Kitobni o'qish: «Русские поэты. Предсказанный уход»

© Шаповалов О.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Предисловие. О чем пойдет речь в этой книге

Поэты из числа настоящих, больших, как известно, существа тонкой душевной организации, через их ум и сердце проходят все скорби и радости мира. Неудивительно, что среди них бывают провидцы, пророки, предугадывающие судьбы стран и народов, а зачастую и свою.

У многих поэтов можно найти строки, в которых они пишут про смерть вообще и даже конкретно про свою смерть, и некоторые, увы, попадают прямо в точку, сообщая нам, как именно это произойдет. Кто-то одной строкой предсказывает лишь время или причину, но есть и те, у кого присутствуют детали, от которых мистический мороз по коже.

Порой слова эти зафиксированы на бумаге задолго до ухода, но однажды настает время и – в точности сбывается! Как будто поэт запустил, сам того не желая, некую программу, ведущую через 12 уровней игры к встрече с Боссом и печальному концу без возможности реинкарнации. Со словами нельзя шутить, заклинания и проклятия тоже ведь состоят из слов, а в проклятиях хорошего мало. Слова – это вполне материальная сила, сгустки энергии.

 
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине…
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что слово это – бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
Из стихотворения Н. Гумилева
«Слово», 1921 г.
 

Часто цитируемая Анна Ахматова предупреждала: «Поэты, не предсказывайте свою смерть – сбывается!» Она, мудрая, знала, что говорила. В стихах Ахматовой вы не найдете никаких намеков на подстерегающую ее курносую старуху с косой. Даже переживая блокаду Ленинграда, когда голод и холод косили людей тысячами и велика была вероятность, что и она присоединится к их числу, Ахматова не поверяла бумаге горестные мысли. И другим коллегам по поэтическому цеху не советовала даже намекать на свой уход.

Борис Пастернак не игнорировал тему смерти в своих стихах, но молодых поэтов предостерегал, чтобы не заигрывались с этим и, боже упаси, не писали про свою смерть. На себе не показывают.

Это, разумеется, ничуть не закон, не некое общее правило: напророчил – непременно случится, отмолчался – обойдет стороной. Вот вам пример Марины Цветаевой (1892–1941). Марина Ивановна не предрекала, не манила свою смерть. Единственные строки на эту тему, которые я у нее нашел, вот эти:

 
Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух – не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!
Пляшущим шагом прошла по земле! – Неба дочь!
С полным передником роз! – Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! – Ястребиную ночь
Бог не пошлет по мою лебединую душу!
 
 
Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Прорезь зари – и ответной улыбки прорез…
– Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!
 

1920 г.

Было ли это предсказанием? Ответа нет – мы не знаем, когда произошло то, что произошло, было ли это утро с зарей, день или ночь. Нет свидетельств, что время ухода ею было угадано.

Тревога во многих стихах Цветаевой зачастую присутствует, но не по поводу своей судьбы. А она все равно оказалась очень печальной.

Вскоре после начала войны, в 1941 году, Цветаеву отправляют из Москвы в эвакуацию – в городок Елабугу (это в Татарстане). Собираться в отъезд ей помогал Борис Пастернак, с которым были не просто теплые отношения, а, вероятно, более того. Он (как рассказывал К. Паустовский) принёс верёвку, чтобы перевязать чемодан, и пошутил насчет ее прочности: «Веревка все выдержит, хоть вешайся».

В Елабуге, доведенная до отчаяния обстоятельствами жизни, отсутствием средств к существованию, Цветаева на этой веревке и повесилась, приладив к гвоздю, вбитому в стену чулана приютившего ее дома. Кладбище, где похоронили Цветаеву, известно, а вот могила затерялась среди прочих, до сих пор никто не знает, в каком углу погоста ее искать. Памятник Цветаевой там поставили на условном месте.

Вот вам и Пастернак, предостерегавший других, чтобы не пророчили и не предсказывали смерть! Неудачная шутка обернулась бедой, сбылась. Он сильно переживал.

Мало кто сейчас вспомнит блиставшую в свое время поэтессу Серебряного века Мирру (Марию) Лохвицкую (1869–1905). Ее стали забывать уже вскоре после ухода из жизни. А прежде Петербург зачитывался ее стихами и вовсю судачил о ее романе с известным поэтом Константином Бальмонтом. Она была замужем и жила с мужем под одной крышей, он женат, и без скандала обойтись никак не могло. Он и разразился. Бальмонт бежал из Петербурга, а Мирра стала постепенно угасать и как поэт, и как здоровый человек.

Считать ли предсказанием вот эти строки Лохвицкой?

 
Я хочу умереть молодой,
Не любя, не грустя ни о ком;
Золотой закатиться звездой,
Облететь неувядшим цветком.
Я хочу, чтоб на камне моем
Истомленные долгой враждой
Находили блаженство вдвоем…
Я хочу умереть молодой!
 
 
Схороните меня в стороне
От докучных и шумных дорог,
Там, где верба склонилась к волне,
Где желтеет некошеный дрок.
Чтобы сонные маки цвели,
Чтобы ветер дышал надо мной
Ароматами дальней земли…
Я хочу умереть молодой!
Не смотрю я на пройденный путь,
На безумье растраченных лет;
Я могу беззаботно уснуть,
Если гимн мой последний допет.
Пусть не меркнет огонь до конца
И останется память о той,
Что для жизни будила сердца…
Я хочу умереть молодой!
1904 г. (?)
 

Предсказание ли это? Умерла Лохвицкая в 35 лет, не юной, конечно, но действительно по нашим меркам еще молодой (хотя по меркам того времени 35 – это уже было много). У Лохвицкой тут скорее не предсказание, а понимание неумолимой развязки – стихотворение написано где-то за год до ухода. У нее прогрессировала тяжелая форма туберкулеза, болезнь эта в то время практически не вылечивалась (вспомним Чехова, которого тоже погубила чахотка). У Мирры не было шансов.

В своем повествовании-расследовании о предсказанном уходе поэтов я не стал делать отдельную главу о Лохвицкой. И еще ряд пиитов, строчки которых, кажется, ложатся в тему, останутся «за кадром», поскольку крайне скуден материал для исследования, как, например, в случае с воронежским поэтом Алексеем Прасоловым (1930–1972).

Это большой, очень глубокий поэт, которого высоко ценил и печатал в «Новом мире» Твардовский. С непростой судьбой: ребенком побывал под немцами, сидел по пьяному делу в тюрьме, откуда тот же Твардовский его вытащил; пил горькую, работая в газетах; и еще тяжелая болезнь легких – туберкулез. Прасолов не захотел дожидаться предстоящей операции. Покончил с собой 2 февраля 1972 года в своей воронежской квартире на улице Беговой. Вот строки, написанные им предположительно за год до ухода:

 
Я умру на рассвете,
В предназначенный час.
Что ж, одним на планете
Станет меньше средь вас.
 
 
Не рыдал на могилах,
Не носил к ним цветов,
Только всё же любил их
И прийти к ним готов.
 
 
…Окруженье всё туже,
Но, душа, не страшись:
Смерть живая – не ужас,
Ужас – мёртвая жизнь.
1968–1972 или 1971 г.
 

Мы не знаем ни времени самоубийства (вряд ли, судя по некоторым обстоятельствам, это был рассвет), ни в чем заключалась для Прасолова предназначенность этого часа.

После того как несчастье случилось, один воронежский литератор, как бы тоже поэт из числа мелких бесов, по фамилии Мелехин, рассказывал своим знакомым, то ли слегка гордясь (чем?!), то ли подчеркивая причастность к неординарному событию, что Прасолов повесился на шарфе, который Мелехин привез из Москвы ему в подарок. Скорее всего, наврал. Вы примерьтесь к шарфам – всякий ли годится для такого дела? Не сподручно вешаться на шарфе. Но точно мы ничего не знаем. Нет документов, хотя где-нибудь в пыльном архиве они, возможно, и сохранились.

На мои запросы, направленные в Воронежское УВД, ответа не последовало.

И в воспоминаниях современников нет этих печальных подробностей, как и когда Прасолова вынимали из петли. А просто так поэта в предсказатели не запишешь.

Есть строки, когда, пророча, поэты здорово ошибаются, ничего не угадав. Так произошло, например, с Иосифом Бродским (1940–1996).

 
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.
 
 
И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
– До свиданья, дружок.
 
 
И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой,
– словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.
1962 г.
 

А что было на самом деле? Страну как раз выбирать пришлось. В мае 1972 года Родина окончательно указала Иосифу Бродскому на выход. Ну не хотели его советские власти здесь видеть. А выбор был такой: либо сесть тут – в психушку или в тюрьму, либо валить. Куда? Можно было в Израиль, в Европу, в Америку. В июле 1972-го Бродский оказывается в США, где и проживет до самой кончины в январе 1996 года. Полтора года тело поэта будет находиться во временном захоронении в склепе при храме Святой Троицы (Trinity Church Cemetery) на берегу Гудзона.

На Родине не забыли великого поэта, нобелевского лауреата (1987). Депутат Госдумы Галина Старовойтова предлагала перевезти его прах в Питер и захоронить на Васильевском острове. Но юридически процедура показалась слишком сложной, и предложение отвергли. Будь иначе, сбылось бы желание Бродского покоиться на Васильевском острове! Но в результате всех приключений он оказался в… Венеции. Так захотела вдова Бродского Мария, итальянка. Останки поэта в июне 1997 года упокоились на кладбище Сан-Микеле, в Венеции, на одном из островов. То есть угадано было только с островом, но он так далеко от Невы…

Очень грустные стихи о смерти есть у Осипа Мандельштама:

 
Я с дымящей лучиной вхожу
К шестипалой неправде в избу:
– Дай-ка я на тебя погляжу,
Ведь лежать мне в сосновом гробу.
 
 
А она мне соленых грибков
Вынимает в горшке из-под нар,
А она из ребячьих пупков
Подает мне горячий отвар.
 
 
– Захочу, – говорит, – дам еще… –
Ну а я не дышу, сам не рад.
Шасть к порогу – куда там – в плечо
Уцепилась и тащит назад.
 
 
Вошь да глушь у нее, тишь да мша, –
Полуспаленка, полутюрьма…
– Ничего, хороша, хороша…
Я и сам ведь такой же, кума.
4 апреля 1931 г.
 

Не будет у Мандельштама соснового гроба, вообще никакого не будет…

А вот что пророчил поэт себе и другим на втором году мировой бойни:

 
В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.
Богиня моря, грозная Афина,
Сними могучий каменный шелом.
В Петрополе прозрачном мы умрем, –
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.
1916 г.
 

Не угадал поэт. Не в Петрограде, не в Ленинграде будет суждено ему умереть.

Весной 1934 года Осипа Мандельштама арестуют, отправят в ссылку в Пермский край на три года, продолжится она в Воронеже. Весной 1937 года его, уже отбывшего ссылку, повторно арестовывают, приговаривают к 5 годам трудовых лагерей (по существу, концлагерей) – за «контрреволюционную деятельность». Отправлен этапом на Колыму, но до места назначения не доехал – умер в пересыльном лагере во Владивостоке. Закопан в общей могиле, где – точно неизвестно.

В предречениях своей судьбы, как это ни печально, поэтам лучше удаются заклинания негативные, а установки на хорошее лично для себя почти никогда не срабатывают. Вот как хотел, чтобы было, блистательный и любимый мною Андрей Вознесенский (1933–2010):

 
«Умирайте вовремя.
Помните регламент…»
Вороны, вороны
надо мной горланят.
Ходит, как посмешище,
трезвый несказанно,
Есенин неповесившийся
с белыми глазами…
Обещаю вовремя
выполнить завет –
через тыщу лет!
1964 г.
 

Вознесенский прожил 77 лет, меньше, чем могло бы быть, люди, в принципе, доживают и до ста.

Но наше повествование будет о поэтах, предсказавших, как, когда или где произойдет их уход из этого бренного мира. О тех поэтах, которые сами для себя стали Кассандрами.

Глава 1. Михаил Лермонтов с свинцом в груди

Михаил Юрьевич Лермонтов, 27 лет

3.10(15.10 н.с.).1814–15.07(27.07 н.с.).1841

Родился в Москве

Умер под Пятигорском, Северный Кавказ

 
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня – но спал я мертвым сном.
 

Из стихотворения «Сон», май – июнь 1841 г.

О жизни и смерти Михаила Юрьевича Лермонтова написано огромное количество статей, книг, научных работ. Суть наших изысканий в другом – выяснить, что предсказал поэт о финале своей судьбы, насколько это совпадает с действительностью.

Что было до рокового июля

Первая ссылка Лермонтова из столицы на Кавказ, в действующую армию, оказалась краткосрочной, всего на год (1837–1838). Причиной ее стало даже не само стихотворение «Смерть поэта» – на смерть Пушкина, а дописанные потом уже 16 финальных строк («Вы, жадною толпой стоящие у трона, / Свободы, Гения и Славы палачи!..»). Доброхоты подбросили текст царю с примечанием: «Призыв к революции». Реакция последовала незамедлительно: арест, высылка из Петербурга – под пули горцев. Но повоевать Лермонтову тогда, собственно, и не довелось. Хлопоты родни вернули поэта домой.

Жить бы ему и творить еще долго на благо русской словесности. Ан нет! Угораздило влюбиться в княгиню Щербатову, за которой приударял и сын французского посла. Дело молодое, горячее – слово за слово, и вот уже дошло до дуэли. А за дуэль, даже без летального исхода, наказывали строго. Выживших дуэлянтов по закону полагалось казнить, повесив за ноги. Но это не применялось, иначе государь лишился бы гораздо большего числа своих офицеров и чиновников.

В 1840-м начинается вторая кавказская ссылка Лермонтова. На этот раз без всяких снисхождений: велено было держать его на первой линии схваток и от пуль не беречь. Нашли кого напугать! Лермонтов, между прочим, состоял в «охотниках», то есть, по-современному говоря, в спецназе, совершал рейды по тылам, в боях с горцами отличался удивительной храбростью и хладнокровием, не раз был отмечен.

Роковой оказалась встреча не с врагами, а как раз с добрым старым знакомцем по юнкерской школе, майором Николаем Мартыновым; это случилось в Пятигорске в середине лета 1841 года.

Место встречи со смертью изменить нельзя

Саму дуэль, произошедшую 15 (по старому стилю) июля 1841 года, и гибель поэта подробно описал в заметках секундант Лермонтова князь Александр Васильчиков. Вот выдержки:

«Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, более или менее острую, над Мартыновым. Что он сказал, мы не расслышали; знаю только, что, выходя из дому на улицу, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: «Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах», на что Лермонтов таким же спокойным тоном отвечал: «А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения».

…Больше ничего в тот вечер и в последующие дни, до дуэли, между ними не было, по крайней мере нам, Столыпину, Глебову (другим секундантам) и мне, неизвестно, и мы считали эту ссору столь ничтожною и мелочною, что до последней минуты уверены были, что она кончится примирением.

На этом сокрушились все наши усилия; трехдневная отсрочка не послужила ни к чему, и 15 июля часов в шесть-семь вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут в последнюю минуту мы, и, я думаю, сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут… ужинать.

…Когда мы выехали на гору Машук (близ Пятигорска) и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.

Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде «марш». Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: «Сходись!»

Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные.

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана («Глубокая еще дымилась рана…» – так в стихе! Мистика. – О.Ш.), в левом – сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие».

«…Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора, – продолжает свои записки князь Васильчиков. – По предварительному нашему приглашению присутствовать на дуэли доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю дурной погоды (лил проливной дождь) они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.

Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли. Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу».

Суть и дело

Сразу же было возбуждено разыскное дело. По предписанию конторы Пятигорского военного госпиталя тело освидетельствовали. Вот что записано в документе:

«При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящем, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны и при выходе прорезала мягкие части левого плеча; от которой раны Поручик Лермантов (настоящая фамилия Лермонтова была именно такой. – О.Ш.) мгновенно на месте поединка помер. В удостоверение чего общим подписом и приложением герба моего печати свидетельствуем.

Город Пятигорск. Июля 17 дня 1841 года».

Подписали этот документ Пятигорского военного госпиталя ординатор лекарь титулярный советник Барклай-де-Толли и еще четверо присутствовавших при осмотре военных, судейских и жандармских чинов.

Пуля вошла в правый бок ниже последнего ребра, а вышла между пятым и шестым ребрами с левого бока. Почему такая странная косая траектория, если дуэлянты стояли напротив друг друга? Да потому, что идеально ровной поляны не нашлось, а местность при дороге шла под наклоном в 6–7 градусов. Лермонтову по жребию досталась позиция повыше, а Мартынову ниже. Соответственно и стрелял он, приподняв ствол пистолета, как утверждают некоторые исследователи.

Но если взять анатомический атлас и провести под-над ребрами линию, как описано, то будет не 6–7 градусов, а все 45! Это Лермонтову надо было на скале стоять, а Мартынову у ее подножия. Что же произошло? Разгадка, как мне кажется, вот в чем. Скорее всего, пуля, попав в правый бок, дала рикошет, и поэтому получился такой странный раневой канал.

Другого объяснения нет. Пуля срикошетила.

А во всем ли точен секундант Лермонтова князь Васильчиков, рассказывая про дуэль? В одной очень важной детали – нет. Его повествование относится к жанру мемуаров и писалось много лет спустя. Престарелый князь мог подзабыть, с какого точно расстояния был произведен смертельный выстрел.

Но документы, в данном случае из того же дела, ничего не забывают.

На следующий день после дуэли, 16 июля, группа из четырех следователей, прихватив с собой пребывающих в мрачном настроении секундантов – корнета Глебова и князя Васильчикова – выезжает на место дуэли к подножию Машука. Выясняют все детали. Стреляться должны были не с 10 шагов, как вспоминал Васильчиков, а с 15, каковое расстояние и отметили брошенными на землю фуражками. Это и есть барьеры, за которые заходить нельзя. Затем дуэлянтов поставили в десяти шагах от барьеров, каждого со своей стороны.

Если бы Лермонтов оставался на месте, как описывает диспозицию его секундант, выстрел Мартынова был бы сделан с 25 шагов. Попасть на таком расстоянии очень сложно, тем более когда противник стоит к тебе боком (что уменьшает площадь поражения живой «мишени»). Пистолеты той поры отнюдь не были высокоточным оружием, и с 10 метров можно было промахнуться. А Мартынов между тем делает, можно сказать, снайперский выстрел.

Из того же документа осмотра места дуэли:

«По данному Секундантами знаку они подошли к Барьеру. Маиор Мартынов выстрелив из рокового пистолета, убил Поручика Лермантова, не успевшего выстрелить из своего пистолета. На месте, где Лермантов упал и лежал мертвый, приметна кровь, из него изтекшая».

То есть Лермонтов не стоял, как столб, на месте, одновременно с Мартыновым он пошел на сближение, значит, стрельба производилась с расстояния 15 шагов. Не верить зафиксированной картине оснований нет. Но что же Лермонтов? Он не успел выстрелить или не собирался, полагая, что дело уладится обоюдными выстрелами в воздух? Остались записи, в которых говорится, что Лермонтов сообщал секундантам, что стрелять не будет. Он не хотел стрелять в Мартынова.

Про 15 шагов говорит в своих показаниях и Мартынов:

«Был отмерен барьер в 15 шагов, и от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках. По условию дуэли, каждый из нас имел право стрелять когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру. Я первый пришел на барьер; ждал несколько времени выстрела Лермантова, потом спустил курок».

И вот еще, посмотрите, какая трогательная деталь:

«От сделанного мною выстрела он упал, и хотя признаки жизни еще были видны в нем, но уже он не говорил. Я поцеловал его и тотчас же отправился домой, полагая, что помощь может еще подоспеть к нему вовремя».

Убийца, целующий свою жертву, – это уже какой-то сюр!

Убийца дожил до старости

Современникам поэта да и некоторым нынешним лермонтоведам эта смерть кажется весьма странной. Любители конспирологии говорят, что Лермонтова «заказали», что был еще некий третий стрелок, сделавший выстрел из кустов с более близкого расстояния. Рельеф местности, характер ранения, показания свидетелей эту версию начисто исключают. Да и кому заказывать-то убийство? Сосланный из Петербурга в действующую армию поэт в столице уже никому не мешал.

Еще одна из версий: Лермонтов, разочарованный в жизни, опустошенный ее обстоятельствами, сам искал смерти. Поэтому и не стрелял, а подставил себя под выстрел. Но, как мы видим, он и не подставлял грудь под пулю, напротив, повернулся боком, рассчитывал на промах или выстрел противника в воздух.

Что касается Мартынова, тот был наказан, лишен чинов и званий, посидел под арестом. Но вскоре был отпущен. Есть свидетельства, что Мартынов испытывал угрызения совести, понимая, что многие видят в нем лишь убийцу великого поэта. В оставленных записках «Моя исповедь» он пытался оправдываться, поясняя, что Лермонтов «имел невыносимый характер и был испорчен светом».

Мартынов умер своей смертью спустя 34 года после дуэли, прожив, не бедствуя и не нуждаясь, до 60 лет.

Лермонтова похоронили под Пятигорском, и тело находилось в этой кремнистой земле 250 дней. В конце января 1842 года бабушка поэта Е. Арсеньева обратилась к государю с просьбой разрешить перевезти останки Михаила Юрьевича в их имение в Тарханы. Разрешение было получено.

В сухом остатке. Что предсказано

В стихотворении, написанном где-то за месяц до дуэли, Лермонтов точно называет причину своей смерти: ни сабельный удар в бою, ни кинжал горца («По камням струится Терек, / Плещет мутный вал; / Злой чечен ползет на берег, / Точит свой кинжал», 1838 г.), ни болезнь, а именно огнестрельное ранение; угадывает его характер: «Глубокая еще дымилась рана, / По капле кровь точилася моя» (будто знал, что напишет князь Васильчиков про его дымящуюся рану и сочащуюся кровь!). Место обозначено – «долина Дагестана». Дуэль произошла под Пятигорском, сейчас это Ставропольский край. Но вспомним, что тогда шла Кавказская война, Россия еще не утвердилась тут и, собственно, это и был Дагестан, подножие горы Машук. Время, правда, обозначено не то – все произошло не в полдень, а вечером. Но странно было бы требовать от поэта очень уж детального описания, это же не протокол. Он прозрел главное – свою смерть от свинца.

Глава 2. Дикая щель Николая Гумилева

Николай Степанович Гумилев, 35 лет

3.04(16.04 н.с.).1886 – не позднее 26.08.1921

Родился в Кронштадте

Погиб (расстрелян) недалеко от станции

Бернгардовка под Петроградом

 
…Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит:
Все он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.
 
 
…Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.
 
 
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
 
 
И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.
 

Из стихотворения «Рабочий», апрель 1916 г.

 
И умру я не на постели
При нотариусе и враче,
а в какой-нибудь дикой щели,
утонувшей в густом плюще…
 

1918 г.

Николай Гумилев родился в Кронштадте, в городе-крепости, запиравшем морские подходы к Петербургу, в семье военного флотского врача Степана Яковлевича Гумилева. Матушка его Анна Ивановна (в девичестве Львова) происходила из старинного дворянского рода.

Позже семья перебралась в Царское Село, где Гумилев окончил Николаевскую царскосельскую гимназию, причем только в 20 лет (в седьмом классе за отсутствие прилежания к учебе его оставили на второй год).

В 17 лет, в 1903-м, он знакомится с гимназисткой Анной Горенко, которая впоследствии будет известна как знаменитая поэтесса Анна Ахматова (такой была фамилия ее предков по материнской линии). Они обвенчаются весной мирного 1910 года. А в 1914-м уже намечается разрыв отношений. Но Анна не предаст Николая никогда.

О личной жизни и творчестве Гумилева теперь написано много книг, литературоведческих исследований. В советский период оставленное им наследие замалчивалось. Он был чужим для власти, более того, врагом, расстрелянным и скрытым от глаз в безымянной яме. Такой же могильной землей старались засыпать и все, что с ним связано.

В 1992 году поэт Серебряного века и герой Первой мировой войны Николай Гумилев был официально реабилитирован и вернулся к нам во всем блеске славы и величия своего таланта. Огромный интерес читающей публики, многочисленные переиздания, не менее десятка памятников и памятных знаков в разных городах и весях – все это появилось только сейчас.

Стихи и стихия

Что сделал Николай Гумилев в поэзии? Ни много, ни мало основал целое поэтическое направление – акмеизм!

Довольно рано, в 19 лет, Гумилев выпускает свою первую книжку стихов «Путь конквистадоров» (1905). Это скорее юношеские поэтические опыты, но в них уже видны зерна будущих взлетов и прозрений.

Проходит всего три года, и миру явилась вторая книга – «Романтические стихи» (1908). Это уже Гумилев как мощный локомотив набирающий обороты и тянущий за собой других поэтов.

В 1911 году при его деятельном участии возникает объединение «Цех поэтов», которое дистанцируется от символистов, хотя именно оттуда вырастал акмеизм.

Первым образцовым произведением нового направления «цеховики» считали написанную Гумилевым в том же 1911 году поэму «Блудный сын». Он пишет и программные статьи, манифесты акмеизма. Фактически в «Цехе поэтов» он гуру, учитель, непререкаемый авторитет.

В чем разница между символизмом и акмеизмом? Боюсь, что по-простому это не объяснить. И менее всего разница будет понятна при знакомстве с манифестами создателей этих двух направлений. Там так все умно изложено, что без пол-литра не разберешь!

В символизме больше тумана, романтического флера, намеков, полутонов. Акмеисты проповедовали ясность слова, стремились не к абстракциям, а к изображению реального мира, но при этом при всей «простоте» за их поэтическими строками могли проглядывать не только земные дали, но и глубины космоса.

Почти неуловимую разницу, быть может, легче понять, вспомнив имена самих поэтов Серебряного века. У истоков символизма стояли Валерий Брюсов, Дмитрий Мережковский, Александр Добролюбов, Федор Сологуб. Те, кто моложе и позднее обратились в эту веру, – Андрей Белый, Сергей Соловьев, Александр Блок, Вячеслав Иванов.

Среди акмеистов мы увидим кроме Николая Гумилева Анну Ахматову, Осипа Мандельштама, Сергея Городецкого, Михаила Зенкевича, Владимира Нарбута.

Акмеизм, увы, просуществовал недолго. Впрочем, и другие многочисленные «измы», порожденные поэтами Серебряного века, – футуризм, имажинизм, символизм – были растоптаны, сметены и нивелированы. В Стране Советов утвердилось мнение, что на всех в литературе и вообще в искусстве достаточно одного главного «изма» и имя ему – метод социалистического реализма.

Гумилев, продлись его дни, никогда бы не стал правоверным советским писателем и поэтом. Он был убежденным монархистом, Совдепию откровенно не любил и правил игры не принял бы.

Доброволец на войне

Писателей, поэтов, которые поступили как Гумилев и отправились на фронты Первой мировой родину защищать, да еще и прошли ее от начала до конца, можно перечесть по пальцам одной руки. Большинство же представителей творческой интеллигенции не торопились попасть в окопы.

Вот, например, Маяковский. Он в начале войны в порыве патриотизма хотел было идти на фронт добровольцем. Но ему припомнили отсидку в Бутырской тюрьме за распространение прокламаций и не взяли. Призвали позже, когда стало сильно не хватать новобранцев. Но поэт уже никак не желал воевать. Знакомые устроили Маяковского в автомобильную роту чертежником, где он и пересидел в императорском гараже великую бойню.

Пастернак, спасаясь от призыва, уехал на Урал и устроился конторщиком на военный завод. Это обеспечило отсрочку от отправки на фронт.

Есенина призвали в начале 1916-го. Но на передовую ему совершенно не хотелось, и через влиятельных друзей он добился назначения медбратом в царскосельский лазарет, бывший под патронажем императрицы. Был представлен Александре Федоровне, читал ей и ее дочерям стихи. Тем и спасся.

Первая мировая началась 28 июля 1914 года с объявления Австро-Венгрией войны Сербии. 1 августа в нее оказывается втянута и Россия, не успевшая полностью провести мобилизацию. Войну Российской империи объявляет Германия.

Гумилев имел все основания не идти на фронт и вообще в армию. Добросовестный и кропотливый исследователь всего, что связано с поэтом, московский писатель Евгений Степанов, отыскал любопытные документы.

Оказывается, у Гумилева с 1907-го (призывали тогда с 21 года, а ему как раз исполнился 21) было бессрочное свидетельство о негодности к военной службе по состоянию здоровья. Там сказано: «По освидетельствованию, признан совершенно неспособным к военной службе, а потому освобожден навсегда от службы. Выдано Царскосельским уездным по воинской повинности Присутствием 30 октября 1907 года за № 34-м». Подписи, печати – все как положено.

Собственно, это сейчас называется «белый билет». Отойдите от меня дяди из военкомата, вот бумага!

Если бы Гумилев не желал идти на фронт, у него не было бы никакой нужды скрываться от него в императорском гараже или санитарном поезде. А он именно что горячо желал повоевать на передовой!

Трудно сказать, что изменилось за семь лет после признания его негодным к военной службе навсегда, но на этот раз медицинская комиссия решает иначе (документ приводит Евг. Степанов).

«Свидетельство № 91.

Сим удостоверяю, что сын Статского Советника Николай Степанович Гумилёв, 28 л. от роду, по исследованию его здоровья оказался не имеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам г. Гумилёва, он прекрасный стрелок.

Действительный Статский Советник Доктор Медицины Воскресенский. 30 июля 1914 года».

Стеклянный глаз

Гумилев добился своего: в августе его зачисляют вольноопределяющимся (добровольцем, имеющим по сравнению с призванными рядовыми некоторые льготы) в Гвардейский запасной кавалерийский полк, откуда вскоре направляют во 2-й маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк (вот такое пышное название!).

Но прежде чем отправиться воевать нужно было пройти «курсы молодого бойца». Приведем еще один отрывок. Это воспоминания ротмистра Ю.В. Янишевского, впоследствии эмигранта, в тот год поступившего вместе с Гумилевым «охотником» – вольноопределяющимся в тот же самый полк. Записки были отправлены в 1966 году (!) из Парижа письмом академику Дмитрию Лихачеву, который интересовался Гумилевым.

«С удовольствием сообщу… все, что запомнилось мне о совместной моей службе с Н.С. Гумилёвым в полку Улан Ее Величества. Оба мы одновременно приехали в Кречевицы (Новгородской губернии) в Гвардейский Запасный полк и были зачислены в маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка….На стрельбе и Гумилёв, и я одинаково выбили лучшие и были на первом месте. Стрелком он оказался очень хорошим, хотя, имея правый глаз стеклянным, стрелял с левого плеча. Спали мы с ним на одной, двухэтажной койке, и по вечерам он постоянно рассказывал мне о двух своих африканских экспедициях».

К подобным воспоминаниям, записанным десятилетия спустя, всегда следует относиться предельно критически. Ну вот какой стеклянный глаз? Близорукость, да, была (см. выше медицинское заключение), а стеклянного глаза не было. Так вот и рождаются мифы.

Завершив подготовку, вместе с полком Гумилев в конце сентября отправляется на театр военных действий. Впереди ждала Восточная Пруссия.

Восточная Пруссия и Польша

В середине августа 1914 года 1-я русская армия, дислоцировавшаяся в Литве, переходит границу и вторгается на территорию Германии, в Восточную Пруссию. Вскоре сюда подтягивается и 2-я русская армия. Поначалу для наших войск все складывается благоприятно. Разбиты основные силы 8-й германской армии, немцы бегут.

Но увы, увы! Обе армии были не до конца отмобилизованы, плохо организована связь, нет взаимодействия, не подготовлены тылы. Немцы идут в контрнаступление, теснят русских назад к границе, берут в клещи. В этот кошмар и попадает Уланский полк Гумилева. Уланы сражаются в районе населенных пунктов Ширвиндт (сейчас это Кутузово Калининградской области РФ), Пилькаллен (ныне Добровольск), Шилленен (теперь носит название Победино).

Итог: полная неудача первого похода в Восточную Пруссию, большие потери, и теперь уже немцы переходят границу Российской империи, развивая наступление.

В поселке Победино (который при немцах носил название Шилленен) в 2002 году был установлен памятный знак. На нем скульптурный портрет Гумилева и надпись:

«Осенью 1914 года в бою за Шилленен участвовал великий русский поэт, кавалерист Николай Гумилев».

Здесь он не снискал ни воинской славы, ни боевых наград. Свой первый Георгиевский крест Гумилев получит в Польше.

На излете осени 1914 года уланы вместе с другими частями русской армии ведут бои у местечка Иновлодзь, стоящем на обеих берегах реки Пилицы.

Тогда это территория Российской империи, ожесточение с обеих сторон огромное. Бои эти Гумилев опишет в «Записках кавалериста», которые печатались в газете «Биржевые ведомости».

За лихую ночную разведку перед важным ноябрьским сражением Николая Гумилева награждают Георгиевским крестом 4-й степени № 134060. Эти награды считались солдатскими, имели четыре степени. Два первых креста изготавливались из серебра, последующие – 2-й и 1-й степеней – из золота.

Награжденные всеми степенями (четыре Георгия были, например, у будущего красного маршала Семена Буденного) именовались полными георгиевскими кавалерами. Ну это как Герой Советского Союза!

Кроме награды Гумилева повышают в звании до ефрейтора, а 15 января 1915 года он становится унтер-офицером.

Летом того же года продолжаются страшные бои. Дни 5–6 июля поэт запомнит как самые тяжелые в кампанию 1915-го. Новый подвиг: под артиллерийским огнем спасает (выносит на руках) пулемет, который позволит держать линию обороны. Но только в начале декабря выйдет приказ по Гвардейскому кавалерийскому корпусу о награждении Гумилёва Георгиевским крестом 3-й степени № 108868.

Унтер-офицера в марте 1916 года производят в прапорщики (первый офицерский чин) и переводят приказом командующего Западным фронтом в 5-й гусарский Александрийский полк, стоявший в Латвии.

На реке Двине

Полное наименование полка – 5-й гусарский Александрийский Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полк. Вот что вспоминал сослуживец Гумилёва полковник Сергей Александрович Топорков, впоследствии эмигрант в Париже (запись сделал его брат Юрий Топорков, тоже полковник, тоже эмигрант, знаток поэзии, занимавшийся изучением жизни и творчества Гумилева и Ахматовой):

«…Н.С. Гумилев, в чине прапорщика полка, прибыл к нам весной 1916 года, когда полк занимал позиции на реке Двине, в районе фольварка Арандоль. Украшенный солдатским Георгиевским крестом, полученным им в Уланском Ее Величества полку в бытность вольноопределяющимся, он сразу расположил к себе своих сверстников. Небольшого роста, я бы сказал непропорционально сложенный, медлительный в движениях, он казался всем нам вначале человеком сумрачным, необщительным и застенчивым».

Постойте, почему упоминается один крест? Ведь к тому времени у Гумилёва было уже два Георгия! Запись делалась много лет спустя, и, возможно, старина полковник что-то запамятовал.

 
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.
 
 
…Крикну я… но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.
 

Из стихотворения «Память», апрель 1921 г.

В 2016 году (сто лет прошло после боев!) в усадьбе Арендола открыли памятный знак в честь Гумилева. Автор знака – Арам Погосян, средства предоставил питерский меценат Грачья Погосян. На металлической пластине – барельеф поэта в гимнастерке с двумя приколотыми Георгиевскими крестами, что правильно. Надпись: «Здесь в 1916 году проходил службу поэт, прозаик, создатель школы акмеизма Николай Степанович Гумилев. 15.04.1886–26.08.1921».

Учитывая сегодняшние непростые отношения между Россией и Латвией, поступок хозяина усадьбы Арвида Турлайса, давшего согласие на установку знака, можно только приветствовать. Впрочем, после Первой мировой Латвия стала независимой, и отношение к той войне у латышей особое.

Пуля – дура. Но не всякая

Итак, фронт на Двине. Война приобрела позиционный характер, и кавалеристы, не имеющие возможности скакать в атаку под убийственными пулеметными очередями противника, все чаще оказываются в окопах.

Уже упоминавшийся исследователь жизни и творчества Гумилева Юрий Топорков в Париже записывает воспоминания некоего полковника А.В. Посажного. Вот фрагмент:

«В 1916 году, когда Александрийский Гусарский полк стоял в окопах на Двине, шт. – ротмистру Посажному пришлось в течение почти двух месяцев жить в одной с Гумилевым хате. Однажды, идя в расположение 4-го эскадрона по открытому месту, шт. – ротмистры Шахназаров и Посажной и прапорщик Гумилев были неожиданно обстреляны с другого берега Двины немецким пулеметом. Шахназаров и Посажной быстро спрыгнули в окоп. Гумилев же нарочно остался на открытом месте и стал зажигать папироску, бравируя своим спокойствием. Закурив папиросу, он затем тоже спрыгнул с опасного места в окоп, где командующий эскадроном Шахназаров сильно разнес его за ненужную в подобной обстановке храбрость – стоять без цели на открытом месте под неприятельскими пулями».

Эпизод в пересказе Топоркова записан в 1937(!) году. Опять фактор подстершейся памяти? Тут скорее другая история, свет на которую проливает писатель Евг. Степанов, разыскавший много любопытных материалов.

Из них следует, что «полковник Посажный» тот еще фрукт! Представлялся полковником, хотя дослужился только до младших офицерских чинов.

Выдавал себя чуть ли не за друга Гумилева, хотя не было никаких двух месяцев совместного проживания в хате. Да, служил в 4-м эскадроне, где и Гумилев, но они почти не пересекались и вряд ли сидели в одном окопе.

Посажный был не чужд рифмоплетства, поминал Гумилева в бездарной поэме, наверное, ему очень хотелось примазаться к славе великого поэта. Вот и сочинил красивую «картинку». Между тем Георгиевскому кавалеру не было никакой нужды бравировать перед товарищами, под пулями раскуривая на бруствере папироску. Или все же эпизод имел место?

Служба фанфарона Посажного закончилась трагикомично. Евг. Степанов: «В приказе № 35 от 2 февраля 1917 года сказано: «1-го сего февраля в окопах на реке Двине штабс-ротмистр Посажной ранен пулей насквозь в мягкие части левого бедра и эвакуирован на излечение». В полк он больше не возвращался».

Николаю Гумилеву и в страшном сне такое не приснилось бы – ранение в задницу! В грудь еще куда не шло, это можно. Но чтоб так – спиной к противнику…

Как только доходит до разбора стихотворения «Рабочий», написанного Гумилевым в апреле 1916 года, тут же где-то рядом в публикациях непременно всплывает и рассказ Посажного. Забыть бы уже про него, свидетельств храбрости Гумилева и так достаточно.

В том же году он предпринял попытку сдать в Петрограде офицерские экзамены в Николаевском училище, но неудачно. С октября 1916 по конец января 1917 Гумилев снова на фронте. С Ахматовой отношения почти совсем разладились, у поэта появляются новые увлечения.

«Я очутился в окопах, стрелял в немцев из пулемёта, они стреляли в меня, и так прошли две недели», – пишет он 15 января 1917 года своей новой пассии Ларисе Рейснер.

Лариса Рейснер – первая красавица в Петрограде, благосклонности которой искали многие. Родилась 13 мая 1895 года в Люблине, Польша, в дворянской семье профессора права Михаила Рейснера. Одно время жили в Томске, до 1907 года – в Германии, затем в Петербурге. Лариса получила хорошее образование: с золотой медалью окончила женскую гимназию, поступила в Психоневрологический институт, параллельно, как вольнослушательница, посещала лекции в университете. Ее интересовала политика, история, а также поэзия. С Гумилевым они познакомились в «Кружке поэтов» при университете, когда Николай уже был женат на Анне Ахматовой. Позже вспыхнуло большое и сильное чувство – взаимное.

Лариса писала Гумилеву на фронт: «…кончается год. Мой первый год, не похожий на все прежние. Милый Гафиз, как хорошо жить. Это, собственно, главное, что я хотела Вам написать». А в ответ открытым текстом: «Милая Лери, я написал Вам сумасшедшее письмо, это оттого, что я Вас люблю…»

Поэт предлагал Ларисе выйти за него замуж, но та отказалась. Когда Лариса узнала, что у Гумилева параллельно проистекает роман с другой женщиной – Анной Энгельгардт (станет второй женой поэта), реакция была бурной. Они расстались…

Лариса с головой уйдет в революцию, будет заниматься литературой и журналистикой. Станет участницей Гражданской войны, комиссаром разведывательного отряда штаба 5-й армии, с подачи Троцкого – комиссаром Морского Генерального штаба РСФСР. Побывает и на дипломатической работе.

Лариса, 30 лет от роду, умерла 26 февраля 1926 года в Кремлевской больнице от брюшного тифа. Говорили, что заразилась, выпив стакан сырого молока. Похоронена на Ваганьковском кладбище…

Однако мы подбираемся к главному – предчувствию и предсказанию Гумилёвым своей смерти.

На поверхности, конечно же, лежит то, что поэт не пророчил себе смерти от пули в родном Петрограде. Иначе было бы не так: «…Пуля, им отлитая, просвищет / Над седою, вспененной Двиной, / Пуля, им отлитая, отыщет / Грудь мою, она пришла за мной». А вот так: «Пуля, им отлитая, просвищет / Над седою, вспененной Невой». Наверное.

И не питерский это рабочий, не тульский, ясно же, что подразумевался немец-мастеровой. И полет пули именно «над седою, вспененной Двиной» отсылает к реалиям тех боев: русские в окопах на одном берегу Двины, немцы – на другом, откуда и ведут огонь. На это многие исследователи дружно обращают внимание.

Иеромонах Иов (Гумеров): «В стихотворении «Рабочий» поэт погибает на берегу Двины, а не близ Петрограда у станции Бернгардовка».

Писатель Геннадий Иванов: «Обычно говорят о пророческом смысле стихотворения Гумилева «Рабочий», в котором поэт предсказал якобы свою гибель от рук «рабочего», то есть пролетариата, революции. Но строго-то говоря, это стихотворение о немецком рабочем, который отливает пулю…

Хотя все-таки и это стихотворение надо отнести к пророческим стихам поэта: слово так или иначе исполнилось».

Среди вероятных мест упокоения Гумилева упоминаются район станции Бернгардовка, Ржевский полигон, излучина реки Лубья. Массовые расстрелы проводились здесь питерскими чекистами и до 21-го года и после. Уже в наше время поисковики нашли несколько братских могил, точнее, ям с останками. Также в большом количестве обнаружили стреляные гильзы от японской винтовки «Арисака». В Первую мировую такие винтовки поставлялись в несколько стран, в том числе и в Россию, поскольку не хватало трехлинеек. Известно, что «Арисака» с 1918 года использовались расстрельными командами ВЧК. В архиве обнаружился документ, в котором говорится, что на складе Ржевского полигона хранятся патроны для винтовки «Арисака», в скобках указано – «подмоченные». У них даже нормальных патронов не нашлось для гения русской поэзии!

Будь стихотворение Николай Гумилева насквозь, до деталей провидческим, там, наверное, был бы другой финал: «Это сделал в робе светло-серой / Невысокий желтый человек». Японец…

Домой, в Россию!

Фронтовая карьера кавалериста закончилась для Гумилёва неожиданным образом.

«Я уже совсем собрался вести разведку по ту сторону Двины, как вдруг был отправлен закупать сено для дивизии» (из письма к той же Ларисе Рейснер, 22 января 1917 года).

Но вместо закупок сена поэт оказался… на Сене. В Париже. Его целью было перевестись на Салоникский фронт, где сражался Русский экспедиционный корпус. Корпус воевал в Греции и во Франции, оказывая помощь союзникам.

Но после Февральской революции 1917 года начинается невиданное разложение русской армии, все сыпется. Вскоре Русский экспедиционный корпус был расформирован.

В Париже некоторое время Гумилев служит в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства. Но в октябре, после большевистского переворота, нет уже ни того правительства, ни его комиссаров.

В конце января 1918 года Гумилев оказывается в Лондоне, где еще работает Русский правительственный комитет – осколок рухнувшей империи, собственно уже никому и не нужный. Туда-то его и устраивают в шифровальный отдел. Хватило двух месяцев, чтобы поэт почувствовал отвращение к этой работе.

Свой выбор он сделает вопреки вот этим строкам о нежелании «вернуться к отчизне»:

 
Очарован соблазнами жизни,
Не хочу я растаять во мгле,
Не хочу я вернуться к отчизне,
К усыпляющей, мертвой земле.
Пусть высоко на розовой влаге
Вечереющих горных озер
Молодые и старые маги
Кипарисовый сложат костер.
 
 
И покорно, склоняясь, положат
На него мой закутанный труп,
Чтоб смотрел я с последнего ложа
С затаенной усмешкою губ.
 

Из стихотворения «Завещание», 1910 г.

Не возвращаться бы ему, ох не возвращаться бы! Остался бы жив. А он надумал назад, в Россию. Кто его там тронет, известного поэта во всем блеске славы… Ну и еще Ахматова. Гумилев имел десятки романов повсюду, всегда. Но, изменяя ей, по-настоящему любил только свою Аню. Его тянуло к ней. Поймет, простит… 10 апреля 1918 года Гумилев отправляется в Россию, куда и доберется окольными путями.

А там уже вовсю разгорается Гражданская война, бывшие союзники по Антанте превращаются в интервентов. Новая красная власть с большим подозрением смотрит на офицеров-золотопогонников, пусть и снявших мундиры. А это еще и Петроград, колыбель трех революций, где теперь заправляют чекисты. Удивительно, что Гумилева «товарищи» не хлопнули сразу по приезде. Он будет жить и творить еще три с лишним года.

Две Анны и Николай

Увы, разбитое зеркало, в котором когда-то отражалась большая любовь двух больших поэтов, не захотело склеиваться. Между ними происходит последнее решительное объяснение. Анна тверда – жить вместе у них уже никогда не получится, даже ради общего сына Левы. Николай просто убит, хотя давно уже можно было предположить такую развязку. Знакомые, на квартире которых происходило объяснение рассказывали: «Коля страшно побледнел, помолчал и сказал: «Я всегда говорил, что ты совершенно свободна делать всё, что ты хочешь». Встал и ушёл».

Стихи Гумилева тех дней полны тоски и предчувствий.

 
Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.
 
 
Не по залам и по салонам
Темным платьям и пиджакам
– Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.
 
 
Я люблю – как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.
 
 
И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще…
 

1918 г.

К «дикой щели» мы еще вернемся, это как раз из разряда предсказаний.

В августе 1918 года Анна Ахматова и Николай Гумилев официально разводятся. Инициатор, разумеется, она, он, видит бог, этого не хотел.

Довольно скоро Ахматова вторично выходит замуж – за ученого-востоковеда Владимира Шилейко, но и здесь семейная жизнь не заладится. Шилейко рассчитывал получить просто скромную жену, а получил поэтессу с амбициями. Говорят, что он даже кипятил рукописями ее стихов самовар… Будет у Ахматовой еще и третий брак, но и его не назовешь счастливым.

Гумилев же летом 1919-го женится на Анне Энгельгардт, дочери ученого-историка и знатока литературы. Анна – одна из многих его поклонниц, мимолетное увлечение. У них родится дочь Елена, но больших чувств в этом браке так и не будет. Анна Энгельгардт не станет ни его музой, ни хранительницей памяти поэта.

А вот как раз Ахматова останется памяти верна. Это она не даст пропасть многому из того, что вышло из-под пера Гумилева. Это она приедет на автомобиле на станцию Бернгардовка, тоскующей птицей будет кружить у реки Лубья в поисках могилы своего Коли. Друзья помогут составить схему местности. Тут? Или, может, вот тут? Где же зарыты его косточки? А Гумилёв как бы отвечает из прошлого, откуда-то из космоса:

 
Не накажи меня за эти
Слова, не ввергни снова в бездну, –
Когда-нибудь при лунном свете,
Раб истомленный, я исчезну.
 
 
Я побегу в пустынном поле
Через канавы и заборы,
Забыв себя и ужас боли,
И все условья, договоры.
 
 
И не узнаешь никогда ты,
Чтоб в сердце не вошла тревога,
В какой болотине проклятой
Моя окончилась дорога.
Из стихотворения «Прощенье», зима – весна 1918 г.
 

Болотина! Это же сырая, заросшая пойма реки Лубья. Но где точно? Как найти? Повсюду братские могилы убитых чекистами людей и тысячи костей вперемешку.

Холодное слово «расстрел»

Большевистская политика военного коммунизма довела народ до крайности – и в городе, и на селе. В феврале 1921 года в Петрограде и Москве начинают проходить массовые забастовки рабочих. Большевики и чекисты в недоумении. Для них, пролетариев, делали пролетарскую революцию, а они… видите ли, недовольны, бунтуют! Дело принимает совсем серьезный оборот, когда на сторону рабочих становятся матросы Кронштадта. Гарнизон морской крепости численностью 27 тысяч человек, имея два линкора, мощную артиллерию, мог просто смести «товарищей», которым прежде был верной опорой. Никакие увещевания, уговоры не помогают. Кронштадтцы отбивают атаки красноармейцев, налет аэропланов.

Не будь море замерзшим, все могло бы обернуться иначе. Красноармейцы проходят по льду к Кронштадту и 17 марта берут крепость. Сразу же было расстреляно три сотни моряков. Более 2 тысяч восставших казнили по решению революционного трибунала. Расстреливали и потом, так сказать, вдогонку. Злоба карателей была тем сильнее, что против них восстали не классовые враги, а рабочие, матросы, простой народ, восстали стихийно. Надо было непременно подать дело так, что мятеж организовали враги советской власти, внешние и внутренние, – белогвардейцы, шпионы.

Но откуда их взять, если таковых организаторов в природе не было? ЦК партии большевиков и Совнарком ставят перед доблестными чекистами задачу: из-под земли достать тех, кто организовал мятеж, где хотите! И их находят, где могут, – возникает так называемое «Таганцевское дело» (дело о заговоре «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева»), к нему «подшивают» и Николая Гумилева.

Кронштадт! Город, в котором он родился. Но к восстанию моряков Гумилев ни с какого бока не причастен, так же как и другие «организаторы». А «Боевая организация», в которую входили бывшие офицеры и представители питерской интеллигенции («главарь» ПБО Владимир Николаевич Таганцев – профессор, ученый-географ), она была? И да и нет.

Дело нельзя назвать целиком инспирированным ЧК. Но боевого в организации было немного, да и была ли организация: встречалась недобитая интеллигенция, поругивала советскую власть, размышляли, как бы от нее, проклятой, избавиться. Гумилев агитки, кажется, еще против нее сочинял. Или только собирался. Что, мало?

Поэта арестовали 3 августа 1921 года на его питерской квартире. Следствие, если это можно назвать следствием, шло завидными темпами. Потребовалось всего три недели допросов в чекистском узилище, чтобы установить его «вину». (Возможно, Гумилева били, на мысль о чем наводят его последние фото из дела.)

Из стихов, адресованных Ахматовой:

 
Ты не могла иль не хотела
Мою почувствовать истому,
Свое дурманящее тело
И сердце бережешь другому.
 
 
Зато, когда перед бедою
Я обессилю, стиснув зубы,
Ты не придешь смочить водою
Мои запекшиеся губы…
1917 или 1918 г.
 

За него пытались заступиться известные люди. Луначарский, даже сам Горький, как говорили, ходатайствовали за него. Ничего не помогло. Горький уедет за границу, фактически в эмиграцию, побудит его к этому в том числе и расстрел поэта Николая Гумилева.

«Выписка из протокола заседания Президиума Петрогуб. Ч.К. от 24.08.21 года (приговор):

Гумилев Николай Степанович, 35 лет, бывший дворянин, филолог, член коллегии издательства «Всемирная литература», женат, беспартийный, бывший офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности».

За несколько месяцев до этого у Гумилева были очень тяжелые предчувствия.

Вот что вспоминала Ирина Одоевцева (настоящее имя – Ираида Гейнике, родом из Риги), ученица литстудии Гумилева, впоследствии небесталанная писательница и поэтесса.

В октябре 1920 года в одном из храмов Северной столицы Гумилев заказал службу в память о Михаиле Лермонтове. Так он хотел почтить родственную душу: оба были славными воинами и славными поэтами. Во время панихиды он стоял на коленях, повторяя за священником слова. Вскоре после этого он рассказал Одоевцевой: «Иногда мне кажется… что и я не избегну общей участи, что и мой конец будет страшным. Совсем недавно, неделю тому назад, я видел сон. Нет, я его не помню. Но когда я проснулся, я почувствовал ясно, что мне жить осталось совсем недолго, несколько месяцев, не больше. И что я очень страшно умру… Скажите, вы не заметили, что священник ошибся один раз и вместо «Михаил» сказал «Николай»?»

В ночь на 26 августа 1921 года один из, если не самый блестящий, поэт Серебряного века, герой войны Николай Степанович Гумилев и еще 56 участников «Таганцевского заговора» были казнены в районе станции Бернгардовка. Несколько дней спустя, 1 сентября, газета «Петроградская правда» сообщила «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти».

Подробности казни в 1922 году приводит газета «Революционное дело» (издавалась эсерами-эмигрантами в Гельсингфорсе, Финляндия): «Расстрел был произведен на одной из станций Ириновской ж.д. Арестованных привезли на рассвете и заставили рыть яму. Когда яма была наполовину готова, приказано было всем раздеться. Начались крики, вопли о помощи.

Часть обреченных была насильно столкнута в яму и по яме была открыта стрельба. На кучу тел была загнана и остальная часть и убита тем же манером. После чего яма, где стонали живые и раненые, была засыпана землей».

С чьих слов это записано, кто был свидетелем страшного дела, неизвестно. Так же как и то, кто свидетельствует о мужественном поведении Гумилева во время расстрела («Улыбался, докурил папиросу…»). Документальных подтверждений, увы, нет.

В 1992 году Николай Гумилев и другие казненные участники «Петроградской боевой организации» были официально реабилитированы за отсутствием состава преступления.

Анна Ахматова скончалась 5 марта 1966 года, прожив в тяжелых обстоятельствах еще 45 лет после смерти своего Коли…

Памятные знаки и памятники Николаю Гумилеву установлены во многих местах, с ним связанных, – в Коктебеле, в Шилове Рязанской области, в поселке Победено Калининградской области, в Харькове, в городе Бежецке, во Всеволжске, в Латвии – в усадьбе Арендола.

В сухом остатке. Что предсказано

Как видим, у Николая Гумилева есть не одна, а много стихотворных строк, содержащих намеки на его уход из земной жизни.

Причина смерти – пуля, при всех тех оговорках, которые приведены выше. Погибнуть на фронте он мог и от сабельного удара, и от разрыва снаряда. Но представлял себе именно 9 граммов свинца, а не что-то еще. Пуля, которая «отыскала его грудь, пришла за ним», оказалась не немецкой, но все-таки это была пуля.

Место смерти (трудно сказать – упокоения): ни на постели, ни при нотариусе и враче, «…а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще…».

На Ржевском полигоне, где проводились расстрелы, диких щелей хватает. За таковые могут сойти и ямы, куда сваливали трупы. Но где точно останки Гумилева, не установлено, и, скорее всего, они уже не будут найдены.

И про Ахматову, получается, он предвидел, что не найдет она его: «И не узнаешь никогда ты, / Чтоб в сердце не вошла тревога, / В какой болотине проклятой / Моя окончилась дорога». Да, так и не узнала. А вот тревога в сердце вошла.

Именно на «болотине» при речке Лубья установлен крест-кенотаф в память о Гумилёве. Место не подтверждено, но по какому-то наитию его поставили именно здесь.

Еще раз вспомним предостережение Анны Ахматовой: «Поэты, не предсказывайте свою смерть – сбывается!» Николай Гумилев не слушал свою Анну и предсказал слишком много.

Глава 3. Мертвая петля Сергея Есенина

Сергей Александрович Есенин, 30 лет

21.09(03.10 н.с.).1895–27(28?).12.1925

Родился в селе Константинове Рязанской губернии

Умер в Ленинграде

 
Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам.
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.
 
 
Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище.
 
 
Весной и солнцем на лугу
Обвита желтая дорога,
И та, чье имя берегу,
Меня прогонит от порога.
 
 
И вновь вернуся в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.
 
 
Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.
1916 г.
 

К Сергею Александровичу Есенину в России особое отношение – он один из самых любимых и популярных национальных пиитов, к которому уже целый век «не зарастает народная тропа». Уж если кого приворожил березовым ситцем своих строк, то это навсегда.

Похищенный томик

Хотя сегодня место поэзии и поэтов в нашей суетной, смутной, переформатированной жизни достаточно скромное, фанатов Есенина тысячи и тысячи. Есть сайты поклонников, его стихи «осовременили» рэперы.

На рэп сегодня перекладывают тексты многих классиков – Пушкина, Маяковского. Но Есенина любят больше всего – сотни тысяч просмотров, например, в TikTok. Тем более хватало почитателей в советскую, доинтернетную эпоху, когда главным носителем поэтического слова была книга. Печатались книги в СССР миллионными тиражами, но их все равно не хватало.

Признаюсь, в далекой читательской юности «подсел» на Есенина и я. Настолько, что совершил хищение из областной библиотеки – засунул под брючный ремень томик поэта и вынес на себе скрытно, как полковое знамя из окружения. Некрасивый поступок, но очень уж хотелось иметь книжку при себе, в магазинах такую было днем с огнем не сыскать.

Известный портрет Есенина с трубкой – в виде раскрашенных фото, а особый шик – выполненный резьбой по дереву или выклеенный из благородного шпона, украшал жилища многих советских обывателей. Романтический образ гуляки и скандалиста, рязанского Леля, златокудрого пастушка пегасов притягивал простой народ! Но на самом деле Есенин был не прост, совсем не прост.

Посмертная маска и странная отметина

Интерес к поэту нередко перерастал в подлинную любовь и принимал необычные формы.

Военный пенсионер, липчанин Валентин Синельников превратил свою однокомнатную квартиру в музей Сергея Есенина. Там была собрана масса экспонатов, связанных с поэтом, – книги, автографы, воспоминания современников, которые не могли появиться в советской печати; личные вещи Есенина, добытые каким-то непостижимым образом (из дальних мест, ведь в Липецке Есенин никогда не бывал); даже кусочек коры с дерева, посаженного Сергеем у дома в рязанском селе Константинове, оказался «лыком в строку». Экспонаты занимали все пространство, а сам хозяин ютился на кухне.

Однажды в конце 70-х годов с группой журналистов местной «молодежки» мы побывали в этой квартире-музее (позже власти города выделят Синельникову под все расширяющуюся экспозицию 3-комнатную квартиру, а само собрание будет признано «одним из лучших в мировой есениане»). Две вещи вызвали особое любопытство – листочки с матерными стихами Есенина (которых, разумеется, не могло быть в томике, похищенном из библиотеки) и посмертная маска поэта.

Гипсовая маска, конечно, не являлась одной из тех пяти (по другим сведениям, их было семь), что сняли непосредственно с лица мертвого Есенина. Копия или даже копия с копии, но и она удивительно точно передавала не просто черты, но все детали – вплоть до ресничек на опущенных веках. Ясно видимая впадина округлой формы над правой надбровной дугой – что это такое, откуда? С грустным вздохом хранитель музея пояснил: то, что Есенин повесился, вы наверняка знаете, но как именно? Петля была прилажена к вертикальной трубе парового отопления в номере гостиницы «Англетер», лоб самоубийцы соприкасался с раскаленной трубой, в результате и возникла эта вмятина в лобовой кости…

Долгие годы такого объяснения было вполне достаточно, доморощенные и титулованные есениноведы советской поры им удовлетворялись, да и вообще предпочитали не «смаковать» подробности. Кто-то копал глубже и дознавался, что страшный след (от трубы? от удара тупым предметом?) на черепе Есенина замазали пластилином, прежде чем снять последние маски. Великого поэта Страны Советов гримировали, всячески «прихорашивали» перед похоронами. Не лежать же ему в гробу перед публикой с дыркой в башке. Но следы все равно остались!

Чем ближе к нашему времени, тем все больше появлялось вопросов, недоверия к «официальной версии» ухода Есенина из жизни. Конец 80-х открыл двери многочисленным публикациям, авторы которых выстраивали свои версии: имело место убийство поэта с последующей маскировкой под суицид. Их оппоненты гневно обрушивались на «фальсификаторов», часто используя те же факты, что и первые, но интерпретируя их в пользу самоубийства Есенина. Эта пикировка сегодня имеет особо острый характер: Интернет предоставляет просторные площадки для битв «есениноведов». Даже не очень строгая к своим авторам, редко прибегающая к модерации электронная энциклопедия (да пишите что хотите!) была вынуждена специально указать в статье о Есенине: «Разделы «Смерть» и «Версия убийства» Википедия подвергает сомнению. Об этом идет дискуссия». Как говорится, ученые спорят. И зачастую вешают лапшу на уши не шибко ученым.

Что ж, попробуем разобраться, перевешивает ли чья-то чаша весов.

Сам ли в петлю влез?

Пишущие и говорящие о жизни и смерти Сергея Есенина решительно поделились на два лагеря. Одни горячо доказывают, что Есенин, доведенный до крайней черты алкоголизмом, впавший в депрессию, сам наложил на себя руки. Другие, не менее горячо, – что с поэтом зверски расправились чекисты, в спешке затем маскировавшие следы преступления. На этом поле брани (брани во всех смыслах) в ход пускается и легкая, и самая тяжелая артиллерия, такая, как вышедшая в 2020 году увесистая (1029 страниц!) книга «Есенин. Обещая встречу впереди». Ее автор писатель Захар Прилепин, конечно, проделал большую работу, но он сторонник все той же «официальной версии» и не допускает здесь никаких возражений. Есенин – «висельник», и всё.

– Самоубийство в «Англетере» точно не явилось итогом его непростых, но в целом понятных отношений с советской властью, это результат его мучительной поэтической и человеческой судьбы, алкоголизма, бесконечных женитьб, брошенных детей, усталости от самого себя. Сводить этот чудовищный букет к политической подоплеке – попросту нелепо… – говорит Прилепин о Есенине в одном из интервью.

Версии убийства поэта стали плодиться еще в 80-х годах прошлого века, в 90-х стало возможным не только говорить, но и печатать то, что раньше было нельзя.

Одна из основательных работ в этом ряду – книга питерского писателя и литературоведа Виктора Кузнецова «Тайна гибели Есенина» (1997), дополнявшаяся и переиздававшаяся. «В исследовании впервые использовались недавно еще секретные архивно-документальные источники из труднодоступных фондов (ВЧК-ГПУ-НКВД, МВД и др.)… В.И. Кузнецов представляет новые факты и аргументы, убедительно доказывающие убийство великого русского поэта», – говорится в аннотации. Но в общем-то надежных документов, которые поставили бы жирную точку в «деле» Есенина, и не обнаруживается. Тем не менее автор сводит все сюжетные линии к главному «злодею и ненавистнику» поэта – Льву Троцкому, делая местами легкие прокладки: «…И все-таки Троцкий вряд ли отдавал приказ убить Есенина; вполне может быть, он лишь санкционировал его арест в Ленинграде, дабы «проучить» поэта-скандалиста, уклонявшегося от суда. Причем, полагаем, санкция последовала полуофициальная, адресовалась она одному из его ближайших оруженосцев (подразумевается Яков Блюмкин – террорист, чекист, разведчик, организатор спецслужб, охранник Троцкого. – О.Ш.). Последний на допросах бурно реагировавшего поэта, возможно, переусердствовал, что и привело к трагическому финалу».

Свою «убийственную» версию выстраивает писатель, публицист Наталья Сидорина, автор книги «Златоглавый. Тайна жизни и гибели Сергея Есенина» (2006 г., изд-во ОАО «Янтарный сказ», Калининград): «Поэта убили вечером 27 декабря канделябром, затем инсценировали его самоубийство через повешение… Писатель Борис Лавренев писал в «Красной газете» (Ленинград, 1925 г., 30 декабря): «Мы разошлись с Сергеем в 1918-м году – слишком разно легли наши дороги. Но я любил этого казненного дегенератами мальчика искренне и болезненно. И мой нравственный долг предписывает мне сказать раз в жизни обнаруженную правду и назвать палачей и убийц – палачами и убийцами, черная кровь которых не смоет кровавого пятна на рубашке замученного поэта», – цитирует Лавренева Сидорина.

Как вообще в «Красной газете» могли появиться такие строки – с явным намеком на палачей из ОГПУ? Не укладывается в голове! Но если взять не отрывок, а всю статью молодого тогда, очень эмоционального питерского литератора Лавренева «Казненный дегенератами», окажется, что имелись в виду не дегенераты-чекисты, а дегенераты-имажинисты, богемное окружение Есенина. Такое можно было печатать. Прилепин приводит более пространный отрывок из «Красной газеты» (№ 315, вечерний выпуск):

«Литературные шантажисты, которые не брезгали ничем и которые подуськивали наивного рязанца на самые экстравагантные скандалы, благодаря которым, в связи с именем Есенина, упоминались и их ничтожные имена. Не щадя своих репутаций, ради лишнего часа, они не пощадили репутации Есенина и не пощадили и его жизни. Дегенерированные от рождения, нося в себе духовный сифилис, тление городских притонов, они оказались более выносливыми и благополучно существуют до сих пор, а Есенина сегодня уже нет. С их лёгкой руки, за ними потянулись десятки мелких хищников, и трудно даже установить, какое количество литературных сутенёров жило и пьянствовало за счёт имени и кармана Есенина, таская несчастного обезволенного поэта по всем кабакам, волоча в грязи его имя и казня его самыми гнусными моральными пытками».

Закадычные дружки-имажинисты, такие как Мариенгоф, по версии Лавренева, не в буквальном, конечно, смысле, казнили, а морально подталкивали Есенина к петле. Что называется – доведение до самоубийства! А чекисты к этому делу рук не прикладывали. Сидорина со своим вырванным из контекста отрывком посрамлена, Прилепин торжествует.

«Прохвост Есенин»

Но и сам Прилепин в книге не раз прибегает к этому приему: взять что-то фрагментарно и приспособить к своей версии: висельник он, и всё.

Ну вот, например, приводится выдержка из письма Есенина Марии Бальзамовой от 29 октября 1914 г.: «Мое я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу черту, и всё за талант… Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек». Что можно подумать, прочтя это? То, что уже в 19 лет поэт разочарован в жизни, эмоционально выгорел, с юности пребывает в депрессии. Сам признался!

Если же взять текст послания целиком (оно длинное), окажется, что Есенин просто иронизирует, письмо совсем про другое и подписано так: «Прохвост Сергей Есенин». Прилепин, разумеется, так не подписывается, он очень серьезен на протяжении всех 1000 страниц своего труда.

«И, наконец, последний спорный момент. Часть акта Гиляревского была повреждена, и некоторое время её не могли восстановить. Пока восстанавливали, появилась версия, что у Есенина была пробита лобная кость, причём часть мозга вытекла, а часть застряла в ноздрях. Жуткая картина – которую, правда, тоже никто из зрителей, несколько часов толпившихся в пятом номере, не отметил.

Уже после всех этих «открытий» повреждённая часть акта А.Г. Гиляревского была восстановлена. В этой части акта значится: «кости черепа целы», «мозг весит 1920 грамм».

Значит, никто череп не пробивал. Ничего никуда не вытекало – есенинский мозг остался в его голове. Чего о некоторых авторах версий с уверенностью не скажешь», – пишет Прилепин.

Нормально, да, назвать оппонентов безмозглыми идиотами? Ну конечно, на войне, хотя бы и литературной, противников не щадят, главное – водрузить свое знамя над могилой великого русского поэта…

Однако как доверять заключению, что «кости черепа целы», если глаза видят другое: внушительную вмятину на лобной кости, заметную на фотографиях мертвого Есенина и на посмертной маске, другие повреждения? Верить ли вообще акту патологоанатома Гиляревского, блестящего специалиста старой школы, который как будто по чьему-то наущению постарался многое на теле не заметить или специально составил акт так, чтобы кто-то потом догадался: это он сигнал подает, чего-то тут не так.

Если положить на гипотетические весы, на одну чашу – томище Прилепина, книжки и журнальные публикации союзных ему исследователей, на другую – книги Кузнецова, Сидориной и их единомышленников, чаши, похоже, уравновесятся. Ни те ни другие не доказали стопроцентно, так, чтобы уже никаких сомнений не оставалось, совершил ли Есенин самоубийство или был замучен и убит. Вообще, по прочтении десятков исследований, книг о поэте, журнальных публикаций голова идет кругом, в этом можно утонуть.

Но истину можно установить, и мы знаем как (об этом в конце). Давайте в ее поисках отправимся с вами в те далекие 10-е и 20-е годы прошлого века.

Худая «немка» и дама с лорнетом

Есенин вовсе не был, как кто-то может подумать, этаким наивным пареньком, недотепой с гармошкой, сочиняющим вирши, пастушком из рязанской деревни. Вполне прагматичный молодой человек, себе на уме, знавший, чего он хочет от жизни и как этого добиться. Добился действительно многого.

Послушайте, как Есенин читает свои стихи (особенно монолог Хлопуши из поэмы «Пугачев») – граммофонные записи переведены в цифру и есть в Инете.

Звучит сильно, мощно. Посмотрите кадры кинохроники. Это будут штрихи к портрету уверенного в себе, мощного человека, не простачка и не слабачка из кабачка.

В обеих столицах он быстро обзавелся полезными знакомствами в литературных и прочих кругах. Когда в 1916-м Есенина призвали в армию, он отправился не на фронт в окопы, а по протекции влиятельных друзей-приятелей попал в Царское Село, где стал служить в госпитале санитаром. Вскоре рядовой Есенин уже выступал с чтением своих стихов перед императрицей, княжнами, патронировавшими госпиталь, и другими членами царской семьи. Несколько стихотворений им посвятил. Был похвален и одАрен.

За спиной же (по воспоминаниям поэта В. Рождественского, опубликованным в 1946 году) якобы рассказывал в декабре 1916-го про обстановку в дворцовом госпитале Царского Села: «Место неплохое, беспокойства только много… И пуще всего донимают царские дочери – чтоб им пусто было. Приедут с утра, и весь госпиталь вверх дном идет. Врачи с ног сбились. А они ходят по палатам, умиляются. Образки раздают, как орех с елки. Играют в солдатики, одним словом. Я и «немку» (то есть императрицу Александру Федоровну. – О.Ш.) два раза видел. Худая и злющая. Такой только попадись – рад не будешь. Доложил кто-то, что вот есть санитар Есенин, патриотические стихи пишет. Заинтересовались. Велели читать. Я читаю, а они вздыхают: «Ах, это все о народе, о великом нашем мученике-страдальце…» И платочек из сумочки вынимают».

Тем не менее сборник своих стихов «Голубень» Есенин собирался посвятить именно «немке». И не просто посвятить, а с верноподданической надписью на книжке – «благоговейно посвящаю». Но грянула революция, и цензура такое в книгопродажу не пропустила (несколько экземпляров с посвящением все же сохранились у букинистов).

Да что там царица, сам Григорий Распутин оказывал миловидному парнишке-солдатику протекцию! Очень нужные знакомства. Во всяком случае, казались таковыми до февраля 1917 года. А потом лучше было об этих фактах биографии даже не заикаться…

В Петрограде Есенин напросился на встречу с Александром Блоком, читал стихи и сумел ему понравиться. Блок, называвший его стихи «свежими, чистыми, голосистыми», помог юному дарованию войти в среду литературного бомонда Северной столицы, в частности попасть в знаменитый литературный салон Зинаиды Гиппиус, познакомил их. К стишкам «деревенского поэта» здесь поначалу отнеслись с интересом. Но потом между хозяйкой и Есениным возникла сильная нелюбовь.

Однажды Гиппиус, холодная, высокомерная дама, поглядывая в лорнет кивнула в его сторону: «Что это за гетры на вас?». – «Это охотничьи валенки», – зло ответил Есенин. В салоне раздались смешки. Он прекрасно понял, что вопрос содержал намеренное оскорбление, а то будто хозяйка не знала, что такое валенки… Позже в памфлете он назовет ее «безмозглой и глупой дамой».

Больше Есенин в салоне Гиппиус не появлялся. У него в Питере было и другое, дружеское окружение.

Поэты нетрадиционной ориентации

Продвигаться к славе Есенину помогали в Петрограде поэты Сергей Городецкий и Николай Клюев, поклонники исконно-посконной Руси, всего «народного», крестьянского. Знакомство Клюева и Есенина произошло еще в 1915 году, дальше отношения укреплялись и со стороны Клюева приобрели странноватый характер. Вот что можно подумать, когда в письмах тебе пишут: «Сереженька», «голубь мой белый», «целую тебя в усики твои милые» (какие у Есенина усики, не носил он их никогда! А вот у Клюева, да – те еще усищи), прилюдно гладят по голове? И жутко ревнуют, когда у Сереженьки в Питере заводятся отношения с женщиной. Вообще-то Есенин был женат (без регистрации) на гражданке Анне Изрядновой, в декабре 1914 года в этом гражданском браке родился сын Юрий. Семью и ребенка Есенин бросил. Но он был вовсе не по той части, по которой, очевидно, хотелось его иметь милому другу Коле. Мысли Есенина обретались высоко на Парнасе, он жаждал славы, известности и только лишь.

Поговаривали и про Городецкого, что тот, вращавшийся кроме литературных в нетрадиционных кругах, слывший бисексуалом, положил глаз на голубоглазого красавчика и зазвал жить к себе; лишь ради своей порочной страсти помогал продвигать стихи Есенина.

Позже, когда Сергей окажется в другой кампании – имажинистов (декларация этого объединения опубликована 10 февраля 1919 года), про него и Анатолия Мариенгофа, также поселившихся вместе, будут поговаривать, что тут не просто дружба… Мы не станем развивать эту тему, а просто констатируем, что Есенин был «не из этих». Он ни разу не был Оскаром Уайльдом, а вышеперечисленные – его возлюбленными Брюсами Дугласами.

В 1915 году возникло объединение поэтов, которых позже назовут «новокрестьянскими». Кроме Есенина и Клюева это Александр Ширяевец, Сергей Клычков. Затем объединение «Краса» превратится в сообщество «Страда», которое пропишется на квартире Сергея Городецкого и куда кроме перечисленных войдут и другие «новокрестьянские» поэты. Задача – издание произведений этого направления, публичные выступления. В 1916 году «новокрестьяне» поехали в Москву, где выступали перед публикой в каких-то невообразимых рубахах, вышитых крестиками, Есенин еще и в лапти обутый. Маяковский, сам по молодости щеголявший в эпатажной желтой кофте, поинтересуется:

– Это что же, для рекламы?

«Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло, – вспоминал Маяковский. – Что-то вроде: «Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…»

Довольно быстро все это – валенки, лапти, рубахи-распояски, стихи о народной долюшке и неволюшке – Есенину надоест, от «новокрестьян» он отойдет. Будет носить лакированные туфли, модные английские пиджаки и шляпы, лайковые перчатки, помахивать тростью, пахнуть дорогим парфюмом. Сделается имажинистом и первым щеголем в Москве. Его ждала настоящая прижизненная слава, которой он страстно жаждал с ранней юности.

О своих же литературных учителях и поэтических пристрастиях Есенин напишет в октябре 1925 года в автобиографии «О себе»:

«…Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают, и поехал в Петербург. Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй – Городецкий. Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта. Городецкий меня свел с Клюевым, о котором я раньше не слыхал ни слова. С Клюевым у нас завязалась, при всей нашей внутренней распре, большая дружба.

…Из поэтов-современников нравились мне больше всего Блок, Белый и Клюев. Белый дал мне много в смысле формы, а Блок и Клюев научили меня лиричности.

В 1919 году я с рядом товарищей опубликовал манифест имажинизма. Имажинизм был формальной школой, которую мы хотели утвердить. Но эта школа не имела под собой почвы и умерла сама собой, оставив правду за органическим образом».

С «гуру» Клюевым отношения Есенин поддерживал до последних дней, что, однако, не помешало ему выдать в стихотворении «На Кавказе» (сентябрь 1924-го, Тифлис) такие строки об учителе:

 
Мне мил стихов российский жар.
Есть Маяковский, есть и кроме,
Но он, их главный штабс-маляр,
Поет о пробках в Моссельпроме.
 
 
И Клюев, ладожский дьячок,
Его стихи как телогрейка,
Но я их вслух вчера прочел –
И в клетке сдохла канарейка.
 
 
Других уж нечего считать,
Они под хладным солнцем зреют.
Бумаги даже замарать
И то, как надо, не умеют.
 

Зеленый змий и черный человек

Последний год жизни Сергея Есенина – 1925-й – был плодотворным в плане творчества, но тяжелейшим для земного бытия поэта и его «эго». Он уже вне каких-либо литературных объединений, расплевался с имажинизмом, он сам по себе, но известен, востребован, временами крепко ругаем критиками, даже злобно, но читающая публика готова носить его на руках.

За год было написано более 60 стихотворений, многие из них – настоящие шедевры, завершен цикл «Персидские мотивы», написана поэма «Анна Снегина», издано 8 книг, сборник «Русь Советская». А главный успех – в конце июня 25-го года Госиздат заключил с Есениным договор на издание его сочинений в трех томах. Никто из современных Сергею Александровичу поэтов такой чести не удостаивался, он первый! К тому же это сулило очень хорошие деньги: по договору гонорар составлял 1000 рублей ежемесячно в течение 20 месяцев (директор завода, к примеру, получал 300 рублей в месяц, инженер – 200 рублей). Средства в тот год были нужны, как никогда. Есенин женился на внучке Льва Толстого Софье Толстой, нужно было обустраивать семейный быт, содержать сестер Катю и Сашу, а также мать.

Вроде бы жизнь налаживалась, есть чему радоваться, но для него все окрашено преимущественно в темные тона, будто материализовался кошмар из поэмы «Черный человек» (написанной в ноябре 1925-го и опубликованной уже после смерти Есенина):

 
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
 

Многие знакомые отмечали, что Есенин сильно сдал, плохо выглядит, явно болен. Все чаще повторяются загулы, нервные срывы. И причина, вероятно, не только в алкоголизме… Впрочем, если такой диагноз – алкоголизм – Сергею Александровичу кем-то и ставился, достоверных документов не осталось. Скажем, относящихся к маю 1923 году, когда Есенин по настоянию четвертой жены, американки Айседоры Дункан, поправлял здоровье в клинике под Парижем у профессора Петра Ганнушкина (снова к нему Есенин попадет два года спустя, уже в Москве). А вот свидетельств запоев поэта, скандалов на этой почве, приводов в милицию предостаточно – рассыпаны по десяткам мемуаров. С начала 20-х страшный роман поэта с зеленым змием стремительно развивался.

В конце лета 1923 года Есенин на короткое время поселился у приятеля, имажиниста Ивана Старцева. Удивительно, но у Сергея Александровича при его очень неплохих доходах никогда не было своего жилья ни в Москве, ни в Питере, обретался он на съемных квартирах, в гостиницах или у знакомых. Старцев вспоминает: «Приходил только ночевать, и в большинстве случаев в невменяемом, пьяном состоянии. Однажды, возвращаясь в четыре часа утра, Есенин упал на лестничной площадке… Падая, исцарапал себе лицо и хрипел. Придя немного в себя, он беспрерывно начал кашлять, обрызгав всю простыню кровью…»

Да и сам Есенин после вояжа по Европам и в США (в Штатах тогда был «сухой закон», но Дункан прихватила с собой приличный запас спиртного) признавался: «Ничего я там не видел, кроме кабаков и улиц… Я уже под конец и людей перестал запоминать… Ну и пил, конечно… А пил я потому, что тоска загрызла».

Он вполне отдавал себе отчет в происходящем, но остановиться, похоже, уже не мог.

Владимир Маяковский (из статьи «Как делать стихи», написанной уже после смерти Есенина, весной 1926 года):

«Последняя встреча с ним произвела на меня тяжелое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его темных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Я весь день возвращался к его тяжелому виду и вечером, разумеется, долго говорил (к сожалению, у всех и всегда такое дело этим ограничивается) с товарищами, что надо как-то за Есенина взяться. Те и я ругали «среду» и разошлись с убеждением, что за Есениным смотрят его друзья – есенинцы. Оказалось не так. Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным».

А вот что писал закадычный друг Анатолий Мариенгоф («О Сергее Есенине. Воспоминания», библиотека «Огонек», 1926 год). Эпизод относится к тому же 1923 году, когда Есенин вернулся в Москву из вояжа в Европу и Штаты:

«Вечером были в каком-то богемном кабаке на Никитской – не то «Бродячая собака», не то «Странствующий энтузиаст».

Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал.

…На извозчике на полпути к дому Есенин уронил мне на плечо голову, как не свою, как ненужную, как холодный костяной шар.

А в комнату на Богословском, при помощи чужого, незнакомого человека, я внёс тяжёлое, ломкое, непослушное тело. Из-под упавших мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна. Будто только что жадно и неряшливо ел пирожное и перепачкал рот сладким, липким кремом. А щёки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана.

Вот день – первой встречи. Утро и ночь. Я вспомнил поэму о «Черном человеке». Стало страшно».

Все могло бы перемениться в жизни Есенина летом 1925 года, когда он познакомился с Софьей Толстой, внучкой Льва Толстого. Софья по уши влюбилась в Сергея, а тот никак не мог разобраться в своих чувствах, но ему льстило, что вступил в отношения с внучкой великого писателя. Он сделал ей предложение, Софья была на седьмом небе от счастья. В июне 1925-го, еще до свадьбы и регистрации брака (18 сентября того же года), Есенин переезжает жить к Толстым (самый центр Москвы, Померанцевый переулок, дом 3). Уже почти своя жилплощадь, молодая жена. Тут бы и строить семейное счастье, прекратить дружбу с рюмочкой. Но…

В той же квартире в Померанцевом проживала и матушка Сони. Этот брак казался ей неудачным, отношения дочери с мужем она называла «идолопоклонством». В одном из писем Ольга Константиновна жаловалась: «У нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Все это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботков, ничего нового, все старое, прежнее, совсем сносившееся. Он все хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался. Ну, да его, конечно, винить нельзя, просто больной человек. Но жалко Соню».

При этом матушка Софьи ради дочери хлопотала в жилтовариществе, чтобы Сергея прописали в квартире. Это оказалось очень непросто. Районные швондеры требовали справку о том, где работает гражданин Есенин, и никак не могли взять в толк, что это означает «он работает поэтом».

А зеленый змий все сильнее сжимал Есенина в своих кольцах. Непродолжительные просветления сменялись новыми загулами и запоями.

Теперь еще и домашними. В октябре Софья то и дело делает пометки на листках перекидного календаря: «Дома. Пил». Интересно, закусывал ли и чем?

Есенина сильно тяготит обстановка толстовской квартиры, он не чувствует себя здесь свободным, почти никто не приходит в гости. Как-то его навестил приехавший из Питера друг-имажинист Вольф Эрлих – «милый Вова». Они стояли на балконе, смотрели на багровый закат над Москвой-рекой. Есенин показал рукой: «Видал ужас? Это мой закат»…

Да еще название переулка – Померанцевый… Можно услышать в нем и нечто зловещее – «помрешь», «помер агнец».

Алкоголь действительно «осыпал мозги». Но как же все-таки насчет диагноза, знала ли медицина, что происходило с Есениным? Интересное свидетельство оставила писательница, литературовед, историк Н. Молева. В 50-х годах она встречалась со знаменитым гомеопатом Натальей Вавиловой (получила медицинское образование в Париже, ею гордились французские гомеопаты).

Так вот, Вавилова по просьбе Айседоры Дункан лечила поэта в Москве, он неоднократно бывал у нее на приемах. От чего же лечила? Вавилова объяснила: у Есенина была аллергия на алкоголь – сейчас это известно как отёк Квинке.

«Ему достаточно было полрюмки, чтобы начался отёк Квинке… Сегодня нет человека, который бы не знал этого угрожающего диагноза, тогда Вавилова была одной из первых, вводившей этот термин в обиход».

Справка:

Отек Квинке (ангиоотёк) – остро развивающаяся локальная отечность кожи, подкожной клетчатки, слизистых оболочек аллергической или псевдоаллергической природы, наиболее часто возникающая на лице (на губах, веках, щеке, языке). При развитии отека Квинке в области языка и гортани может нарушаться проходимость дыхательных путей и возникать угроза асфикции. У 25 % пациентов диагностируется наследственная форма. По данным статистики, в течение жизни отек Квинке встречается примерно у 20 % населения, причем в 50 % случаев ангиоотёк сочетается с крапивницей.

Если вы наберете в поисковике этот самый отек Квинке и посмотрите на картинки больных, ужаснетесь. С такими лицами на людях лучше не показываться!

Но почему оставившие воспоминания о Есенине не отмечают именно эти симптомы – раздутые, как вареники, губы, совершенно заплывшие глаза и т. д.?

Впрочем, припухшее после пьянок лицо «нового солнца русской поэзии» замечали. Может, у Сергея Александровича заболевание выражалось не столь ярко? Нет оснований не доверять такому светилу медицины, как Вавилова. Но аллергия на алкоголь и постоянные попойки – как это вообще совмещалось? Что называется, смертельный номер.

«Понимал ли поэт грозившую ему опасность? Да. Потому в знакомых ресторанах заказывал половым графинчики с водой вместо водки. Берёгся. Но чтобы уберечься, нужна рядом женщина, которая следила бы за каждым шагом. Не просто «любила», а по-русски жалела. Женщина! А не рой взбесившихся дур, которые собираются около каждой мужского пола знаменитости», – пишет Молева.

А вот тут берут большие сомнения. Трудно представить себе Есенина сидящим в ресторане перед графинчиком с водой. Зачем, для кого разыгрывать такой спектакль? Он же не в кино снимался в эти моменты. Про дозы же, принимаемые «на грудь», вроде сходится: «Есенин опьянел после первого стакана вина» (Мариенгоф), «Ему достаточно было полрюмки» (Вавилова). Поэта нужно было спасать, и это пытались сделать большие люди Страны Советов, например Феликс Дзержинский.

Спасти Есенина, достояние республики

У Есенина было немало знакомств среди советской элиты, многие ему симпатизировали, заступались, когда поэт-скандалист попадал в очередную неприятную историю, пытались помочь в плане здоровья.

Валентин Катаев писал в книге «Алмазный мой венец»: «Королевич (прозвище Есенина. – О.Ш.) был любимцем правительства. Его лечили. Делали все возможное. Отправляли неоднократно в санатории. Его берегли как национальную ценность. Но он отовсюду вырывался» (публикация 1978 года).

Известно письмо, направленное 25 октября 1925 года Христианом Раковским¹ шефу ОГПУ Феликсу Дзержинскому:

«Дорогой Феликс Эдмундович!

Прошу Вас оказать нам содействие – Воронскому² и мне, – чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина – несомненно, самого талантливого в нашем Союзе.

Он находится в очень развитой стадии туберкулеза (захвачены и оба легкие, температура по вечерам и пр.)³. Найти куда его послать на лечение не трудно. Ему уже предоставлено было место в Надеждинском санаториуме под Москвой, но несчастье в том, что он вследствие своего хулиганского характера и пьянства не поддается никакому врачебному воздействию.

Мы решили, что единственное еще остается средство заставить его лечиться – это Вы. Пригласите его к себе, проберите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать. Жаль парня, жаль его таланта, молодости. Он еще мог дать, не только благодаря своим необыкновенным дарованиями, но и потому что, будучи сам крестьянином хорошо знает крестьянскую среду. Зная, что Вас нет в самой Москве, решили написать, но удалось это сделать только с дороги – из Себежа.

Желаю Вам здоровья. Крепко жму руку.

Х. Раковский».

На документе резолюция Дзержинского: «Т. Герсону (секретарь, управляющий делами ГПУ. – О.Ш.) – м.(может) б.(быть) Вы могли бы заняться?»

Ниже пометка Герсона: «Звонил неоднократно – найти Есенина не мог».

Это была последняя попытка властей спасти «национальное достояние». Но, думается, разыщи Герсон Есенина, после «воспитательной беседы» на Лубянке тот бежал бы сломя голову подальше, ища, где сокрыться. У поэта и без того чудовищно развилась мания преследования – всюду мерещились чекисты, милиционеры, соглядатаи, жаждавшие его кровушки. Бегать и прятаться Сергею Есенину было не привыкать, причин хватало. После письма Раковского до смерти ему оставалось ровно два месяца.

Охота на Есенина

Есенин много ездил по городам и весям – с выступлениями, поэтическими вечерами, просто в силу охоты к перемене мест. Побывал в Евпатории, Ростове-на-Дону, Таганроге, Новочеркасске, Ташкенте, Харькове, Оренбурге и много еще где.

Но с августа 1923 года, когда он вернулся в Москву из Америки и пути их с Айседорой Дункан разошлись, начинается черная полоса с настоящей охотой на поэта органов правопорядка, травлей в газетах. Ему приходится укрываться в лечебных учреждениях, уезжать из Москвы, чтобы избежать судебного преследования.

А ведь в том же году Есенин познакомился с Львом Троцким (встречу устроил Яков Блюмкин). Кажется, они друг другу понравились. Троцкий, считавший себя большим литератором современности, «демон революции», как его называли, высоко оценил Есенина-поэта. Более могущественного покровителя трудно было представить – второе после Ленина лицо в партии и государстве, председатель Реввоенсовета, народный комиссар по военным делам РСФСР, в руках сосредоточена огромная власть. Одного его слова было бы достаточно, чтобы от Есенина отстали.

Однако известно более чем о десятке уголовных дел, возбужденных против Есенина в тот период. Ему инкриминировали дебоши, хулиганство, пьяные драки, а самое страшное – антисемитизм. Эта статья появилась в УК РСФСР благодаря декрету, подписанному В. Лениным еще в 1918 году, и сулила до двух лет лишения свободы, а при некоторых обстоятельствах (погромы, издание литературы, разжигающей межнациональную рознь) и высшую меру. Среди партийной и советской элиты через одного были сплошь представители известной национальности; ругань в адрес вождей уже сама по себе являлась преступлением, а если вождь еврейских кровей – преступлением двойным.

Типичное происшествие с Есениным, зафиксированное в милицейском протоколе: «20-го января с.г. гр-н Есенин, явившись в кафе «Домино», начал придираться без всякого повода к посетителям и кричал: «Бей жидов»… Милиционер… Громов предложил гр. Есенину следовать в милицию, на что он ответил отказом и стал оказывать сопротивление, нанося удары милиционеру, и лишь с помощью дворников был доставлен в отделение милиции. Дорогой в милицию гр-н Есенин продолжал буйствовать и кричать «бей жидов» и т. д.».

Есенина должны были наказать по всей строгости, но он в суд не являлся, исчезал. Возможно, в каких-то случаях помогали влиятельные знакомства на самом верху.

Милиция систематически задерживала Есенина и составляла на него протоколы. Но есть основания полагать, что на скандалы и драки в кабаках Есенина провоцировали специально обученные люди. Несколько уголовных дел были направлены в Краснопресненский районный суд Москвы – все они состряпаны как под копирку, события происходили по одному сценарию. Кто-то очень хотел засадить Сергея Есенина в узилище.

Кроме провокаций для инспирирования дел привлекались лжесвидетели и фискалы. 20 ноября 1923 года Есенин с друзьями и товарищами по литературному цеху – Сергеем Клычковым, Петром Орешиным и Алексеем Ганиным – зашли в столовую-пивную на Мясницкой. Обсуждали будущие издательские проекты, не забывая прихлебывать из пивных кружек. Рядом устроился невзрачный тип, вслушивался в разговор. Когда ему сделали замечание, выскочил на улицу и немедленно вернулся в сопровождении двух милиционеров, как будто те специально ждали. «Вот эти, – указал филер на поэтов, – оскорбляли наших вождей Льва Троцкого (при рождении Лейб Давидович Бронштейн. – О.Ш.) и Льва Каменева (при рождении Лев Борисович Розенфельд. – О.Ш.), пускали антисемитские пропаганды».

Всех четверых поэтов тут же отправили в кутузку, завели уголовное дело по статье 59 УК. Газеты принялись дружно клеймить «антисемитов», Есенина – особо, требуя самого сурового приговора. Больше всех старался некто Лев Сосновский (литератор, редактор популярных столичных газет, один из организаторов убийства царской семьи, расстрелян в 1937 году). Но дело непостижимым образом развалилось и было передано в товарищеский суд Союза писателей. Товарищи писатели четверых поэтов словесно осудили, но и Сосновского тоже – за клевету и травлю Есенина.

Тем не менее травля в газетах продолжалась – «трудящиеся» требовали мягкое решение товсуда отменить и по всей строгости наказать «антисемитчика, дебошира и подкулачника». Есенина довели до нервного срыва, он укрылся в стационаре профилактория имени Шумской на Полянке.

13 февраля 1924 года Есенин попадает в Шереметевскую больницу (сейчас известную как Склиф) с серьезно травмированной рукой. Сам он рассказывал, что упал на витринное стекло и порезался осколками. Но слухи ходили, что резал себе вены, покушался на самоубийство. Однако исследователь жизни и творчества Есенина Э. Хлысталов (полковник МВД, профессиональный следователь с Петровки, 38, член Союза писателей) отыскал больничные документы, в которых записан диагноз – «рваная рана левого предплечья». Похоже, получена она была в ходе нападения на поэта. В больницу за Есениным приходили серьезные люди с наганами – арестовывать. Врач убедил, что больной в критическом состоянии и сейчас не транспортабелен. Серьезные люди пообещали вернуться к выписке и – чтоб ни-ни, никому ни слова! Но врач оказался порядочным, предупредил друзей Есенина, и те спрятали его в… Кремлевской больнице. После выписки Есенин «залег на дно».

«Орден русских фашистов»

Уже упоминавшееся кафе «Домино», в 20-х известное как «Кафе поэтов», по существу, было клубом, где часто встречались Есенин и его друзья-товарищи по поэтическому цеху. Кто здесь первый среди равных, было понятно уже по штанам Есенина, прибитым у входа к стене и цитате из его стихов. Бренд своего рода! Молодые люди обсуждали творческие дела, читали свои новые стихи, доходило и до разговоров про политику, а то и ругани в адрес большевистских вождей. А ведь и у стен есть уши…

Ближайший друг Есенина поэт, литератор Алексей Ганин, двумя годами старше его как-то в их теплой компании в шутку объявил, что большевистское правительство долго не продержится и надо подумать о новом составе, стал записывать кандидатов в министры. Есенина он «назначил» министром просвещения. Тот не на шутку перепугался, потребовал замарать его фамилию.

Главой Минпроса тут же был объявлен юный поэт Иван Приблудный…

И снова нашлось кому донести в органы. Вскоре сам шутник Ганин будет «назначен» ГПУ главой подпольной антисоветской террористической организации «Орден русских фашистов». Компанию друзей, в которую входили поэты, литераторы, художники, врачи (да, моловшие языками, но не совершившие каких-то конкретных действий против советской власти), записали в «фашисты», злейшие враги. 11 ноября 1924 года Алексей Ганин и еще 13 человек были арестованы по инспирированному делу «Русских фашистов».

В ходе допросов Ганин тронулся умом, что подтвердила судебно-психиатрическая экспертиза. Это обстоятельство не помешало чекистам приговорить его к высшей мере. В конце марта 1925 года Ганин и еще четверо – художники братья Петр и Николай Чекрыгины, литераторы В. Галанов и В. Дворянский – были расстреляны. Трое «фашистов» получили по 10 лет лишения свободы в Соловецком лагере особого назначения (СЛОН).

А что же Есенин? Ведь он тоже должен был оказаться в списке привлеченных по этому делу. То ли каким-то звериным чутьем почувствовав нависшую опасность, то ли был предупрежден, но в начале сентября 1924 года, еще до арестов Ганина и других «русских фашистов», Есенин из Москвы исчезает. Никто не знал, кроме самых близких, что путь его лежал в Баку, где было у кого укрыться.

Восток, о сколько в этом звуке!

Восток неизъяснимо притягивал Сергея Есенина – и Кавказ, и «золотая дремотная Азия». Там он бывал неоднократно, напитывался новыми впечатлениями, там хорошо жилось и писалось (это при том, что еще шла Гражданская война и на Туркестанском фронте было горячо).

В 1921 году, с середины мая по 3 июня, Есенин гостил в Ташкенте у своего друга поэта Александра Ширяевца. Знакомство их завязалось еще до революции и переросло в большую дружбу. Настолько они стали близки, что после неожиданной смерти Ширяевца (переехавшего из Туркестана в Москву) в мае 1924 года (предполагали, что умер от менингита), Есенин стал его душеприказчиком по литнаследству и объявил: «Если я умру, похороните меня рядом с Шуркой милым». Что и было исполнено: могилы Сергея Есенина и Александра Ширяевца находятся рядом на Ваганьковском кладбище.

В Ташкенте Есенин жил в служебном вагоне (Ширяевец ютился в комнатке на нескольких квадратных метрах, негде было гостя разместить). Вагон в тупике на приколе, а Есенин – весь в движении: выступления перед публикой, знакомство с колоритными Ташкентом, Самаркандом.

Год спустя Есенин писал Мариенгофу из-за границы: «Вспоминаю сейчас о Туркестане. Как все это было прекрасно! Боже мой!» Европа, а затем и Америка поэта совсем не впечатлили, там он тосковал и маялся.

Но главная точка в восточных путешествиях Есенина – это, конечно, Баку.

Первый раз он побывал здесь в августе 1920 года вместе со своими друзьями-имажинистами Анатолием Мариенгофом и Григорием Колобовым. Последние с детства были дружны, вместе обучались в 3-й частной гимназии в Пензе.

После революции Колобов высоко поднялся по службе в Наркомате путей сообщения. Ему, старшему инспектору Центрального управления НКПС, для инспекционных поездок по Стране Советов был положен персональный комфортабельный вагон. Колосов пописывал стихи, входил в группу имажинистов, а также был членом созданной Есениным «Ассоциации вольнодумцев в Москве». Удачные обстоятельства! Особенно наличие мягкого вагона. Именно в нем Есенин приезжал в Ташкент и проживал. Этот же вагон доставил друзей в Баку. Чем они здесь занимались? Колобов инспектировал, Мариенгоф с Есениным знакомились с городом, встречались с читателями, творческой интеллигенцией. В тот приезд в Баку Есенин закончил знаковую для него поэму «Сорокоуст», в которой окончательно расплевался с «новокрестьянской поэзией». Вы, конечно, помните строки оттуда про красногривого жеребенка, который бежит за поездом, «тонкие ноги закидывая к голове»: «Милый, милый, смешной дуралей, / Но куда он, куда он гонится? / Неужель он не знает, что живых коней / Победила стальная конница?»

Есенин почувствовал, что не все ладно при новой власти с воспевавшейся им любимой деревенской Русью.

 
О, электрический восход,
Ремней и труб глухая хватка,
Се изб древенчатый живот
Трясет стальная лихорадка!..
 
 
Хорошо им стоять и смотреть,
Красить рты в жестяных поцелуях, –
Только мне, как псаломщику, петь
Над родимой страной «аллилуйя».
Оттого-то в сентябрьскую склень
На сухой и холодный суглинок,
Головой размозжась о плетень,
Облилась кровью ягод рябина.
Оттого-то вросла тужиль
В переборы тальянки звонкой.
И соломой пропахший мужик
Захлебнулся лихой самогонкой.
Август 1920 г.
 

Но торная дорога в Баку для Есенина проложилась благодаря знакомству, быстро переросшему в дружбу (заметьте, со сколь многими он знакомился и сходился на короткой ноге; дружить надо уметь, а у Есенина просто талант на это был!), со вторым секретарем ЦК компартии Азербайджана и по совместительству главным редактором газеты «Бакинский рабочий» Петром Чагиным, приехавшим в Москву по партийным делам. Знакомство произошло в феврале 1924 года в гостях у Василия Качалова, актера МХТ. Салон, не салон, но в этой квартире часто собирались люди искусства, литераторы, поэты. «Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я сроду» – это из стихотворения Есенина «Собаке Качалова» (весна 1925 года): «Хозяин твой и мил и знаменит, / И у него гостей бывает в доме много, / И каждый, улыбаясь, норовит, / Тебя по шерсти бархатной потрогать».

Есенин и Чагин понравились друг другу, поэт с интересом слушал рассказ партийца и главреда о красотах Баку, о романтике нефтяных вышек, о больших делах и харизме Сергея Мироновича Кирова, бывшего в ту пору первым секретарем ЦК компартии Азербайджана. Есенин очень проникся и весьма был рад приглашению Чагина приехать к ним. Петр даже намекнул, что мечта Сергея – побывать в Персии, которая Иран, вполне исполнима. До этой будоражившей воображение поэта страны всего несколько часов хода на катере по Каспию…

Приглашением Чагина Есенин воспользуется через семь месяцев, в сентябре 1924-го, когда, как мы уже говорили, он был вынужден бежать из Москвы, спасаясь от судебных преследований и расправы.

Старый «друг» Яша Блюмкин

В начале сентября Есенин прибывает в солнечный Баку, но не отправляется с вокзала немедленно к Чагину, а селится в лучшей, с претензиями на роскошь, гостинице «Новая Европа» в № 59. И тут нос к носу сталкивается в ресторане с давним знакомым Яшей Блюмкиным. Ба, какая встреча! Им есть о чем поговорить, что вспомнить – об общих московских знакомых, имажинистской вольнице, о славных попойках в поэтических кафе, о том, как в 20-м году Блюмкин, матерый авторитетный чекист, вытащил Есенина из застенков ЧК (на Лубянку скандалиста и хулителя власти Есенина забирали дважды).

Яков Григорьевич Блюмкин – интереснейшая и довольно зловещая фигура в советской истории, роман о нем (разумеется, авантюрный) перекрыл бы по объему прилепинские 1000 книжных страниц. Уроженец Одессы, Блюмкин участвовал в Гражданской войне на Украине, в 1918-м совместно с небезызвестным Мишкой Япончиком сформировал из лихих одесситов и сознательных бандитов 1-й Добровольческий железный отряд для борьбы с белыми. Якшался с махновцами. Примкнул в левым эсерам, партия которых тогда сотрудничала с большевиками.

Руководители партии в мае 18-го года направили Блюмкина в ВЧК – заведовать отделом по борьбе с международным шпионажем. Вскоре он уже заведующий отделом по наблюдению за охраной посольств и их возможной преступной деятельностью. Ну и доохранялся: 6 июля того же 1918 года Блюмкин явился в посольство Германии, предъявил поддельный документ с поддельной подписью Дзержинского и убил там посла Мирбаха. Это послужило сигналом к вооруженному мятежу левых эсеров против советской власти и большевиков.

Год киллер Блюмкин находился в бегах, а потом явился с повинной в киевскую ЧК. Его приговорили к расстрелу. Но стараниями наркомвоенмора Троцкого и председателя ВЧК Дзержинского амнистировали и заменили расстрел на… «искупление вины в боях по защите революции». Далее следует стремительный взлет авантюриста и террориста Якова Блюмкина в карательных и разведывательных органах. Начальник личной охраны Троцкого, сотрудник иностранного отдела ОГПУ, наконец, резидент советской разведки в Палестине и куратор спецопераций на всем Востоке. Он же – организатор создания коммунистической партии Ирана, член ее ЦК! Штаб квартира Блюмкина (здесь он маскировался под фамилией то ли Исаев, то ли Исаков) находилась в Баку, почему они и встретились в гостинице с Есениным.

А в Москве Блюмкин тусовался с поэтами и писателями, прислушивался, присматривался, что там шебуршит творческая интеллигенция про советскую власть и вождей. В подпитии похвалялся, как собственноручно расстреливает врагов революции в подвалах Лубянки. «Хотите, устрою экскурсию? Ха-ха, шутка».

И вот этот страшный человек сидел сейчас перед Есениным, мило с ним беседовал. Что произошло дальше, доподлинно неизвестно. По одной из версий, Блюмкин приревновал поэта к своей любовнице Елизавете Горской (Розенцвейг), присутствовавший тут же. Или поэт сказал что-то оскорбительное в ее адрес. Шерше ля фам, как говорят историки и следователи. Блюмкин пришел в неистовство, что с ним часто случалось, выхватил револьвер и наставил на Есенина. Тот прекрасно понимал, что этот «приятель» запросто может его кокнуть и ничего ему за это не будет. Есенину уже случалось отводить ствол Блюмкина от жертв – безбашенный чекист однажды хотел застрелить молодого актера Игоря Ильинского за то, что тот в ресторане вытер свои грязные башмаки портьерой (возможно, это лишь байка). Блюмкин прилюдно чуть не застрелил поэта Осипа Мандельштама (не байка).

Сергею Александровичу пришлось спасаться бегством – не только из гостиницы, но из самого Баку. Он немедленно подхватился и, не предупредив Чагина, уехал в Тифлис. Совсем не смешно вышло: хотел спрятаться от московских чекистов, а нарвался на самого страшного из них…

Блюмкин, имея впечатляющий послужной список, совсем еще молодой человек, младше Есенина (вероятно, 1898 г.р., но в анкетах писал – 1900-й), а выглядел на 10 лет старше. Посмотрите на фото – ну бандитская же просто рожа с выбитыми петлюровцами передними зубами (позже вставил металлические)! Но внешность бывает обманчива, у него за ней скрывались незаурядный ум, изобретательность, способность на лету схватывать знания. Достаточно сказать, что Блюмкин самостоятельно выучил турецкий, арабский, китайский и монгольский языки, пользовался ими при выполнении оперативных заданий на Востоке.

Подозревают, что именно Яков Блюмкин участвовал в убийстве Сергея Есенина в Ленинграде в декабре 1925-го. Но он физически не мог этого сделать, поскольку находился далеко за пределами Советской России.

По данным члена Международного есенинского общества «Радуница» Льва Карохина, автора нескольких книг о Есенине, «с августа 1925 года по июнь 1926-го Яков Блюмкин со спецзаданием находился в высокогорном районе Китая». Про алиби разведчика и спецслужбиста Блюмкина также говорит писатель, историк Олег Шишкин: с середины 25-го года Блюмкин почти на год «завис» в Тибете вместе с экспедицией Николая Рериха, искавшей загадочную Шамбалу. Есть записи в дневнике Рериха, перед которым мастер перевоплощений Блюмкин поначалу разыгрывал роль ламы.

Впрочем, все это оспаривается сторонниками версии убийства Есенина.

Яков Блюмкин, верный янычар Троцкого, будет расстрелян в конце 1929 года за связь с изгнанным из Страны Советов Львом Давидовичем, встречи с ним в Турции, доставку писем с инструкциями от него. Когда Блюмкина, ненавидимого Сталиным, задерживали в Москве, он уходил от погони на автомобиле, отстреливаясь на ходу. Прямо какой-то гангстерский боевик! Стоя перед расстрельной командой, Блюмкин вдруг запел «Интернационал». Закопают террориста № 1 в какой-то яме на Ваганьковском кладбище. К Есенину туда почему-то «подселялись» многие, сыгравшие определенную роль в его судьбе.

Пока же Яша Блюмкин в ярости размахивает пистолетом, а Есенин бежит от него из Баку в Грузию, в Тифлис.

Полторы недели в Тифлисе

В Тифлис поэт отправился не один, а с Илларионом Бардиным, партийным функционером, литератором и литературным начальником, имевшим тогда дела в Закавказье. Тот симпатизировал Есенину, неплохо знал столицу Грузии и мог быть полезен.

Есенин уже бывал в Тифлисе в 1920 году, имел много знакомых среди местных литераторов, поэтов, журналистов, ему было у кого остановиться и к кому обратиться (см. стих «Поэтам Грузии»: «Поэты Грузии, / Я ныне вспомнил вас, / Приятный вечер вам, / Хороший, добрый час!..» (1924).

Журналист тифлисской газеты «Заря Востока» Н. Вержбицкий, где Есенин печатался, остро нуждаясь в гонорарах, рассказывал о примечательной встрече, свидетелем которой был. В том сентябре 24-го пересеклись пути двух великих поэтов и антиподов – Есенина и Маяковского. Маяковский приехал сюда в августе с намерением перевести на грузинский свою пьесу «Мистерия-Буфф» и поставить ее в местном театре, но очень некстати в столице республики объявили военное положение. Тифлис был взят частями 11-й красной армии еще в феврале 1921-го, меньшевистское правительство бежало, вооруженное сопротивление подавлено. Но недобитков, желавших свергнуть советскую власть, оставалось еще много. Логично предположить, что в такой обстановке чекисты в Тифлисе работали в поте лица. Могли здесь быть и блюмкинские агенты. Есенину казалось, что за ним следят, неотступно следуют повсюду. Встретив случайно на улице заезжего московского поэта Николая Тихонова, рассказал ему о своих обстоятельствах и якобы сказал: «Давай удерем от моих опекающих». Оторвавшись от слежки, они укрылись в духане и, попивая, почитывали друг другу свои стихи.

Но в общем-то ни от кого Есенин в Тифлисе не прятался, был на виду: встречался с публикой, выступал, посещал общественные места. Если его надо было взять, взяли бы без шума и пыли.

Так вот эпизод с Маяковским. Общались они вполне любезно, притом что между ними в Москве не раз пробегала черная кошка. Есенин прочел свое свеженаписанное стихотворение «На Кавказе», где давалась оценка поэтам прошлого и настоящего. Там меж прочих были и такие уже цитировавшиеся строки: «Мне мил стихов российский жар. / Есть Маяковский, есть и кроме, / Но он, их главный штабс-маляр, / Поет о пробках в Моссельпроме».

Маяковский усмехнулся и без всякой злобы заметил, что теперь они квиты.

Имея, конечно же, в виду свое стихотворение «Юбилейное», написанное в том же 1924 году, накануне празднования 125-летия со дня рождения Пушкина.

Там тоже присутствовал критический разбор целого сонма былых и современных поэтов. Про нынешнего визави было написано так: «Ну Есенин, / мужиковствующих свора. / Смех! / Коровою в перчатках лаечных. / Раз послушаешь… / но это ведь из хора! / Балалаечник!»

«Штабс-маляр» и «балалаечник» мирно завершили встречу и разошлись без мордобоя.

Вскоре Маяковский уехал в Москву, а еще через несколько дней Есенин вернулся в Баку. Причем вооруженный револьвером системы «наган» (по другим данным, «бульдог»), который ему вручили верные друзья на тот случай, если Блюмкин опять будет размахивать своей «пушкой».

По рублю за строчку!

Интересно, как Есенин собирался воспользоваться подаренным стволом? Вызвать Блюмкина на дуэль? Смешно. Какая может быть дуэль с человеком, привыкшим без предисловий стрелять в лоб, а лучше в затылок врагам мировой революции? Но случись такая фантастичная ситуация, исход поединка был бы предрешен – ну какой из Есенина стрелок, он прежде и оружия-то в руках не держал!

К счастью, Блюмкина в Баку не оказалось. Видимо, снова убыл с секретным заданием – готовить почву для освобождения народов Востока от ига баев, ханов, имамов, мандаринов и прочих.

20 сентября 1924 года Есенин все из того же отеля «Новая Европа» сообщает о своем прибытии Чагину. Дружеские объятия, жизнь заиграла яркими красками и наполнилась чудным ароматом бакинских роз. Здесь вольно дышится и легко пишется. Чагин посетовал: что же это друг Сережа так припозднился? Сегодня, 20 сентября, день памяти 26 бакинских комиссаров, будут мероприятия, откроют памятник, приехал бы раньше, стих написал бы… Есенин запирается на ночь в редакторском кабинете, а утром вручает ему листки с поэмой «Баллада о двадцати шести». Чагин был поражен: немаленькое произведение и так быстро и хорошо написано! (Некоторые есениноведы допускают, что Есенин все же написал эти стихи заранее.) «Баллада о двадцати шести» была опубликована в номере «Бакинского рабочего» 22 сентября.

Очевидно, что Есенин сильно нуждался в средствах. Сотрудник газеты В. Мануйлов, задруживший с поэтом, вспоминал: «На другой день мы снова встретились в редакции… Кажется, тогда же произошел при мне занятный разговор Есенина о гонораре в «Бакинском рабочем». Есенин долго доказывал, что стихи его очень хорошие, что теперь так никто не пишет, а Пушкин умер давно. «Если Маяковскому за Моссельпром монету гонят, неужели мне по рублю за строчку не дадите?»

Редакция сдалась. Выходило в общей сложности немало, так как в каждом номере печаталось по два-три больших стихотворения – они потом вошли в сборник, изданный в Баку, – «Русь Советская»…

«Болдинская осень» Есенина в Баку продлилась с 20 сентября по 9 октября, двадцать дней. Затем он снова отправился в Тифлис, где пробыл четыре месяца, предаваясь творчеству, дружеским попойкам и размышлениям о своем, возможно, весьма невеселом будущем.

В феврале 1925 года из Тифлиса проездом через Баку Есенин отправляется домой. Чагина в Баку нет, командирован в Москву. Блюмкина, к счастью, тоже – командирован неизвестно куда.

В общей сложности во второй заезд Есенин прожил в Закавказье полгода. Ну, достаточно, наверное, чтобы московские рыцари кожанки и маузера о нем подзабыли? В любом случае ему надо было побывать в Первопрестольной, чтобы уладить издательские дела. Он появляется здесь 1 марта и, хотя ничего страшного в Москве не случилось, вскоре опять уезжает.

Поэт и вожди

31 марта 1925 года Есенин снова в столице Советского Азербайджана, где будет жить и работать до 25 мая. Весьма плодотворно – в этот период создана значительная часть блестящих (отдельными местами, по мнению придирчивых критиков) «Персидских мотивов». В цикле 18 стихотворений, шесть написаны в 1924 году, двенадцать – в 1925-м.

В апреле Есенин познакомился с Михаилом Фрунзе, приехавшим в Баку на встречу с партийным, советским руководством республики и военными. Знакомство состоялось благодаря сопровождавшему Фрунзе в поездке Александру Воронскому, редактору толстого литературного журнала «Красная новь», где печатался Есенин.

Позже Воронский вспоминал: «Ранней весной 1925 года мы встретились в Баку. Есенин собирался в Персию: ему хотелось посмотреть сады Шираза и подышать воздухом, каким дышал Саади. Вид у Есенина был совсем не московский: по дороге в Баку, в вагоне у него украли верхнее платье (в кармане пальто были все деньги, взятые Есениным в поездку. – О.Ш.), и он ходил в обтрепанном с чужих плеч пальтишке. Ботинки были неуклюжие, длинные, нечищеные, может быть, тоже с чужих ног…»

Местные боссы в честь визита Фрунзе устроили прием на госдаче в Мардакянах (Прежде принадлежала нефтяному магнату Мухтарову, располагалась на Апшеронском полуострове в 40 километрах от Баку. Райское место! Сейчас здесь находится Институт дендрологии Национальной академии наук Азербайджана.) Позвали сюда и Есенина. Состоялось знакомство с Михаилом Фрунзе. Есенин читал свои стихи высоким собравшимся лицам, поначалу соответствовал текущему моменту. Но дальше…

Из воспоминаний А. Воронского:

«На загородной даче, опившийся, он сначала долго скандалил и ругался. Его удалили в отдельную комнату. Я вошел и увидел: он сидел на кровати и рыдал. Все лицо его было залито слезами. Он комкал мокрый платок».

Тем не менее после отъезда Фрунзе поэт получил хорошее пальто и другую одежду, видимо не без ходатайства Воронского и нового наркомвоенмора (Фрунзе сменил на этом высоком посту Троцкого). Рассказывали, что, когда Фрунзе умер 31 октября 1925 (в 40 лет), Есенин пришел к знакомым и (цитирую) «пьяный до последней степени, он шатался и даже придерживался за стены. Возбужденный, дрожащим, захлебывающимся голосом, таща и дергая полу своего пальто, Есенин кричал на весь коридор:

– Это он, Фрунзе, дал мне пальто! Мне жалко, жалко его! Я плачу…»

Очень важным для Есенина было знакомство с Сергеем Мироновичем Кировым, тогдашним руководителем республики, первым секретарем ЦК компартии Азербайджана. Отношения сложились не просто хорошие, а даже теплые. В дореволюционном прошлом Киров – небесталанный литератор, журналист, литературный критик, он сполна мог оценить масштаб дарования Сергея Есенина, понять, какая величина перед ним. Да они вообще были вровень! В буквальном смысле – рост и у того и у другого 168 см. Оба невысокие, но кряжистые, коренастые, крепкие русские мужики и большие таланты. Ну как тут не возникнуть взаимной симпатии!

Первомай того года они встречали вместе, ездили в одной машине с другими секретарями ЦК на маевки, встречались с рабочими. Потом отправились на все ту же дачу в Мардакянах, где Есенин произвел впечатление чтением новых стихов из «Персидских мотивов». Киров удивился: надо же, как тонко написал, будто и впрямь был в Персии! И обратился к Петру Чагину: в Персию мы его, конечно, не пустим, слишком опасно. Ты ему лучше создай иллюзию Персии здесь, у нас. Недостающее Есенин сам довообразит… Устроить иллюзию на мардакянской даче Чагину было несложно – место вполне подходило. По-восточному богато, разве только осетров в бассейне не хватало, как у таможенника Верещагина.

Сразу после майских праздников Есенин оказывается в больнице, где пробудет до 19 мая. Кажется, накатался на автомобиле, сидя на капоте и декламируя на ходу стихи, вот и простыл на ветру… Точного диагноза так и не поставят. Возможно, катар верхних дыхательных путей. Или посерьезнее: скоротечная горловая чахотка, сопровождающаяся кровохарканьем, «что могло иметь место, как последствие его попытки покончить жизнь самоубийством, выпив эссенцию, когда ему было 17 лет от роду», – пишет в своих заметках Чагин. Через несколько дней после выписки, 25 мая, Есенин отправится домой в Москву. Брату Чагина Василию Болдовкину передаст листок с коротким стихотворением, ему посвященным.

 
Прощай, Баку! Тебя я не увижу.
Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.
И сердце под рукой теперь больней и ближе,
И чувствую сильней простое слово: друг.
 
 
Прощай, Баку! Синь тюркская, прощай!
Хладеет кровь, ослабевают силы.
Но донесу, как счастье, до могилы
И волны Каспия, и балаханский май.
 
 
Прощай, Баку! Прощай, как песнь простая!
В последний раз я друга обниму…
Чтоб голова его, как роза золотая,
Кивала нежно мне в сиреневом дыму.
 

Но то был не последний раз. В последний раз поэт увидит Баку и старых друзей в августе того же года, приехав сюда вместе с молодой женой Софьей Толстой, внучкой Льва Толстого.

Свадебное путешествие

Это было своего рода свадебное путешествие. Хотя официально свой брак Сергей и Софья оформят только 18 сентября, летом они сыграют скромную свадьбу и с июня живут как муж и жена гражданским браком. Из Москвы в Баку Есенин и Толстая выехали поездом 26 июля, а 28-го были уже на месте. Киров просит Чагина обеспечить молодым все условия.

Их поселили все в тех же Мардакянах (40 километров от Баку), в отдельном трехкомнатном домике. «Персидский» колорит никуда не делся – все тот же огромный сад, фонтаны, еще и полный пансион. Отдыхай, поэт Есенин, предавайся творчеству и молодоженским радостям.

«Мама, голубка, дорогая, только что приехала в Баку. Ехали удивительно. Я очень счастлива и спокойна. Он бесконечно внимателен, заботлив и нежен…» – писала Софья в Москву матери в день приезда.

Поначалу Есенину в Мардакянах вроде бы неплохо писалось, рождались грустные, но красивые стихи: «Жизнь – обман с чарующей тоскою…», «Гори, звезда моя, не падай…» и другие. Но «иллюзия Персии» на Апшеронском полуострове, кажется, начала ему надоедать.

«…купались в бассейне, плевали в потолок, под конец скучали. Когда хотели вести светский образ жизни, то шли в кинематограф и на вокзал пить пиво. Изредка, даже очень редко (sic!) Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни, конечно, лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие», – жаловалась Софья в очередном письме домой в Москву.

В записках Чагин пенял Есенину, что тот не долго продержался, опять начал злоупотреблять. И это при том, что снова возникли подозрения, что у него туберкулез.

Прошел месяц пребывания Есенина и Толстой в Мардакянах. 27 августа в очередной раз взявший «хвост в зубы» поэт ускачет в Баку и устроит там безобразнейший дебош. Пьяного, расхристанного его сильно побьют и доставят в отделение милиции. Заступничество друзей не помогает. Есенина держат сутки-другие. Наконец отпускают, а потом снова пьяного и набедокурившего отвозят в то же 5-е отделение милиции.

Петр Чагин (второй человек в Баку!) сообщает Софье запиской: «…Телефонными звонками сейчас же милицейское начальство мной было предупреждено с выговором за первые побои и недопустимости повторения чего-либо в том же роде. Я предложил держать его до полнейшего вытрезвления, в случае буйства связать, но не трогать. Так оно, видимо, и было сделано. Для наблюдения за этим делом послал специального человека».

Софья немедленно подхватывается и мчится в Баку выручать своего непутевого мужа. Добирается до отделения, где того держат, пытается объяснить милиционерам, что это большой поэт, что он серьезно болен… В отделении она провела 14 часов.

«Утром пришла его выручать и просидела с ним весь день. Здесь всякие люди загибаются и не хотят его пускать. Он весь, весь побитый и пораненный. Страшно милый и страшно грустный. Я злая, усталая, и мне его жалко-жалко», – жалуется она в письме.

Когда они доберутся до Мардакян, получат записку от Чагина: «Дружище Сергей, ты восстановил против себя милицейскую публику (среди неё есть, между прочим, партийцы) дьявольски. Этим объясняется, что при всей моей нажимистости два дня ничего не удавалось мне сделать. А обещали мне вчера устроить тебя в больницу, но, видимо, из садистических побуждений милиция старалась тебя дольше подержать в своих руках. Удержись хоть на этот раз. Пощади Софью Андреевну… Нахулиганено достаточно. Будя. Твой Петр».

Позже Чагин напишет в своих воспоминаниях: «Как-то в сентябре 1925 года, на даче, перед отъездом Есенина в Москву, я увидел его грустно склонившим свою золотую голову над желобом, через который текла в водоем, сверкая на южном солнце, чистая прозрачная вода.

– Смотри, до чего же ржавый желоб! – воскликнул он. И, приблизившись вплотную ко мне, добавил: – Вот такой же проржавевший желоб и я. А ведь через меня течет вода даже почище этой родниковой. Как бы сказал Пушкин – Кастальская! Да, да, а всё-таки мы оба с этим желобом – ржавые».

Да, как-то не задалось у них с Софьей свадебное путешествие. 3 сентября Есенин и Толстая отправляются из Баку назад в Москву. И это для Есенина теперь действительно будет последний раз.

Рога и ругань

Дорога из столицы солнечного Азербайджана в Первопрестольную долгая – трое суток под перестук колес. Чем занять себя в пути? Способ все тот же, проверенный – беседы с зеленым змием. Очень кстати в поезде имеется вагон-ресторан, в который Есенин постоянно наведывается. Но путь туда из спального вагона № 2225, в котором едут Сергей и Софья, пролегает через особый вагон № 2244, в котором обретаются высокие советские и партийные работники, высший комсостав, дипломаты. Охраняют эту публику чекисты.

Инцидент произошел, когда поезд был уже недалеко от столицы, на перегоне Серпухов – Москва. Есенин схватился с пассажирами одного из купе – дипкурьером Адольфом Рога и заведующим отделом благоустройства Москоммунхоза Юрием Левитом. Последний, видимо, ездил на смотрины – Левита по рекомендации Л. Каменева собирались назначить министром здравоохранения Закавказья.

Как происходила перепалка, едва не дошедшая до драки, разные источники пересказывают по-своему. Версия «потерпевшей» стороны отражена в акте № 5, составленном транспортным дежурным, комендантом охраны поезда, проводником злополучного вагона и подписанном также Рога и Левитом.

«Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт 6/IX-25 г. в том, что при следовании на перегоне ст. Тула и Серпухов пассажир спального вагона № 2225 Сергей Есенин… проходя из ресторана по смежному вагону № 2244 (нумерация вагонов шла не по порядку. – О.Ш.), в котором ехал дипломатический курьер А.М. Рога, в которое купе хотел несколько раз ворваться. На просьбу граж. Рога держать себя прилично, на что ответил Сергей Есенин площадной бранью, а также угрожал оскорбить т. Рога действием, что могут подтвердить ехавшие пассажиры спального вагона № 2244».

Кроме того, Рога подал рапорт своему начальству в отделе виз и дипкурьеров при Народном комиссариате по иностранным делам (НКИД):

«На обратном пути моей последней командировки, в поезде начиная от Баку было несколько случаев попыток ворваться в занимаемое нами купе Есенина, известного писателя. Причем при предупреждении его он весьма выразительными и неприличными в обществе словами обругал меня и грозил мордобитием, сопровождая эти слова также многообещающими энергичными жестами… По всем наружным признакам Есенин был в полном опьянении, в таком состоянии он появлялся в течение дня несколько раз…

По дороге освидетельствовать состояние Есенина согласился врач Левит, член Моссовета, но последнего Есенин не подпустил к себе и обругал «жидовской мордой».

Оба документа дипломатическое начальство курьера Адольфа Рога направит в прокуратуру с требованием возбудить уголовное дело, что и будет исполнено.

Есенина начинают таскать на допросы. 29 октября участковый надзиратель 48-го отделения милиции С. Шувалов, допросив Есенина, с его слов составляет протокол. Рисуется несколько иная картина произошедшего:

Форма № 97

Протокол допроса № 17

«Я, Есенин Сергей Александрович, гр. Рязанской губ. Рязанского уезда Кузьминской вол., дер. Константинова имею 30 лет от роду, проживаю в гор. Москва по Померанцеву пер. улице дом 3, кв. 8 в районе 45-го отд. милиции… По профессии поэт… сотрудничаю в советской прессе… семейное положение – женат, двое детей… национальность – великоросс. По существу дела могу сообщить:

6-го сентября по заявлению дип. курьера Рога я на проезде из Баку (Серпухов – Москва) будто бы оскорбил его площадной бранью. В этот день я был пьян. Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание на то, что я пьян. Я ему ответил теми же колкостями.

Гр. Левита я не видел совершенно и считаю, что его показания относятся не ко мне. Агент из Г.П. У. видел меня. Просил меня не ходить в ресторан. Я дал слово и не ходил…

В купе я ни к кому не заходил, имея свое. Об остальном ничего не могу сказать. Со мной ехала моя трезвая жена. С ней могли и говорить. Гр. Левит никаких попыток к освидетельствованию моего состояния не проявлял…»

Собственно, какая разница, из ресторана возвращался Есенин или шел в ресторан, но чекист его не пустил, заглянул в купе к Рога намеренно или перепутал его со своим. Все произошедшее представляется полной ерундой. Однако дело-то заведено. Уголовное – «по признакам преступления, предусм. 2 ч. 176 ст. Угол. Код.». Опять «хулиганка». Тогдашний УК определял хулиганство как «озорные, бесцельные, сопряженные с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия». Наказание за такие действия предусматривалось не самое суровое – «принудительные работы или лишение свободы на срок до одного года». Но не будем забывать, что на Есенине висел еще десяток незакрытых дел – хулиганство, антисемитизм, и все это могли припомнить и присовокупить. Добавить к хулиганству еще и «жидовскую морду». Годом тут не отделаешься…

Новое дело против Есенина направлено в нарсуд Лубянского участка Сокольнического района Москвы судье В. Липкину, и тот, судя по всему, настроен решительно.

Есенин пытается найти выход. 11 ноября он встречается с министром просвещения А. Луначарским, просит вмешаться, чтобы уголовное преследование прекратили. Луначарский направляет Липкину письмо:

«Дорогой товарищ,

На В<ашем> рассмотрении имеется дело о «хулиганском поведении» в нетрезвом виде известного поэта Есенина. Есенин в этом смысле больной человек. Он пьет, а пьяный перестает быть вменяемым. Конечно, его близкие люди позаботятся о том, чтобы происшествия, подобные данному, прекратились.

Но мне кажется, что устраивать из-за ругани в пьяном виде, в кот<орой> он очень раскаивается, скандальный процесс крупному советскому писателю не стоит. Я просил бы Вас поэтому дело, если это возможно, прекратить».

К судье обращается и видный советский писатель И. Вардин, автор книг «Краткая история партии коммунистов» (1920), «Большевизм после Октября» (1925), «Пресса большевизма» (1925) и других. Он пишет, что «антисоветские круги, прежде всего эмиграция, в полной мере использует суд над Есениным в своих политических целях». А также сообщает, что Есенин нуждается в лечении и в ближайшее время будет помещен в одну из лечебниц.

Все бесполезно, Липкин игнорирует эти обращения. Кто-то влиятельный явно стоит за ним. Тучи над поэтом сгущаются, и на этот раз, похоже, дело дойдет до приговора.

Клиника

Что делать, куда бежать, где укрыться? Сестра Катя уговаривает Сергея лечь в больницу: больных не судят. Софья договаривается с руководством клиники при Московском университете на Пироговской, которую возглавляет уже известный Есенину по загранице профессор Петр Ганнушкин. Их пути пересекались в 1923 году в санатории под Парижем, куда поэта определила Айседора Дункан и который обошелся ей в кучу денег.

В Москве не просто клиника, а психиатрическая лечебница, Ганнушкин – врач-психиатр, основатель собственной школы, всю жизнь занимается психами и психозами. Есенина это коробит: все решат, что у него крыша поехала, раз оказался в дурдоме, а он здоров, здоров! Но деваться некуда: либо дурная слава психопата, либо – под суд. И 26 ноября Сергей Есенин ложится в клинику Ганнушкина. Но помещают его вовсе не к психам, которые содержатся в отдельном здании, а в маленькую палату невропсихиатрического санатория.

Здесь нет буйных, применяются щадящие методы реабилитации. По договору Есенин должен провести в санатории два месяца за закрытыми дверями.

Уже на следующий день, 27 ноября, Сергей пишет в Баку другу Чагину:

«Дорогой Петр! Пишу тебе из больницы. Опять лег. Зачем – не знаю, но, вероятно, и никто не знает. Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфебель на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше всего без всяких лекарств… Все это нужно мне, может быть, только для того, чтоб избавиться кой от каких скандалов. Избавлюсь, улажу… и, вероятно, махну за границу. Там и мертвые львы красивей, чем наши живые медицинские собаки…»

Не «медицинских собак» ему следовало опасаться, а чекистских и милицейских ищеек. Те идут по его следу и быстро находят. 28 ноября сотрудники ГПУ появляются в клинике и требуют выдать им гражданина Есенина Сергея Александровича. Но вместо поэта профессор Ганнушкин выдает им справку:

«Удостоверение. Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с.г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде. Ассистент клиники Ганнушкин».

Документ подействовал, люди в кожанках на время от Есенина отвязались. Но только на время.

Пациентов разрешено навещать, к Сергею приходят посетители. Приходил и Мариенгоф, с которым он серьезно разругался, но ради прежней дружбы встретился. Мариенгоф вспоминал:

«…Поднимаюсь по молчаливой, выстланной коврами лестнице. Большая комната. Стены окрашены мягкой, тёплой краской. С потолка светится синенький глазок электрической лампочки. Есенин сидит на кровати, обхватив колени.

– Серёжа, какое у тебя хорошее лицо… волосы даже снова запушились.

Очень давно я не видел у Есенина таких ясных глаз, спокойных рук, бровей и рта. Даже пооблетела серая пыль с век…

Есенин говорит:

– Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… знаешь, заворачиваюсь по уши в одеяло… лезу головой под подушку… и ещё – не позволяют закрывать дверь… все боятся, что покончу самоубийством…»

В клинике Есенин написал много блестящих стихов (не все литературоведы согласны, что они такие уж блестящие, но это их право, ученые спорят): «Клен ты мой опавший…», «Какая ночь! Я не могу…», «Не гляди на меня с упреком…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…», «Может, поздно, может, слишком рано…» и др. – всего 15 стихотворений менее чем за месяц. Мог ли такое сделать психически нездоровый человек, пребывающий в неадеквате?

Но Есенин в те дни был в адеквате. А вообще мы знаем немало примеров, когда гениальность и психические расстройства идут рука об руку. Какой же диагноз поставили поэту в клинике? Лечащий врач Есенина А.Я. Аронсон рассказал общему знакомому, что профессор Ганнушкин не сомневается: у того ярко выраженная меланхолия. Так тогда называли депрессию, которую в ряде случаев современная психиатрия считает опасным заболеванием, сопровождаемым манией преследования, бредовыми идеями, вплоть до мыслей о самоубийстве. В случае с Есениным меланхолия на фоне алкоголизма могла представлять собой гремучую смесь.

Вроде бы на титульном листе его истории болезни, заведенной в клинике в начале декабря, значилось: «Delirium tremens. Hallucinations XI.1925. Кашель, кровохарканье». «Delirium tremens…» в переводе с латинского означает «трясущееся помрачение сознания» – тяжелый острый психоз, развивающийся на фоне алкоголизма. В российской традиции издавна употребляется термин «белая горячка» (товарищ Саахов в «Кавказской пленнице» о Шурике: «Да, да, белый, совсем горячий!»). Но история болезни Есенина не сохранилась, и что именно было написано на титульном листе, документально не подтверждено.

Матвей Ройзман, приятель и ровесник Есенина, московский поэт и литератор, тоже хотел навестить Сергея в клинике на Большой Пироговской. Но приехал туда, когда прием посетителей уже закончился. Доктор Аронсон объяснил Ройзману, что у Есенина сегодня уже было несколько гостей, он волновался, устал и лучше приехать через три дня, чуть раньше приема посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.

Ройзман вспоминал:

«Через два дня я зашел по делам в «Мышиную нору» (литературное кафе имажинистов, появившееся в 1925 году на углу Кузнецкого Моста. – О.Ш.) и глазам своим не поверил: за столиком сидел Сергей, ел сосиски с тушеной капустой и запивал пивом. Разумеется, я поинтересовался, как он попал сюда.

– Сбежал! – признался он, сдувая пену с кружки пива. – Разве это жизнь? Все время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнешься.

Я спросил, как же он мог уйти из санатория. Оказалось, просто: оделся, пошел гулять в сад, а как только вышла из подъезда первая группа посетителей, пошел с ними, шагнул в ворота и очутился на улице.

…Он плохо выглядел, в глазах стояла тусклая синева, только говорил азартно. Может быть, обрадовался свободе? (А, по Мариенгофу, выглядел прекрасно, «даже волосы снова запушились». – О.Ш.)…Потом писали, что в санатории Есенин поправился и чувствовал себя хорошо. Не верю! Нужно быть нечутким, чтобы не видеть того трагического надлома, который сквозил в каждом жесте Сергея. Нет, санаторий не принес ему большой пользы! И это подтвердилось через несколько дней».

21 декабря Есенин из клиники сбежал. Но не пиво пить, а вообще – без разрешения, без выписки, не пройдя курса в назначенные два месяца.

Доктор Аронсон бегал по всей Москве, по всем есенинским местам, чтобы найти и вернуть своего пациента, но безуспешно.

Какое-то время тот проведет у Мариенгофа, а вечером 23-го отправится в Померанцевый переулок – паковать чемоданы. Хмуро попрощается с Софьей и сестрой Сашей. Куда ехал, зачем?

Очевидно, что решение бежать из клиники и уехать было не спонтанным, а обдуманным. Из писем к Чагину видно, что в конце декабря Есенин намеревался встретиться с ним в Баку. И вдруг переменил направление на Ленинград. Зачем он туда поехал, что собирался делать?

Четверо суток в городе на Неве

Итак, вечером 23-го из Померанцевого Есенин отправляется на двух извозчиках на Октябрьский (сейчас Ленинградский) вокзал. Почему потребовалось двое саней? Потому что в одни сани вещи не помещались. Всего было 5 огромных чемоданов, грузить которые помогал двоюродный брат Илья. Наверняка это были те самые чемоданы, с которыми Есенин вернулся из Америки и которые упоминает Мариенгоф:

«На другой день Есенин перевёз на Богословский свои американские шкафы-чемоданы. Крепкие, жёлтые, стянутые обручами; с полочками, ящичками и вешалочками внутри. Негры при разгрузках и погрузках с ними не очень церемонятся – швыряют на цемент и асфальт чуть ли не со второго этажа.

В чемоданах – дюжина пиджаков, шёлковое бельё, смокинг, цилиндр, шляпы, фрачная накидка. У Есенина страх – кажется ему, что его всякий или обкрадывает, или хочет обокрасть».

Человек, отправляющийся в другой город со «шкафами», кучей вещей на сколько туда едет? Очевидно, что не на день-два, а на продолжительное время, может быть, даже навсегда.

Утром 24-го поезд с поэтом прибывает на Московский вокзал Северной столицы. Дальнейшие перемещения Есенина в течение четырех остающихся ему суток жизни практически не документированы, воспоминания его питерских друзей и знакомых, с которыми он встречался, путанны, много раз впоследствии переписывались и зачастую противоречат друг другу. Вроде бы прямо с вокзала на одном извозчике (а как же 5 огромных чемоданов?) он отправляется на квартиру к «дорогому другу Вове Эрлиху», но не застает его там. Вроде бы оставляет записки: искать его, Есенина, в таких-то ресторанах и доставить чемоданы в гостиницу (в какую?). Вроде бы еще 7 декабря Сергей из Москвы посылал Эрлиху телеграмму, в которой просил подыскать квартиру в 2-3 комнаты. Почему верный друг Вова, поэт, заглядывавший в рот главному имажинисту, этого не сделал? Этих «вроде бы» – вагон и маленькая тележка.

Есенин давно вынашивал планы издавать собственный журнал «Вольнодумец», обсуждал их с соратниками, друзьями-поэтами. По свидетельству жениха его сестры Василия Наседкина, они втроем – с ним и Софьей – «с карандашами в руках несколько вечеров высчитывали стоимость бумаги, типографских работ и других расходов». Может, в Ленинграде все это было дешевле? Но издание журнала сопряжено с публичной деятельностью, а Есенин разыскивается, он под следствием, ему грозит суд. Ему бы спрятаться понадежнее, а не журнал издавать. Да и на какие шиши? Из Москвы он уехал, не оставив Софье ни копейки. Гонораров от Госиздата за будущее собрание сочинений (1000 рублей в месяц) вряд ли бы хватило на журнал.

Может, Есенин рассчитывал, что скоро вся атмосфера в Питере переменится – в прессе, в издательствах, в политике? Вместо партийного бонзы Григория Зиновьева на ленинградском «хозяйстве» окажутся его бакинские друзья – Сергей Киров и Петр Чагин.

С 18 по 31 декабря в Москве проходил XIV съезд ВКП(б), на котором развернулась жесткая борьба, шел передел власти. От нее будут отодвигать в сторонку и Зиновьева, и Каменева, и самого Троцкого. Чагин вспоминал, как в дни работы съезда Киров поинтересовался, где сейчас Есенин. Чагин ответил, что, по его сведениям, в Ленинграде. «Ну что ж, – заметил Киров, – продолжим шефство над ним в Ленинграде. Через несколько дней будем там». Более удачного покровительства и представить было нельзя. Многие проблемы Сергея Есенина, московского озорного гуляки, скандалиста и хулигана, вероятно, разрешились бы.

Но мог ли знать Есенин об этих назначениях? Вряд ли. А если и доходили какие-то слухи, ехать в Ленинград, не дождавшись появления там влиятельных друзей-кураторов, было не самой разумной идеей.

Еще версия: хотел бежать из Ленинграда за границу. Ну да, очень удобно. Находясь в розыске, с пятью огромными чемоданами, этак боком, боком мимо чекистских постов – и в Эстонию, в гости к поэту Игорю Северянину. Счас. Реальнее было бы бежать из Баку на катере в Персию, страну его мечты.

Скорее всего, Есенина толкало отчаяние, желание вырваться из порочного круга, не видеть больше пьяных рож московских собутыльников, да и с Софьей дело шло к разводу. Не мог он больше находиться в доме Толстых в Померанцевом переулке!

Знакомые, товарищи-литераторы, с которыми Есенин общался 24–27 декабря, отмечали, что тот был весел, читал новые стихи, никаких признаков меланхолии. Вот только боялся надолго оставаться один. Даже просил Эрлиха ночевать у него. Вольфа Эрлиха некоторые современные исследователи и запишут в главные пособники убийства Есенина. Этого юного романтичного поэта назовут тайным агентом ЧК, коварным провокатором и заметальщиком следов расправы.

Зачем было ликвидировать?

Да только было ли убийство? Самое слабое место сторонников версии насильственной смерти поэта – мотивы. Ну вот кому, если вдуматься, надо было убивать Есенина, зачем? Льву Троцкому, с которым Есенин познакомился в 1923 году и на его предложение сотрудничать ответил отказом? Еще якобы была у Льва Давидовича обида на поэта за то, что вывел его в авантюрном стихотворном романе «Страна негодяев» в образе отрицательного персонажа Чекистова (совпадали некоторые моменты жизни Троцкого и Чекистова). Но «Страна негодяев» написана в 1922–1923 годах. Стал бы Троцкий ждать два года, чтобы отомстить? Вряд ли, не в его характере. Да и не до поэта ему было в декабре 1925-го: шли партийные разборки, в которых Есенин не мог сыграть никакой роли.

19 января 1926 года Троцкий помещает в «Правде» статью-некролог «Памяти Сергея Есенина». Местами не без шпилек в адрес поэта, но больше дифирамбов:

«Мы потеряли Есенина – такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. И как трагически потеряли! Он ушел сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, – может быть, со всеми нами… Он ушел из жизни без крикливой обиды, без ноты протеста, – не хлопнув дверью, а тихо прикрыв ее рукою, из которой сочилась кровь…

…Есенин слагал острые песни «хулигана» и придавал свою неповторимую, есенинскую напевность озорным звукам кабацкой Москвы. Он нередко кичился резким жестом, грубым словом. Но подо всем этим трепетала совсем особая нежность неогражденной, незащищенной души. Полунапускной грубостью Есенин прикрывался от сурового времени, в какое родился, – прикрывался, но не прикрылся. Больше не могу, сказал 27 декабря побежденный жизнью поэт, сказал без вызова и упрека… (Интересно, почему Троцкий называет 27-е, если официально смерть Есенина наступила утром 28-го? – О.Ш.)

…Прикрываясь маской озорства и отдавая этой маске внутреннюю, значит, не случайную дань, Есенин всегда, видимо, чувствовал себя не от мира сего. Это не в похвалу, ибо по причине именно этой неотмирности мы лишились Есенина. Но и не в укор, – мыслимо ли бросать укор вдогонку лиричнейшему поэту, которого мы не сумели сохранить для себя?..

…Он не поэт революции… Поэт погиб потому, что был не сроден революции… К смерти Есенин тянулся с первых годов творчества…»

Лев Давидович, по едкому замечанию Ленина, конечно, Иудушка. Но не настолько же, чтобы убить и петь оды убитому! Вроде как следы заметал. Да полноте, не того масштаба личность Лев Троцкий, не гопник же.

Распутывая преступление, особенно убийство, следователь всегда задается вопросом: кому это было выгодно? В случае с Есениным вычислить «выгодоприобретателя» от его смерти как-то сложно. Ну поругивал советскую власть, обзывал евреев «жидовскими мордами». Так для того и уголовные дела на Есенина были заведены, чтобы судить и примерно наказать. Но не высшая же мера положена за его выходки, хулиганство? Да еще без суда и следствия, да еще по какому-то запутанному, слишком сложному сценарию.

Прислали малограмотного милиционера

Утром 28 декабря тело Есенина «официально» было обнаружено в 5-м номере ленинградской гостиницы «Англетер» (открыта в 1876 году Терезой Шмидт. Первоначально именовалась «Шмидт-Англия», затем «Англия», в 1911–1919 годах – «Англетер», в 1919–1925 годах – «Интернационал», затем вновь «Англетер»). По какой-то злой иронии судьбы это оказался тот самый номер, в который поселили Сергея Есенина и Айседору Дункан в мае 1922 года. Но ненадолго: в номере было холодно, и они попросили перевести их в другой номер, этажом повыше. Кстати, отопление в «Англетере» всегда работало отвратительно. И на этот раз в 5-м номере тоже был не Ташкент: вечером 27-го Эрлих, по его словам, видел Есенина в наброшенном на плечи меховом пальто. Так, может, раскаленную трубу парового отопления, оставившую «вмятый обожженный след в районе правого надбровия», выдумали?

В те дни Есенин общался со многими приятелями, они навещали его в гостинице. Теснее всего общение проходило с милым другом Эрлихом и супругами Устиновыми, проживавшими в том же «Англетере-Интернационале».

Есенина поселили здесь, видимо, по ходатайству приятеля Георгия Устинова. Гостиница теперь была не простая, номенклатурная – здесь проживали с семьями или без партийные работники, функционеры, чекисты. За окном – Исаакиевский собор, недалеко расположились здания прокуратуры, милиции, ленинградский отдел ГПУ. Чекисты, встречи с которыми так избегал Есенин, ходили по коридорам «Англетера».

Зная, что Есенин должен находиться в гостинице, Елизавета Устинова утром 28 декабря стучит в двери его номера – забрать самовар, из которого вчера приблизительно до пяти вечера распивали с Есениным чай она, ее муж, Эрлих и живший в той же гостинице журналист Дмитрий Ушаков. Стучит, но безрезультатно. Подходит Эрлих, начинают стучать вместе, Есенин не отзывается. Встревожившись, они зовут коменданта гостиницы Назарова, и тот не без труда отпирает дверь отмычкой. Но сам не заходит, удаляется. Почему? Быть может, уже знает, что увидят в номере Эрлих и Устинова, быть может, уже побывал там ночью 27-го? Увидев висящего на трубе Есенина, Эрлих и Устинова бросились за Назаровым. Вскоре по его звонку появляется участковый надзиратель 2-го отделения милиции Н. Горбов. Не снимая шинели (в номере холодно?), начинает огрызком карандаша составлять акт. Находились ли в этот момент в номере Эрлих и Устинова, неизвестно. Горбова совсем недавно, летом, приняли на работу простым милиционером. Он не очень грамотен и совсем не искушен в ведении следственных действия. Вот что он пишет (орфография и пунктуация сохранены):

«АКТ

28 декабря 1925 года составлен настоящий акт мною уч. надзирателем 2-го от(деления). Л.Г. М. (Ленинградской городской милиции) Н. Горбовым в присутствии управляющего гостиницей «Интернационал» тов. Назарова и понятых. Согласно телефонного сообщения управляющего гостиницей граж. Назарова В. Мих. о повесявшемся гражданине в номере гостиницы. Прибыв на место мною был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина в следующем виде, шея затянута была не мёртвой петлей, а только правой стороны шеи, лицо обращено к трубе, и кистью правой руки захватила за трубу, труп висел под самым потолком и ноги были около 1 ¹/₂ метров, около места, где обнаружен повесившийся лежала опрокинутая тумба, и канделябр стоящий на ней лежал на полу. При снятии трупа с веревки и при осмотре его было обнаружено на правой руке повыше локтя с ладонной стороны порез на левой руке на кисти царапины, под левым глазом синяк, одет в серые брюки, ночную рубашку, чёрные носки и чёрные лакированные туфли. По предъявленным документам, повесившимся оказался Есенин Сергей Александрович, писатель, приехавший из Москвы 24 декабря 1925 года»

Знакомые Есенина стали перезваниваться, сообщали трагическую весть, и вскоре в 5-й номер с мертвым Есениным понабилась куча народа. Акт Горбова подписали как бы понятые – питерские литераторы В. Рождественский, П. Медведев, М. Фроман. Но они не могли видеть висящего в петле Есенина: когда пришли, тот лежал на полу, каковую картину «понятые» и описали потом в мемуарах. Подписался и Эрлих. Он первым заходил в номер, но ни тогда, ни после нигде не обмолвился, как именно висел (и висел ли) под потолком (высота потолка – 3,8 метра!) его друг Сережа.

Автор статей о гибели Есенина писатель, полковник милиции, старший следователь УВД Москвы Э. Хлысталов выскажется по поводу этого «документа»: «Можно ли из указанного акта заключить о самоубийстве поэта? Категорически – нет. Документ составлен на крайне низком профессиональном уровне».

Можно ли из этого описания – «…шея затянута была не мёртвой петлей, а только правой стороны шеи» – понять, что там и как было затянуто? А откуда взялся и, главное, куда делся главный вещдок – веревка? «Знатоки» говорят: элементарно, Ватсон. Веревкой был перевязан чемодан, с которым он приехал. Но мы-то знаем, какие чемоданы были у Есенина – те самые, американские, стянутые обручами. Веревка для таких не требуется. Есенин что, специально привез моток бечевы? Абсурд. Зачем? Повеситься можно было и в Москве.

Горбов не проводит осмотр личных вещей, не проверяет состояние замка в двери номера, запоров на окнах, не изучает странные пятна на полу, стенах (кровь?). Место трагического происшествия полагалось подробнейшим образом осмотреть с обязательным привлечением судмедэксперта. Ничего этого не было сделано.

«За отсутствием состава преступления»

Важную информацию к размышлениям дают рисунки художника Василия Сварога (Корочкина) и фотографии Моисея Наппельбаума, прибывших в 5-й номер «Англетера» одновременно с «понятыми» или с небольшой разницей во времени.

Сварог – хороший художник и рисовальщик. Он быстро зарисовывает лежащее на полу тело и отдельно голову в приближении. Брюки на Есенине расстегнуты, рубашка выглядит так, как будто ее рвали и срывали. Это что, Есенин сам сделал перед повешением? Правая рука приподнята и застыла в судороге, ноги скрещены, хотя после наступления смерти мышцы висельника расслабляются и конечности опускаются вниз. На изображении головы в районе правого уха странные пятна (раны? кровь?).

Наппельбаум – известный фотохудожник, делавший фотопортреты знаменитых людей своего времени – Блока, Мейерхольда, Чуковского, Ахматовой, Ленина и многих других. Неоднократно снимал Есенина – живого, и, получив известие о его смерти, прибыл в гостиницу с аппаратурой, чтобы сделать фото мертвого поэта. Есенин «приведен в порядок», перенесен на кушетку. Брюки застегнуты, рубашка заправлена, пятна возле уха уже не видны.

В композицию зачем-то добавлен перевитый электрошнур. Это откуда и зачем взялось? Вместо веревки, которой в номере не было? На фото отчетливо видна горизонтальная вмятина над правым надбровьем, которую никак не могла оставить вертикальная труба стояка. И самое настораживающее на фото: там, где вмятина, – нечто, что можно назвать входным отверстием от пули.

Видите, сколько важных улик запечатлели художник и фотограф. Думаете, фото и рисунки приобщили к делу? Ничего подобного.

Есенина сразу же записали в самоубийцы. Судмедэксперт А. Гиляревский, проводивший 29 декабря вскрытие Есенина в Обуховской больнице, получил бумагу из 2-го отделения милиции, касающуюся обстоятельств. На ней была пометка: «4п5СТУПК.», что означало «пункт 5 статьи 4 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР». По такой статье дела прекращались «за отсутствием состава преступления», то есть Гиляревскому намекали, что разрабатывать линию убийства и привлекать кого-то к уголовной ответственности не будут, руки у эксперта развязаны и особо мудрить со вскрытием и актом не надо.

Собственно, уголовного дела и не было, были лишь «материалы дознания по факту самоубийства гр. Есенина А.С.» – на 16 листах. Но и дальнейшее дознание 23 января 1926 года было прекращено на основании все той же статьи УПК – «отсутствие состава преступления». Ни газеты, ни родные и близкие, ни публика – никто же не сомневается, что поэт сам наложил на себя руки. Всем все ясно, ну и чего же тянуть волынку.