Kitobni o'qish: «Наша жизнь с г-м Гурджиевым»

Name: Наша жизнь с г-м Гурджиевым
ISBN: 978-5-9909614-7-0

Фома де Гартман, Ольга де Гартман

Shrift:

Книжная серия «Гурджиев. Четвертый Путь» посвящается памяти Владимира Григорьевича Степанова

Благодарности

Огромное спасибо за помощь Михаилу Кошубарову Валерию Малышеву

* * *

Слово издателя

Дорогой Неизвестный Читатель!

Издательская группа «Традиция» не перестает издавать личные опытные впечатления людей, вступивших однажды в институт Георгия Ивановича Гурджиева.

Возможно ли мужу и жене его развитие вместе?

Представляем вашему вниманию отдельный образец совместного семейного гармонического развития.

Мы знаем, что господин Гурджиев строго придерживался правила соблюдения целостности отношений. Если двое стучались в двери Института, то и вступить на путь обучения они могли только вдвоем, ибо для Учителя они были одним.

Фома и Ольга де Гартманы испили эту чашу до дна, пребывая в поле Георгия Ивановича с первых групповых встреч в Санкт-Петербурге почти до самого конца Работы в Приоре.

Дневниковые записи внутренних и внешних переживаний, два взгляда на события, один путь, пройденный вместе. Прекрасный образ и преломление великой истины: «и двое станут одним».

Приглашаем читателя восхититься напряженной целеустремленностью совместного продвижения по пути, а пытливых неофитов – сверить свои подвижки к духовному развитию по восхищающему образцу великого делания супругов де Гартман.

С ПОЖЕЛАНИЕМ ВСЯЧЕСКОГО БЛАГА,

Издатель

Предисловие

Среди многих форм, которыми Гурджиев выражал своё учение, выделяются три: это его система идей, его «движения» и его музыка. В каждой из этих форм Гурджиев работал с одним конкретным учеником, способным воспринять, впитать и передать другим полученный материал. В отношении его идей это был Пётр Успенский, в «движениях» – Жанна де Зальцман, и в музыке – Фома де Гартман. Все трое и их супруги были главными носителями учения Гурджиева, и они описаны в этой книге, которая охватывает двенадцать лет, начиная с 1917 года.

Фома и Ольга де Гартман присоединились к Гурджиеву в Санкт-Петербурге сразу после начала революции, и неотступно следовали за ним в течение всего времени развития его Института, основы которого были заложены в Ессентуках и Тифлисе. Потом Институт переместился в Константинополь, оттуда – в Берлин, и, в конце концов, обосновался в поместье Приоре в Фонтенбло недалеко от Парижа.

В Приоре Гурджиев выбрал Ольгу де Гартман своим секретарём, ассистентом и экономкой. Она следила за большинством дел Приоре и была переводчиком Гурджиева на встречах с посетителями. Также в Приоре Гурджиев начал работать с Фомой де Гартманом над выдающимся собранием фортепианных пьес, которое впоследствии стало известным как «музыка Гурджиева – де Гартмана».

В 1929 году де Гартманы оставили Гурджиева и, в конце концов, обосновались в районе Гарш, где прожили всю Вторую мировую войну. Они больше не вернулись к Гурджиеву, но никогда не изменяли его учению. После смерти Гурджиева в 1949 году они объединились с Жанной де Зальцман, которая понесла дальнейшую ответственность за гурджиевскую работу.

В 1951 году де Гартманы переехали в Нью-Йорк, чтобы руководить гурджиевскими группами в Америке, а также – поддержать мадам Успенскую и её учеников на её ферме в Нью-Джерси. В этот же год я впервые встретился с ними, и они стали моими учителями.

Фома де Гартман тогда уже писал свою книгу о годах, которые они с Ольгой провели вместе с Гурджиевым, и я часто слушал увлекательные истории, посещая их квартиру в Нью-Йорке, на ферме мадам Успенской, или когда они приезжали в Торонто, где в 1953 году ими была основана первая канадская группа.

В 1956 году Фома де Гартман неожиданно умер, оставив книгу незаконченной. Его вдова продолжала посвящать все свои силы гурджиевской работе, помимо тех задач, что были связаны с основанием группы в Монреале: впоследствии ставшей Фондом Гурджиева в Канаде. Как только появилась возможность, Ольга де Гартман вернулась к работе над книгой своего мужа и, в конце концов, в 1964 году выпустила её с собственным эпилогом в нью-йоркском издательстве CooperSquare на английском языке. Эта же редакция была переиздана в Penguin Metaphysical Library в 1972 году.

Ольга де Гартман умерла в 1979 году в возрасте 94 лет. Она оставила авторские права на музыку Гурджиева – де Гартмана Фонду Гурджиева в Монреале, а вся остальная её собственность была завещана лично мне. Среди её многотомных архивов выделялись две папки, достойные пристального внимания: нотные тетради её мужа за период жизни в Приоре, написанные от руки на русском языке, и её собственные мемуары на английском.

Чтобы работать с музыкой, нам нужно было выучить русский язык; это был медленный, но благотворный процесс, в котором ко мне присоединился мой старший сын Том. Зато мемуары Ольги мы могли читать сразу же. Их было недостаточно для отдельной публикации, но они хорошо дополняли рассказ её мужа. Оригинал записок Фомы де Гартмана в то время был для нас практически недоступен, но нам представилась идеальная возможность объединить два рассказа в одно издание, поочерёдно описывая мнения Ольги и Фомы, так как это делали они, когда общались со всеми нами.

Я отредактировал рукопись, просто добавив в исходную книгу подходящие отрывки из мемуаров, перепечатанные моей женой Руфью. Результат был приведён в порядок при помощи писателя и редактора Якоба Нидлмана и друга семьи Р. Г. «Пита» Колгрува, который присматривал за Ольгой де Гартман в её последние годы. Этот расширенный вариант был опубликован издательством Harper & Row в 1983 году.

Том и я достаточно хорошо выучили русский язык, чтобы изучить исходный рукописный вариант книги де Гартмана – 300 слежавшихся страниц со старым правописанием и стилем написания букв. Раньше мы думали, что опубликованный английский текст был прямым переводом того, что написал де Гартман, но даже при предварительном изучении выявились заметные отличия. Стало ясным и то, что Ольга де Гартман, издавая книгу за свой счёт, многое в неё не включила из-за ограниченности средств.

Новый перевод был выполнен с великодушной помощью Светланы Арнольдовны Раевской, русской учительницы и певицы, хорошо знавшей де Гартманов. Кроме внушительной части нового ценного материала, стал также виден незаурядный талант Фомы де Гартмана: он оказался мастером живой передачи событий, характеров, времени и мест, в которых они происходили.

Стало очевидно, что необходимо новое и более полное издание. Том полностью погрузился в редакторскую работу, в то время как Руфь с такой же самоотдачей начала долгий процесс печатания на машинке новых частей и исправленного текста. Penguin Books были заинтересованы в публикации и просили нас включить в окончательную редакцию как можно больше нового материала. Таким образом, мы получили возможность представить весь материал, который мы считали стоящим – либо потому, что он был таким сам по себе, либо потому, что это была новая, более верная редакция опубликованного ранее. Эти дополнения увеличили книгу примерно на одну треть.

Как только мы свели новый материал со старым, перед нами открылся простой и великий замысел де Гартмана – проследить и изобразить развитие гурджиевской Работы. Как она изменялась в своей внешней форме в зависимости от условий, в которых она велась. Показать характеры людей, которых она привлекала и которым была доступна. Когда мы попытались приспособить каждый новый отрывок на его место в соответствии с этим видением, материал начал сам по себе выстраиваться в естественные группы, в основном в хронологическом порядке с редкими отсылками назад или вперёд во времени.

Это вынудило нас к принятию нового формата из 26 коротких глав, по одной на каждую «естественную группу», вместо бывших семи довольно бесформенных глав и эпилога Ольги де Гартман, которые никак не могли помочь кому-либо найти то, что ему интересно. Так мы дали названия главам, чтобы помочь читателю определить местоположение каждой части и её общее содержание без (как мы надеемся) «разоблачения» открытий, к которым читателю нужно прийти самому в процессе чтения.

Как и в предыдущей редакции, слова Фомы де Гартмана написаны основным шрифтом, в то время как часть Ольги де Гартман выделена другим стилем. Новые части составлены таким же образом, с минимальной редакторской правкой, сгладившей острые углы и устранившей повторения.

Мы доработали вводный материал о Гурджиеве и Фоме де Гартмане и добавили отдельную часть об Ольге де Гартман. Все три части предназначены в основном для того, чтобы помочь составить впечатление о характере каждого.

Для справки и изучения мы предоставили новые карты и хронологию, а также редакторские сноски.

Если есть то, о чём я сожалею по отношению к тексту де Гартмана, так это то, что г-н де Гартман умер именно тогда, когда начал писать о своём музыкальном сотрудничестве с Гурджиевым. Мы никогда не узнаем, что ещё он намеревался написать об этом, но, к счастью, мир теперь может узнать, ощутить и работать с самой музыкой. B. Schott’s Söhne, почтенное немецкое издательство, выпустившее первые прижизненные тиражи нот – Моцарта, Бетховена и Вагнера – сейчас выпускает наиболее полное собрание музыки Гурджиева – де Гартмана для фортепиано. Последний из четырёх томов должен выйти в 1993 году.

Эта книга позволяет более полно узнать мысли и чувства обоих де Гартманов об их невероятном опыте жизни с Гурджиевым и такими же учениками, как и они. Это их искренняя дань учителю, их благодарность ему, выраженная наилучшим образом, на который они были способны. Они разделили с другими плоды того, что смогли понять через его Работу.

Томас С. Дали

Декабрь 1991

О Гурджиеве

Моего отца многие знали как «ашшёх», так всюду в Азии и на Балканском полуострове называли местных бардов, авторов и исполнителей стихов, песен, былин, народных сказаний и сказок. Многие, знавшие моего отца, часто приглашали его на званые вечера, чтобы послушать его рассказы и пение. Иногда, чтобы закончить такой рассказ, не хватало ночи, и слушатели собирались опять на следующий вечер.
Г. И. Гурджиев¹

Георгий Иванович Гурджиев родился у отца-грека и матери-армянки в Малой Азии, в регионе, являвшемся, плавильным котлом разных национальностей и религий. Он был старшим из шести детей, у него был брат и четыре сестры, одна из которых умерла ещё в юности. В детстве он с семьёй жил в Александрополе и Карсе в Армении, но дата и даже место его рождения так и остались неизвестными. Его сочинения обладали двусмысленностью и неопределенностью, а иногда и противоречивостью относительно того или иного материала, что показывало его желание перевести внимание от себя и сосредоточить на передаче знания, собранного им.

Погружение в мир народной мудрости, поэзии и музыки с помощью таланта его отца было разнообразным и глубоко впечатляющим. Кроме этого постоянного воздействия, впитанного дома, было ещё и другое. В детстве отец несколько раз брал его на соревнования ашугов, которые приезжали из Персии, Турции, с Кавказа и даже из Туркестана. На таких мероприятиях, длящихся неделями и иногда месяцами, соревнующиеся должны были придумывать вопросы и ответы в стихах и песнях на религиозные и философские темы или значение и происхождение одной из хорошо известных легенд.

Таким наиболее естественным путём Гурджиев рано проник в мир музыки, поэзии и философии. Он перенял от своего отца в большой степени живость ума, хорошую память и любовь к собиранию традиционных знаний о древних.

Желая, чтобы сын вырос свободным от обидчивости, отвращения, робости и страха, отец Гурджиева прививал ему равнодушие к этим качествам, используя для этого любую возможность.

Иногда… он незаметно подкладывал мне в постель… лягушку, червяка, мышь и т. п., и заставлял меня брать в руки неядовитых змей и даже играть с ними… Он обязательно заставлял меня вставать рано утром, когда детский сон особенно сладок, идти к фонтану окачиваться холодной ключевой водой и после этого бегать нагишом, и если я противился этому, то он, несмотря на то, что был очень добрым и любил меня, в этом никогда не уступал мне и наказывал без жалости.
Впоследствии я не раз вспоминал его за это, и в такие моменты всем своим существом благодарил его. Не будь этого, я бы никогда не смог одолеть тех препятствий и трудностей, которые вставали передо мной в последующей жизни во время моих путешествий².

Семья переселилась в Карc после того, как Россия освободила его от Турции в 1878 году. Там Гурджиева выбрали петь в хоре Русского Православного Кафедрального Собора. Его сильный чистый голос и исключительный разум привели к тому, что его заметил отец Борш, настоятель собора, который стал заниматься дальнейшим обучением Гурджиева и открыл ему мир науки, включая медицину, астрономию и химию. Отец Борш хотел помочь ему стать «физиком для тела и духовником для души»³.

Ведомый жаждой знаний, Гурджиев ещё с детства пытался понять «смысл и цель человеческого существования». Вместе с ещё несколькими мужчинами и женщинами, которые стремились к тому же и называли себя «Искатели Истины», он пытался собрать везде, куда бы ни вел их путь, знания о том, каким образом внутри себя можно развить нечто «высшее».

Для этого ему пришлось найти и получить доступ во многие, иногда секретные, школы древнего знания со всего Ближнего Востока, а также за его пределами, в Индии и Тибете. Из наиболее заметных была школа ессеев, считалось, что она существовала во времена Иисуса Христа. В исламском мире он учился у многих суфийских орденов и побывал в Мекке.

Чтобы получить доступ в один из монастырей в Кафиристане, в стране, где иностранцам угрожала немедленная смерть, он и его друг Скридлов, профессор археологии и член «Искателей Истины», решили переодеться как «Саид» и «персидский дервиш». Для совершенствования своих ролей они целый год отращивали волосы и изучали необходимые священные песни, упражнения и поучительные речи давних времён.

Постепенно с помощью учений и практик различных школ, Гурджиев нашёл подлинные ответы на вопросы, которые так сильно волновали его. Во многих из этих школ Гурджиев нашёл «священную гимнастику», танцы, ритуалы и другие формы движений, использовавшиеся в качестве средства для самопознания и саморазвития. Их изучение стало одной из главных основ его собственного учения. Также он познакомился со священной музыкой, ведущей происхождение из подобных школ, и которая иногда могла коснуться и пробудить внутреннюю сущность и помочь ей достичь контакта с «Высшей сущностью».

После двадцати лет поисков и собирания древней мудрости из живых источников, Гурджиев начал создавать своё собственное учение, намереваясь сделать его доступным для людей Запада. В 1913 году он появился в Москве и организовал собственную школу, позже учредив её также в Санкт-Петербурге. Он начал объяснять свою систему идей, ту же истину всех времён, но связанную в единую ветвистую структуру, легче воспринимаемую умами, воспитанными в западных шаблонах. Все идеи концентрировались вокруг одной центральной: полная эволюция возможна для человечества и для отдельной индивидуальности. Вселенная представлена как упорядоченный организм, чьё функционирование основано на взаимодействии двух фундаментальных законах: Законе Семи (или Законе Октав) и Законе Трёх (или Закон Триад). Единство Вселенной принимает форму убывающего порядка миров-внутри-миров, развивающегося, как ноты в гамме, от галактик через звёздные скопления и солнечные системы к планетам и их спутникам. Это падение ветвится в строго возрастающее многообразие, «механичность» и ограничение.

Внутри этой упорядоченной системы каждая «нота» высшей октавы распадается в целую «внутреннюю октаву», как белый цвет («нота» на электромагнитной «гамме») распадается на цвета радуги. Этот универсальный образ не взят из музыки, наоборот: музыка – это одна из форм выражения базовых универсальных законов.

С таким диапазоном глубины идей и связанных с ними упражнений Фома и Ольга де Гартман столкнулись лицом к лицу, встретившись с Гурджиевым зимой 1916–1917 годов. Что это значило для них, они расскажут сами.

В 1932 году Гурджиев закрыл Институт, который он создал недалеко от Фонтенбло во Франции и снова некоторое время путешествовал. В середине 30-х годов он вернулся к работе с группами в Париже и продолжал эту работу всю Вторую мировую войну и после неё. Он умер в Париже 29 октября 1949 года и похоронен в Авоне возле Шато де Приоре.

Фома Александрович де Гартман

Ольга Аркадьевна де Гартман, 1920

Ольга Аркадьевна де Гартман, 1921

Фома де Гартман и Ольга де Гартман вскоре после свадьбы

Слева направо: Ольга де Гартман, Василий Кандинский, Фома де Гартман

Василий Кандинский (сидит), Фома де Гартман (справа), Мюнхен, 1919; также на фотографии, слева направо: Мария Марк, Франц Марк, Бернхард Кёлер, Генрих Кампендонк

Фома Александрович де Гартман, 1921

Фома де Гартман и Борис Ферапонтов в Приоре, 1923

Фома и Ольга де Гартман

Георгий Иванович Гурджиев с учениками в Приоре

Фома и Ольга де Гартман

Фома де Гартман в кабинете

Ольга и Фома де Гартман

О Фоме де Гартмане

…Я издавна понял, что наш внутренний мир – это почва, в которой прорастают семена искусства. Без этих семян, в которых спрятана магическая часть жизни, и из которых рождается работа в искусстве… это не Искусство, это не Музыка.
Фома де Гартман

Фома Александрович де Гартман родился в 1885 году на Украине в родовом поместье, находившемся рядом с деревней Хоружевка к востоку от Киева. Склонность к музыке в нём проявилась в четыре года, и он любил выражать себя в музыкальных импровизациях. Волшебные сказки не давали ему покоя с самого детства и стали повторяющейся темой его работ. Возможно из-за раннего влияния его немецкого двоюродного дедушки, Эдуарда фон Гартмана, автора «Философии бессознательного», он начал сильно желать «чего-то» неведомого в обыденной жизни и это страстное желание никогда его не покидало.

Де Гартман с раннего детства рос среди культурных людей, близко к земле, окружённый крестьянами и ремесленниками старой России. Он был всегда благодарен тому, что пережил понимание взаимосвязи жизни и природы, и за познание духа и образа жизни людей, так хорошо описанных Чеховым.

В девять лет эта счастливая пора прервалась смертью его отца, капитана гвардии. Мать зачислила Фому кадетом в военную школу в Санкт-Петербурге, оконченную когда-то его отцом.

Особый талант Фомы де Гартмана был быстро замечен, и ему позволили проводить всё свободное время в музыкальных студиях.

Ему было только одиннадцать лет, когда Антон Аренский принял его своим учеником по гармонии и композиции, и Фома учился у него до тех пор, пока Аренский не умер в 1906 году. У Аренского он впервые встретил Сергея Танеева, у которого позже изучал контрапункт. Также он занимался у Анны Есиповой-Лешетицкой по технике фортепиано.

В 1903 году Фома получил диплом Санкт-Петербургской консерватории, бывшей тогда под руководством Римского-Корсакова. В том же году он окончил военную школу как младший офицер гвардии, и его ждали годы активной службы. Несмотря на это, он находил время сочинять и вошёл в музыкальную и театральную жизнь Санкт-Петербурга. В год своего выпуска де Гартман написал музыку для постановки Мариинским театром трагедии Дюма «Калигула» – это было первое заметное публичное представление его работы. Также он написал фортепианные прелюдии и музыку для песен на слова русских поэтов, опубликованные Юргенсоном и Циммерманом.

Через год или два Аренский писал Танееву про де Гартмана и прокомментировал:

Обратите внимание, что в конце его самого первого сочинения, прелюдии в ля-бемоль мажор, опубликованной Юргенсоном, есть пять или шесть нот, которых не существуют на фортепиано вообще. Клавиатура должна расшириться почти на семь дюймов, чтобы вместить их. Сейчас он знает свой инструмент лучше и очень хорошо играет на нём, но его внимание всё ещё склонно к блужданию.

Несмотря на это, Фома преуспевал под опекой Аренского. Его наиболее выдающимся успехом был балет «Аленький цветочек», премьера которого состоялась в 1907 году в Мариинском театре Санкт-Петербурга в присутствии царя. В составе исполнителей были Легат, Павлова, Карсавина, Фокин и Нижинский.

Годом ранее Фома женился на Ольге Аркадьевне де Шумахер, и они с супругой были приятно удивлены, когда в признание его таланта царь разрешил освободить Фому от службы в армии, дав ему статус офицера запаса. Таким образом, Фома мог посвящать всё своё время музыке. Это дало ему возможность осуществить своё большое желание учиться в Мюнхене под руководством Феликса Мотля, личного ученика Вагнера и музыкального руководителя Оперы.

С 1908 по 1912 года де Гартманы проводили основную часть года в Мюнхене, где Фома ещё глубже проникал в новые области музыки.

К моему большому удивлению, я оценил себя и начал понимать, что всё, что привлекало меня в моей юности, всё, что я нежно любил в музыке, больше меня не удовлетворяло, и было, так сказать, устаревшим.
В тот момент произошли два события в Мюнхене, и это оставило след на моём творческом пути. Первым была большая выставка картин Ван Гога, Гогена и Сезанна, на тот момент ещё совершенно неизвестных, и вторым, вскоре после этого, была моя встреча с русскими художниками Явленским, Верёвкиной и особенно Кандинским, с которым мы дружили до самой его смерти.

О силе и глубине этих отношений и их значении в жизни Фомы, указывает замечание жены Кандинского, Нины:

Насколько я помню, среди круга его друзей был только один человек, к которому он обращался фамильярно, на «ты», и только один, который обращался к нему так же: русский композитор Фома де Гартман. Даже со своим ближайшим другом-художником Паулем Клее Кандинского отталкивала чрезмерная фамильярность. Он общался с ним в официальной вежливой форме – несмотря на несколько десятилетий сильной дружбы.

В те годы в Мюнхене Фома написал хореографическую сюиту «Дафния, Нарцисс, Орфей и Дионис», которая была представлена в Одеоне. Также в Одеоне, по настоянию Кандинского, Александр Сахаров исполнил сольный музыкальный номер «Пластический танец», написанный для него де Гартманом. В течение двух последних лет в Мюнхене Фома придумывал и набрасывал музыку для экспериментального театрального проекта Кандинского «Жёлтый звук». Из-за вмешательства войны для проекта так и не удалось найти режиссера. Де Гартман также входил во внутренний круг авангардного издания Кандинского и Франца Марка «Голубой всадник», для которого он написал статью «Анархия в музыке».

После смерти матери Фомы в 1912 году, де Гартманы вернулись в Санкт-Петербург. В декабре 1916 года, во время встречи с Гурджиевым, Фома был поглощён созданием новых сочинений. Он сразу же распознал в Гурджиеве учителя, который может провести его к тому, что он так долго искал. Поиск разделила и его жена. Они оба оставили свою комфортную и богатую жизнь ради работы с Гурджиевым и следовали за ним, последующие двенадцать лет, куда бы ни забрасывала их жизнь.

В 1929 году, как и многих других старших учеников, Гурджиев заставил де Гартманов покинуть его Институт и стать полностью самостоятельными. Фома зарабатывал на жизнь созданием партитур для коммерческих фильмов, работая под псевдонимом, но и продолжал сочинять свои собственные произведения. Он и Ольга пережили Вторую мировую войну в Гарше под Парижем. Свой дом они покинули из-за оккупации немцами и стали жить в заброшенном. В этом доме было фортепиано и Фома, вдохновляемый Верленом, Прустом и Джеймсом Джойсом, положил музыку на их произведения, а также трудился над своей оперой «Эсфирь».

После войны у де Гартманов была яркая и успешная музыкальная жизнь во Франции. Концерты Фомы, камерные работы, песни и симфонии звучали в концертных залах и на радио. Между де Гартманом и Пабло Казальясом завязалась тёплая и близкая дружба, обещавшая много приятных перемен, но очередной поворот судьбы снова выгнал супругов с насиженного места. 29 октября 1949 года умер Гурджиев. Вместе с Жанной де Зальцман де Гартманы приняли решение о своей поездке в Америку – для поддержания Работы там.

Последние несколько лет жизни Фомы прошли в основном в Нью-Йорке. Он впервые начал издавать частные публикации музыки Гурджиева – де Гартмана и выпустил несколько записей, исполненных им самим. Работа с группами не замедляла его собственную творческую деятельность. В Аризоне, в архитектурной школе Райта, куда его пригласил Френк Лойд Райт, де Гартман читал студентам лекции о взаимной связи разных искусств. Его оркестровая музыка была представлена в нескольких городах Северной Америки; в Нью-Йорке он играл свои сонаты на радио. Фома де Гартман неожиданно умер в 1956 году, за несколько дней до важного для его музыки концерта в «Таун Холле». Концерт не отменили, и он был посвящен его музыке и жизни.

Об Ольге де Гартман

Мы венчались в церкви, при всей суматохе того времени. Присутствовала сестра царя, церковь была полна офицеров гвардии и высоких сановников. Моё тщеславие и гордость помогли мне выбрать наиболее привлекательного и высокого мужчину, чтобы не испортить мою причёску, когда он будет держать корону над моей головой, как было принято, и чтобы он не наступил на мой слишком длинный шлейф.
Ольга де Гартман

Ольга Аркадьевна де Гартман, урождённая Ольга де Шумахер, родилась 28 августа 1885 года в Санкт-Петербурге, где её отец был членом правительства. Её родители были немецкого происхождения и лютеранской веры. В столице России двор официально говорил на французском, и государственной религией было православие. С детства и до замужества у Ольги была нянька немка и гувернантка француженка, и к тому времени, когда ей было шесть лет, Ольга могла читать на русском, немецком и французском. Она вспоминает:

С раннего возраста у меня всегда было религиозное чувство. Когда мне было семь лет, все другие дети в нашей школе были православными, но у моего брата, сестёр и у меня были отдельные уроки по религии на немецком. Однажды мама горестно сказала нам, что с сегодняшнего дня нас будет учить Священному Писанию русский священник на русском языке, но я не хотела таким образом отделяться от родителей, поэтому они, в конце концов, решили тоже принять православие.

Хотя её родители вели активную жизнь в высшем свете, они много внимания уделяли своим детям. В свои двенадцать лет Ольга с радостью играла в шахматы со своим отцом, когда он приходил с работы. В их обширных апартаментах одна из комнат была библиотекой, уставленной книгами от пола до потолка. Там по вечерам её отец читал им вслух русскую литературу и, иногда, Гёте и Шиллера на немецком. Семья каждый год проводила лето в Финляндии, в доме, унаследованном от дяди её матери, путешественника.

Когда дети выросли, мать Ольги стала давать для них и их молодых друзей вечера. Во время этих вечеров играли в шарады, танцевали и импровизировали пьесы и оперы. Родители часто брали детей в театр, на концерты и на все премьеры оперы и балета.

Ольга впервые была представлена Фоме де Гартману в антракте его концерта. «У меня было забавное чувство при встрече, – пишет она, – будто бы я уже давно его знаю». На самом деле связующие нити протягиваются намного дальше, чем она знала об этом в то время. Во время правления Александра II был создан Главный комитет по крестьянскому делу для отмены крепостного права. Главным сенатором, председательствовавшим на собраниях в отсутствие царя, был дедушка Ольги. А генеральным секретарём этого комитета был дедушка её будущего мужа.

С момента замужества Ольга разделила всю деятельность своего мужа. Летом они теперь ездили в родовое поместье Фомы на Украине, где двое молодых слуг – дети старых слуг семьи, кухарка и горничная Марфуша и дворецкий Осип – стали их личными сопровождающими и вернулись с ними в Санкт-Петербург.

Ольга и Фома стали ближайшими друзьями Сергея Танеева, великого учителя контрапункта. У Ольги был яркий естественный голос, и Танеев посоветовал ей брать уроки пения у Б. Корелли в Италии, что и было решено, когда она и Фома жили в Мюнхене. Для этого они поехали на несколько месяцев в Неаполь. Позже, когда в Москве ставилась опера-трилогия Танеева «Орестея», Ольга пела главную партию. Она также брала уроки исполнения арий из «Риголетто», «Травиаты», «Лакме» и «Мадам Баттерфляй» у концертной певицы Зои Лоди. После успешного выступления в «Орестее» Ольгу выбрали петь Виолетту в «Травиате».

В Мюнхене де Гартманы начали интересоваться эзотерическими вопросами. Ольга писала:

«В то время каждый читал Блаватскую. Однажды вечером с Кандинским и некоторыми другими мы решили поэкспериментировать пластиной со стрелкой, которая вращалась по кругу с немецким алфавитом, как современная доска Уиджа. Мы задавали вопросы, ожидая, пока пластина остановится на буквах. Я их записывала и после расшифровывала. Но ничего внятного мы не прочитали. Кто-то предложил попробовать на русском. Снова мы задавали вопросы, и в один момент это стало ужасно волнующе. Дух сообщил нам своё имя: Мусуцкий, он жил в Уфе и там похоронен. Он просил нас молиться за него и сказал, что его кузен – он начал говорить его имя Ш-а-, но тут его прервали и дальше ничего не было.
Кандинский решил написать священнику в Уфу и спросить, знал ли он кого-либо с таким именем. Через месяц он получил ответ священника, что среди его прихожан было много Мусуцких, но только у одного из них был родственник по фамилии Шатов. Мы были поистине удивлены».

Де Гартманы начали искать знающего человека, который мог бы прояснить их вопросы, и после возвращения в Санкт-Петербург продолжили свой поиск. Там они впервые столкнулись со многими сомнительными группами, в одной из которых лидер контролировал членов группы, гипнотизируя их. Фома и Ольга быстро покинули эту группу вместе с ещё одним её членом, Андреем Захаровым, который стал их близким другом.

Когда военная мобилизация привела де Гартманов в Царское Село, Ольга целые дни проводила одна, пока Фома был на военной службе. Она занималась организацией и обустройством пансионата и школы для шестидесяти мальчиков в возрасте от десяти до пятнадцати лет, чьи отцы были солдатами-резервистами. Финансирование этого проекта стало возможным благодаря успешному концерту, организованному при участии людей из Императорской оперы. Это было как раз то время, когда Фома, после беседы с Захаровым, впервые встретился с Гурджиевым.

В последней главе Ольга пишет об их совместной жизни до смерти Гурджиева в 1949 году. После смерти её мужа в 1956 году Ольга неутомимо прилагала усилия для поддержки и развития гурджиевской работы в Северной Америке. А когда позволяло время, она содействовала представлениям оркестровых и фортепианных работ её мужа, что увенчалось презентацией его оперы «Эсфирь» в Сиракузах, штат Нью-Йорк, в 1976 году.

В последние годы жизни из-за слабого здоровья она переехала в Намбе, неподалёку от Санта-Фе в Нью-Мехико, где и умерла в 1979 году.

Фома и Ольга де Гартман
Наша жизнь с господином Гурджиевым

Я пишу это для вас, чтобы вы не забыли.
Фома де Гартман

Я очень хочу, чтобы те, кто читает эту книгу, на один момент забыли бы время, в котором они живут, и попытались погрузиться в эпоху, существовавшую более пятидесяти лет тому назад, в эпоху с абсолютно другими условиями жизни, которые сейчас иногда даже кажутся невероятными.
Россию раздирали война и революция.
Г-н Гурджиев не был никому известен. Никто не знал о его учении, откуда он и по каким причинах появился в Москве и Санкт-Петербурге.
Кто бы ни вступил с ним в контакт, каждый неизменно желал следовать за ним, и так поступили Фома де Гартман и я.
Ольга де Гартман

Введение

Долгое время я хотел написать про годы, проведённые с г-ном Гурджиевым – не просто встречаясь с ним время от времени, а живя с ним каждый день с 1917 по 1929 годы. С того времени мы больше не виделись, но он всегда оставался моим учителем.

Я не мог писать; я боялся, что это будет слишком личное. Сейчас я понимаю, что обязан сделать это, в особенности потому, что я и моя жена чуть ли не единственные, кто остался из периода первых лет Работы г-на Гурджиева, и также потому, что всё, что касается его, даже самая малость, имеет громадную ценность.

Возможно, некоторые люди не поймут причину написания этой книги, но это не имеет значения; если то, что я хочу сказать, не будет написано сейчас, оно будет навсегда потеряно.

Думая в особенности про тех, кто никогда не знал его, я попытаюсь, насколько это возможно, представить картину жизни Георгия Ивановича Гурджиева – человека, к которому мы обращались по-простому «Георгиваныч».

Сразу же возникает главная трудность: как это сделать? Внешнее поведение г-на Гурджиева было настолько отличающимся в разных обстоятельствах – в зависимости от человека, которого касались эти обстоятельства; уровня, на котором находился этот человек; и того, какую черту этого человека г-н Гурджиев хотел выявить в данный момент – что всё выглядело так, будто бы г-н Гурджиев был очень переменчивым. Но это не верно. Он всегда был одним и тем же – только впечатление о себе, которое он преднамеренно творил, было разным.

Г-н Гурджиев хотел – возможно, это было его основной задачей – принести в жизнь обычного человека «нечто», чего люди до сего дня совсем не знали.

Как он это делал, мы можем понять только из его Работы, о которой я напишу позже. Сейчас же я хочу подчеркнуть, что в его «божественной деятельности» с людьми г-н Гурджиев, с момента нашей встречи в 1917 году, последовательно проводил одну и ту же линию Работы, всегда оформляя её по-разному.

Как я могу описать его?

Мне кажется, что единственное решение – это не описывать г-на Гурджиева лично, а рассказать о том, как он с нами работал, ведь только рассказ о нашем личном опыте может передать идею его Работы и её отношение к человеку. Такова цель этой книги.

Оглядываясь назад на нашу жизнь с ним, я обнаружил, что постепенно ко мне пришло осознание всего, что он говорил и делал. Воспоминания собирались вместе, как части картинки-загадки, часто с новым пониманием. Его идеи прояснялись, одна за другой, пока, наконец, не нарисовалась цельная картина.

Идеи г-на Гурджиева, рассмотренные людьми, не работающими активно над собой, напоминают о словах Христа: «Вера без дел мертва». Я думаю, что слово «вера» здесь следует понимать, как нечто рациональное, а не как слепое принятие. Здесь слово «работать» не означает «хорошо работать», в обычном понимании; скорее значение этого слова есть активная эволюционная творческая деятельность, связанная с идеями его учения. С г-ном Гурджиевым всё оживало и действовало; его идеи не могут быть оторваны от жизни.

Он сам есть жизнь и развитие. Он сам – это его Работа. Для меня его идеи проиллюстрированы его работой с людьми.

Только после всех этих лет я начал понимать, что означает его Работа в целом, и какие огромные усилия прикладывал он, чтобы привить нам зачатки нового понимания и нового подхода к жизни. Является ли моё толкование полностью верным или нет, я не знаю; да и никто не может знать, разве что только человек на том же уровне бытия, что и г-н Гурджиев, может реально и полно понять значение его Работы.

«Георгиваныча» больше нет с нами, но его Работа останется с нами до тех пор, пока мы не забудем его слова: «Помните, почему вы пришли сюда».

I
Санкт-Петербург

Я начну с нескольких слов о моей жизни до того дня, когда я встретил г-на Гурджиева.

Я композитор. Музыка всегда была для меня «талантом» из Нового Завета, данным мне Богом, и требовалось, чтобы я развивал его, непрестанно над ним работая. Мне это было понятно задолго до встречи с г-ном Гурджиевым, но для того, чтобы развиваться в моей творческой работе, мне было необходимо что-то, – что-то большее или высшее, что я не мог назвать. Только получив это «что-то», я мог бы развиваться дальше и надеяться получить какое-либо удовлетворение от своего творчества, не стыдясь самого себя. Часто мне приходили на ум слова Бетховена: «Музыка – это откровение более высокое, чем наука и философия». И я всегда помнил, сочиняя музыку, чудесные слова русской сказки: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что; тропа длинная, путь неизвестен; герой не знает, как туда добраться самостоятельно; он должен обратиться за помощью к Высшим силам…»

Таким образом, моя жизнь была поиском.

Я не буду пересказывать детали первых лет моего поиска, кроме того, что я вошёл в контакт со многими «путями» и встретил нескольких необычных людей, но они оказались не тем, что я искал. Однако через них я встретил Андрея Андреевича Захарова, который привёл меня к Гурджиеву.

Захаров был чрезвычайно приятный и высокообразованный человек, ставший нашим близким другом. По профессии он был математик. Наше общение всегда крутилось вокруг того, чтобы было наиболее важным для нас: вокруг поиска.

Это было в 1915 году, во время Первой мировой войны. Он часто приезжал проведать меня и мою жену в Царское Село, за двадцать две версты от Санкт-Петербурга, куда меня направили, как офицера гвардии. Позже, осенью 1916 года, он сказал мне, что встретил учителя, настоящего учителя, но не сказал ни его имени, ни как именно он его нашёл.

Однажды, когда я провожал Захарова на вокзал, он начал говорить об учении, которое, как он сказал, могло быть ответом на наш великий вопрос. Он сказал: «Суть такова: у человека на том уровне, на котором он существует, нет бессмертной неразрушимой души, но через конкретную работу над собой он может сформировать бессмертную душу; тогда это вновь сформированное тело-душа больше не будет зависеть от законов физического тела и продолжит существовать после его смерти». После длинной паузы, последовавшей за этим утверждением, Захаров продолжил: «Но тут есть нечто, что, возможно, вас удивит. Видите ли, обычно полагается, что высшее знание даётся бесплатно; но в данном случае, если вы и ваша жена захотите присоединиться к этой Работе, вам нужно будет заплатить определённую сумму». Он назвал цену. Это было достаточно дорого (2000 рублей), но мы могли в то время их заплатить.

Я часто бывал разочарован, замечая, что моя жена слушает то, что говорил Захаров, невнимательно и несерьёзно, поэтому я решил пообщаться с ним наедине. И поскольку она не знала об учителе, которого встретил Захаров, я решил не говорить ей о нём до тех пор, пока сам его не увижу. Я несколько раз спрашивал Захарова, когда он представит меня этому человеку, но он всегда отвечал: «Я уже обещал вам, что когда придёт время, я вам скажу».

В середине декабря Захаров сказал, что если я всё ещё хочу встретить «этого человека», то мне нужно быть в ресторане «Палкинъ» в следующее воскресенье между шестью и семью часами вечера. Это был очень большой ресторан на пересечении Невского и Литейного проспектов. Это место обычно не посещалось офицерами гвардии. Захаров должен был прийти туда, чтобы забрать меня и отвести к г-ну Гурджиеву.

Я пошёл. Наконец появился Захаров, и мы направились к Николаевскому вокзалу на том же Невском проспекте. Неожиданно он остановился перед одним зданием и поднялся на второй этаж, где было кафе. Мягко говоря, это было заведение для абсолютно разношерстной толпы, гуляющей по Невскому днём и ночью; и если бы кто-нибудь узнал, что я там был, меня могли разжаловать.

Мы вошли внутрь, заказали кофе и стали ждать.

Через некоторое время я увидел, что к нам подходит доктор Леонид Робертович Шернвалл, которого я встречал ранее в свете, а также два человека в чёрных пальто из тюленьей кожи, оба типичные кавказцы с чёрными глазами и чёрными усами. Они были очень хорошо одеты, но кавказцы!.. Я был озадачен: кто из них был он? Должен сказать, что моя первая реакция была вовсе не благоговением и восхищением…

Все трое приблизились, и мы пожали друг другу руки. Который из двоих был он? Моя неуверенность быстро развеялась глазами одного из мужчин. Человек с «теми глазами» сел на узкой стороне стола; по его правую руку сел доктор Шернвалл с другим мужчиной, а по левую я и Захаров. Был момент тяжёлой тишины. Я не мог не заметить съемные манжеты, которые были не особо чистыми. Тогда я подумал: нужно что-то сказать… Я сделал огромное усилие над собой, и сказал ему, что хочу быть допущенным к его Работе.

Г-н Гурджиев спросил о причине моей просьбы. Может быть, я несчастлив в жизни? Или есть какая-нибудь другая, особая причина? Я ответил, что всем доволен, счастливо женат, у меня достаточно денег, чтобы не зарабатывать себе на жизнь, и у меня есть моя музыка, являющаяся центром моей жизни. Но я добавил, что всего этого недостаточно. Я сказал: «Без внутреннего роста для меня нет жизни вообще; я и моя жена ищем путь развития».

С этого момента я осознал, что глаза г-на Гурджиева необычайно глубоки и проникновенны. Слово «красивые» вряд ли подходит, но я скажу, что с того момента я никогда не видел подобных глаз и не ощущал такого взгляда.

Г-н Гурджиев выслушал и ответил, что мы позже поговорим о том, что меня интересует. «А пока, – обратился он к доктору Шернваллу, – пусть Успенский расскажет ему всё, что было сказано до сих пор, и даст ему прочесть рассказ „Проблески истины“».

Я решил спросить г-на Гурджиева, могу ли я внести деньги в его Работу. Он ответил: «Придёт время, когда я скажу вам отдать мне всё, что вам принадлежит, и вы с радостью сделаете это. Но на данный момент ничего не нужно».

Этим общение закончилось, и мы с Захаровым ушли. Долгое время я не мог говорить. Достигнув угла Литейного проспекта, я сказал Захарову о своём сильном впечатлении от глаз г-на Гурджиева. «Да, – сказал он, – я вас понимаю. И конечно, вы больше ни у кого не увидите таких глаз».

Кратко описав эту первую встречу с г-ном Гурджиевым, сейчас я хотел бы добавить что она, определённо, была спланирована лично им. Всё, что он делал, создавало для меня невыгодные условия, начиная с моего прихода в ресторан «Палкинъ» и потом в кафе, где, как сказал г-н Гурджиев, «обычно больше проституток». Всё, включая это грубое замечание, предполагало не привлечь, а скорее наоборот, оттолкнуть вновь прибывшего. Или если не оттолкнуть, то по крайней мере заставить его преодолеть сложности, держась своей цели, несмотря ни на что.

После этой встречи моя жизнь превратилась в сказку. Я читал сказки с детства, и всегда помнил их смысл: идти вперёд и никогда не забывать свою настоящую цель, преодолевать препятствия, и если твое стремление истинно, надеяться на помощь из неведомых источников. Таким образом, казалось, что если стремишься к одной великой цели, то получишь такую награду, о которой даже не мечтал, но горе тебе, если ты позволишь себе отклониться, если соблазнишься чем-то дешёвым.

Единственной реальностью теперь стало желание быть с г-ном Гурджиевым. Обычная жизнь, которая тоже была реальной, продолжалась, но уже казалась полностью ненастоящей. Таким образом, я сделал первый шаг.

После той встречи я должен был найти Успенского. Он жил на Троицкой улице, недалеко от Невского. Когда я позвонил в дверь, мне открыл военный в пенсне. Это был Пётр Демьянович Успенский. Его призвали в армию, но комиссовали из-за близорукости. Теперь ему недолго оставалось носить военную форму.

С самого начала он произвёл на меня очень глубокое впечатление; он был прост, вежлив, открыт и интеллигентен. Не тратя времени, он начал рассказывать мне то, что позже описал в своей книге «В поисках чудесного»⁴. Он знал как изумительно просто и ясно объяснить сложную схему миров, планет, космосов и пр., таким образом, что каждый, кто серьёзно интересовался этим аспектом учения г-на Гурджиева, мог легко это усвоить. В конце нашей беседы он дал мне листки с машинописным текстом первой встречи г-на Гурджиева с «кем-то», записанные одним из его учеников. Это был рассказ «Проблески истины»⁵.

Как только я вернулся в Царское Село, я дал почитать эти записи моей жене. Она прочла их почти сразу же, не в силах оторваться, и в конце воскликнула: «С таким человеком я хотела бы встретиться!»

Когда я ей сказал, что уже встречался с ним… о, она была совершенно вне себя. Я объяснил ей свои причины – мы уже встретили так много людей, которые нам не нравились, что я решил увидеться с ним сам, чтобы уберечь её от разочарования. Не стоит говорить, что её желание встретиться с этим учителем было сильнее всех других желаний, и мы с нетерпением ожидали того дня, когда г-н Гурджиев вернётся в Санкт-Петербург, и мы сможем вместе увидеться с ним.

В начале февраля г-н Гурджиев ещё не вернулся из Москвы, а мне нужно было отбыть на фронт в конце месяца. Медленно, но уверенно приближалась революция. Все, кого мы знали в городе, всё ещё жили, как обычно, но на окраинах начались массовые беспорядки.

В конце концов, прибыл г-н Гурджиев. Нас пригласили на встречу, которая состоялась 9 февраля на квартире г-на и г-жи Успенских. Было сравнительно мало людей. Мы все заняли стулья, расставленные напротив дивана, на который позже сел г-н Гурджиев. Большинство из присутствующих уже были знакомы с идеями, ныне выраженными в книге «В поисках чудесного». Эта встреча не была лекцией, и сказано было мало, но мы с женой ощутили сильную атмосферу внутренних поисков. Время от времени кто-то нарушал тишину коротким вопросом. Настроение было не такое, как у равнодушных людей, интересующихся модными в то время оккультными науками. Это были люди, для которых ответ на внутренние вопросы, поиск пути к реальной, активной работе над собой, по-настоящему были центром их жизни.

Лучше всего о своём впечатлении от этой встречи расскажет моя жена.

В феврале 1917 года мы жили в Царском Селе, резиденции царя, так как моего мужа отозвали из запаса в его полк, чтобы выдвинуться на фронт в конце месяца. Был холодный зимний день, и мы сидели в нашем рабочем кабинете, каждый занятый своим делом. Муж передал мне текст, набранный на машинке, и спросил, не хочу ли я его прочесть. Я сразу же начала читать и дойдя до того места, где говорилось, что никто не может посвятить тебя, кроме тебя самого, я остановилась и сказала мужу: «Если бы мы смогли найти человека, который это сказал, я была бы рада последовать его учению». Мой муж ответил, что он не только нашёл этого человека, но и уже встречался с ним. Вместо того чтобы обрадоваться, я вспыхнула, укоряя его за то, что он мне ничего не сказал. Это была наша первая ссора… Но моё желание узнать больше об этом человеке было сильнее раздражения, успокоившись, я поняла, что он ещё вернётся из Москвы, и муж сможет встретиться с ним, взяв меня с собой.
Наконец этот день настал. Встреча была назначена на половину восьмого вечера на квартире г-на и г-жи Успенских, с которыми я ещё не была знакома. Так совпало, что это был день рождения моей младшей сестры Зои, и родители давали для неё бал, на котором, конечно же, мы должны были присутствовать. Поэтому я накинула шубу на бальное платье и не снимала её весь вечер.
Поскольку мы были на встрече впервые, мы сели немного в стороне от остальной группы. Комната была не очень большой. Напротив турецкой софы на стульях сидели около пятнадцати человек. Однако человека, которого мы так желали увидеть, в комнате не было. Всё для меня казалось странным, я была поражена тем, как искренне и просто общались эти люди. Доктор Шернвалл, который производил впечатление главы группы, спросил присутствующих, что они могут ответить на вопрос, заданный им в прошлый раз. Вопрос был такой: «Что больше всего мешает человеку следовать по пути саморазвития?» Было несколько разных ответов. Один сказал, что это деньги, другой – слава, третий – любовь, и так далее.
Очень неожиданно – как чёрная пантера – вошёл человек восточной внешности, какой я ещё никогда не видела. Он подошёл к софе и сел на неё, скрестив ноги на восточный манер. Он спросил, о чём идёт речь, и доктор Шернвалл пересказал вопрос и ответы на него.
Когда он упомянул любовь, г-н Гурджиев прервал его: «Да, это правда, любовь – это самое сильное препятствие на пути развития человека».
В тот момент я подумала: снова то же самое, снова нам нужно разделиться, мы не можем думать о саморазвитии и оставаться вместе; я была очень встревожена.
Однако г-н Гурджиев продолжил: «Но какая любовь? У неё есть несколько видов. Когда это самолюбие, эгоистичная любовь или минутное увлечение, она мешает, потому что она ограничивает свободу человека, он не свободен. Но если это настоящая любовь, где каждый стремится помогать другому, это совсем другое дело; и я всегда рад, если муж и жена оба интересуются этими идеями, потому что они могут помогать друг другу».
Я едва ли могла поднять взгляд, но у меня было чёткое ощущение, что г-н Гурджиев смотрит на меня. Сегодня я уверена, что он сказал это специально для меня. Это было очень странное состояние, я была так счастлива. Потом мы должны были уйти и поехать на бал. Когда я вошла в бальный зал дома моих родителей, все уже танцевали. Я неожиданно почувствовала, как будто что-то ударило меня в грудную клетку. Танцующие люди показались мне куклами.
Через несколько дней мне выпала возможность поговорить с г-ном Гурджиевым наедине. Я не сильно этого желала, потому что люди говорили, что г-н Гурджиев будет спрашивать меня то, чего я ожидаю от него; поэтому я колебалась, но, в конце концов, решила пойти. До того как я смогла хоть что-нибудь сказать, г-н Гурджиев спросил меня, как я себя чувствовала, когда пришла домой после встречи. Я не знала, как выразить своё переживание. Я даже тогда не сознавала, что это было переживание, но я сказала ему о странном чувстве, которое у меня было по возвращении на бал. Он ответил, что это хорошо, или что он доволен, я точно не помню. Помню только, что он был удовлетворён и сказал, что если мы хотим, мы с мужем всегда можем прийти к нему на встречу в любое время, когда он в Санкт-Петербурге. Я сказала ему, что мой муж должен ехать на фронт, и мы не можем больше оставаться в городе, что я хочу следовать за своим мужем столько, сколько мне будет позволено. Я также спросила, была ли какая-нибудь возможность для мужа избежать поездки на фронт. «Нет, – ответил г-н Гурджиев. – С волками жить, по-волчьи выть; но вам не нужно увлекаться психозом войны, и внутренне вам нужно стараться быть далеко от всего этого».
Он спросил меня: «Вы вообще хотите вернуться на занятия? Чего вы ожидаете?» Я сказала, что не могу ему ответить – он будет смеяться надо мной. Он сказал мне очень ласковым тоном, каким иногда говорят с ребёнком: «Нет, скажите мне. Я не буду смеяться. Возможно, я смогу вам помочь». Тогда я сказала: «Единственное, чего я от вас хочу, это чтобы вы не разрушили моего счастья с мужем». Г-н Гурджиев не смеялся. «У вас, наверное, квартира с семью комнатами, – сказал он. – Но если вы заинтересуетесь вопросом, который привёл сюда вашего мужа, у вас, возможно, будет квартира, в которой сто семь комнат, и возможно, вы станете ещё более счастливой, чем сейчас». Я сразу же поняла, что моё счастье с мужем не будет нарушено – только мои горизонты станут больше, расширятся.
В углу стояла лестница. Г-н Гурджиев указал на неё и сказал: «Если вы начнёте подниматься, ступенька за ступенькой, то однажды вы окажетесь наверху, и вы уже никогда не упадёте снова. Также и с вашим развитием. Вам нужно будет идти ступенька за ступенькой и не воображать, что вы окажетесь на вершине лестницы в один момент».
В следующий раз, разговаривая с г-ном Гурджиевым, я уже не была так напугана и сказала ему: «Г-н Гурджиев, я часто думаю о лестнице. Но я знаю, что у меня нет сил, даже нет желания забираться на вершину. Поэтому я решила, что будет лучше попытаться помочь моему мужу и вам достичь вершины лестницы, подталкивая вас сзади, ведь я вижу, что вы и мой муж очень этого хотите». И снова г-н Гурджиев не разозлился на меня. Он только сказал: «Я очень рад, что вы не эгоистка, что вы думаете больше о нас, чем о себе. Но посмотрите, вы можете подтолкнуть нас, возможно, со второй ступени на третью, с третьей на четвёртую, но дальше вы уже не сможете до нас дотянуться. Таким образом, для того, чтобы подталкивать нас дальше, вам тоже нужно будет подняться на одну или две ступени».
Вспоминая этот эпизод, я ясно вижу, насколько мудр был г-н Гурджиев. Если он говорил мне читать книги, прилагать усилия, или выполнять упражнения, которые он давал другим, я никогда ничего не делала или делала вполсилы. Но когда он напоминал мне, что я останусь внизу, а мой муж поднимется наверх, и я больше не смогу следовать за ним, быть с ним, или даже понимать его, это настолько меня пугало, что я сразу же начинала со всей силой делать всё, что говорил г-н Гурджиев.

Сейчас я продолжу мою собственную историю. Мы ещё раз увиделись с г-ном Гурджиевым в Санкт-Петербурге за несколько дней до того, как я должен был ехать на Австрийский фронт на Украине. Перед уходом я спросил его совета по поводу моей военной службы. Он мне ответил: «Вы офицер и вы должны ехать на фронт, но никогда не позволяйте себе быть охваченным военным психозом. Помните себя… Не забывайте помнить себя. Скоро разразится революция, и всё закончится. Оставаться на фронте тогда уже не будет никакого смысла с военной точки зрения. Попытайтесь уехать и прибыть туда, где буду я». После короткой паузы он добавил, повернувшись к доктору Шернваллу, который тоже был здесь: «Ему нужно будет осложнять жизнь. Займитесь этим, доктор!» Потом, повернувшись ко мне, он повторил: «Помните себя, не забывайте помнить себя».

Самовспоминание – это центральная идея учения г-на Гурджиева. Что касается «осложнения», то это связано с другой его идеей – что вера в его учение не обязательна. Фактически, требуется совершенно противоположное. Учитель постоянно контролирует и наблюдает ученика, но в то же самое время влияет на его линию поведения, отвлекает его, даже провоцирует его с явными конфликтами, чтобы подвести его к открытию того, что является правдой. Это возможно, только если у ученика внутри есть сильный порыв упорно трудиться, горящее желание, которое не даст ему остановиться перед какими-либо препятствиями.

Я хотел бы рассказать о том, как я «помнил себя», и как это спасло мою жизнь на фронте. Я был в окопах вместе со своим полком. Однажды, около четырёх часов пополудни, меня послали с рапортом в штаб. Я оседлал своего коня и поскакал по плоской возвышенности, от которой дорога спускалась в долину. Вскоре я услышал пушечные выстрелы, повторяющиеся каждые три минуты. Я встретил солдата, рассказавшего мне, что немцы «отбросили их» в долину рядом с выбранной мной дорогой. Повернуть назад, не доставив свой рапорт, было невозможно, поэтому я продолжил путь.

Слова г-на Гурджиева «помните себя» всплыли в моей голове. Я слышал их только один раз и без объяснений, но я по-своему их понял. Как только я начал повторять их я обнаружил в себе новое состояние глубокого спокойствия.

На дороге перед собой я видел воронки от свежих разрывов снарядов. Я продолжал свой путь, мысленно повторяя: «Я помню себя». Это не мешало мне видеть всё, что происходит вокруг. Вдруг я услышал нарастающий звук артиллерийского снаряда, будто бы он свистел в мою сторону. Он взорвался очень близко, но именно из-за его близости ни я, ни мой конь не пострадали. Когда взрывались снаряды австрийского типа, начальный угол разлёта осколков был очень высоким, поэтому они не повреждали никого, кто был рядом. Моя лошадь, испугавшись, метнулась и упала в неглубокую канаву. Я спрыгнул, всё время, повторяя «Я помню себя». Лошадь вскочила, немного пробежала и остановилась. Я был внутренне спокоен, но мне нужно было быстро решить, в каком направлении бежать, поскольку другой снаряд должен был разорваться менее чем через три минуты. Есть теория, что снаряды никогда не падают дважды в одно и то же место. Должен ли я пойти и лечь в воронку, где только что приземлился снаряд? Нет. Должен ли я попытаться поймать лошадь? Если я смогу, я уеду далеко от этого опасного места – так я и сделал. Следующий снаряд не заставил себя ждать, он разорвался возле последней воронки. «Помни себя» сохранило меня спокойным, и позволило принять правильное решение в критический момент.

События препятствовали нашей встрече с г-ном Гурджиевым вплоть до 28 августа 1917 года, когда мы увиделись в Ессентуках на Кавказе. После того, как мы покинули его в феврале, мы поехали в Киев, чтобы повидать мою сестру перед отъездом на фронт. На следующее утро была общая забастовка: не было ни поездов, ни электричества, ни газет, ничего! Около шести дней мы ничего не знали о происходящем. Наконец, появились газеты, и мы узнали, что царь отрёкся от престола, и сейчас у нас Временное правительство, возглавляемое Александром Керенским.

Слишком долго описывать всё то, что произошло в течение этих месяцев с февраля по август; но через все события красной нитью протягивалось моё стремление добраться до г-на Гурджиева. Были разные сложные обстоятельства; но ясно то, что именно из-за препятствий мы с женой смогли, наконец, присоединиться к нему на Кавказе.

Мятеж солдат, угрожающий моей жизни, привёл к тому, что меня отправили в Санкт-Петербург. К тому времени город уже стал центром революции, и мне нужно было найти способ его покинуть. Поскольку я думал только о том, чтобы поехать туда, где находится г-н Гурджиев – на Кавказ – мне пришла в голову идея получить разрешение на выезд в Ростов-на-Дону, так как революция ещё не затронула юг России. Там я мог продолжить работу над моими военными изобретениями, одно из которых уже было принято армией. Получить назначение конкретно в это место было маловероятным, но мне помогли судьба или случай; это было похоже на сказку. Я встретил на улице одного из моих родственников. Когда он меня спросил, что я делаю в Санкт-Петербурге, я рассказал ему свою историю, и поскольку он был адъютантом одного из великих князей, ответственного за артиллерию, уже на следующее утро у меня были все необходимые документы.

Мы хотели сесть на первый же поезд, отправляющийся на Кавказ. Мои пять старых русских дорожных сундуков уже были упакованы. С помощью ординарца моего мужа Осипа и швейцара моего отца мы поехали на пяти дрожках прямо к Николаевскому вокзалу. На вокзале были разруха и беспорядок. Везде свалены чемоданы. Осипу пришлось передать наш багаж носильщикам, но он смог найти для нас купе первого класса. Наша горничная Марфуша, жена Осипа, поехала вместе с нами в Ессентуки. Осип с их двумя детьми отправлялся в Москву, чтобы сдать на хранение наше наиболее драгоценное столовое серебро в московский Исторический музей, директором которого был наш друг. Оттуда Осип должен был поехать в наше поместье, где дети останутся с его матерью, а сам он позже присоединится к нам.
Мы сразу же выехали, но вместо того, чтобы поехать в Ростов, направились прямо в Ессентуки. На следующее утро после нашего отъезда в дом моих родителей пришли солдаты, чтобы арестовать моего мужа!

II
Ессентуки: первая экспедиция

Около восьми часов вечера, когда стемнело, мы прибыли в Ессентуки. К нашему ужасу, только два из наших пяти сундуков прибыли на место. Остальные были украдены в дороге, и мы их так и не нашли. В момент прибытия у нас не было времени ни думать, ни заниматься поисками. Мы погрузили остатки багажа в две коляски и поехали с Марфушей к маленькому дому, где позвонили в звонок на воротах. Нам открыл мужчина, одетый в подпоясанную простую русскую рубаху и потёртое пальто, небритый и воняющий потом, как рабочий. Было очень сложно узнать в нём неизменно изящного и элегантного Захарова.

Г-н Гурджиев вышел и поприветствовал нас. Он попросил Захарова отнести наши вещи в соседний дом, где для нас была приготовлена комната. Потом, очень добрым голосом, он пригласил нас войти. Мы вошли в просторную комнату, где мужчины и женщины сидели за обеденным столом без скатерти. На нём были только пустые чайные чашки и масляная лампа – из-за войны не было электричества. У женщин на головах были повязаны платки, как у крестьянок. Жена позже сказала мне, что это напомнило ей сцену из пьесы Горького «На дне».

Г-н Гурджиев попросил свою жену, Юлию Осиповну Островскую, принести нам чего-нибудь поесть, и она отправилась на кухню. Она была высокой, весьма хорошо сложенной, очень красивой женщиной – но совсем не такой, как те женщины из высшего общества, кто привычно интересуются новыми философскими учениями. По нашему первому впечатлению казалось, что она довольно далека от дел своего мужа. Позже мы смогли убедиться, насколько глубоко и серьёзно она дорожит Работой г-на Гурджиева. Мы искренне полюбили её, а она увидела в нас настоящих друзей и будущих учеников г-на Гурджиева. Намного позже наши пути провели нас через совместные испытания, сделавшие нас ближе и сформировавшие внутреннюю связь, которую не могли разорвать каждодневные перипетии.

Вошли доктор Шернвалл, его жена Елизавета Георгиевна и Успенские с Леночкой – дочерью г-жи Успенской от первого брака. Когда вернулся Захаров, г-н Гурджиев повернулся к нему и особо сладким голосом произнёс: «Андреич, а теперь самоварчик». Позже мы узнали, что Захаров должен был ставить самоварчик много раз в день, и это было очень хлопотным делом. Мелкие щепки и кусочки угля, которые подкладывались снизу, плохо загорались; их нужно было раздувать, и если отвлечься в этот момент, то огонь гас, и нужно было начинать всё сначала.

Вскоре вернулась жена г-на Гурджиева с кое-какой едой. Появился Захаров с самоваром, и мы все пили настоящий китайский чай. Тогда г-н Гурджиев сказал: «А сейчас, Андреич, на место!» Захаров ушёл в угол и встал там на колени. Моя жена озабоченно спросила: «Что вы делаете? Зачем?» «Какое вам до этого дело?» – рявкнул Захаров грубым голосом. Все взорвались смехом. Оказалось, что это было упражнение, специально придуманное г-ном Гурджиевым для Захарова, который по своей натуре был очень мягким и деликатным человеком. Он совершенно не мог быть суровым, когда это бывало необходимо, или властно крикнуть с подходящей резкостью, или повысить голос, возражая, когда ему неприятно. Он выполнял это упражнение почти каждый день. «Идите, присядьте и отдохните», – сказал г-н Гурджиев.

Когда все закончили пить чай, г-н Гурджиев к нашему великому удивлению неожиданно приказал: «Уберите стол и постройтесь». В одну секунду стол исчез, и все выстроились в один ряд в середине комнаты. «Марш!» – скомандовал г-н Гурджиев, и все начали маршировать, поворачиваться, бегать, и делать всевозможные упражнения. Это продолжалось довольно долго. Наконец, он сказал всем отдохнуть.

Во время предшествовавшего чаепития г-н Гурджиев заметил, что я взял два кусочка сахара, и сказал мне: «Вы не должны есть сладкое, иначе у вас будет сахарная болезнь». Он точно говорил не о диабете, но было правдой то, что я был довольно полным, и сладости, которые я любил, не шли мне на пользу. Причина, по которой он запретил мне их есть, была в том, чтобы разжечь внутреннюю борьбу с сильной привычкой. Г-н Гурджиев часто давал это упражнение – борьбу с привычками – тем, кто только начинает работу над собой.

Мы устали от путешествия, поэтому на следующий день проснулись поздно. Мы долго обсуждали наши впечатления от предыдущего вечера. Мы ещё мало что понимали, и ничего экстраординарного не происходило, но мы оба ощутили, что столкнулись с настоящей наглядной внутренней работой.

Вечером г-н Гурджиев взял нас с женой с собой на прогулку. Мы пошли длинным путём в город, чтобы купить кулич. Когда мы возвращались, г-н Гурджиев начал убыстрять свой шаг, всё время ускоряясь. В конце концов, мы уже практически бежали. Мы старались не отставать и пробежали некоторое расстояние. Мы знали, что он нас проверяет, наблюдая, что мы можем выдержать, и как мы это сделаем.

Вернувшись домой, г-н Гурджиев заставил всех нас повторять жесты и гримасы, которые делал он. Неожиданно он крикнул «Стоп!» и все замерли с той гримасой, которую он изображал в данный момент. Моя жена и я тогда ещё не знали об этом «стоп-упражнений» и других его видах, но мы тоже остановились. Г-н Гурджиев обратил моё внимание на то, как моя жена удерживает выражение своего лица, не думая о том, насколько уродливо она выглядит.

Вечером немного поговорили о намерении г-на Гурджиева ехать в Персию, и о том, что он будет зарабатывать необходимые деньги, «дробя камни для дороги». Это очень нас обеспокоило. Персия?.. Как мог я, офицер, поехать туда в военное время? Это будет означать, что я дезертировал… На следующее утро, на третий день после нашего прибытия в Ессентуки, г-н Гурджиев объявил, что мы этим вечером едем в Персию. И ни слова о том, как именно, или о каких-то деталях!

Мы приехали для того, чтобы быть с г-ном Гурджиевым, несмотря ни на какие трудности. Сейчас беспокойство, сомнения, неопределённость будущего породили множество вопросов. Что нам делать? В довершение всего нам нужно было заботиться о нашей верной Марфуше и её муже. Я сказал Осипу присоединиться к нам в Ессентуках после того, как он отдаст на хранение наши ценности – мы полагали, что это ещё возможно – и договорится со своей матерью, чтобы она позаботилась об их детях.

Однако через несколько часов мы узнали, что г-н Гурджиев, его жена и Захаров на следующее утро поедут только в Туапсе, на побережье Чёрного моря. Он сказал нам, что если мы хотим, мы можем поехать вместе с ним. Без колебаний мы решили ехать и оставаться с ним так долго, сколько возможно. Позже мы поняли, что поступили правильно. Путешествие в Туапсе было первым «верстовым столбом», как выразился г-н Гурджиев.

Мы послали Осипу приказ оставаться в нашем поместье до дальнейших указаний, и на следующий день с Марфушей и всеми нашими вещами мы сели в поезд на Туапсе, где поселились в маленькой гостинице. На следующее утро мы пошли встретиться с г-ном Гурджиевым в его гостиницу. Он лежал на кровати, покрытой ковром. Также с ним в комнате были его жена, Захаров и дочка г-жи Успенской, Леночка. Никто не разговаривал. Мы сели, и тоже сохраняли молчание. Была тяжёлая подавляющая атмосфера, когда не знаешь, как быть. Г-н Гурджиев несомненно знал, как создать такую атмосферу… Наконец, я не смог её больше терпеть и спросил его про планы относительно Персии, и как мы сможем туда за ним последовать.

«Поскольку у меня нет денег, чтобы добраться туда обычным способом, – ответил он, – я заключу контракт на дробление камней для дороги. Я вам уже это говорил. Это самая отвратительная работа. Это невозможно для вас, потому что после рабочего дня женщины должны будут вымыть ноги рабочих, к примеру, ноги Захарова будут вонять очень плохо. Леночка – хорошо, она сможет это сделать, но ваша жена не сможет». Снова опустилась тяжёлая тишина, и это давление продолжалось почти весь день. Моя жена была в отчаянии. Она обвинила меня в том, что я неправильно разговаривал с г-ном Гурджиевым и не осознавал нашей опасной позиции – мои военные бумаги не были в порядке, поскольку мы поехали прямо в Ессентуки, не заезжая в Ростов. На следующий день она осталась в гостинице, сказав, что не хочет идти со мной и снова видеть г-на Гурджиева.

Тем не менее, напряжение ослабло, когда г-н Гурджиев сказал мне: «Я знаю, что вы должны ехать в Ростов за вашими бумагами, и возможно, когда вы вернётесь, я ещё не уеду в Персию».

Итак, мы с женой первым же поездом отправились в Ростов. Так случилось, что офицером, командующим военным гарнизоном, был мой бывший учитель, Чернояров, который очень меня любил. Без промедления мои бумаги были подписаны, и мне дали отпуск ещё на две недели. На следующий день мы уже снова были в Туапсе с г-ном Гурджиевым.

За время нашего отсутствия г-н Гурджиев купил двух молодых чёрных лошадей и линейку, четырёхколёсную повозку со скамейками спина к спине, установленными посередине, и местом кучера напротив.

Вечером мы вместе с ним, его женой и Захаровым отправились на холмы испытать её. После этого он сказал, что если мы хотим, мы можем сопровождать его в путешествии, но каждый может взять с собой только самые необходимые вещи – один чемодан на человека – нужно быть готовым отправиться в следующее воскресенье. Мы немедленно решили ехать, оставив остальные наши вещи в гостинице с Марфушей.

Когда настало воскресенье, мы узнали, что Шернваллы, Алексей Яковлевич Рахмилевич и Леночка тоже едут с нами. Рахмилевич был известный юрист и один из самых первых учеников г-на Гурджиева. Г-н Гурджиев сказал нам, что мы пообедаем в ресторане, а потом выдвинемся в направлении Сочи на восток по побережью Чёрного моря. Весь багаж был погружен на линейку, и вскоре эта куча чемоданов достигла трёх футов высоты, таким образом, ни для кого не осталось места, кроме кучера – самого г-на Гурджиева. Он посадил Захарова сверху на багаж, остальные должны были идти пешком, придерживаясь самого короткого маршрута через горы, потому что главная дорога на побережье была слишком длинной и извилистой. Потом мы должны были ждать остальных в том месте, где короткая дорога пересекает главный путь. Поскольку жена г-на Гурджиева шла с нами, моя жена была уверена, что он не «просто бросит нас» в дороге. У неё ещё не было полного доверия к г-ну Гурджиеву, но она хотела следовать за ним так долго, сколько сможет, потому что всё, что она слышала из его разговоров, очень её интересовало.

Длина короткого пути оказалась намного больше, чем мы ожидали. Было тяжело взбираться наверх и очень жарко. Ни я, ни моя жена не были готовы к такому путешествию, и наша неподходящая одежда делала его ещё сложнее. Моя жена была обута в модные туфли на высоком каблуке, с обильной шнуровкой, а на мне была моя офицерская форма с широкими брюками в казацком стиле, стянутыми на лодыжках, и высокие сапоги, более подходящие для верховой езды.

Наконец, на пересечении дорог мы нашли гостиницу, старую и далеко не чистую. Мы устали и очень хотели пить, поэтому мы вошли, чтобы выпить чаю. Было уже темно, а г-на Гурджиева всё не было. К счастью, у нас были деньги, поэтому мы могли остаться на ночь, если это было бы нужно.

Наконец, прибыли г-н Гурджиев и Захаров. Мы все немного поели и надеялись поспать, но г-н Гурджиев сказал: «Ночь так прекрасна, светит луна. Не лучше ли продолжить?» Итак, мы пошли дальше.

Теперь начались настоящие усилия.

Г-н Гурджиев сказал нам только, что он хочет покрыть длинную дистанцию, но куда и насколько далеко – ни слова.

Мои ноги опухли и покрылись ранами. У моей жены появились волдыри от её обуви на высоком каблуке ещё до того, как мы добрались до гостиницы, и её ноги ужасно болели. Но мы всё ещё хотели идти.

Мы шли через удивительно красивые места. Дорога обвивала горные склоны со старыми деревьями. Светила полная луна, и при некоторых поворотах дороги мы могли бросить взгляд на море, блестящее в лунном свете. Мы шли дальше и дальше, следуя рядом с линейкой.

Было уже около двух часов ночи, а мы выступили в два часа пополудни. Г-н Гурджиев сказал: «А теперь поищем место для ночлега». Но каждый раз, когда появлялось подходящее место, он понукал лошадей, и мы должны были догонять линейку. Гораздо позже мы подошли к маленькому неровному участку, где груды камней были окружены низкорослым кустарником. Здесь, наконец, г-н Гурджиев остановился и сказал нам распрячь коней. Мы набрали из придорожного родника воды в вёдра для лошадей и в котелок, чтобы сделать себе чай. Но нужно было развести огонь для чая, а для этого – найти дрова. Начинался дождь, и чтобы найти сухой хворост, нам нужно было побороться в темноте с колючим кустарником. Это было настоящее испытание на выносливость. Но наконец, огонь бы зажжён, чай готов, и все мы получили по чашке и по куску хлеба. Я должен был пить свой чай без сахара, а я ведь любил его очень сладким.

После чая г-н Гурджиев сказал нам идти спать. Но где же лечь? Иного места, кроме как на камнях, не было. Тогда он сказал мне: «А вы, Фома, будете часовым в эту ночь». Таким образом, я даже не сомкнул глаз. Конечно же, от этой ночи оставалось совсем немного. С рассветом г-н Гурджиев поднялся и позвал: «Подъём! Сегодня нам предстоит долгий путь!»

Мы запаковали частично открытый багаж, запрягли лошадей и снова пустились в путь. Моя жена не смогла надеть свои туфли, потому что её ноги кровоточили и опухли. Она привязала к ногам кусочки картона, чтобы сделать сандалии, но, конечно же, это было ненадолго, поэтому ей пришлось идти босиком.

Меня ожидал другой сюрприз: поскольку я не спал всю ночь, г-н Гурджиев оказал мне особую любезность и предложил отдохнуть, сидя верхом на багаже. День был жаркий, солнце начало припекать, и после бессонной ночи мне было очень тяжело держать глаза открытыми, но если бы я закрыл их хоть на мгновение, я тут же слетел бы с линейки. На ходу было бы гораздо легче побороть желание спать. Г-н Гурджиев прекрасно это знал и попросил меня сделать сверхусилие. И я пытался сделать такое усилие. Я почувствовал, что всё, что уже произошло и что ещё произойдёт, похоже на сказку, в которой нужно сделать почти невозможное для того, чтобы достичь цели. Но такое может произойти только с маленькой группой людей под руководством г-на Гурджиева – настоящего учителя.

Куда мы сейчас идём? Было сказано, что в Персию… и мы так и думали.

Наконец, г-н Гурджиев сжалился надо мной и сказал мне идти пешком. Мои военные брюки уже натёрли мне ноги, почти содрав с них кожу, а ступни болели в неподходящей обуви.

Был полдень, и мы пересекали длинную деревню Лазаревское с беспорядочно разбросанными домиками. Г-н Гурджиев сказал своей жене и Захарову взять большой глиняный горшок с крышкой и пойти в гостиницу принести что-нибудь поесть. Остальные должны были продолжать путь. Вскоре они нас догнали, и мы остановились на чудесном маленьком лугу, покрытом шёлковой зелёной травой и тенистыми деревьями. Неподалёку протекал горный родник. Мы распрягли лошадей, накормили и напоили их, сами с удовольствием напились родниковой воды и сели на одеяла. Потом последовала еда в глиняном горшке. Это была баранина с зелёной фасолью, и мы могли брать столько, сколько захотим.

Теперь г-н Гурджиев сказал нам, что мы можем отдыхать. Мы легли и тут же провалились в сон. Что это был за сон! За остаток нашего пути в тот день мы вовсе не устали.

Мы остановились на ночь рядом с небольшой деревней в маленьком ущелье, окружённым с трёх сторон большими деревьями и непроходимым кустарником. Мы увидели, что там были яблони – остатки поселений древних черкесов, независимых племён, которые приняли ислам и занимали эту часть Кавказа⁶.

Мы сразу же развели огонь и собрали достаточно хвороста, чтобы поддерживать его всю ночь. После чая и еды мы решили смотреть за огнём по очереди, потому что в окрестных лесах были волки, шакалы и медведи. Все приготовились спать, кроме Захарова, дежурившего первым. Мы расстелили свои тоненькие матрасы под деревьями и легли. Как была красива эта ночь, тёмная, как бывает только на юге! Звёзды были больше и ярче, чем мы когда-либо видели.

Кавказ… волки и шакалы… ничего не зная о том, что произойдёт дальше, мы, тем не менее, странным образом были счастливы, так, как не могли представить себе ранее.

В течение ночи мы видели отблески в глазах зверей, и слышали их вой. Если бы у нас не было огня, они бы легко съели наших лошадей. Утром нам сказали, что этой ночью волки убили корову из деревни, когда она вышла в поле.

Одна из наших лошадей доставляла нам много хлопот. Она ела слишком много травы, болезненно раздувавшей ей живот. В таких случаях нужно было скакать на больной лошади несколько вёрст галопом взад и вперёд, освобождая её от газов. Захаров должен был делать это без седла во время своего дежурства.

Перед восходом подошла очередь дежурства моей жены, а после неё дежурил сам г-н Гурджиев. Я тогда уже встал и помню мягкость в его голосе, когда он поприветствовал её: «Доброе утро, джан» («дорогая» по-армянски). Он, очевидно, хотел поддержать её в этой ужасно неизвестной ситуации.

Когда солнце встало, мы были готовы выступить. На этот раз г-н Гурджиев всех усадил сверху на багаж, и мы медленно поехали. Около полудня мы добрались до заброшенной почтовой станции. В этом месте до сих пор ещё не было железной дороги, поэтому путешествовали на почтовых лошадях. После революции здесь не осталось никакой организации, только пустые здания. Это строение было добротным крестьянским домом с конюшней для лошадей. Деревья в саду были увешаны спелым инжиром. Мы остановились там на два дня и по-настоящему отдохнули.

Здесь я хотел бы подчеркнуть некоторые моменты. Г-н Гурджиев требовал от нас очень больших усилий. Они были особенно сложными, потому что мы не знали, когда это закончится. Мы страдали и были бы очень счастливы отдохнуть. Но в нас не было протеста, потому что по-настоящему мы хотели только одного – следовать за г-ном Гурджиевым. Из-за этого всё другое казалось неважным.

Неожиданное погружение человека в Работу целиком было очень характерно для г-на Гурджиева. Во время нашей остановки в почтовом доме мы хорошо спали, даже дремали после обеда, у нас была чудесная еда и вино, купленное в ближайшем поместье. Однажды я ходил туда с г-ном Гурджиевым. На обратном пути мы присели возле дороги, и он сказал: «Когда я работаю с учениками, то похож на кучера. Если лошадь идёт послушно по дороге, я ослабляю поводья. Если она идёт вправо ко рву, я тяну левый повод, если она идёт влево на склон холма, я тяну вправо».

Я придал этим его словам большое значение, потому что казалось, что они воплощают в себе самую суть его работы с нами.

Спустя два дня отдыха мы снова пустились в путь. Дорога становилась всё более и более гористой. Несколько раз г-н Гурджиев просил Захарова и меня подталкивать тяжело нагруженную линейку. Поскольку дорога становилась всё круче и круче, всё тяжелее становилось это делать, пока он не добавил: «Чтобы ваши мысли не блуждали бесполезно, считайте один, два, три, четыре и обратно». Другими словами, он сказал нам разделить своё внимание.

Мы шли пешком целый день, но на удивление у нас не было усталости первых дней. При первом усилии казалось, что г-н Гурджиев продавливает сопротивление в нас, но сейчас физические усилия нас больше не пугали.

Погода начала меняться, в лесах было очень влажно и скользко. Прибавилось ещё одно напряжение. Теперь г-н Гурджиев сказал, что он намерен добраться до лесопильни, принадлежащей его кузену, подрядчику Тураджеву. Мы прибыли туда поздно ночью и расположились в маленьких хижинах, возможно, использовавшихся для хранения дерева.

Мы проснулись рано; ещё продолжался дождь. Около полудня мы прибыли в очень красивое место недалеко от Сочи. Деревня называлась Уч Дере и находилась на возвышенности, окружённой горами, спускающимися справа от нас к Чёрному морю. Там было несколько сельских домиков с розовыми садами. Розы были больше, чем я когда-либо видел. Это было прекрасно, как в раю.

Мы зашли в маленький магазин и купили хлеб и сардины, поскольку мы ничего не ели с самого утра. Пока мы ели, г-н Гурджиев зашёл в магазин и оставался там довольно долго. Когда он, наконец, вышел, то сказал нам открыть большие деревянные ворота почти напротив магазина. Дорога вела к дому, который стоял на склоне, что вёл к Чёрному морю. Г-н Гурджиев снял этот дом. Оказалось, что мы прибыли в… Персию.

Я думаю, что г-н Гурджиев был единственным человеком на Земле, кто когда-либо водил людей в такую экспедицию, которая, если посмотреть со стороны, кажется настолько ненужной и закончившейся «ничем». Но всё это имело значение и было ценным для тех, кто шёл и кто «помнил, почему они пошли».

После предварительного короткого занятия по работе с вниманием, самонаблюдением и «открытием Америки», как г-н Гурджиев называл то, что мы открывали в себе, нам дали другую работу.

Говоря, что мы идём в Персию и создавая всевозможные эмоциональные и физические трудности, он создавал странной формы лестницу препятствий, через которые нам нужно было пройти, для достижения некоего маленького До в самих себе – До в октаве нашего общего развития.

Были «октавы внутри октав» – «внутренние октавы» – о которых г-н Гурджиев так часто говорил. Если мы буквально ищем шкалу, то мы никогда её не найдём. Вся наша земная жизнь, возможно, не полная октава, но только её часть. Эта часть, составленная из множества маленьких октав с их полутонами Ми-Фа, которые нужно преодолеть. Таким образом, преодолев одну маленькую октаву, наша группа подошла к началу новой, о которой я расскажу в следующих главах.

Первая экспедиция была для нас маленьким предвкушением другой, которая случилась годом позже.

III
Брюшной тиф

Итак, в Уч Дере мы открыли деревянные ворота и обнаружили, что находимся в раю. Но долго им любоваться мы не смогли, потому что г-н Гурджиев тут же погрузил нас в водоворот новой работы. Когда мы с женой понесли багаж в определенную нам г-ном Гурджиевым комнату, мы обнаружили, что попасть в неё можно только через его собственную комнату. Днём это не было проблемой, но как же ночью? Но мы заметили, что в нашей комнате окно довольно низко от земли, и мы могли его использовать в качестве двери.

Мне и Захарову тут же поручили убрать в сараях; один из них был конюшней, а другой – сеновалом. Нам нужно было забросить сено на чердак. Оно было полно колючек, но нам нужно было брать его полными охапками. Мы не обращали внимания на царапины, придерживаясь установившегося темпа работы и её интенсивности. Работа была закончена к закату. Возвращаясь к дому, я увидел дерево прекрасных венгерских слив, очень сладких, с легко отделяющимися косточками. Несколькими днями ранее г-н Гурджиев предупреждал нас по поводу фруктов, советуя есть груши, а не сливы. Я был уверен, что он имел в виду не покупать фрукты с рынка, собранные грязными руками, так как на этой территории была серьёзная эпидемия брюшного тифа. Я решил, что фрукты с дерева будут безопасны.

На следующий день мы с г-ном Гурджиевым прошли около десяти вёрст, чтобы купить живых цыплят. На обратном пути я должен был держать их в руках, потому что у нас не было корзины. Это было ужасное задание, требующее постоянного внимания. Тот или иной цыплёнок всё время стремился выскочить, а тогда – иди лови его! Я держал их за лапки, и вскоре мои руки уже были покрыты свежим куриным помётом. Это было неприятно, в добавление к моему дискомфорту меня накрыла физическая слабость. Когда мы пришли домой, г-н Гурджиев сам зарезал и ощипал цыплят. Захаров и я стояли рядом, готовые ему помочь, если потребуется. Мы думали, что можем научиться чему-либо из того, что он делал.

Ночью я почувствовал себя совсем больным, началась сильная головная боль и что-то похожее на дизентерию. Но на следующий день г-н Гурджиев заставил меня не обращать внимания на моё состояние, встать на ноги и быть активным. Намного позже, когда я выздоровел, он объяснил мне, что благодаря этой активности я собрал определенные силы, которые помогли мне побороть серьёзную болезнь. В тот день я поехал с ним в Сочи за фруктами, и мы остались там на обед. На обратной дороге я лёг в линейке; болезнь прогрессировала. Г-н Гурджиев спросил меня, что произошло. Я рассказал ему, как я себя чувствую, и что я пытаюсь мысленно быть с ним. «Хорошо, Фома, хорошо», – сказал он.

На следующий день после бессонной ночи моя голова горела в лихорадке, и моя жена поняла, что нам совершенно необходимо найти другой дом неподалёку. Больному в таком состоянии, как я, нельзя было оставаться в комнате с одной кроватью и отсутствием комфорта; к тому же мы могли бы вызвать нашу горничную Марфушу, всё ещё находящуюся в Туапсе.

К счастью, прямо через дорогу моя жена нашла пустой дом, принадлежавший, по словам смотрителя, доктору Боткину, личному врачу царя. Доктор Боткин последовал за царём в ссылку в Сибирь (позже он был убит в то же время, что и царская семья). Этот дом был занят смотрителем, но он сказал, что есть ещё маленький домик в саду, который мы можем снять, если захотим. Это был чудесный маленький домик, буквально утопающий в огромном количестве роз, с покрытыми зелёным мхом ступенями, спускающимися к морю, и тропинкой, обрамлённой кипарисами. Переезжая туда, я был почти без сознания, но я видел эти чудесные розы. Для меня этот рай красоты с тех пор был связан с невыносимой головной болью.

Моя жена послала Марфуше телеграмму, велела ей запаковать наши вещи и сразу же приехать. Вскоре та прибыла. Я начал терять сознание, поэтому то, что было дальше, я узнал от жены, когда полностью вернулся в сознание через три недели.

На следующее утро г-н Гурджиев пришёл нас проведать. Увидев, что мне становится всё хуже, он сказал моей жене взять Марфушу и пойти купить еды и всё, что необходимо, пока он останется со мной.

Когда они вернулись, г-н Гурджиев сидел на веранде, его лицо было белым, как его рубашка, и на тревожные вопросы моей жены он ответил: «Сейчас он спит. Я больше не боюсь за его голову, но нам нужно отвезти его в больницу, потому что у нас здесь нет ничего, даже термометра. Позже вы поймёте, что это важно также по другим причинам, – добавил он. – Я сейчас же поеду в Сочи, чтобы найти больницу, и позже мы отвезём его туда вместе».

Г-н Гурджиев ушёл. Я проснулся и… началось. В бреду я хотел убежать. Один раз, когда жена вышла принести что-то из соседней комнаты, я выскочил из кровати и был уже на полпути к окну, но она смогла меня остановить. Она буквально затащила меня обратно. С помощью Марфуши она уложила меня снова в кровать с бутылкой горячей воды, для этого она не нашла ничего лучше, чем бутылка из-под старого вина. Когда она подняла меня в кровати, я поймал её за запястье и чуть не сломал его. А когда она не позволила мне встать с кровати, я взял бутылку и попытался ударить её по голове.

Вечером дела стали ещё хуже. На помощь пришёл Захаров, но даже он, вместе со смотрителем дома, моей женой и Марфушей не могли уложить меня в постель. Моя жена была в отчаянии, не зная, что делать, а г-н Гурджиев всё не приходил и не приходил. Захаров выбегал на дорогу выглядывать его, и наконец, к полуночи мы дождались. Я спал, но когда г-н Гурджиев вошёл в мою комнату, сразу же проснулся и бросился на него с таким неожиданным неистовством, что перевернул стол с горящими свечами, и г-н Гурджиев чуть не упал. Он тотчас же положил руки на мой лоб, после чего я полностью успокоился, хотя и не провалился снова в сон.

Г-н Гурджиев решил с рассветом отвезти меня в Сочи и самому править лошадьми, двигаясь очень медленно, чтобы избежать толчков.

Моя жена и Марфуша упаковали вещи и одели меня. В пять утра появился г-н Гурджиев с двумя повозками. На одну из них он положил матрас так, чтобы я мог лежать во весь рост, головой к лошадям, а затем привязал меня бельевой верёвкой. Повозка тронулась, моя жена села в моих ногах. На второй повозке ехали Марфуша и багаж. Когда я шевелился, г-н Гурджиев говорил только «Фома, Фома», положив руку на мой лоб, и я успокаивался. Но в какой-то момент я неожиданно так забеспокоился, что разорвал верёвку. Медленно мы одолели двадцать две версты до Сочи; некоторые прохожие бросали на меня цветы, думая, что я умер. Мои губы были синие. Я выглядел совсем одеревенелым в своей военной форме.

Из-за сильной эпидемии брюшного тифа ни в одной больнице в Сочи не было свободной койки. Г-н Гурджиев смог найти палату только в доме для выздоравливающих офицеров. Там мы провели ночь, а утром пришли доктора, чтобы осмотреть пациентов. После осмотра они сказали моей жене, что у меня тиф и из-за того, что болезнь очень заразна, они не могут больше оставлять меня здесь. Моей жене нужно было найти другое место, но его не было. Ситуация была безнадёжной до тех пор, пока один из докторов не нашёл свободную койку в маленькой сельской больнице за несколько вёрст от Сочи. У нас не было иного выбора, как согласиться. Это была крошечная больница. В палате было ещё три койки, кроме моей.

Г-н Гурджиев уехал, как только меня определили, но моя жена осталась со мной. У одного мужчины в палате была скарлатина, у другого дифтерия, а у третьего тиф. Меня осмотрели и выкупали, чтобы снизить температуру. Затем дали все необходимые лекарства, после чего я провалился в глубокий сон. Тогда доктор сказал моей жене, что не может ей позволить остаться в больнице. Он спросил, где он может найти её в случае необходимости, но она отказалась уходить. Он настаивал, утверждая, что для неё нет свободной палаты, даже негде сесть, и он ни в коем случае не может позволить кому-либо оставаться в больнице для заразных больных. Жена ответила, что она не уйдёт, и если будет нужно, останется в саду. Наконец доктор сказал, что нет никакого смысла спорить со столь непреклонной женщиной, позволив ей остаться. Перед тем как он ушёл, он даже принёс табурет к моей кровати. Ранее г-н Гурджиев убеждал Ольгу расположиться в отеле, в забронированном им для неё номере, и немного поспать, потому что она четыре ночи не спала. Но она осталась в больнице. Намного позже г-н Гурджиев сказал, что он после этого стал смотреть на неё по-другому.

В сентябре, в девять часов вечера уже было темно, хоть глаз выколи. Около одиннадцати ассистент доктора сказал моей жене, что из-за слишком медленного пульса мне необходимо сделать укол камфоры, которой у него нет. Он не мог найти ни нашего доктора, ни остальных врачей, хотя всюду звонил по телефону. Снова ситуация была критическая. Ассистент сказал, что он сможет сам сделать мне укол, если у него будет камфора. Он указал на слабый свет вдали среди деревьев и сказал, что это военный госпиталь, где точно должна быть камфора. Поскольку он не имеет права покидать больницу, то предложил моей жене сходить и принести её. Ночь была очень тёмной, как бывает только на юге, но она пошла. В военном госпитале её выслушали, но отказались лечить больного, за которого отвечает другой врач. Наконец, после яростной перепалки, они поняли, что это вопрос жизни и смерти, и одна из медсестёр согласилась пойти и сделать укол, если он действительно необходим. Конечно же, она поняла, что укол нужен, и я был спасён.

Утром, когда вернулся доктор, моя жена спросила его, как он мог уйти, не оставив своему ассистенту никаких инструкций. Он ответил: «Я разрешил вам остаться только потому, что был уверен, что ваш муж эту ночь не переживёт, и было бы бессердечно выгнать вас. Но вы, наоборот, спасли ему жизнь». С тех пор он стал нашим другом и делал для нас всё, что мог.

Моя жена смогла убедить одного из выздоравливающих пациентов переехать в гостиничный номер (который она оплатила на неделю вперёд), таким образом, у нас была отдельная палата в больнице. Мы могли попросить Марфушу приехать к нам. Было очень важно изолировать меня, потому что я мог заразиться от других пациентов, которые были в палате. В этой маленькой больнице было жарко и грязно. Не было даже простыней, чтобы накрыть матрасы, набитые сеном. Почти невозможно было что-нибудь купить. После долгих поисков моя жена купила шёлк у уличного торговца-китайца и сшила простыни и наволочки, а одеяла были не нужны из-за жары.

Меня посетили г-н Гурджиев, доктор Шернвалл и г-н Мобис, морской офицер, один из учеников, прибывший из Санкт-Петербурга. Он переночевал в нашей палате. Г-н Гурджиев в этот раз настойчиво потребовал, чтобы моя жена пошла спать после тринадцати ночей ухода за мной.

Я был в полубессознательном состоянии и непрерывно спрашивал, день сейчас или ночь, сколько времени и прочее, потому что не мог уснуть. Г-н Гурджиев сказал доктору Шернваллу выписать рецепт, который он сам продиктовал, и послал мою жену в аптеку купить лекарства. Когда она показала рецепт фармацевту, тот безучастно посмотрел на него и сказал, что в нём выписано плацебо, простые сахарные пилюли. Моя жена попросила его сделать такие пилюли. Она поняла намерения г-на Гурджиева, а г-н Гурджиев рассмеялся, узнав о комментариях фармацевта.

Удивительно, но пилюли мне помогли.

По ночам я постоянно бредил. В одном из моих видений красные ноты бегали по комнате и не оставляли меня в покое. Моя жена пыталась меня убедить, что в комнате ничего нет, но это не помогало. Неожиданно Марфуша укоризненно сказала моей жене: «Как же вы их не видите, если вся комната ими полна?» Моя жена подумала: «Боже мой! Теперь и Марфуша сошла с ума!» Но Марфуша подхватила одной рукой свой фартук, а другой стала собирать по комнате некие воображаемые вещи; потом она вышла, а, вернувшись, сказала, что все красные ноты она выбросила, и теперь я могу спокойно спать. Я уснул и больше их не видел. Простая крестьянка, едва умеющая читать, лучше поняла проблему, чем моя жена.

Интересен опыт разделённого сознания в бреду. С одной стороны, я знал, что красных нот нет, а Марфуша притворилась, что они были, но её мудрый поступок меня полностью успокоил.

Всё, что я помню из того периода, естественно, похоже на сон. Мне помнятся только отдельные моменты: вид из окна справа, где днём были видны верхушки желтеющих деревьев… свистки поездов черноморской железной дороги… чашка киселя с топлёными сливками. Но я точно помню, как счастлив я был, когда г-н Гурджиев пришёл посетить меня. Я всегда просил его положить руку мне на лоб.

Вскоре г-н Гурджиев уехал с другими учениками в поместье моего старого друга из Санкт-Петербурга по кадетскому корпусу. Поместье было в Ольгинке, возле Туапсе. Моей жене было очень тяжело остаться одной со мной. Я был всё ещё очень болен.

Однажды, когда она вернулась с покупками, я спросил её изменённым голосом: «Где я?» С этого момента я стал выздоравливать. Я был ужасно худ и настолько слаб, что моей жене приходилось переворачивать меня в кровати; она говорила, что это всё равно, что держать маленького цыплёнка, у которого только кожа да кости. Поскольку сложно было купить что-нибудь питательное, силы возвращались ко мне медленно. Тем не менее, утренний чай с сахаром и двумя бисквитами были очень вкусными. Мы были счастливы, что я наконец-то снова стал собой.

Но на горизонте маячили дальнейшие трудности.

Однажды мы получили письмо от управляющего моими поместьями. Он писал, что вспыхнула большевистская революция, и поскольку всё было конфисковано большевиками, он в последний раз посылает нам деньги. Ранее мы ежемесячно их получали от него.

Подобное же сообщение принесло письмо от инженерного управления царской армии. Меня спрашивали, какую плату я хотел бы получить за своё изобретение, принятое и действующее в армии. Это было устройство, схожее с перископом, для визуального наблюдения и стрельбы из окопов без необходимости для стрелка высовывать голову. Их было сделано уже три тысячи. Какая ирония! Когда я получил это письмо, царской армии уже не существовало, и я однозначно ничего не мог получить от большевиков.

Мы с женой были одинокими и уставшими в маленькой сельской больнице, мы не знали, что делать. Не знали, когда я смогу ходить. И что нас ждёт в будущем? Мы цеплялись только за одну мысль: рано или поздно мы снова присоединимся к г-ну Гурджиеву. Это означало поездку в Туапсе, как только я смогу ходить.

Однажды в ноябре, когда я с трудом смог встать на ноги, моя жена вернулась с почты с новостями. Последний поезд из Сочи в Туапсе уедет через три дня. Из-за наступления зимы железная дорога была обычно заблокирована камнепадами и лавинами.

15 ноября меня осмотрела медицинская комиссия города Сочи и пришла к выводу, что перед возвращением на военную службу мне нужна долгая реабилитация. Доктор предупредил меня, что мне нужно быть очень осторожным и не двигаться слишком быстро, поскольку я всё ещё был ужасно слаб. Но мы решили сесть на этот последний поезд. Моя жена пошла купить билеты и зарезервировать место, чтобы я мог лечь, но это оказалось невозможным. Наконец, почтовые работники пообещали, что сделают мне кровать из почтовых мешков в почтовом вагоне. Для этого нам нужно было быть там в пять часов утра, во время загрузки и до прихода пассажиров на станцию. Конечно же, мы были там вовремя. Почтальоны сами внесли меня и уложили на сделанную ими кровать, где я смог вытянуться, а рядом сели моя жена и Марфуша. Это были одни из многих добрых людей, которые помогли нам.

В Туапсе мы отправились в гостиницу и, к счастью, заняли последний свободный номер, пусть и с одной кроватью. Для меня это было чудесное ощущение – лежать на настоящей кровати, чистой кровати. Хотя моя жена и Марфуша должны были спать на полу, они тоже чувствовали себя, как во дворце.

На следующий день мы отыскали г-на Гурджиева, и он посоветовал нам ехать в Ессентуки, как только я смогу путешествовать. У нас там были друзья, и можно было найти докторов и медикаменты, нужные мне. Итак, через несколько дней мы отправились в Ессентуки. Эта поездка была ночным кошмаром. Нам нужно было дважды менять поезда. Мы уехали из Туапсе в просторном купе. Но когда наш поезд добрался до Армавира, нашей первой пересадочной станции, оказалось, что поезд на Минеральные Воды полностью забит солдатами; там вообще не было вагонов первого класса, и всё было в полном беспорядке. Я думаю, что тот факт, что я офицер, мог только ухудшить ситуацию для нас. К счастью, была в толпе одна добрая солдатка, которая помогла нам. Она приказала нескольким солдатам встать и уступить место больному «товарищу». Нас набилось девять человек в купе, моей жене и Марфуше пришлось стоять в коридоре, забитым пассажирами и багажом.

Когда стемнело, мы прибыли в Минеральные Воды. Там нам нужно было три часа ждать поезд на Ессентуки. Моя жена и Марфуша смогли устроить для меня кровать на скамейке на станции; они укрыли меня норковой шубой моей жены, потому что ночи были очень холодными. Утром, добравшись, наконец, до Ессентуков, мы столкнулись с той же проблемой: ни единого номера, ни в одной гостинице. Обычно после летнего сезона в Ессентуках и других курортных городах на Кавказе становится пусто, остаются только домовладельцы и другие жители. Но сейчас здесь было столько людей, как никогда ранее. В Москве и Санкт-Петербурге царили крайняя нужда и голод. Аристократы, правительственные чиновники, богачи, все, кто мог, хлынули в этот регион, где провизия была ещё в изобилии, и тут они могли избежать гонений большевиков. Всё же нам как-то удалось найти на время комнату в частном доме.

Моя военная отсрочка давно закончилась, а власти могли запросить мои документы; сейчас мы осознали, насколько мудр был г-н Гурджиев, настояв на том, чтобы меня отправили в больницу. Мои больничные документы утверждали, что, перенеся брюшной тиф, я сейчас страдал от анемии, истощения и слабого сердца, и мне нужен был покой в течение нескольких месяцев. 18 февраля 1918 года с теми же документами я был освобождён от военной службы комиссией в ближайшем Пятигорске. Теперь я мог сжечь свою военную форму и снова стать штатским и музыкантом. Я мог сохранить только свою шпагу.

Моя жена и Марфуша, осматривая окраины города по другую сторону железной дороги, искали место в Ессентуках и, наконец, нашли крошечный домик. Он располагался на задней части поместья, в котором дом напротив занимал хозяин по фамилии Мандзавино, владевший магазином галантерейных товаров в Кисловодске. Вдали от нашего дома в саду были пустые стойла. Ещё дальше располагался недостроенный, типично кавказский двухэтажный дом, все комнаты которого выходили на веранду – хотя пока ещё в этом доме не было ни окон, ни дверей. Он будто бы ожидал нас. И не только нас, потому что г-н Гурджиев, после приезда в Ессентуки в январе 1918 года, основал в этом незаконченном доме свой Институт.

IV
Назад в Ессентуки

После стольких сложных месяцев мы снова зажили мирной жизнью. Мы телеграфировали Осипу, чтобы он присоединился к нам, как только сможет. Наконец наш маленький дом снова был в сборе: Марфуша снова стала кухаркой и личной горничной моей жены, а Осип – дворецким и ординарцем. Когда мне нужно было ехать на фронт в конце февраля, Осип отказался допустить ко мне другого солдата в роли ординарца. Он сказал: «Я не позволю г-ну де Гартману идти на фронт с незнакомцем!» В окопах он прошёл со мной через всё. Когда солдаты взбунтовались, мы бежали вдвоём, прошли пешком весь путь до Киева, чтобы разыскать мою жену. Осип и Марфуша были детьми старых слуг нашего поместья и были преданы нам, как собственным семьям.

Мысли о г-не Гурджиеве и его планах не покидали нас; поедет ли он в Персию, или останется на Кавказе? Через несколько недель от него пришла открытка. В ней он писал, что хотел бы приехать в Ессентуки и интересуется, нет ли у нас места, чтобы принять его. Через день или два мы получили письмо, в которое он вложил 1000 рублей – всё ещё большая сумма, хотя инфляция уже началась – со словами, что высылает эти деньги на тот случай, если они нам понадобятся. Мы были глубоко тронуты его заботливостью. Чуть позже в тот же день мы были приятно удивлены, увидев г-на Гурджиева, стоящего возле двери. Следующие несколько ночей он спал на софе в нашей крошечной гостиной.

Место ему понравилось; хозяин сдал ему большую комнату в своём собственном доме с правом пользоваться кухней. Через несколько дней прибыла жена г-на Гурджиева, и ещё позже Шернваллы.

Я думал, что сейчас начнутся интересные философские беседы, но ничего подобного не происходило. Мы только ходили каждый день гулять с г-ном Гурджиевым в центр Ессентуков. Он покупал семечки, всегда давая мне пригоршню, и сплёвывал шелуху под ноги прохожим. Ни слова не было сказано о философии. И я нетерпеливо шёл рядом с ним, не зная, как задать вопрос.

Он часто приходил к нам повидаться, иногда с доктором Шернваллом; тогда наконец общение стало интересным. Однажды вечером г-н Гурджиев долго говорил про недостаток точности в нашем языке, что мы неспособны точно передать идею или философскую концепцию – и едва ли можем вообще понимать друг друга. Позже Успенский чудесно развил эту идею, подчеркнув то, что наш язык основан на ассоциативном мышлении, и каждое слово окрашивается всевозможными индивидуальными и субъективными образами, чувствами и мыслями. Его точная передача идей г-на Гурджиева ещё более замечательна тем, что в период жизни в Москве и Санкт-Петербурге нам было категорически запрещено делать какие-либо записи.

Однако позже, в Ессентуках и Тифлисе, г-н Гурджиев сказал нам записывать то, что он говорил, или выполнять письменные задания, которые он нам давал. Например, найти подходящее название для Института и определить его цель. Это были настоящие головоломки, и они полностью подтвердили наши разговоры про неточность языка. Самым интересным было то, что за этот долгий поиск возможных определений, наша внутренняя работа пробудила внутри нас вкус к точному языку. Хотя мы и не могли его достичь, по крайней мере, мы пришли к пониманию того, что существуют идеи, мысли и чувства, почти не выразимые словами.

Однажды вечером, как раз перед тем как покинуть наш маленький домик, г-н Гурджиев сказал вполне непринуждённо: «Я в последний раз приходил к вам, потому что сейчас мне нужно начать работать с доктором». О Боже, как сильно меня ранили эти слова! Я подумал, что он говорит о начале особо важной эзотерической работы с доктором Шернваллом, а меня в это не включают, потому что я ещё слишком «молод» в Работе. Весь следующий день я не находил себе места. Когда больше не смог этого терпеть, я сказал г-ну Гурджиеву, как я опечален тем, что не могу принимать участия в новой работе. «Почему опечалены? Вам придётся навёрстывать!» – таким был его ответ.

В моменты таких явных столкновений с г-ном Гурджиевым маска спадала с его лица, и я чувствовал глубокую внутреннюю связь, установившуюся между нами, связь, которая с годами становилась только сильнее. Это никогда не были гипнотические узы, потому что всё учение г-на Гурджиева приводит людей к освобождению от внушения. Эти внутренние узы (будем называть их магнетическими) были невидимой связью с г-ном Гурджиевым, который был самым близким нам человеком в истинном смысле этого слова. Это как будто видишь «настоящего» г-на Гурджиева, с которым всегда желаешь быть рядом. Это был не «ежедневный» г-н Гурджиев, иногда приятный, иногда неприятный – человек, от которого чаще всего желаешь убежать прочь, и с которым остаёшься только потому, что собственная работа зависит от этого.

Я повторю, что г-н Гурджиев однажды сказал: «Душа, которая должна быть разбужена в нас, будет связана с физическим телом магнетической связью.» Работая с нами, он временно принимал на себя роль нашей души, и таким образом формировалась эта магнетическая связь с ним, которую мы осознавали, и которая создавала это чувство близости.

Однажды утром, когда я проходил через центр Ессентуков, то заметил объявление, рекламировавшее особый вечер в городском клубе. Мне захотелось тихонько посидеть в уголке, глядя на танцующих людей. Позже днём, прогуливаясь с г-ном Гурджиевым и доктором Шернваллом, я довольно непринуждённо сказал им об этом.

«Доктор, вы слышали? Он приглашает нас в клуб этим вечером. Что? Вы приглашаете нас на ужин? Идёмте, доктор. Спасибо за ваше приглашение!»

Дело было плохо. Ужин во время инфляции стоил немыслимую сумму, а у меня больше не было регулярного ежемесячного дохода. Но делать было нечего, кроме как идти по заданному плану, ведь у меня не хватило мужества сказать «нет». В этот вечер я взял с собой 500 рублей (в прежние времена ужин в хорошем ресторане стоил не больше, чем два с половиной рубля) и пошёл в клуб. Он был почти пустой, танцев не было, был открыт только ресторан. Теперь для меня начался ад. Г-н Гурджиев играл со мной, как с ребёнком, которому он хотел преподнести урок. «Ну-с, доктор, поскольку он нас угощает, давайте приступим; прекрасно будет начать с водки и с закусок. А потом…» Это длилось бесконечно. Даже сегодня я помню те апельсины, что он заказал, после которых я понял, что моих 500 рублей никак не хватит. У меня не хватало мужества сказать г-ну Гурджиеву, о недостатке своих средств и попросить его одолжить мне немного, пока мы не вернёмся домой. Как мне выбраться из этой ситуации? Это было мучительно. Наконец, я решил дать на чай официанту и послать его к моей жене за деньгами. Она испугалась, когда незнакомец постучался к ней в двери посреди ночи. Но наконец деньги принесли, и я заплатил за всё. Счёт составил около 1000 рублей. Этих денег для нас с женой было бы достаточно, чтобы прожить половину месяца.

На следующее утро г-н Гурджиев пришёл к нам и вернул мне деньги, которые я отдал за ужин. Он сказал: «Иногда вы ведёте себя, как ягнёнок, и тигры вас съедят. Хорошо, что рядом с вами есть тигрица». Это был ещё один ужасно болезненный момент – не с обычной точки зрения, а потому что я осознал, что вёл себя не как взрослый человек. Г-н Гурджиев говорил мне это несколько раз, но только сейчас я по-настоящему поверил в это. В то утро г-н Гурджиев был совсем не таким, каким был предыдущим вечером; не было ни упрёков, ни насмешек. Всё, что он сказал, так это то, что произошедшее было сделано ради меня.

Очень неожиданно, по крайней мере для нас, прибыла повозка с семьёй г-на Гурджиева. Прибыло восемь человек: его мать, его брат Дмитрий с его женой и маленьким ребёнком, его сестра София с её женихом, племянник и племянница от двух других его сестёр. Г-н Гурджиев снял для них дом недалеко от нас, где они могли жить до тех пор, пока не обустроятся на новом месте.
Его отец не приехал. Он пожелал остаться в своём доме в Александрополе, где, к сожалению, был потом убит турками на крыльце своего дома.

Однажды Дмитрий Иванович принёс большой бурдюк с вином, и в тот вечер мы все собрались и пили тосты за Софью Ивановну и её жениха, Георгия Капанадзе, которые вскоре должны были пожениться. (Я не видел Дмитрия с моей первой встречи с г-ном Гурджиевым. Он был тем «вторым человеком», который шёл с ним рядом). Когда состоялась свадьба, г-н Гурджиев устроил свадебный обед – не в просторном доме Мандзавино, а в нашем маленьком домике, где всё было просто. У нас был хороший банкет. Была приглашена группа музыкантов – сазандари⁷, чтобы развлекать нас. Благодаря ним, мы услышали настоящую восточную музыку.

На следующее утро молодожёны перешли на второй этаж нашего дома, где София села на ковёр и начала прясть. Это была восточная традиция, символизирующая то, что новобрачная с самого первого дня и впоследствии будет безостановочно трудиться. Из этих ниток она потом должна была выткать рубашку для мужа.

Жизнь продолжалась. Мы вскоре узнали, что г-н Гурджиев собирается снять большой дом в конце сада, поскольку хозяин решил его достроить. В феврале г-н Гурджиев обязал свою жену написать письма его ученикам, которые ещё были в Москве и Санкт-Петербурге, сообщая, что все, кто хочет работать, могут приехать к нему в Ессентуки. Тем временем он должен был всё приготовить для того, чтобы их принять. Нужно было купить кровати, столы, стулья и другие необходимые вещи. Проходило время. Хозяин достроил дом. Начала прибывать мебель, и вскоре дом стал пригодным для жизни.

Именно здесь, также в феврале, я в первый раз услышал музыку г-на Гурджиева – в одной из многочисленных комнат, где вскоре должны были жить ученики из Москвы и Санкт-Петербурга. По вечерам он начал приходить с гитарой, принадлежавшей Мандзавино, ложиться на тахту (восточный диван с подушками) и играть.

Эта музыка была не похожа на вальсы и мазурки. Позже он использовал её для нашей «священной гимнастики», а когда я спросил об этой музыке, он ответил, что она взята из учебника игры на гитаре. Но она была совершенно другой. Г-н Гурджиев играл не в обычной манере, а только кончиком среднего пальца, как если бы играл на мандолине, скорее слегка задевая струны. Это были даже не мелодии, а тихие наброски мелодий, нужно было внимательно слушать, чтобы уловить всё разнообразие музыкальных вибраций.

Безусловно, это были воспоминания мелодий, услышанных им во время его коллекционирования и изучения ритуальных движений и танцев в различных храмах Азии. В то время он не мог записать эти многочисленные мелодии на бумаге, но он запоминал их.

Это наигрывание, по сути, было введением в новый для меня характер восточной музыки, которую г-н Гурджиев позже захотел мне продиктовать. Для нас Ессентуки однозначно могут быть названы колыбелью музыки г-на Гурджиева. Ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге о музыке не говорилось ни слова. Но, конечно, мы можем говорить об этом только в отношении тех лет, что последовали за 1916 годом, потому что то, что происходило ранее, нам неизвестно.

Однажды утром я вышел на улицу и, к моему удивлению, увидел приближающихся к нашему дому моего друга Захарова и г-жу Башмакову, даму средних лет из санкт-петербургской группы. Их сопровождали несколько незнакомых людей, которые, как я потом узнал, были из московской группы г-на Гурджиева. Среди них был Александр Никанорович Петров, один из основных учеников. Физически он был похож на молодого здорового быка. Позже я узнал, что у него был очень здравый разум и одарённость в математике и технике.

В тот вечер все мы собрались в одной из комнат нашего нового дома, и г-н Гурджиев сказал: «Никанорыч, прочти-ка нам лекцию». И Петров без подготовки начал говорить о том, что нужно входить в Работу всем своим существом. Он был чудесным лектором, его чёткий голос был хорош как в большом зале, так и в маленькой комнате. Речь его текла логично, без запинок.

1.Сокращённо из Г. И. Гурджиев «Встречи с замечательными людьми», оригинальный русский текст, глава «Мой отец».

2.Там же.

3.Там же.

4.Успенский, П. Д. «В поисках чудесного: фрагменты неизвестного учения». NewYork, Harcourt, Brace, 1949; Routledge & Kegan Paul, London, 1950.

5.Рассказ «Проблески истины» был опубликован в книге «Взгляды из реального мира; ранние беседы Гурджиева», London, Routledge@KeganPaul, 1973; NewYork, Dutton, 1973.

6.Для того, чтобы не подчиняться русским, которые захватили их территорию в 1864 году, черкесы сотнями тысяч пустились в массовую миграцию в направлении Турции. Только половина выжила и достигла своего места назначения, а исконно принадлежащие им земли оставались почти незаселёнными с того времени.

7.Сазандари – это музыкальный ансамбль в Закавказье; обычно три исполнителя, которые играют на таре, кеманче и бубне (исполнитель на бубне также и поёт).

Bepul matn qismi tugad.