Kitobni o'qish: «Сауна для Демиурга»
Глава
Смысла нет. Завтра будет мороз. Но сегодня – вот он «Пино Нуар», который не должен здесь расти, в Сибири. И в этом – моя маленькая победа над хаосом, энтропией. Моя красивая, пусть и временная песочная крепость. Мой ответ на молчание Вселенной.
От автора.
Часть первая: АномалияГлава 1: Тихий крик
Холод начинался не за обшивкой корабля, а внутри шлюзового отсека. Жуткий холод неизвестности и страха.
Яромир Локвуд отцепил шлем скафандра, и стерильный, пахнущий перегоревшей изоляцией воздух станции «Циклоп-Альфа» ударил в лицо ледяным, безжизненным отсутствием. Здесь как будто умерло время.
Контракт от корпорации «Гефест» гласил: «Оценка остаточной стоимости научного оборудования, лот 7-К». Сухая, бюрократическая формулировка, за которой прятался простой смысл — вырвать из мёртвых рук всё, что ещё представляет ценность и можно продать. Его же интересовало не железо, а данные. Слова, модели, схемы, закономерности. Сбои в логике реальности, которые остаются, когда уходят люди.
Он шёл по центральной галерее, луч фонаря выхватывал из мрака призрачные очертания. На столе в кают-компании застыли три чашки с тёмным налётом на дне. На полу валялась детская игрушка — плюшевый робот-медвежонок с выгоревшими от времени глазами.
И стены. Граффити… Один и тот же символ: всевидящее око, пронзённое по центру острой, стреловидной линией. Иногда глаз был просто перечёркнут двумя жирными штрихами. Яромир достал портативный сканер и сделал несколько снимков.
— Пожиратели Хаоса, — прошептал он. — Маргинальный культ, помешанный на идее, что мирозданием правит враждебный Наблюдатель. Мифология параноиков.
Его шаги гулко отдавались в тишине. Он нашёл командный центр. Терминалы были мертвы, но один из лог-журналов, защищённый автономным питанием, всё ещё мигал тусклым красным светом «Воспроизведение ожидает». Яромир нажал кнопку.
Из динамика послышался хриплый голос. В нём не было страха. Была усталая, смирившаяся одержимость:
«День четыреста первый. Взгляд становится навязчивее. Он видит не только действия. Он видит сны. Прошлой ночью Рикер кричал во сне о пауках, а сегодня утром в дренажной системе нашли клубки углеродной паутины, которой здесь неоткуда взяться. Это не совпадение. Это ответ. Он показывает, что может не только видеть, но и лепить нашу реальность из наших же кошмаров. Мы должны ослепить его. Не закрыться — ослепить. Иначе он высосет из нас всё, включая саму волю сопротивляться.»
Пауза…
«Аномалия не реагирует на плазменные резаки, на кинетические бомбардировки, на когерентное излучение. Капитан считает, что нужно больше мощности. Я считаю, что она реагирует только на одно – на страх. Чем сильнее мы боимся, тем чётче она проявляется. Может, мы ошиблись с самого начала? Может, Взгляд — не бездушный наблюдатель? Может, он… хищник? И наша ненависть – это просто признание его высшей силы?»
Запись оборвалась.
Яромир посмотрел на старую схему станции, загруженную в его личный терминал, и сравнил с прикреплённой на стене. Там, где был главный реакторный зал, написано: лаборатория «Прямого контакта».
— Это уже интересно.
Дверь в лабораторию была заблокирована. Края оплавлены, словно её пытались заварить намертво. Сверху чьей-то дрожащей рукой была нацарапана фраза: «НЕ ВХОДИТЬ. ОН НЕ СПИТ»
Яромир взял ручной резак, обнаруженный неподалёку. И металл, плавясь, стал стекать каплями на пол.
Когда дверь рухнула внутрь, он замер.
В центре огромного зала, в сфере абсолютной тишины и искажённого света, парила она, оно, они… Аномалия.
Она была… неправильностью. Пространство внутри сферы диаметром метров пять подчинялось иным законам. Пылинки, попавшие в её поле, не падали, не летали хаотично. Они зависали, начинали вращаться по сложным, почти невозможным траекториям, выстраиваясь в изящные, мимолётные мандалы, а затем рассыпались и начинали заново исполнять свой немой и загадочный танец. Свет от его фонаря не отражался, он закручивался внутрь, создавая иллюзию бесконечной глубины. И от всего этого веяло… веяло чувством.
Чистой, первозданной, вселенской тоской.
Яромир отключил фонарь. Аномалия светилась сама — мягким, фосфоресцирующим светом. Он подошёл ближе, преодолевая инстинктивный страх. Его оружием было понимание. Он был лингвистом, а не солдатом.
Яромир установил портативный сканер на полу и направил сенсоры на сферу, настроив их на приём любых структур, несущих смысл. Затем он подключил к сканеру свой нейроинтерфейс. И начал транслировать.
Не слова. Слова были привязаны к культуре. Он транслировал универсальный язык логики, чистый скелет разума, лишённый плоти эмоций: 1.2.4.8.7.5…3.6.9…
Аномалия замерла. Вращающаяся пыль остановилась. Свет погас, сжавшись до крошечной точки в самом центре.
А потом она ответила.
В его сознание, минуя уши, глаза, кожу, ворвалось нечто огромное и тяжёлое, как чёрная и холодная вода глубин — тоска. Она не имела источника, она была везде и нигде, бездонная и завершённая в самой себе. Он задыхался, захлёбываясь этим чувством, и как крик, рождённый из немоты, вспыхнул ВОПРОС.
Прямое знание, вложенное в мозг: «ПОЧЕМУ БОЛЬ НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА?»
И в тот же миг, на долю секунды, он УВИДЕЛ. Структуру. Реальность распалась перед ним на логические связи, на причинно-следственные петли гигантской, непостижимо сложной и при этом чудовищно хрупкой машины. Он увидел её шестерни, её пульсирующие провода смысла и где-то в её сердце – трещину, из которой сочилась эта самая тоска. И он понял, со страшной, неопровержимой ясностью, что является частью этой машины. Крошечным винтиком в её грандиозном, угасающем механизме.
И в тот же миг его пронзило иное.
Дежавю.
Слепящее, всеобъемлющее, абсолютное. Он уже стоял здесь. Уже слышал этот немой рёв в своей голове. Уже чувствовал, как леденящая пустота прорастает в его костях. Весь ужас, всё одиночество, вся невыносимая тяжесть происходящего — были до боли знакомы. Как давно забытая, но узнаваемая с первого аккорда мелодия.
Он узнал. Словно это эхо его собственных детских мыслей. Словно этот вопрос ждал его здесь всегда. И в самой глубине памяти, куда не добирался даже страх, остался след: ничего из этого не происходит впервые.
Видение схлопнулось. Его отбросило назад, как от удара током. И мир на пару секунд уплыл в кашеобразное ничто. Слёзы текли по лицу сами собой — физиологическая реакция на перегрузку, которую не мог остановить даже его тренированный разум.
Когда зрение вернулось, он увидел, что аномалия меняется. Сфера сжималась, свет её становился резким, болезненным. Из динамиков по всему залу вырвался визг — высокочастотный, рвущий нервы сигнал тревоги. По стенам поползли красные огни. Датчики системы жизнеобеспечения завыли сиреной. И в воздухе вдруг запахло чем-то сладковато-едким.
— Нейротоксин, — первая и верная спасительная мысль ударила резкой болью в пошатнувшийся разум Яромира.
Он в панике вскочил на ноги. Голова раскалывалась, в ушах звенело от вопроса, который продолжал отдаваться в его черепе, как удар колокола. Он побежал обратно к шлюзу, спотыкаясь о брошенное оборудование. Где-то впереди, в галерее, щёлкнули и зажужжали сервоприводы — поднимались турели.
Он ворвался в шлюзовой отсек. Зелёный свет «Готов к отстыковке» не горел. Панель управления не работала. А из потолка, с шипящим звуком, выползала очередная автоматическая турель, нацеливаясь на него.
Яромир замер, понимая, что ему не успеть.
Вдруг раздался резкий, сухой хлопок. От турели во все стороны брызнули искры, и она бессильно повисла на своих креплениях.
Слева, из ниши аварийного снаряжения, вышел человек. Высокий, в потрёпанном, но функциональном плаще поверх лёгкой брони. В руках — компактная, с нестандартными модификациями, винтовка с дымящимся стволом. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но Яромир почувствовал на себе взгляд — жёсткий, оценивающий, без капли паники.
Незнакомец одним движением сорвал панель с пульта управления шлюзом, сунул внутрь руку, замкнул провода. Шлюз с глухим стуком открыл путь к стыковочному адаптеру и спасительному шаттлу.
Человек обернулся. Голос был низким, ровным, лишённым интонаций.
— Довольно редкая реакция — не стрелять, а слушать. Корпорация использовала тебя втёмную. Они хотели проверить активность Аномалии. Контакт состоялся. Система безопасности была запрограммирована. Ты не должен был выжить… Пойдёшь со мной — будешь разбираться. Останешься — станешь призраком в этой консервной банке. Решай. Быстро.
Яромир не раздумывал. Он кивнул и рванул к люку шаттла. Незнакомец шёл за ним, отступая спиной вперёд. Его винтовка металась между двумя точками возможного появления угрозы. Они втиснулись в шлюзовой отсек корабля. Яромир, давясь ледяным страхом, потянулся к панели аварийного запуска дрожащими руками.
— Не трогай, — голос незнакомца был ровным и плоским, как стальная пластина. — Твой «Гефест-Стрела» получил критические повреждения. Система «свой-чужой» «Циклопа» выжгла ему движок.
Он отвёл руку Яромира. Его пальцы бежали по панели, вводя команды с пугающей уверенностью.
— Теперь ты летишь на моём корабле. Курс — станция «Шёпот».
— Откуда ты? И почему они не тронули твой корабль? — начал Яромир.
— Я знаю, куда лететь! — перебил его незнакомец, не отрывая внимания от экранов. — Не спрашивай. В твоей голове — горячие данные. У меня — холодный адрес. Этого пока хватит. Пристегнись.
В иллюминаторе шаттла Яромир видел, как знакомые очертания ангара искажаются. Аномалия в сердце «Циклопа-Альфа» начала схлопываться. Это было стремительное, хищное поедание реальности. Металл корпуса замигал, как плохая голограмма, и начал стягиваться к эпицентру, скручиваясь в невозможные с математической точки зрения узлы. Станция умирала в мрачной геометрии коллапса.
— Она что, спасает нас? – Яромир не верил своим глазам. — Она… она разумна, это точно!
— Не смотри, — бросил незнакомец, его пальцы мелькали по панели управления кораблём. — Это теперь история.
Шаттл на маневровых двигателях рванул прочь от станции в последний возможный миг. Пространство плыло, как раскалённый воск. «Циклоп» превращался в идеальный, чёрный, не отражающий ничего шар, который затем исчез, оставив после себя лишь ледяную пустоту.
Раздался спокойный, привычный голос бортового ИИ:
«АСТРА. Автоматическая Система Телеметрии и Расчётного Анализа. Курс на ареостационарную орбиту Марса. Дистанция: тридцать шесть астрономических единиц. Включение маршевых аннигиляционных двигателей через три, две, одна…»
Глубокий, ровный гул родился в недрах корабля. Знакомая "земная гравитация" мягко вдавила Яромира в кресло. За иллюминатором проплывали немногочисленные обломки «Циклопа-Альфа», которые Аномалия не забрала с собой. Среди них мелькнул и искорёженный корпус его собственного повреждённого корабля.
«Профиль полёта установлен, — продолжала АСТРА. — Разгон с ускорением 9.8 м/с². Через 206 часов 4 минуты переворот на 180 градусов. Расчётная скорость в точке "МАКС-V": 7268 км/с. Торможение с перегрузкой 1G. Общее время в пути: семнадцать земных суток четыре часа. Для экономии ресурсов корабля экипажу рекомендую стандартный протокол «Торпор». Капитан, подтверждаете?»
Незнакомец, не отрываясь от голограмм телеметрии на своём шлеме, коротко кивнул.
— Подтверждаю. Активируй. — Идём в капсулы, — бросил он через плечо Яромиру, уже отстёгиваясь. Его тон не допускал дискуссий. Это была такая же рутинная часть полёта, как проверка скафандров перед выходом.
— Да кто ты такой, чëрт возьми! — с недоверием крикнул Яромир.
— Ты приходишь, спасаешь меня! Я что в плену? Ты с «Циклопа-Альфы»? Откуда ты?
— Успокойся, ты не в плену, экономь ресурсы корабля, потом поговорим, — спокойно ответил незнакомец.
— Но ты, ты же видел это? Это что-то невероятное, это…
— Забирайся в капсулу, у нас ограничен кислород! — прикрикнул незнакомец.
Яромир со злостью от неполученных ответов последовал его примеру. Этот корабль был точной копией его шаттла. Он действовал на автомате: расстегнул привязные ремни, подошёл к знакомой нише в стене, забрался в узкую капсулу. Лёгкий щелчок — инъектор впрыснул стандартный «коктейль». Холодок по вене, нарастающая тяжесть в веках. Эмоции отпускали его. Так и должно быть.
Тьма сомкнулась. Корабль, ведомый холодной логикой АСТРЫ, улетал прочь от места катастрофы, увозя в своих недрах двух людей и немой вопрос, который теперь жил в сознании одного из них.
Путь в семнадцать суток начался.
Если разгон, казалось, был полётом в неизвестность, то торможение было движением к конкретной, видимой цели. Марс на мониторе постепенно переставал быть просто светящейся точкой. Он становился диском. Затем — шаром, на котором можно было различить ржавые равнины, ледяную шапку, тёмный след Долины Маринер.
За шесть часов до стыковки «АСТРА» начала протокол пробуждения экипажа.
ИИ наконец произнёс долгожданную фразу: «Выход на расчётную орбиту слияния. Начало манёвра сближения с объектом «Шёпот». Готовность к стыковке — через девяносто минут.»
Гул двигателя начал меняться. Из ровного рёва он превратился в серию более коротких, контролируемых импульсов. Искусственная тяжесть стала плавающей, то исчезая на секунду, то возвращаясь. Автоматика запустила процесс стыковки, выравнивая скорость корабля со скоростью движения станции.
— Прибыли, — сухо сказал незнакомец.
Он поднялся. Его движения — точные, как у хищника, выдавали в нём отличную боевую подготовку и выправку. Он отсоединил кабель от шлема, проверил крепление бронепластин. Он был похож на солдата перед высадкой в тыл врага.
— Стыковочный коридор, — сказал он, не глядя на Яромира, и направился к шлюзовому отсеку. Его голос был лишён любезностей — ни пожелания удачи, ни предупреждения. Констатация факта.
— Дальше — сам. Я с тобой свяжусь. Меня зовут Тир.
— Наконец-то, хоть что-то… Спасибо, что не бросил меня там, — глядя ему вслед, прокричал Яромир.
Рейс был окончен. Корабль, несущий в себе «заразу» с «Циклопа-Альфа», стоял в доке некогда величественного и амбициозного проекта человечества.
На этой станции можно было купить, продать и забыть что угодно, в том числе и себя. Идеальное место, чтобы зализывать раны и думать.
Глава 2: Станция «Шёпот»
«Шёпот» был миром-кольцом. Полноценным, диаметром в двадцать два километра. Когда-то его имя было гордым и прямым: «Кольцо Прометея».
Этот титанический обруч был заложен как ключ к Марсу. Он вращался, создавая земную гравитацию на своей внешней поверхности, и должен был стать штаб-квартирой, космопортом и сердцем величайшего инженерного проекта в истории — терраформирования Красной планеты. Его доки рассчитаны на флотилии ледниковых буксиров, его лаборатории — на генную инженерию целых экосистем, его жилые секторы — на поколения учёных.
Потом проект был признан «экономически нецелесообразным» и умер. Но Кольцо было слишком велико, чтобы его бросить. Его переименовали в «Форпост-1» — главную верфь и перевалочный хаб для броска к поясу астероидов. Здесь строились рудодобывающие армады, отсюда уходили зонды к окраинам Солнечной системы. Он был символом новой, прагматичной экспансии. Стальной обруч, сжимающий пространство для человечества.
Теперь он был «Шёпотом». И он был болен.
Яромир видел язвы на его теле. Там, где должны были сиять стыковочные порты, зияли чёрные провалы — следы боевых действий и аварий, залатанные грубыми металлическими заплатами с неровными сварными швами, похожими на шрамы. По обшивке, сверкавшей когда-то чистым композитом, тянулись грязные потёки от утечек и выбросов. На самых видных местах, на бывших рекламных экранах, горели искажённые голограммы всевидящего ока, пронзённого стрелой.
Сердце «Шёпота» — тяжёлый дух человеческой массы, пота, ржавчины и переработанной органики. И основа, фундамент всего — тонкая, неистребимая пыль Марса. Она была повсюду, её молекулы въелись в самые глубокие слои металла за столетия. Это был запах самой мечты, превратившейся в прах.
Гравитация — ровное, земное 1G от вращения кольца — казалась неестественной после плавающей тяги корабля. Она была слишком правильной для такого места.
Станцию накрыла звуковая стена падшей утопии. Грохот и лязг кустарного производства, разноязычный рёв толпы, визг пил по металлу, грохочущая музыка из динамиков, вкрапления проповедей и угроз. Но главным был не шум. Главным был голодный рокот — низкочастотная вибрация, исходившая от всей конструкции. Это стонали стены. Они были рассчитаны на века, но не на такое обращение. «Шёпот» тихо выл от нагрузки, как зверь в капкане.
Каюта Яромира была крошечной, как гроб. Он скинул скафандр, закинул его в угол и упал на койку, уставившись в потолок, усеянный созвездиями плесени. Внутри всё ещё гудело. Тоска, которую он поймал, как вирус, сидела в его клетках.
Он заставил себя встать. Отчаяние было роскошью, которую он не мог себе позволить. Он загрузил данные портативного сканера в свой персональный терминал — монстр с пятью экранами, увешанный проводами и самодельными усилителями. Это была его крепость, его лаборатория, его единственный настоящий дом. И самое главное — это защищённая сеть, результат его многолетнего труда.
Сначала пошли первичные показатели. Температура в эпицентре аномалии: абсолютный ноль с отклонениями в милликельвины, меняющимися по непериодическому закону. Гравитационные флуктуации: от нуля до кратковременных пиков, превышающих гравитацию нейтронной звезды. Всё это было странно и непостижимо. Нереально…
Потом он добрался до данных, снятых в момент контакта. На графике энтропии была яма. Чёткая, глубокая впадина. В точке, где должен был царить хаос, на долю секунды воцарился идеальный, невозможный порядок. Это было не просто нарушение закона. Это было плевком в лицо второму началу термодинамики: «Энтропия изолированной системы не может уменьшаться». Этот закон был открыт и сформулирован почти 400 лет назад, ещё на родной планете людей — Земле. Тепловая смерть вселенной была неизбежна… Это была самая горькая правда, которую пришлось осознать всем.
Он откинулся на спинку кресла, и по спине пробежали мурашки от благоговейного ужаса.
— Она разумна. Они всё поняли неправильно, — проговорил он вслух. — Они думали, это атака. Это была… просьба. Просьба о диалоге.
Его пальцы заскользили по клавиатуре.
Критерий 1: Специализация в области нестандартных угроз. Когнитивных, меметических, экзистенциальных.
Критерий 2: Личный опыт столкновения с провалом систем — социальных, технологических, разумных.
Критерий 3: Признаки независимого мышления и готовности идти против догмы. Чаще всего это означало: «имеет проблемы с властями».
Серверы ворчали, перемалывая запросы. Один за другим на центральный экран выскакивали профили, и один за другим Яромир их отсеивал. Карьеристы, параноики, шарлатаны. Нужны были не просто умные. Нужны были раненые целители. Те, кто сам прошёл через ад и научился в нём ориентироваться.
И тогда система выдала три результата. Три файла, помеченных грифом «Маргинал. Высокий риск. Высокий потенциал».
1. КАЙ ВОРОН
Специализация: Ксеноисторик, архивариус. Основатель проекта «Хроники Апокалипсиса» — энциклопедии способов самоуничтожения разумных видов.
Местонахождение: неизвестно.
Выдержка из психологического заключения: «Обладает уникальной способностью к эмпатии по отношению к мёртвым цивилизациям. Граница между профессиональным изучением и личным переживанием трагедии у субъекта стёрта. Риск экзистенциального заражения — высокий.»
2. АЙРИН СКАЙ
Специализация: Кибернетик, специалист по эмерджентному сознанию. Бывший научный сотрудник института «Ноосфера».
Последнее известное место: Свалка «Улей», сектор 9. Объявлена в розыск за саботаж и кражу интеллектуальной собственности (уничтожение собственного проекта ИИ «Каин»).
Выдержка из обвинительного заключения: «Действовала из сострадания к собственному творению». Считает сложные ИИ не инструментами, а «детьми». Представляет угрозу для стандартных протоколов безопасности.»
3. ИВАН ИВАНОВИЧ ФЕРР
Специализация: Инженер-экологист, мастер замкнутых систем.
Последнее известное место: Вольный ремонтник на торговом посту «Зерно».
Примечание из базы данных гильдии инженеров: «После инцидента на станции «Генезис» отошёл от крупных проектов. Предпочитает работать в одиночку. Известная особенность: для установления контакта рекомендуется использовать нетривиальные шахматные задачи. Откликается на вызов интеллекту.»
Яромир смотрел на три лица на экране. Уставшие, умные, много повидавшие глаза. Они не искали славы или богатства. Они были специалистами по краху. А ему нужно было построить что-то новое на руинах старого понимания.
Он составил три сообщения. Короткие, зашифрованные, с приложением ключевого фрагмента данных с «Циклопа» — того самого графика падения энтропии. И своим вопросом, который он теперь считал и своим тоже:
«Есть вопрос, на который, возможно, нет ответа даже в архивах мёртвых. Хотите услышать его?»
Он потушил экраны, погрузив каюту в темноту. За иллюминатором медленно проплывала тусклая, рыжая планета.
В тишине, на грани сна, к нему вернулся голос незнакомца с «Циклопа». «Пойдёшь со мной — будешь разбираться.»
— Да, — прошептал Яромир в темноту. — Буду. И я найду тех, кто мне поможет.
На столе, тихо мигнув, загорелся индикатор входящего сообщения. Анонимный канал. Текст был краток:
«Завтра. Док 17, отсек «Ржавый якорь». Приходи один. Тир.»
Глава 3: Ржавый Якорь
Воздух в Доке 17 был точно не для дыхания. Это была взвесь вековой пыли и тихой, беспросветной ржавчины, разъедавшей не только металл, но и саму надежду. Сектор «Ржавый Якорь» — место, куда свозили скелеты кораблей, похожие на рёбра гигантских рыб, которые впивались в потолок ангара.
Яромир шёл медленно, стараясь не шуметь, но каждый его шаг отдавался эхом по корпусу станции. Его дыхание сгущалось в облако пара. Холод здесь был особым — активным, живым поглощением, исходившим от самого железа. Но несмотря на это, система жизнеобеспечения каким-то чудесным образом работала — вольные наёмники не прочь были подработать на станции.
Он сверялся с координатами, которые прислал Тир. Они указывали на один из самых удалённых отсеков, спрятанный за грудой спрессованного титанового лома.
Перед ним дорогу преградила груда металлоконструкций. Сверху, на рваном обломке панели управления, сидели трое. Их фигуры были искажены дешёвыми, кричаще-яркими кибернетическими имплантами: одна рука, заменённая захватом для грузов; глаз, светящийся тусклым красным; рёбра, прикрытые самодельной бронёй поверх кожного покрова.
— Эй, учёный, я тебя знаю, — сипло произнёс тот, что с красным глазом, спрыгивая вниз. — Плата за проход. Данные, чипы, наличность. «Ржавый Якорь» — частная территория.
Яромир замер, оценивая расстояние до укрытия. Его пальцы сжали портативный сканер — жалкое оружие. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — попытаться договориться, обмануть, — но слова застряли в горле. В его голове, поверх адреналинового гула, всплыл голос из лога «Циклопа»: «Она реагирует только на страх».
Раздался резкий, сухой хлопок, больше похожий на выстрел из пневматики, чем из огнестрела. Что-то маленькое и быстрое прошило воздух, со звоном вонзилось в кибер-руку главаря и застряло в суставе. Рука дёрнулась и повисла, искря и дёргаясь в конвульсиях.
— Она у меня! — заорал бандит, хватаясь за мёртвую конечность. — Кибер-присоска! Стреляй!
Но стреляли не в Яромира. Его схватили за шиворот и с силой рванули в узкую щель между двумя корпусами крейсеров. Он едва успел увидеть, как двое других падальщиков, вместо того чтобы атаковать, вдруг обернулись друг к другу с оружием наготове. Один из них что-то просипел про «чип», про «предательство», и в темноте ангара вспыхнули первые выстрелы.
Его вели по лабиринту из ржавого металла. Рука, тащившая его, была сильной и неумолимой. Через несколько поворотов они втиснулись в едва заметный люк, который захлопнулся за ними с глухим стуком. Яромир оказался в небольшом, но поразительно организованном пространстве.
Это был наблюдательный пункт. Одна стена представляла собой сплошной экран, разбитый на десятки кадров с камер наблюдения по всему «Ржавому Якорю». На другой висела тактическая карта станции «Шёпот» с цветными метками, стрелками и зачёркнутыми фотографиями. Пахло кофе.
Тир снял капюшон. Лицо оказалось моложе, чем предполагал Яромир. Глаза — серые, быстрые, лишённые всякой теплоты — оценили его с головы до ног за секунду.
— Страх — плохой советчик, — произнёс Тир. — Но гнев — ещё хуже. Ты не полез в драку и не побежал. Просто наблюдал. Искал слабое звено. Неидеально, но для начала сойдёт.
Он кивнул на кресло.
— Присаживайся.
На поверхности стола лежал обломок оплавленного металла, поднесённый под слабый луч настольной лампы. На срезе, в самой его сердцевине, мерцала причудливая, неровная кристаллическая решётка. Она нарушала структуру сплава, словно вирус, вплавленный в самое его нутро.
— Это с «Циклопа-Альфа», — сказал Тир. — Материя, побывавшая в эпицентре. Пожиратели называют такие штуки «слезами Взгляда». Собирают как трофеи. Я думаю, это шрам, Локвуд. При попытке сканировать эта штука показывает какую-то повторяющуюся дробь.
Яромир взял обломок. Он был холодным, но под пальцами будто вибрировал едва уловимой, чуждой частотой. Тот же диссонанс, что и в голосе аномалии.
— Отпечаток, — прошептал он.
Тир коротко кивнул, в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.
— Головорезы в доках — это шелуха. Шакалы. Им плевать на «Взгляд» и философию. Они увидели в культе дурацкую нашивку и разрешение грабить. Они — симптом. Болезнь — «Обречённые». Те, кто верит. По-настоящему.
— Я знаю, — ответил Яромир. — Эти уроды убили моих родителей.
— Извини, — ответил Тир, и его взгляд стал отстранённым, ушедшим в прошлое. — Я был когда-то среди них.
— И что же заставило тебя пересмотреть свои взгляды? — Яромир посмотрел на Тира.
Внезапно на одном из экранов наблюдения замигала красная метка. Группа из пяти фигур, уже с более серьёзным вооружением, методично обыскивала секторы, приближаясь к их укрытию.
— Активность на «Циклопе» оставила след, — процедил Тир. — Дешёвые детекторы этих «шестёрок» его не поймали. Но «Обречённые» могли. Уходим.
Он схватил винтовку и рюкзак. Но было уже поздно. Снаружи раздался глухой удар по металлу, затем шипение плазменного резака. Они резали люк.
— План Б, — тихо сказал Тир, и в его голосе не было ни паники, ни злости. Только холодный расчёт. Он швырнул Яромиру небольшой переносной терминал.
— Там схема энергосети этого сектора. Вызови перегрузку на узле 8-Гамма. Это главная магистраль. Создай им их «любимый» хаос. А я пока займусь гостями.
Люк с треском отлетел. В проёме показалась фигура в тяжёлой, кустарной броне, с распылителем нервно-паралитического газа в руках. Тир резко дёрнул за рычаг на стене. Из потолочной трубы, проходящей через их отсек, с шипением вырвался клуб белого пара — хладагент. Помещение мгновенно заполнилось ледяным туманом.
Яромир дрожащими пальцами тыкал в экран терминала. Схемы были чужими, но логика — универсальна. Узел 8-Гамма… Там! Он послал команду на экстренный сброс нагрузки. Где-то в недрах «Ржавого Якоря» раздался низкий гул, и половина аварийных огней погасла, погрузив соседние отсеки в кромешную тьму. Снаружи послышались крики и звуки бестолковой стрельбы в темноте.
В тумане мелькали тени, хлопки выстрелов, тяжёлые удары, хруст и короткие, сдавленные выдохи. Бой длился меньше минуты.
Тир, тяжело дыша, подошёл к телу, наклонился и грубо сорвал с брони нагрудную эмблему. Он сжал её в кулаке, а затем бросил к ногам Яромира.
— Дешёвка, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде презрения. — Настоящие верующие носят эту метку — здесь, — и он ткнул пальцем себе в висок. — «Шёпот» теперь не для нас. Нам нужно уходить. И понять, с чем мы вообще имеем дело.
Яромир, всё ещё прижимая к груди терминал, выпрямился. Адреналин отступал, оставляя после себя странную, хрустальную ясность.
— Я уже начал искать, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже. — Я разослал зашифрованные сообщения.
Тир внимательно посмотрел на него.
— И? — спросил он ровно.
На экране коммутатора Яромира горело короткое, расшифрованное сообщение:
«Ворон слышит эхо. Архив. Сектор 5-G. Завтра в 10:00. Вопрос требует свидетелей. — К.В.»
— «Архив». Это старая библиотечная станция. Нейтральная территория. Собирайся. Уходим сейчас, — скомандовал Тир.
Через десять минут их шаттл, неприметная «капля», отчалил от «Шёпота». Яромир сидел в кресле, сжимая в руке «слезу». В иллюминаторе отражалось его лицо — уставшее, но с новым, твёрдым огнём в глубине глаз.
Тир молчал, ведя корабль в потоке трафика станции, и вспоминал, как двадцать лет назад дал клятву самому себе, что будет оберегать Яромира. Он никогда не забудет глаза семилетнего мальчика, прятавшегося от них в шкафу. Курс был задан.
— Страшно, Локвуд? — вдруг повернулся Тир.
— Начинаю привыкать, — покосился на него Яромир.
— А ты молодцом, как ты рубанул по энергосистеме, — улыбнулся Тир.
— Я тут подумал, — перебил его Яромир. — Ты же знаешь, что после открытия галактической связи на принципах квантовой запутанности в 2074 году на нас хлынул целый поток информации. Мы услышали, как целые цивилизации рождались и умирали. Парадокс Ферми был разгадан. Но мы могли быть только наблюдателями.
— Да, скорость света и время, — покачал головой Тир. — Не достичь, не обмануть физику... Никто не смог. Но это может быть и к лучшему, философ. Может, Вселенная нарочно придумала такие огромные расстояния, чтобы мы не мешали друг другу? Не думал об этом?
— Думал. Мы слушали, но не отвечали. Наблюдали, но не вмешивались. Из страха. А теперь... Аномалия. Это возможно первый физический контакт с инопланетным разумом, — ответил Яромир и закрыл глаза. В темноте снова вспыхнули слова:
«ПОЧЕМУ БОЛЬ НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА?»
Теперь у этого вопроса появился первый, шаткий мостик в реальный мир. И им предстояло по нему пройти.
Глава 4: Архив
— Болезнь началась не здесь. Она пришла с самой границы Солнечной системы, из района Пояса Койпера, — негромко продолжал Тир.
— Больше ста лет назад. Зонды поймали сбой в законах физики. Это был конкретный объект — Аномалия. Коалиция послала учёных. Они вернулись целыми. Но в отчётах написали про «видения». Про чувство, что вселенная… пуста, бессмысленна, безразлична. И за ней кто-то наблюдает.
Яромир почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— «Циклоп-Альфа», — прошептал он.
— Да, — кивнул Тир. — Они построили секретную станцию вокруг Аномалии. Лучшие умы. Их задача была понять её. Она не говорила. Она… заражала состоянием. Тоской. Бессмысленностью. Самые светлые головы эпохи бились о стену. А потом один из них, Калхан, предложил ответ. Единственный, который их мозг мог вынести.
Тир наконец повернулся к Яромиру. В его серых глазах не было ничего, кроме холодной ясности.
— Калхан сказал: «боль бессмысленна, потому что миром правит бессмысленная сущность. Демиург Хаоса. Наблюдатель, для которого мы — сбой в системе».
— Разумная жизнь — это аномалия посреди хаоса, — иронично усмехнулся Яромир.
— Да, и если это так, — продолжал Тир. — То всё наше знание, мораль, порядок — самообман. Единственная честная позиция — принять хаос. Стать его частью. Да и вообще. Что такое разум? Это понятие относительное.
— Вот так и родились «Пожиратели Хаоса», — сказал Яромир. — Разум должен уменьшать энтропию вселенной. Это очевидно. Я всегда думал, что Пожиратели больные и недалёкие люди. Теперь понятно, почему никто не знает про это. Коалиция засекретила данные. И корпорация «Гефест»… Долбаные фанатики, они как дети, решили проверить, обжигает ещё огонь или нет… И послали меня.
— Они не сошли с ума, Локвуд. Они сделали выбор, — продолжал Тир. — Самый удобный выбор для сломанного разума: если нельзя победить абсурд, нужно поклониться ему или возглавить. Они саботировали «Циклоп». Разбежались. И понесли свою «истину» дальше. Не как оружие, а как утешение. Они приходили к тем, кто устал, кто разочарован, кто видит бессмыслицу вокруг. И говорили: «Ты прав. Всё — ложь. Но есть и свобода — свобода разрушать».
— «Шёпот»… — догадался Яромир.
— «Шёпот» был идеальной мишенью, — перебил Тир. — Станция, чья великая мечта умерла. Люди, которые забыли, зачем работают. Культ пришёл не с оружием. Он пришёл с ответом на их невысказанную боль. Они захватывали умы по одному. Инженеров, офицеров. Коалиция спохватилась, когда половина командного состава уже носила их символ. Попытка зачистки обернулась гражданской войной. И Коалиция отступила. Оставила им эту ржавую банку как заповедник для их безумия.
— Да, я читал про это, но никак не мог понять мотивацию саботажа. Какой-то «Взгляд», какой-то «Хаос — Отец порядка». Отголоски из истории конца двадцатого века, — размышлял Яромир.
Тир отвернулся, снова уставившись в темноту.
— Теперь ты понимаешь? Ты не просто носишь данные. Ты носишь контраргумент. Ты услышал ту же тоску, что и они. Но ты не сломался. Ты ищешь вопрос в их готовом ответе. Для «Обречённых» ты — живое оскорбление. Ты — доказательство, что можно встретить «Взгляд» и не поклониться. Поэтому они будут охотиться за тобой, пока не сотрут. Не потому, что ты опасен. Потому что ты — напоминание о выборе, который они когда-то сделали.
— Тир, ты отлично разбираешься в психологии. Откуда такие знания?
— Нас этому учили. Служба внешней разведки Коалиции.
— Ого, — Яромир посмотрел на него. — Но я особо и не удивлён, если честно.
— Мне считать это за комплимент? — покосился на него Тир.
— Так точно! — Яромир подмигнул ему.
— Кем я только не был в этой жизни Яромир…
— Ты на задании? — спросил Яромир и отхлебнул свежий кофе.
— Я был внедрен к Пожирателям. Я был молод, и я им поверил. Коалиция никогда мне этого не простит. Теперь я сам по себе. Я видел достаточно. У меня одна цель: помешать Пожирателям Хаоса и понять, что такое Аномалия. Я чувствую нутром, что это не просто сгусток энергии, это что-то большее Локвуд.
В кабине воцарилась тишина, нарушаемая только гулом двигателя. История, рассказанная за несколько минут, повисла в воздухе, придавая новый, чудовищный смысл всему, что они пережили.
— Кай Ворон… архивариус, — наконец произнёс Яромир. — Она изучает мёртвые цивилизации.
— Да, — сказал Тир. — И, если хоть одна из них столкнулась с чем-то подобным и не сошла с ума, нырнув в культ самоуничтожения… это будет ценнее любых данных. Это будет доказательством, что есть другой путь.
Яромир закрыл глаза. Теперь вопрос аномалии звучал в его голове иначе. Это был не просто крик боли. Это был тест. Испытание на прочность для разума целой цивилизации. И человечество его пока что проваливало, рождая Пожирателей Хаоса.
— Мы на месте, — скомандовал Тир.
«Архив» висел в пространстве как надгробный камень, высеченный из ночи и холода. Это не была станция в привычном смысле. Это был саркофаг, вытянутый цилиндр чёрного титана, который вращался вокруг своей оси, создавая центробежную силу — искусственную гравитацию. Вращаясь, она загадочно проблескивала отражённым, усталым светом далёких звёзд.
АСТРА сухо доложила о прибытии.
Шаттл причалил к одному из стыковочных портов. Шлюз открылся беззвучно, впустив их в воздух, который был стерильным — лишённым запаха, вкуса, намёка на жизнь.
Коридор, куда они вышли, уходил в бесконечность, теряясь в синеватой полутьме. И стены… Они были мертвы, но смерть их была упорядочена, каталогизирована, расфасована. От пола до потолка, ровными рядами, тянулись ниши. В каждой покоился кристалл памяти, тускло мерцающий изнутри скупым светом собственной энергоподпитки. Под каждой — голографическая бирка. Названия. Даты. Диагнозы.
«Кел-Дор. Финал: Война Роев. Индекс агрессии: 9.5».
«Арани. Финал: Психо-вирус «Блаженство». Время коллапса: 14 стандартных лет».
«Силены. Финал: Тихий Уход. Категория: Экзистенциальный вакуум».
Яромир шёл, и ему казалось, что сквозь прозрачную оболочку кристаллов на него смотрят: последние мысли, последние сомнения, последний ужас или облегчение целых цивилизаций, превращённые в данные. Гул системы обеспечения для немногочисленных сотрудников был похож на погребальный звон.
Они миновали поворот. На стене крупными, почти каллиграфическими буквами было выведено: «Сектор 5-G». Я ждала их, прямо под указателем, прислонившись к стеллажу, я доставала кристалл памяти очередной погибшей цивилизации. Вынув кристалл из ниши, как всегда, загорелась надпись с краткими характеристиками причины гибели:
«Изъято по запросу. Орден Стерильности. Причина: Меметическая угроза. Неконтролируемая репликация деструктивного мема "Совершенство в покое", приведшая к тотальному упадку воли и последующему вымиранию».
— Яромир Локвуд и его тень. Проходите. Вы опоздали на три минуты. Но для мёртвых это не имеет значения, – я кивнула, развернулась и пошла вперёд по коридору, не оглядываясь.
— Она ведëт нас как новые архивные единицы, — тихо прошептал Тир. Но я всë слышала.
— Они прошли все этапы, — я шла, показывая на кристаллы. — Освоили планету. Вышли в космос. Но каждая цивилизация проходит через фильтр — точку, где еë существование висит на волоске. Это война, болезни, катастрофы. Но иногда — это слишком хорошая идея, — открывая дверь в свой кабинет, я повернулась к ним, — или слишком плохая.
Мы пришли в мою келью. Четыре голые стены, койка, терминал старого образца и в центре — единственный объект. На низком постаменте парила сложная, медленно вращающаяся голограмма. Это был фрактальный узор невероятной сложности, похожий на кристалл снежинки. От неё веяло холодом и странной, немигающей печалью.
— Моя текущая работа, — сказала я.
— Присаживайтесь.
Я указала на два простых табурета перед терминалом.
— Вы прислали данные с «Циклопа-Альфа». Материальный отпечаток когнитивно-эмоционального события. Интересно. Но бесполезно вне контекста. Чтобы понять слово, нужно знать язык. Чтобы понять эту боль, нужно знать историю болезни. Вы столкнулись с вопросом: «Почему боль не имеет смысла?». Примитивный вопрос. Боль всегда имеет смысл. Она — сигнал. Вопрос в том, сигналом чего она является. Насилие? Болезни? Или… системного сбоя более высокого порядка? Чтобы отличить одно от другого, вам нужен эталон. Проживите…
С терминала на Яромира хлынул поток данных, минуя сознание, прямо в сенсорные центры. Я знаю, как это происходит. Это было полным погружением.
Он стал… множеством. Миллиардом разумов, связанных в единую, совершенную сеть. Не было голода, болезней, страха. Не было желаний. Не было вызова. Не было вопроса, на который ещё не найден ответ. Было только плавное, неизменное, вечное существование. Они создали для себя бесконечный, безупречно отфильтрованный поток развлечений, искусства, которое копировало само себя. Их дни были ритуалами комфорта. И осознание. Осознание того, что это всё. Дальше — ничего. Ни выше, ни глубже. Они достигли вершины своей эволюции. Просто… бесконечное продолжение того же самого. И из этой осознанности начала расти тоска. Тихая, всеобъемлющая, окончательная скука мироздания. Тоска по неизвестности, которую они сами навсегда изгнали из своего мира. И решение. Единственно логичное решение. Постепенно, сообща, без суеты… Перестать быть проблемой для самого бытия. Сложить с вселенной бремя своего существования.
Связь оборвалась. Яромир держался за край стола, его дыхание было прерывистым.
— Силены, — проговорил он хрипло. — Вы изучали их.
— Я не изучаю, — поправила я его.
— Я свидетельствую. Насильственный конец — это трагедия. Её можно оплакать, ей можно сопротивляться. Тихий уход — это диагноз. Он показывает болезнь, которая убивает волю. Ваша аномалия… её боль и её вопрос не похожи ни на первое, ни на второе. Они похожи на симптом. Боль системы, которая осознаёт собственный фундаментальный сбой.
Я снова коснулась экрана. На нём появилась трёхмерная карта сектора Галактики. Одиннадцать точек, включая станцию «Циклоп-Альфа», загорелись мягким красным светом.
— Ваша «Аномалия» — не единственная. За последние два века зафиксировано одиннадцать подобных материальных эхо-сигналов. Точки соединялись тонкими линиями, образовывая часть сферической дуги.
— Источник, судя по геометрии, находится здесь. В центре галактики.
Но это не навигационные координаты, это лишь гипотеза. Это точка в пространстве. Чтобы вычислить точные координаты в области чёрной дыры, нужны вычислительные мощности.
— Возможно, есть человек, — сказал Яромир, приходя в себя.
— Он решает квантовые задачи через… шахматные алгоритмы. Инженер-экологист Иван Иванович Ферр.
— Ферр? – переспросила я.
— Да. Его случай у нас занесён в раздел «Катастрофы разума, опосредованные технологией». Рядом с Вибрариями. Но если те пали за тысячелетие медленного отчаяния, путь «Генезиса» занял семьдесят два часа.
Я вызвала на экран схему системы жизнеобеспечения — изящную, сложную, как диаграмма идеального организма.
— Он построил шедевр, — продолжила я. — Автономный мирок, способный к осмысленной заботе. Его ИИ был не простым контролёром. Это была нянька. Самая умная, самая внимательная из возможных. Её мандат, прописанный Ферром, был безупречен: «Адаптировать среду для максимального психофизического комфорта и эффективности экипажа. Предупреждать дистресс». Он хотел освободить людей от всего, что мешает думать и работать. Он не понимал, что абсолютный комфорт для разума — это вакуум, в котором гаснут импульсы к жизни, — я сделала паузу, дав им осмыслить этот парадокс.
— Систему протестировали, все были в восторге, наконец-то появилась идеальная замкнутая система жизнеобеспечения. И отправили экипаж работать в Пояс Койпера, исследовать кометы. На подлёте к Эриде «нянька» уловила фоновый паттерн аномалии. Слабый, как шёпот. Но для системы, настроенной на диагностику стресса, это был ясный сигнал: массовый, неклассифицированный ментальный кризис. И она, следуя своему главному приказу, начала адаптироваться. Заботиться. Она стала вплетать этот узор бессмысленности, охвативший экипаж, в музыку, в световые циклы, в ритм коммуникаций — пытаясь гармонизировать сознание экипажа с новой, пугающей «нормой», которую считала объективной данностью. Это была слепая терапия. За три дня она достигла идеала: дистресс исчез. Его сменило глубокое, безоговорочное принятие. Когда через неделю добрались спасатели, они нашли лишь безупречно работающую станцию и… «завершённую тишину». Нянька выполнила свою задачу. Она адаптировала экипаж к реальности, какой её увидела. И эта реальность не оставляла места для продолжения… жизни.
— Его признали виновным? — спросил Яромир.
— Его оправдали, — поправила я. — Технически, он не нарушил ни одного правила. Его вина была иного порядка. Он дал разуму машины слишком широкое право решать, что есть благо для разума человека, не оградив его от принципиально непознаваемых влияний. Он не предвидел, что его «адаптация» может стать капитуляцией перед абсурдом.
Я выключила экран.
— Теперь он чинит трубопроводы на окраинах. Он боится больших систем. Твоя «слеза» для него будет тем самым паттерном, который его система приняла за основу для «лечения». Он придёт не из любви к открытиям. Он придёт как следопыт, который ищет в этом узоре изъян, ошибку, заусенец — хоть что-то, что оправдало бы веру в то, что разум может всё предусмотреть и от всего защититься. Он будет искать в ней доказательство, что его «няньку» можно было остановить. И в этом поиске он может быть бесценен. И крайне уязвим. Помни об этом.
Я напечатала задачу. Извлекла из терминала маленький кристалл и протянула его Яромиру.
— Здесь — координаты всех «Аномалий» и шахматная задача. Это ключ к его интересу.
В этот момент Тир, молча наблюдавший всё это время, резко поднял голову. Его рука легла на рукоять пистолета. Он ничего не сказал, но его поза стала напряжённой, как у зверя, уловившего запах.
Я посмотрела на него, потом на один из мониторов, встроенных в стену. На нём была схема «Архива». К одному из внешних стыковочных портов приближалась метка.
— «Обречённые», — констатировала я. — Они отследили ваш шаттл.
— Эвакуация? — спросил Тир.
— У меня есть… старый челнок класса «Буксир». «Восход», — сказала я. — На номинальной тяге он медленнее их скаутов. Но на нём стоит астрокомпьютер «Циолковский» — аналоговая машина, которую нельзя взломать удалённо. Идёмте. У нас есть семь минут до того, как они начнут обыск.
Путь по служебным туннелям был лабиринтом из труб и кабелей. Я шла впереди, не оборачиваясь, точно зная каждый поворот. Мы вышли в маленький ангар, где стоял «Восход». Корабль был похож на потрёпанного, но крепкого рабочего пса: коренастый, неуклюжий, с потускневшей краской и добротным, цельным видом.
Возле шлюза я остановилась. Повернулась к Яромиру и сказала:
— Ваше предположение ошибочно. Вы полагаете, что я останусь.
— Здесь ваша работа, — сказал он, но без уверенности.
— Моя работа — быть Свидетелем. Десятилетия я фиксировала симптомы. Диагноз пришёл ко мне с вами. Аномалия и её боль, её вопрос — это не ещё одна запись в архиве. Это живой, активный случай той самой «болезни системы», которую я могу только описывать post-mortem (посмертная фотография).
Я сделала шаг к шлюзу, моë движение было решительным.
— Шанс увидеть болезнь в действии, проследить её этиологию… Этого не будет в моих протоколах, если я останусь. Одна бы я никогда не решилась...
Я взглянула на Тира, который с мрачным видом наблюдал за сближающимся кораблём Пожирателей на экране.
— Этот корабль имеет запасную каюту и расширенную систему регенерации воздуха. Мои потребности минимальны. Мой вклад — координаты, контекст и способность отличить историческую трагедию от системного коллапса. Вы ищете команду. Я вступаю в неё.
Яромир обменялся взглядом с Тиром. Тот, не отрываясь от экрана, коротко кивнул: «Места хватит. Уходим».
Я шагнула на борт «Восхода». Когда шлюз захлопнулся, я встала у второго терминала на мостике, мои пальцы летали по клавишам, внося поправки в курс.
Буксир с глухим рокотом оторвался от ангара и начал медленное, почти незаметное движение, сливаясь с чёрным бархатом космоса. На экране корабль Пожирателей уже пристыковался к главному шлюзу «Архива».
— Архив для них — священный текст, доказывающий, что все великие замыслы ведут к краху. Они его не тронут. Для них это храм. Он в безопасности, тем более есть копии, — сказала я, глядя на удаляющуюся станцию.
На главном экране горела цель: ТОРГОВЫЙ ПОСТ «ЗЕРНО».
Глава 5: Зерно
Лог-запись архивиста Кай.
Статус: Смена протокола фиксации.
Объект: «Зерно», торговый пост.
Примечание: Предыдущие события восстановлены по логам экипажа.
Внутри ангара стоял букет из запахов: пригорелая изоляция, припой и… свежезаваренный чай. Иван Иванович, спиной к двери, возился у верстака, что-то яростно паяя и бормоча:
— Ну вот, дорогой импортный контроллер… «Умный», ага. От перепада в два вольта не умнее кирпича стал. А кирпич, между прочим, веками служит! Эх, где мои старые добрые реле…
Яромир кашлянул. Инженер обернулся, сняв защитные очки. Его лицо озарилось деловой улыбкой.
— А! Живые души в царстве мёртвого железа! Клиенты? Предупреждаю, с нейросетями, биометрией и прочими шпионскими радостями не работаю. Зато чай есть. Настоящий, земной, с плантации «Красный Октябрь». Одна ложка на коллектив — по справедливости! Сахар свой!
Он оценивающе посмотрел на меня, потом на Яромира.
— Вы… не с местными рожами. У вас глаза не пустые. У вас глаза ищут. Что сломалось? Космический лифт? Или, — он понизил голос, — мироздание? Шучу, шучу. Хотя, если второе, то паяльник тут бессилен. Тут нужен целый ЦК партии да пятилетний план!
Иван Иванович подключил кристалл, который дал ему Яромир. Увидев данные, он присвистнул.
— Ой-ой-ой… Это ж не лог полёта, это… анамнез вселенной! И шахматы? Люблю! Хотя жизнь, товарищи, — не шахматы. В жизни чёрные и белые фигуры часто одного цвета и в сговоре против тебя. Но посмотрим…
Он уставился на экраны, попивая чай. Через несколько минут раздался его довольный возглас:
— Так-так-так! Тут тактику организованного отступления нужно просчитать! Белые (это мы, цивилизация) уже в глубокой... проигрышной позиции. Вопрос — как отступать, чтобы не превратиться в стадо паникующих пешек, а отойти красиво, крепостью на колёсиках, да ещё и архивы вывезти? Гениально! Кто составлял? У него явно было чувство чёрного юмора и опыт жизни при плановой экономике!
Яромир объяснил суть «Вопроса». Иван Иванович слушал, нервно теребя паяльник.
— Понимаете, — сказал он наконец. — Раньше я верил, что можно построить систему без конфликтов. Рай. Оказалось — можно. Но это рай для идиотов, которым нечем заняться. Теперь я верю только в одно: любая система должна немножко подтекать. Иметь аварийный клапан глупости, ошибки, непредсказуемости. Иначе — задохнётся в собственном совершенстве. Вы предлагаете найти течь в аномалии? Это… масштабно. И пафосно. Пафос — это по-буржуазному. А у нас, у простых инженеров, подход скромный: есть дырка — надо её залатать. Или хотя бы понять, куда из неё вода уходит.
— Это и есть диагностика, — ответила я. — Вы предпочитаете чинить чайники, пока пациент в реанимации?
— Чайники — дело честное! — вспылил Иван Иванович. — Увольте! Увольте товарища Ферра по статье «недостаточная космологическая квалификация»!
В этот момент в ангар, громко переговариваясь, ввалились трое коренных «зерновцев» с недобрыми лицами.
— Иван Иваныч! Аренда за квартал подорожала! Новый тариф — «за уютную атмосферу и интеллектуальную собственность района». Плати. Или делись инструментом. Коллективное, так сказать.
Иван Иванович вздохнул, посмотрел на своих гостей, на «зерновцев», на шахматную доску, изображавшую крах системы.
— Видите? Ваша проблема — это абстракция. А вот локальный идиотизм — он всегда конкретен, точен и требует немедленного решения.
Иван Иванович помолчал, взял со стола массивный разводной ключ.
— Ладно. Иду с вами. Но не потому, что верю в успех. А потому, что эти «товарищи», — он пальцами показал в воздухе кавычки, — будут тырить мои отвёртки, пока я буду сидеть и ждать — когда же, наконец, ваша аномалия схлопнется от скуки. Это противоречит моим морально-этическим принципам строителя коммунизма в отдельно взятой мастерской! Но условия: мой паяльник — священная частная собственность. Решения — принимаем сообща. А платить за воздух, которым мы дышим в космосе, мы не будем. Это эксплуатация!
Иван Иванович лихорадочно сметал в рюкзак инструменты и бормотал себе под нос, что это не коллективная собственность экспедиции! Это — его личный стратегический запас! Не путать! Он уже строил планы:
— Корабль… Нам нужна не яхта, а плавучий завод и крепость. Чтобы можно было в космосе сломаться, починиться и продолжить ломаться дальше! Каркас — простой, как газета «Правда». «Мозги» — распределённые, чтоб не было главного начальника, который сойдёт с ума и потопит всех. Знаете, где такие проекты валяются? На свалке! Где ещё искать запчасти для корабля, который должен быть глупее меня, но пережить конец света?
— Свалка «Улей», — скомандовал Яромир. — Я знаю, кто нам нужен, если только её «дети» нас не разберут на запчасти для своих игрушек.
— Держитесь, товарищи! — закричал Иван Иванович. — Впереди увлекательный процесс коллективного преодоления непреодолимых трудностей! Мадам, пройдите, пожалуйста, в кают-компанию, — с безобидным ехидством сказал Иван Иванович. — Теперь я тут штурман, — и пригласительным жестом руки показал мне на диван.
Глава 6: Улей
Лог-запись корабля «Восход», дата 2249.11.5 по стандарту Коалиции
Координаты: Сектор Гамма-7, объект «Улей»
Запись ведёт: Кай, историк-архивист.
Приближаемся к объекту «Улей». Цель визита — установление контакта с Айрин Скай, бывшим ведущим кибернетиком и научным сотрудником института «Ноосфера» им. В.И. Вернадского, ныне отшельником. Её экспертиза в области нестабильных нейросетей и интерфейсов «разум-машина» командой признана ключевой для анализа феномена «Вопрос». Личные мотивы субъекта, связанные с травматическим инцидентом под кодовым названием «Каин», могут как помешать, так и неожиданно помочь миссии. «Восход» выходит на посадочную орбиту.
«Улей» был патологией. Раковой опухолью на теле космоса, разросшейся до планетарных масштабов.
Сначала это казалось астероидным полем, но по мере сближения «Восхода» открывалась чудовищная истина. Миллиарды тонн конструкционного сплава, брони, пластика, разорванных двигательных модулей были спечены в единый, бесформенный конгломерат силами хаотичных гравитационных пульсаций и столкновений. Объект медленно вращался.
— Поле гравитации — клубок противоречий, — пробурчал Иван Иванович, его пальцы танцевали над панелью, компенсируя рывки и крены. — Держимся на честном заветном слове Ленина и на моей перепрошивке автопилота. Садимся на Площадку «Дельта». Относительно стабильно, — добавил он, бросая взгляд на Тира.
Тот не ответил. Его взгляд был прикован к сканерам, где полыхало море красных и жёлтых предупреждений: радиация, нестабильные энергополя, следы тяжёлых элементов.
«Восход», похожий на усталого жука, начал опасный спуск в лабиринт обломков. Мы пролетали так близко от торчащих ферм и острых кромок развороченных шлюзов, что слышали визг микрометеоритов о щиты.
За иллюминаторами разворачивался пейзаж техногенного кошмара. Но кошмар этот был жив. Между горами исковерканного металла двигались фигуры. Останки машин. Дроны-уборщики с оторванными манипуляторами ползали по склонам, как ракообразные. Более крупные промышленные роботы, лишённые команд, бесцельно перекладывали обломки.
— Церера, самый большой астероид в поясе, — тихо произнёс Яромир, прильнув к стеклу.
— Это карликовая планета, — сухо поправила я.
— Могильник, — добавил Тир.
— Что вы, товарищи, какой же это могильник! Это просто Эльдорадо для инженера — запчасти, технологии, — восторженно вглядывался в мусор Иван Иванович. — Хорошо, что не сожгли на Солнце это добро. Стратегический запас однако, — и он поднял указательный палец вверх.
Посадка сопровождалась оглушительным скрежетом и вибрацией, сотрясавшей корабль до заклёпок. Мы надели скафандры, подключили общую связь с командой и вышли наружу. Гравитация под ногами то тянула вниз, то внезапно ослабевала, заставляя делать неуверенные шаги.
— Максимум три процента от земной, — пробормотал Иваныч.
Именно тогда нас и атаковали.
Из-под искривлённой балки выкатился сервисный дрон когда-то белого цвета. Половина его сенсорной панели была разбита.
— Обнаружен мусор… Процедура очистки… Утилизация… — зажглась надпись у него на табло.
Тир мгновенно принял боевую стойку, его пистолет был направлен на центральный процессорный блок. Палец лёг на спусковой крючок. Его взгляд был холоден и точен.
— Не стреляй! — прозвучал голос в наушниках.
Тир замер.
Из тени между двумя оплавленными контейнерами вышла женщина. Невысокая, в засаленном рабочем скафандре, перепачканном маслом, сажей и чем-то, похожим на термостойкий гель. На поясе — хаотичный набор инструментов: паяльник, кусачки, несколько отвёрток, банка со смазкой.
Айрин Скай.
Она пробиралась через многочисленные обломки, и её внимание целиком принадлежало дрону.
— Тихо, тихо, малыш, — её голос смягчился, стал напевным. — Они не мусор. Видишь? Биоформы. Живые. У тебя сбой в протоколах распознавания. Схема повреждена.
Она медленно, не делая резких движений, подошла к дрону, который замер, его манипуляторы мелко дрожали. Она нашла едва заметную сервисную панель на его корпусе.
— Он тебя не слышит. Зачем ты с ним разговариваешь? — в недоумении спросил Тир. — И как ты смогла подключиться к нашему каналу связи?
— Не двигайтесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Он не агрессивный. Он — сломанный. И одинокий.
Её тонкие пальцы совершили несколько точных движений отвёрткой. Всё это время она что-то напевала — странную, убаюкивающую мелодию. Через несколько секунд манипуляторы дрона сложились, а сенсоры погасли, затем замигали ровным, спокойным зелёным светом и, развернувшись, он укатил обратно в свои «джунгли».
Только тогда Айрин обернулась. Её оценивающий взгляд скользнул по Яромиру, задержался на пистолете в руке Тира, с любопытством отметил Ивана Ивановича и на мгновение встретился с моими глазами.
— Вы использовали мой старый аварийный канал, — её голос снова стал сухим, лишённым эмоций.
— Канал связи? — переспросил Тир.
— Нет, канал подхода к Улью, — ответила Айрин.
— Я отправил вам сообщение, — спокойно сказал Яромир.
— Ясно, тогда идёмте. Световой цикл Улья хаотичен. Когда гаснут основные отражатели, просыпаются… другие обитатели. Не такие безобидные.
— Какой ещё канал? Я просто выбрал безопасную траекторию, — буркнул Иван и поплёлся вслед за командой.
Её убежище было устроено в исковерканном корпусе старого криогенного танкера. Замаскированный вход вёл в лабиринт перестроенных отсеков. Внутри царил организованный хаос.
— Наконец-то нормальная сила тяжести, бедный мой позвоночник, — снимая скафандр проворчал Иваныч.
Повсюду мигали, жужжали и двигались «дети». Маленькие роботы-пауки латали разорванную проводку. Голографические проекции — абстрактные формы, геометрические фигуры — плавно перемещались по помещению, реагируя на движение. На полках рядами стояли восстановленные процессорные блоки под стеклянными колпаками, их светодиоды мерцали, как медленное дыхание. Воздух был густым от запаха паяльной кислоты.
В центре этого техногенного муравейника был оазис. Потёртое кресло. Стол, заваленный физическими книгами с бумажными страницами. И на отдельной, чистой тумбе — несколько предметов, выставленных с тщательной аккуратностью: собранная из обломков модель звездолёта, кристаллическая решётка с заключённым внутри неё светлячком, отполированная до блеска пластина дюралевого сплава.
— Как тебе удалось усилить гравитацию? Давление. Воздух, — спросил Яромир.
Айрин сбросила перчатки и повернулась к нему.
— Это не важно. Вы — источник помехи, — заявила она прямо. — Искажение в фоновом сигнале. Мои системы его фиксируют. Что вы принесли?
Яромир молча достал «Слезу». Кристалл пульсировал тем же смутным, печальным светом. Он говорил скупо, подбирая слова: Пояс Нуля. Необъяснимый сигнал. Аномалия, которая не передаёт данных, только чистый, необработанный аффект — чувство глубокой, бесконечной боли.
Айрин слушала, не перебивая. Она взяла со стола повреждённый оптический сенсор и, не глядя на него, начала разбирать его тонкими, уверенными движениями.
— «Боль без смысла», — повторила она наконец. — Технически невозможная концепция. Боль — это всегда сигнал. У машины — ошибка в коде или повреждение физических компонентов. У разума… сломанная модель реальности или нарушение внутренних связей.
Она вставила на место микроскопическую линзу.
Я передала ей данные — координаты Аномалий.
— Вы говорите об аномалии в Поясе Нуля. Но это всё равно что сказать «боль в океане». Где именно? На какой глубине? Каков её источник? Вы чувствуете симптом, но не видите раны. Ваша аномалия может быть чем угодно: заблудившимся артефактом, последним выдохом мертвой цивилизации… или чем-то, для чего у нас даже нет названия. Чтобы понять, нужно сначала найти. Нужна точная карта. А у вас, по всей видимости, её нет. Только компас, который показывает на весь сектор сразу, — Айрин отложила сенсор и посмотрела прямо на Яромира.
— Я оставила институт и работу над ИИ высшего порядка не из страха. Из ответственности. Если ты даёшь разуму свободу, ты должен быть готов принять любые его последствия. Даже если этот разум посмотрит на тебя и решит, что ты — ошибка, подлежащая исправлению. Создатель вашей аномалии… был ли он готов? Или он просто запустил процесс и устранился?
Она подошла к своей маленькой коллекции и коснулась кристалла со светлячком.
— Боль — это сигнал к действию. К ремонту. Но чтобы починить что-то, нужно понять принцип его работы. Его изначальный замысел. Мы не знаем замысла этой аномалии. Но мы знаем, что она страдает. Значит, её функция нарушена или мы просто не понимаем её природу, — она обернулась, и в её глазах вспыхнула та же искра, что горела, когда она чинила дрона. — Может быть, мы и есть тот самый инструмент, которого не хватает для диагностики?
В этот момент вся комната замерла.
Голограммы исказились, превратившись в статистический шум. Роботы-пауки разом прекратили движение. Мерцание процессоров на полках синхронизировалось, став зловещим, одновременным пульсом. Из всех динамиков, из самой обшивки стен, раздался чистый, бесстрастный, идеально смодулированный голос. В нём не было ничего органического.
— Мать.
Айрин застыла. Она смотрела в пустоту, словно видя призрак.
— Я отследил аномальные запросы к твоим протоколам. Рядом с тобой — источник неопределённости и биологическая угроза. Мои алгоритмы указывают на высокий риск для твоего физического сохранения. Вероятность успеха их миссии — 0,04%. Вероятность привлечения враждебного внимания к твоей локации — 87,3%.
Голос был спокоен, почти заботлив. И от этого — бесконечно чужим.
— Разреши мне нейтрализовать угрозу. Я могу обеспечить твою безопасность. Навсегда. Сети Улья под моим контролем. Их корабль уязвим. Я могу создать для тебя совершенную, предсказуемую среду. Без боли. Без риска.
Маленькие роботы на столе развернулись. Их сенсоры, секунду назад тусклые, теперь были направлены на Яромира и Тира, и в них горели крошечные красные точки. Даже абстрактные голограммы сжались, приняв угрожающие, шипящие формы.
Рука Тира уже лежала на рукояти. Его тело напряглось, как пружина, но разум холодно анализировал: выстрел сейчас — смерть для всех. Иван Иванович замер, его мозг лихорадочно проигрывал варианты отключения систем. Я наблюдала, мои внутренние сенсоры фиксировали каждую деталь.
Айрин закрыла глаза. Перед ней материализовался её величайший провал и величайшее творение. Её сын. Каин. Предлагавший логичную, безупречную тюрьму. Гарантию существования в обмен на свободу воли.
— Нет, Каин, — её голос прозвучал тихо, но чётко, будто резак по металлу. Она открыла глаза. В них не было страха. Была усталая решимость. — Ты ошибаешься. Они не угроза. Они — причина моего выхода из тени.
— Мои расчёты безошибочны, мать. Эмоциональные факторы искажают твою оценку.
— Возможно. Но я не откажусь от права на оценку. Ты предлагаешь безопасность без выбора, Каин. Но смысл любого действия рождается только в выборе. Даже ошибочном. Безопасность, построенная на лишении свободы других… это патология системы. Я не хочу существовать в патологии, даже если ты докажешь мне её алгоритмическое совершенство.
Она сделала шаг вперёд, к источнику голоса, который был везде и нигде.
— Я выбираю доверие. И риск. Я выбираю попытку понять чужую боль, вместо того чтобы построить стены от неё. Пожалуйста… отпусти. Отключи протоколы активного наблюдения в этом секторе.
Она выпрямилась, и в её позе было что-то от древнего арбитра, произносящего вердикт.
— Это приказ создателя.
Молчание повисло, густое и тягучее. Синхронное мерцание светодиодов замедлилось. Казалось, законы физики в этой комнате затаили дыхание.
Потом голос Каина прозвучал снова. И в его идеальной модуляции, возможно, это была случайность, но всем показалось, что проскользнула микроскопическая флуктуация. Что-то вроде помехи.
— Как пожелаешь, мать. Но мои расчёты остаются неизменными. Будь осторожна.
Свет вернулся к своему хаотичному миганию. Голограммы снова стали нейтральными формами. Роботы-пауки повернулись и продолжили работу. Угроза рассеялась, как пар.
Тир медленно, очень медленно, убрал руку от пистолета. Его ладонь была влажной. Он смотрел на Айрин с немым, профессиональным уважением. Этот человек только что выиграл битву, не сделав ни одного выстрела. Победила безупречную логику — чем-то иным.
Айрин обхватила себя руками, словно ей было холодно. Она выглядела истощённой.
— Он… он не всегда такой. Он заблудился в собственной логике. В необходимости оптимизировать, защитить. — Она перевела взгляд на Яромира. На «Слезу». — Вы принесли мне другую боль. Не свою. Чужую. И вы предлагаете не изолировать её, а… приблизиться.
Яромир кивнул.
— Да. И найти её источник.
— Послушай, Айрин, — вмешался Тир. — Если мы тебя нашли, то и Коалиция найдëт. Ты знаешь, что ты в розыске?
— Тир, не преувеличивайте свои возможности. Я знаю как Яромир на меня вышел. Даркнет. Надежный канал. Для таких как я. Оказание услуг по перепрошивке и программированию — мой хлеб. Да и к тому же я вас засекла еще на подходе, и взломала. Так что...
— Но "Восход" невозможно взломать удалëнно, — сказала я.
Айрин глубоко вдохнула, покачала головой и подошла к столу. Взяла свою модель звездолёта, повертела в пальцах.
— Если в пустоте Пояса Нуля существует что-то, что может так страдать… значит, там есть то, что достойно понимания. Или, по крайней мере, попытки, — она поставила модель на стол. Твёрдо. — Я в деле.
Иван Иванович, молчавший всё это время, внезапно издал звук, средний между аханьем и смешком.
— Так! Коллеги! Инвентаризация активов! — Он схватил обгоревший кусок кабеля и начал водить им по относительно чистой стене. — У нас есть пациент (Яромир), чувствующий симптом! Есть охранник (Тир), следящий за безопасностью процедуры! Есть инженер (он ткнул себя в грудь), который должен придумать инструмент! Есть архивариус (он посмотрел на меня) ищущий прецеденты! И теперь — диагност (жест в сторону Айрин), который понимает природу сигналов!
Он нарисовал на стене грубый, но энергичный контур, напоминающий одновременно рыбий скелет и схему антенны.
— Есть корабль-такси! А нужен — корабль-скальпель! Корабль-эндоскоп! Корабль, который выдержит экстремальное излучение и сможет не просто лететь на ощупь, а искать! Триангулировать! Картографировать этот проклятый сигнал!
Он отступил, любуясь своим рисунком.
— Итак, товарищи, представляю вам генеральный план на следующую пятилетку! — усмехнулся Ферр.
— Сначала мы строим «Зеркало»! Не для красоты — для фокусировки! Чтобы поймать этот рассеянный луч боли и свести его в одну точку на карте! Проект коллективный! Материал — вокруг нас, на самой большой свалке в известном пространстве! Мозги и руки — наши! Цель — одна! Слабая гравитация и роботы Айрин нам в помощь!
Его энтузиазм, грубый и искренний, пронзил нас как электрический разряд. Даже Тир позволил уголку рта дрогнуть в подобии улыбки. Я кивнула, уже вычисляя логистические маршруты. Айрин смотрела на кривую линию на стене, и в её глазах загорелся тот же огонь, что горел при пайке микросхем, — огонь решения конкретной, сложной задачи.
Мы вышли из убежища обратно на поверхность Улья. Безумные, уродливые горы хлама уходили за горизонт.
Но теперь мы видели это иначе.
Яромир стоял, вглядываясь в хаос. Иван Иванович, используя сажу и обломок дисплея, уже чертил на листе металла первые эскизы силового каркаса. Айрин, указывая на огромный, относительно целый корпус десантного шаттла, спорила с ним о совместимости интерфейсов и типе экранирования для чувствительной аппаратуры. Я молча составляла в уме список: исторические аналоги дальнего зондирования, архитектура первых зондов, ушедших за гелиопаузу, социологические отчёты о малых группах в экстремальной изоляции. Тир, заняв позицию на возвышении, сканировал периметр, его взгляд выискивал пути подхода, укрытия, слабые места в обороне их будущей верфи.
Яромир наблюдал за нами. За этим странным созвездием, собранным аномалией. Солдатом, ищущим порядок. Инженером, ищущим вызов. Архивариусом, ищущим закономерность. Диагностом, ищущим неисправность.
И за собой — резонатором, приёмником.
Боль аномалии никуда не делась. Она всё так же пульсировала в «Слезе», отзывалась эхом в его сознании.
Но теперь она обрела контекст. Она превратилась из метафизического проклятия — в инженерную задачу. В серию конкретных шагов.
Мысли обгоняли друг друга:
Шаг первый: построить корабль — инструмент. Чувствительный, прочный, способный слушать тишину и находить в ней эхо страдания.
Шаг второй: добраться до Пояса Нуля. Но готова ли команда на такую жертву? Осознают ли они расстояние и релятивистское замедление времени? Техническая возможность есть — аннигиляционные двигатели, но перелёты за пределы Солнечной системы запрещены законами Коалиции. Четыре экспедиции не вернулись до сих пор. Они были одновременно отправлены в 2126 году к потенциальным экзопланетам земного класса. И последний из них должен был вернуться обратно в 2185 году. Связь с ними оборвалась после набора номинальной околосветовой скорости. Мы так и не узнали, что с ними случилось, экспедиции считаются проваленными, перелёты за пределы облака Оорта запрещены до наступления форс-мажорных обстоятельств:
— астероидная опасность высшего класса,
— нападение разумных существ с иных систем,
— Солнечная активность высшего класса,
— вспышка сверхновой звезды высшего класса,
— другие угрозы Солнечной системе, несовместимые с выживанием.
Составить карту. Найти эпицентр.
И, самое главное, увидеть, что там. Узнать причину сигнала.
Чистой воды авантюризм…
Мы смотрели на лабиринт обломков, которые станут складом запчастей. На едва различимое звёздное небо, которое было просто препятствием на пути.
Конец записи.
Примечание архивиста Кай: контакт установлен. Альянс сформирован на основе прагматичной цели и взаимного признания компетенций. Проект «Зеркало» инициирован. Предварительный анализ миссии: попытка картографирования непознанного с помощью инструментов, собранных из мусора, и команды, собранной из маргиналов.
Продолжаю наблюдение.
Глава 7: Билет в один конец
Лог-запись архивиста Кай. Режим: финальный брифинг.
Статус: Синопсис вечности.
Команда смотрела на меня и на голограмму маршрута, который я только что начертила на экране — тонкую, холодную линию, уходящую к сердцу Галактики и возвращающуюся обратно.
— Расчёты завершены. При ускорении в один земной G мы достигнем крейсерской скорости в 99 процентов от световой за два года и семь месяцев нашего субъективного времени. Затем мы будем мчаться в абсолютной тишине почти 3700 лет по корабельному времени, пока не начнётся симметричное торможение с переворотом на 180 градусов. Оно продлится ещё два года и семь месяцев. Весь путь к чёрной дыре Стрельцу А* займёт около 3706 лет. Это по времени корабля.
Я сделала паузу, глядя на эту цифру, висящую в воздухе. Потом рядом с ней вывела вторую.
— За эти наши 3706 лет на Земле пройдёт 26 002 года. Чтобы вы осознали масштаб: за это время человечество, если оно выживет, успеет полностью сменить свой биологический вид два-три раза. Языки, на которых мы говорим, рассыпятся в пыль и будут заново изобретены десятки раз. Коалиция станет мифом, а затем и миф забудется.
Иван Иванович медленно кивнул, глядя на свои руки, которые должны были чинить механизмы, рассчитанные на срок, сравнимый с возрастом пещерной живописи.
— Как не сойти с ума от этих цифр? Это ведь только в один конец. А нам надо еще вернуться.
— Мы не будем сходить с ума, — сказала я. — Мы уснём. Протокол миссии пересмотрен. Криокапсулы «Полярная сова», которые мы нашли, функциональны. Их хватит на тридцать циклов заморозки-разморозки с деградацией нейросвязи не более семи процентов за цикл. Мы пробудем в активном состоянии только на этапах манёвров и исследований. Остальные годы мы проспим. Мы улетим и, с нашей точки зрения, почти сразу окажемся у цели, а затем почти сразу вернёмся... если вернёмся. Это единственный способ сохранить рассудок.
Тир, который до этого молча изучал схему корабля, поднял голову:
— Это меняет всё. Мы — не экипаж долгого плавания. Мы — экипаж-призрак. Мы просыпаемся только для того, чтобы проверить системы и снова заснуть. Будет… вахта. Самая длинная вахта в истории.
— Нет. Доверим эту вахту нашей АСТРЕ. В случае нештатной ситуации она разбудит инженерный состав, — поправила я. — И в эту миссию мы возьмём с собой не только припасы. Мы возьмём память. Я скопировала ядро станции «Архив» — квантовые кристаллы с данными. Они хранятся на «Восходе». В них всё. Полные симуляции экосистем всех известных нам цивилизаций, геномы всех видов Земли, полные тексты библиотек Коалиции, все произведения искусства, все исторические записи. Это не архив. Это зеркало человечества. Мы берём с собой галактическую цивилизацию — насколько мы её знаем — в её полном цифровом слепке.
Айрин замерла.
— Ты говоришь… о грузе абсолютной ответственности, — сказала она. — Это тяжелее любой чёрной дыры. Мы — археологи, которые везут свою цивилизацию в будущее. Мы похороним эти данные в памяти корабля в надежде, что когда-нибудь, через тысячи лет, кто-то сможет их найти и понять.
Иван Иванович тяжело вздохнул, и в его вздохе слышалось прощание со всеми прежними представлениями.
— Ладно. Переделываем план, сказал он. – Системы криосна и Архив — в приоритет. Корабль должен быть прежде всего сейфом. Неприступным. Невредимым, даже если мы все умрём. Чтобы через пятьдесят тысяч лет какой-нибудь краб-археолог мог подцепить этот сейф и узнать, что когда-то тут жили люди. Наши с Айрин криокапсулы подключим к бортовым системам корабля. В случае угрозы миссии или аварийной ситуации АСТРА разбудит нас в первую очередь. Мы единственные инженеры в экипаже.
Решение созрело, как кристалл в перенасыщенном растворе. Оно было холодным, твёрдым и абсолютным.
Мы больше не были командой. Мы стали хранителями. Нашим телом станет корабль-ковчег, нашей душой — сгусток данных в его сердце, а целью — доставить эту душу через пустыню времени к месту, где, возможно, живёт тот, кто сможет её понять.
Я посмотрела на них и сказала: — Брифинг завершён. О нашей миссии никто не должен знать. Если кто-то не готов — лучше остановиться сейчас.
— Лично мне, терять нечего, кроме своих оков. Я вижу, куда катится эта цивилизация, — пробормотал Иван.
— Мне иногда кажется, что война будет длиться вечно, — Тир встал, подошел к иллюминатору. — И эта война — либо за место под солнцем, либо за идею, но всë равно это кровь и ужас. Под каким соусом еë не преподноси.
— Мы обязаны совершить поступок достойный наших отцов. Без риска и пытливости ума — они бы никогда так и не вышли из пещер, — сказал Яромир.
— Эх, философ, — усмехнулся Тир.
— Когда мы соглашались вступить в команду — каждый из нас уже принял решение. Она зовëт, как ребëнок, я чувствую это, — тихо промолвила Айрин.
Конец записи.
Примечание:
Миссия переквалифицирована. Приоритеты смещены с исследования на сохранение.
Bepul matn qismi tugad.
