Но я-то, я! Моему предку еще при Гайгире достался вот этот замок. Глянь с башни – где здесь море, а?! Любая чайка, пока сюда долетит, от старости сдохнет! Все мои необозримые морские просторы – утиный пруд, где рабыни белье полощут. И я должен создавать для отчизны флот?!

Голос Спрута пресекся. Он безнадежно махнул рукой, отошел к окну и мрачно уставился на бегущие по небу тяжелые тучи.

Вастер глядела в спину мужу холодным взглядом. Проблемы Унтоуса не очень волновали ее. Разберется. Выкрутится. Он только выглядит этаким толстячком-добрячком, безобидным румяным любителем простых житейских радостей. На самом деле хватка у него, как у тезки – спрута. Своего не отдаст и чужого не упустит.

Гораздо больше занимал женщину цветущий вид супруга: румянец во всю щеку, округлый животик, блестящие выпуклые глазки. И спит, мерзавец, сладко, как дитя в колыбельке. А ведь ему уже полагалось быть тощим, желтым доходягой с трясущимися руками. Да что там – он давно должен был разлететься золой с погребального костра! А вот живет себе и не тужит!

Когда Вастер несколько лет назад избавилась от первого мужа, она не думала отдавать свою веселую злую свободу в чьи-то руки. Да вот не удержалась, соблазнилась добычей!

Горничная, родом из этих мест, рассказала о здешнем господине. Унтоус Платиновый Обруч унаследовал от предков магический талант. Скромный такой, полезный только для своего владельца. Дар несокрушимого здоровья. Спрута не берут ни болезни, ни отрава, раны быстро заживают. Даже старость Унтоуса будет крепкой и бодрой, как у его отца, деда, прадеда…