Kitobni o'qish: «Исход (Заговор ушедших)»
…Фиолетовый ирбис взлетал на скальный выступ – «лоб» – оглядывался и, будто дожидаясь, ложился на припорошенный лёгким снежком красноватый камень, нетерпеливо сворачивая и разворачивая пушистый хвост. Его неподвижные глаза надменно смотрели на двух следовавших за ним людей. Едва они оказывались в десятке шагов от только что преодоленного снежным барсом подъема, как барс вставал, потягивался, повернувшись спиной, и неторопливо продолжал путь наверх до следующей остановки. Оставшийся за тремя путниками – зверем и людьми – склон скрылся за перегибом, а стена, на которую они карабкались, неумолимо разрасталась перед ними, уходя высоко в небо, словно превращаясь в колоссальный барьер, преграждавший подъем из бездны в Неизвестное… Но барс неутомимо вел их наверх по только одной ему знакомой ниточке, и в людях, вырвавшихся из безысходности, разгорался огонёк надежды…
Все три живых существа объединяли ощущение враждебности мира гор и готовность прийти друг другу на помощь.
Второй, раненый в ногу, передвигался с видимым усилием, все чаще останавливаясь для отдыха. И барс ирбис, понимая звериным инстинктом, как труднее этим двуногим с оружием становится идти по звериной тропе, по-прежнему бесшумно ставил лапы, оставаясь на том же удалении, что в самом начале пути…
…Тропа, отмеченная пунктиром следов зазмеилась сначала влево, потом загнулась резко вправо на казалось совсем непреодолимый хаос непонятно как державшихся камней. Когда люди вскарабкались на очередную площадку, они увидели огромную трещину, прорезавшую горную стену, и через трещину им в глаза ударило зеленое пятно долины…
До нее еще оставался нелегкий и опасный путь, но, вырвавшись из мира забвения, люди ощутили силу и решимость вернуться к живым. Барс лег на камне неподалеку от трещины и, держа ровно голову, смотрел на людей, уверенный в своей силе…
И люди, проходя мимо него всего в нескольких шагах, остановились, подняли кверху оружие и склонили головы. Потом они осмотрительно начали спускаться, но, перед тем как исчезнуть, еще раз оглянулись и встретились взглядами с ирбисом. И почудилось им, будто властелин гор опустил перед ними свою голову и чуть смежил блиставшие ровным голубым светом глаза…
Люди пропали за перегибом, но барс еще долго не уходил, терпеливо дождавшись мига, когда крохотные фигурки мелькнули на дальнем зеленом пятне в трещине в красноватом камне…
Ирбис высоко подскочил и, свернув хвост, сделал прыжок вокруг себя. Припав к земле, он с мгновение полежал, а затем встал и исчез в нагромождении камней…
…Золотистый ретривер с шумом бросился в воду, доплыл до брошенной палки, схватил ее и, отряхиваясь на траву берегового уклона, понесся к стоявшему метрах в пяти над рекой преклонных лет седому мужчине. Подбежав и выпустив палку из пасти, пес уселся на задние лапы и, ерзая, с нетерпеливым отрывистым лаем, требовал продолжения. Хозяин его, стоя на верхнем краю спускавшейся к реке каменной лестницы, кинул палку в реку, окаймлявшую парк. Собака через мгновение снова выбралась на берег, отряхнулась, но внезапно выронила палку и нагнула голову, принюхиваясь к траве. «Simwa, mein braver Junge…Komm!», – позвал хозяин, но ретривер, пригнувшись к траве, перебежками передвигался по диагонали к кустам, окружавшим плотными живыми изгородями подножья высоких тополей, росших вдоль берега. Старик стоял все там же и тщетно подзывал собаку.
Та добежала до кустов, обступивших самое высокое и чуть наклонившееся в сторону от воды дерево, до половины туловища просунулась вовнутрь и вдруг, выскочив обратно бешенным прыжком, легла на траву и заскулила, то приподнимая голову, то опуская ее между лап… Старик медленным, осторожным шагом двинулся к собаке по уклону, оступаясь и с трудом удерживаясь на мокрой траве. Когда он подошел вплотную к собаке, та вдруг завыла, и старик раздвинул руками колючие кусты…
Он увидел на прогалине внутри невероятно белое среди полумрака тело и, почувствовав дурноту, отпрянул назад и, не устояв, неловко упал навзничь, дернув голвой, и почувствовал резкую боль в шее уже лежа на траве. Симва вскочил и оглушительно залаял над самым его ухом…
…Старик очнулся от резкого запаха – кругом стояли и ходили люди, в форме, в зеленых костюмах, в повседневной одежде, мужчины и женщины. Его поддерживали за плечи и затылок, и молодая женщина сидела на корточках перед ним, о чем-то его спрашивая. «…geht’s Ihnen jetzt gut?», – услышал старик будто из глубины. От молодого, низкого голоса вернулись все звуки и картина окружавшего приблизилась… Симву никто не держал за поводок, он лежал сбоку от женщины и изредка поскуливал…
«Ihr Hund ist so ein richtiger Schützer…», – улыбнулась женщина, посмотрела на старика внимательно и спросила: «Möchten Sie jetzt bissle Ruhe haben? Komissär hat ein Paar Fragen an Sie.» «Ich stehe Ihnen gerne zur Verfügung», – улыбнулся старик и сделал попытку приподняться. Но и темнота в глазах на мгновение охватила его, он прилег, удерживаемый невидимыми сильными руками, на траву. Женщина встала, что-то громко сказала и еще через минуту старик почувствовал, что его приподнимают с земли и укладывают на твердое, потом его тело колыхнулось от толчка и он ощутил себя в невесомости и сознание вновь оставило его. Опять откуда-то издали раздался слабый лай…
Криминальный комиссар Бремикер дежурил с полуночи в Polizei Bezirksverwaltung в Лихтенфельде. Район был несколько лет назад объединен из восточно-берлинского и западно-берлинского округов и представлял пока еще для начальства сложность. Лихтенфельд, как шутили на совещаниях в Полицей-президиуме Большлго Берлина, пример «интеграции Востока и Запада»…
Здесь собрались все проблемы бывших жителей восточно-германской столицы, неудачников из Западного Берлина и расселившихся как саранча иммигрантов, в основном русских и вьетнамцев. Если последние, в основном потомки, родственники, друзья тех, кто в свое время учился в «русской оккупационной зоне», жили изолированно и не пускали чужих в свое загадочное сообщество, то русские, напротив, вели весьма шумное существование, живя непонятно как и непонятно на какие средства. Впрочем – и об этом полиция хорошо была информирована – основные доходы подавляющего числа русского населения Лихтенфельда пополнялись из государственной кассы помощи безработным.
Но именно русские сумели превратить свой неопределенный статус в постоянный, нисколько его не стесняясь, и удивительным образом демонстрировали внешне совершенно небедный уровень жизни. Постоянно по Лихтенфельду ездили кавалькады машин, при виде которых сам Бремикер и его сослуживцы лишь скрежетали зубами. Такими же удивительными были и шумные празднества, устраиваемые русскими, на которые частенько прибывали турки из Нойкельна, те турки, которые постоянно фигурировали в криминальных сводках…
Хватало и прочих – наркодилеров со всей Восточной Европы, румын, албанцев, черногорцев, даже темпераментных визитеров из Латинской Америки, которым удавалось неведомыми путями задержаться здесь надолго. Жила вся эта публика по многочисленным сдаваемым квартирам, а то и просто в брошенных домах – порядок со времен Падения Стены еще не успели навести, а с переездом государственных ведомств с Запада стало просто не до расчистки этих Авгиевых конюшен, что постоянно отвлекало силы полиции исключительно лишь на попытки хоть как-то разобраться в калейдоскопе переселения. На предотвращение преступлений уже элементарно не хватало никаких возможностей, дай бог бы разобраться, кто здесь вообще существовал…
Ночь была достаточно спокойная для Лихтенфельда – три драки после футбола не в счет, десяток взятых с «травой» латиносов и турок. Двое из латиноамериканцев не имели вообще никаких документов, их доставили в управление и лишь в понедельник, когда откроются суды, нужно было решать вопрос об их пребывании в стране. Волокита с этой мелюзгой предстояла громоздкая, и об этом Бремикер старался не думать, с ужасом представляя, какие огромные средства потратят всего лишь на высылку – вот куда только!? – этой шпаны. В то время, как неведомыми путями и способами наслаждаются жизнью, не собирающиеся никуда скрываться люди, которых правительство пригласило непонятно за какие заслуги в страну. Бремикер всегда вспоминал своих родителей, бежавших из Восточной Пруссии, едва сводивших концы с концами многие годы, и, отчаиваясь что-то понять, принимался за работу с удвоенной энергией…
…Вызов поступил от патруля в 9.27 утра воскресенья. Дежурный сообщил – «Убийство в парке около Sportforum. Вызвали сначала машину «Красного креста» прохожие для помощи человеку с собакой. Рядом в кустах обнаружили тело. Патрульные вызвали еще один патруль и закрыли вход в парк.»
Бремикер выслушал и отправился в кабинет дежурных комиссаров за оружием. Там сидели двое – Вернер Грейнер и Ангелика Рамзайер, лет пятидесяти, старший советник юстиции из Полицай-Президиума. «Срочно выезжаем к Sportforum, обнаружено тело…», – объявил Бремикер, доставая из сейфа пистолет. «Вернер, к 11-ти должны приехать из прокуратуры и Aussländerbehörde насчет этих двух латиноамериканцев, а, как управитесь, присоединяейтесь к нам», – Бремикер знал хорошо про педантичную требовательность фрау Рамзайер относительно жаргонных прозвищ национальностей контингента, с которым сотрудникам юстиции приходится иметь дело, и поэтому тщательно подбирал слова во время дежурств с Ангеликой. Она встала: «Сейчас скажу начальству, что буду на выезде». Она взялась за трубку телефона и, пока набирала номер, уточнила: «Я буквально через две минуты…» Бремикер и Грейнер быстро вышли.
Бремикер, проходя мимо стойки дежурного, приказал: «Со мной еще двух человек.» Полицейский миниавтобус ожидал с работавшим мотором на выезде с парковки. Вместе с Бремикером влезли выбежавшие вслед за ним из здания двое сотрудников в штатском. Водитель Хайнц обернулся к Бремикеру: «Адрес уже у меня есть. Выезжаем?» «Ждем фрау Рамзайер.» Все сидевшие в атобусе одновременно повернули головы к выходу из управления. Ангелика подбегала к машине.
Немного задохнувшись, она села с размаху в кресло рядом с Бремикером и громко сказала: «Поехали!» Водитель безропотно повиновался, включил сирену, и машина резко вывернула на улицу.
В течение десяти минут езды никто в автобусе не разговаривал. На подъезде к огромному зданию Sportforum ждала патрульная машина. Они сбавили ход и въехали на просторную площадку перед зданием, пересекли ее и остановились у дальней аллеи, поросшей высокими деревьями. Бремикер вышел первым и подал руку Ангелике.
Место было уже огорожено лентой. Рядом стояла машина «Красного Креста». Перед лентой стояли двое патрульных из городской полиции. «Господин комиссар», – перед Бремикером предстал полицейский. Поднимая ленту перед прибывшими, он продолжал:». вызов пришел патрулю N 13–41 в 10:43 от прохожих, обнаруживших в бессознательном состоянии на берегу пожилого человека. Сначала они позвонили в «Красный крест», а потом уже нашли тело в кустах…»
Бремикер оглядываясь, уточнил у собеседника: «Сразу огородили место?» «Да! Первый патруль тотчас же после прибытия и обнаружения тела вызвал еще одну машину, она прибыла через семь минут, и закрыли полностью проход в парк вдоль берега…»
Перед кустами на краю берега находился еще один сотрудник в форме. Сзади на площадке перед берегом развертывали аппаратуру парамедики. Бремикер зашел вовнутрь, следом вошла Ангелика.
…Они увидели обнаженное тело мужчины, окоченевшего в позе лежа на животе. Руки его были вывернуты вперед ладонями на траве. Ноги, короткие и худощавые, раздвинутые на ширине плеч чуть сгибались в коленях. Голова выбритая, лежала уткнувшись лицом в землю и сильно свернутая к плечу. Бремикер наклонился и увидел засохшее темное, размером с тарелку, пятно крови, в которое погрузилась голова лежавшего. Окружавшие кусты на первый взгляд не имели никаких повреждений, будто тело каким-то образом опустили сверху. Наверное, такая же мысль пришла в голову и Ангелике, как и Бремикер, вскинувшей голову и оглядевшей верхушки кустов.
«Сначала пусть потрудятся медики», – проговорил Бремикер и, выйдя из кустов, позвал людей. Через минуту в кустах уже шла работа. Парамедики развернули свои аксессуары, а Бремикер с Ангеликой вышли из кустов. «Кто первым обнаружил?», – спросил Бремикер сотрудника, встречавшего их у ленты. «Первым был старик. Он гулял с собакой. Ему стало, очевидно, плохо, он упал здесь…» – сотрудник подвел Бремикер и Ангелику к месту на склоне, где был обнаружен владелец собаки.
Трава была недавно скошенная и примятости на ней были заметны лишь при тщательном осмотре. «Пока его приводили в себя, затоптали все следы…», – недовольно проговорил Бремикер. «Господин комиссар, все-таки для нас главное люди…», – Ангелика оставалась педантичной дамой из ведомства юстиции. Её короткая стрижка усиливала впечатление. «Старика уже увезли?», – обратился Бремикер к полицескому. Тот попросил минуту подождать, наклонился к микрофону рации и уточнил: «Это семнадцатый. Скорая уехала?» Там что-то сказали. «Владелец собаки в машине, ему стало лучше и он готов Вам рассказать.» «Отлично! Фрау Рамзайер, Вы хотите тоже поговорить со стариком, который нашел!?» Ангелика кивнула и пошла за Бремикером и сопровождавшим их сотрудником.
«Вы хорошо себя чувствуете?», – первым делом спросил Бремикер старого мужчину, лежавшего на носилках в салоне санитарной машины. «Да…», – прошептал старик. «…Если Вам трудно, то отдохните и мы с Вами поговорим позже…», – вмешалась Ангелика. Старик, слабо улыбаясь, отвечал:». я гулял с собакой…» Он немного задыхался… Ангелика повернулась к врачу и шепотом спросила: «Что с ним произошло?» «По-видимому, ему стало плохо, у него сердце едва билось, как его нашли лежавшим на земле. И сейчас его нельзя никуда везти, пока пульс не поднимется. Но поговорить пока можно.»
Ангелика вернулась к Бремикеру, стоявшему нерешительно подле пациента: «Долго его не надо тревожить.» Бремикер кивнул и только спросил еще: «Вы нашли сами?.:» Старый мужчина побелел и задохнулся.
Врач, извинившись, отстранил Бремикера и Рамзайер: «Как только он сможет что-то еще сказать, я вас позову…» «Наверное, уже не надо старика беспокоить», – ответила Ангелика и они вышли наружу. Лежавшая у машины большая золотистого цвета собака на миг подняла морду и снова уткнула ее между лапами. Ангелика не удержалась и погладила собаку по голове. Та даже не двинулась.
«Значит, придется все восстанавливать самим», – проговорил Бремикер и предложил Ангелике пройти вместе с ним к каменной лестнице, спускавшейся к реке. На той стороне стояли неподвижные башенные краны и издалека разносилась приглушенная заунывная музыка, то ли турецкая, то ли какая еще восточная. Противоположный берег Шпрее, посыпанный серой пылью со стройки, был пуст…
«Первый вопрос, как обычно, когда!?» – начал Бремикер и глянул на Ангелику. Та кивнула и неторопливо оглядывала берег и травяной склон. «Где!? – это понятно. Вряд ли станут убивать где-то, чтобы потом грузить труп в машину и везти сюда, в центр города…» «Но тут место довольно на отшибе…», – возразила Ангелика, продолжив: «Самая большая трудность в этом случае – въехать на машине, здесь есть проезд только через центральные ворота площади форума. А сами аллеи довольно узки…» «Тогда план обследования местности таков», – сказал Бремикер: «Рассматриваем две основные версии – труп привезли сюда и аккуратно занесли в кусты. В этом случае сообщников должно быть как минимум двое. Соответственно, ищем следы колес на аллее, опрашиваем охрану форума, не видели ли вечером машину.!?»
«Да… Сначала сходим к медикам, узнаем, когда все примерно произошло…», – спохватился Бремикер. «…А вторая версия – самая безнадежная…», – не стала далее уточнять Ангелика.
Бремикер и сам чувствовал эту безнадежность – если только убитый ранее не проходил по картотекам и сводкам, то установление личности может затянуться надолго. Особенно удручало отсутствие каких-то опознавательных предметов на теле… Хотя и тут не все потеряно, надо только дождаться обследования тела…
Видно, с отпуском придется повременить до следующего года, так он уже пропустил четыре возможности вырваться на отдых и вряд ли уже предоставится еще «окошко» до самого Рождества…
С этими невеселыми мыслями он снова подошел вслед за Ангеликой к кустам, где суетились криминалисты.
«…Убийство произошло от десяти до пятнадцати часов назад…», – не ожидая вопроса, начал дежурный оберарцт Курт Фельдман: «Причина смерти, скорее всего, сильный удар в висок при падении. Но это станет ясно после вскрытия. Также голова поражена проникающим ранением снизу, из подбородочной области на всю высоты головы, острым предметом…» Тут криминал-арцт пригласил обоих инспекторов за собой.
…Они вошли в пространство между кустами, раздвинутыми перед ними стоявшим тут полицейским. Под деревом было довольно темно и приходилось нагибаться под низко росшими ветвями. Голое тело в полумраке казалось снежно-белым. Врач опустился на колени и осторожно повернул голову…
На Бремикера глянули черные, лишенные выражения глаза. На самой макушке гладкой поверхности головы склеился клочок пуха. Кончик острого подбородка покрывала темное пятно в форме правильной окружности. Врач еще чуть-чуть приподнял голову, взявшись за скулы руками в белых тонких перчатках. От шеи тела издался трескучий резиновый звук.
«Под кустами ночью было прохладно и окоченение наступило скорее, чем произошло бы на открытом месте», – будто извинился он, приглашая комиссаров присесть. Под челюстью крови было больше, особенно сильно загустело в самой середине нижней челюсти. К удивлению Бремикера крови было мало. Это заметила и Рамзайер и показала пальцем на густое вязкое пятно. «Это след удара снизу,», – объяснил врач:» крови вышло мало, потому что, вероятнее всего, смерть наступила раньше. Но убитого еще раз ударили острым длинным предметом.»
«Понятно», – Бремикер встал с колен. Рамзайер еще на некоторое время задержалась, осматривая молочного цвета голову, чуть тронутую проросшими волосами. «Думаю, что убили, где-то неподалеку», – констатировала она свои наблюдения, выйдя за Бремикером из кустов. Бремикер кивал и оглядывался.
Явно виднелась полоса на траве, будто примятая от перетаскивания. «Надо осмотреть весь берег от лестницы и дальше», – Ангелика тоже обратила внимание на примятость. «Фрау Рамзайер, давайте посмотрим сначала сами», – предложил Бремикер: «вызовем пять человек, чтобы прошли по берегу…» Он посмотрел на часы – было двенадцать тринадцать – «Вызовите из управления, думаю, что часа на два…» Ангелика возразила: «Франц, давайте сначала подытожим то, что мы здесь увидели, составим план действий…» Бремикер вспыхнул, но про себя признал правоту Рамзайер. «Где комиссар Грейнер?», – спросил он дежурившего полицейского. Тот включил рацию, поговорил недолго и доложил:. «Комиссар Грейнер приехал минут пятнадцать назад и сейчас разговаривает с секьюрити Форума. Его вызвать?» «Пускай закончит и подходит к нам. Спросите, сколько ему еще надо времени.» Сотрудник снова заговорил. «Еще полчаса, комиссар.» «Хорошо! Передайте, что ждем его здесь…»
Бремикер обратился к Ангелике: «Итак, что вы уже можете сказать, фрау советник?» Ангелика не успела ответить. К ним подошел криминалист: «Господа, сняли отпечатки отпечатки, все, которые нашли, на теле и вокруг. На теле только в районе головы. Больше ничего. Еще сняли, но очень размазанные, с кустов и ветки дерева. Обработаем уже в лаборатории, но гарантии получить что-то стоящее, мало…» «Почему с ветки?», – удивился Бремикер. Ангелика тут же объяснила, не дав сказать эксперту: «В кустах ветки растут низко и, чтобы выйти, надо отвести ветку в сторону. Хотя можно пройти и нагнувшись. Но вдруг повезет!?» Криминалист с улыбкой подтвердил, обращаясь к Бремикеру: «…Мы точно так же подумали…» «Видеосъемку закончили?», – уточнил еще Бремикер. «Да, сразу как только пришли, еще до работы экспертов…» «Тогда криминалистам можно ехать в лабораторию…», – Бремикер на ходу соображал, что можно тут еще придумать для экспертов.
«Думаю, что надо все-таки осмотреть ступеньки…», – раздался голос Рамзайер. Бремикер и криминалист посмотрели друг на друга, а потом на нее. «Медик определил, что смерть наступила раньше, чем тело оказалось в кустах…» Бремикер согласно кивнул. «Рана на виске говорит в пользу того, что потерпевшму нанесли смертельное ранение где-то в районе парка…» «Мы как раз для этого и хотим вызвать людей», – возразил Бремикер. «Комиссар,» – в присутствии коллег Ангелика всегда обращалась к нему официально – «давайте попытаемся восстановить путь, каким тело оказалось в кустах, хотя-бы на участке от аллеи или от этой лестницы…» Бремикер колебался, Рамзайер же продолжала: «Сотрудники, что осмотрели аллею, не обнаружили – пока еще – никаких повреждений растительности и никаких следов покрышек. Значит, вероятнее всего, тело внесли в кусты с берега. К тому же по аллее надо нести вдвоем, как минимум, и ломать кусты. Скорее всего, то, что тело привезли на машине, можно исключить. Комиссар Грейнер еще может что-то выяснить, но это маловероятно…»
Бремикер в глубине души отдавал должное логике фрау юстиц-советник и пока не находил доводов к возражению. «…Также можно практически исключить, что тело привезли и, тем более, принесли сюда раздетым. Думаю, что нам надо остановиться, как основной, версии убийства уже в этом районе. Потом потерпевшего, уже в бессознательном состоянии, дотащили до кустов, ударили еще раз снизу под нижнюю челюсть, затем раздели. Преступник, вероятнее всего, взял одежду, и все, что было на убитом, с собой и ушел…»
Бремикер еще не построил для себя более-менее цельной картины, так пусть хоть Рамзайер пока предлагает, решил он про себя. «Значит, надо перерывать все мусорные баки в округе километра и искать выброшенную одежду с пятнами крови?» «А что еще остается?», – сощурила Рамзайер и так уже казавшиеся узкими за стеклами очков голубые глаза. «Если бы еще знать, во что убитый был одет…» Бремикер обратился к молчавшему криминалисту: «Вы можете постараться определить приблизительно, что было на теле?» Тот с сомнением проговорил: «Ну разве что по анализу микрочастиц можем установить, из чего состояла одежда – убитого или другого… Но, какой фирмы и что было написано на футболке, к примеру…», – он улыбнулся: «Разве что, дело бы шло об убийстве какого-нибудь Promi…» Ангелика тоже усмехнулась: «Думаю, что нужды в таком уж кропотливом анализе не дойдет… Вы как думаете, коллега?» Бремикер насупился, его задевала безупречная логика Рамзайер.
Сам он слыл тугодумом и не обладал большим воображением в разработке версий, но сейчас он должен был пока согласиться со всеми выслушанными доводами фрау коллеги. И ограничился лишь тем, что сказал: «Надо дать ориентировку для патрулей, чтобы обратили внимание на всех, кто несет поношенную одежду» «Хотя, конечно, одежду могли пронести и в рюкзаке, тем более, вряд ли уже это был объемный узел. Лето же.», – с сомнением добавил Бремикер и распорядился, обратившись к полицейскому: «Пусть увозят тело…»
Ангелика согласно кивнула – новых следов лежавшее тело не давало, а без идентификации тела дело сдвинуться не могло. «А вы… Коллега, помогите нам, пока не придет комиссар Грейнер…», – Бремикер пригласил эксперта задержаться. «Кстати, где комиссар?», – спросил он нетерпеливо полицейского с рацией. Тот снова склонился ухом к рации: «Уже вышел, будет здесь через пять минут…»
Бремикер обратился к коллегам: «Сейчас мы еще и сами поищем, вдруг удастся найти что-то важное…» И все они направились по береговому уклону к кустам, перед которыми упаковывали в прорезиненный чехол вынесенное нагое тело…
…Всю ночь он пытался заснуть и, как только смежило глаза, в уши врывалась разудалая, витиеватая и постоянно повторяющаяся восточная мелодия… Под утро сон наконец овладел им, но раздавшийся откуда-то из подземелья резкий выкрик вырвал его из падения так, что после толчка в нижней части разом потяжелевшего тела – то ли бедер, то ли подошв – в глаза настойчиво стал проникать серый сумрак…
Еще мгновения, прищуриваясь и ощущая тянущую боль в веках, он лежал и пытался припомнить события сна, но ничего, кроме навязчивого набора все более разбегавшихся звуков, не заполняло его голову…
Наконец глаза привыкли к свету августовского утра, он полежал еще с минуту и толкнул плечи вверх…
Переходя из комнаты в комнату, он постепенно вспоминал, что вчера, в воскресенье закончился двухнедельный отпуск и наступало утро возвращения на работу. Настенные часы исчезли – все предметы, считавшиеся «излишествами», то есть то, что висело на стенах и стояло на полках, забрала с собой съехавшая во время отпуска жена. К излишествам были отнесены и часы, и теперь он снова стал привыкать, как и в течение долгих лет одинокой жизни в Германии, рассчитывать темп времени, лишь иногда подглядывая на экранчик доставшейся от дележки движимого имущества простенькой «Нокии».
Чувство времени возвратилось, будто и не исчезало, пока он продолжая двигаться из душа в комнату, где нагревался утюг, и обратно в ванную – чтобы закончить с умыванием…
Наклонив голову над раковиной и слыша звуки фыркающего чайника, купленного еще в последнем году 20-го века, и с тех пора сопровождавшего его с самого первого дня приезда в Штуттгарт, он уже перебирал в памяти события последних двух недель, которые, как ему чудилось, были лишь предвестниками каких-то неведомых и основательных изменений в его жизни…
Причиной беспокойства стал, как он был убежден, разговор с коллегой на второй день отпуска, которому он позвонил рано утром, чтобы отойти после многочасового ночного скандала с женой. Еще за неделю до его отпуска шеф разослал всему отделу приглашение на день рождения к себе домой – так и стояло: «Семья Асбрандт приглашает сердечно в свой семейный дом на торжество» (шеф отличался крайней серьезностью по отношению к себе, хотя и не чуждался ироничности в разговорах с подчиненными).
В итоге он никуда не пошел, прислав сообщение, в котором не особо даже утрудившись найти извиняюшийся тон, просто информировал о своем отсутствии. Определенных планов на отпуск не было, хотя и оживала время от времени мечта посмотреть на Рим.
Вместо «Вечного города» к ним с женой вдруг приехала старшая дочь жены, жившая отдельно от них вот уже несколько лет в Дрездене. Неожиданной стала просьба привезти с собой друга, то ли занимавшегося с ней когда фитнессом, то ли просто очередного «бойфренда».
Ему не хотелось присутствия совсем уже постороннего человека, к тому же немца. Периодические визиты дочерей жены не оставляли ничего, кроме ощущения совершенно потерянного времени и сил души, отданных равнодушным, пустым людям.
Но в этот раз жена чуть ли не ежеминутно ныла об одиночестве брошенной девочки, возможности наконец-то побыть с людьми и как-то отвлечься от бессмысленного прозябания в Дрездене. Он пытался не слышать причитаний, перебивал разговорами на другие темы, но упорство жены не истощалось, и он, чтобы закончилось беспрерывное нытье, махнул на все рукой…
Оставалось всего десять минут до поезда, Ему толком не удалось позавтракать – лишь выпить кофе, но в нем распространилось давно задвинутое вглубь, и все-равно неодолимое чувство бесконечной дороги, уходящей к горизонту синеватых гор, какое всегда его охватывало перед тем, как шагнуть в неизвестность и уже не оглядываться…
Будто повинуясь этому разлившемуся в нем ощущению сменившегося мира вокруг, ноги несли его легко к станции и он не чувствовал к себе никакого волнения…
В поезде он сел по привычке на левой стороне, чтобы смотреть на отсвеченные розовым склоны Таунуса и закрывавшееся постепенно с удалением поезда от Франкфурта лесистые склоны бастиона Альткенига.
В Вайльдорфе к своему большому облегчению он не повстречал ни одного из коллег, что не вынуждало в который раз поддерживать ни к чему не обязывавшую его беседу, но крайне важную для коллеги, о политике и очередном «неправильном» поведении России.
Он пошел в этот раз самой дальней, не хоженой им еще, дороге в обход туннеля, к кромке платформы к узкому проходу под насыпью и, пройдя его, очутился на дорожке, с обеих сторон обсаженной высокими, еще не осыпавшимися сакурами…
В это утро очень хотелось удлинить дорогу и оттянуть неизбежное…
Интуиция его не подвела – на совещании стали обсуждать планы до конца года, в том числе дежурство в Рождество, при этом его не упомянули среди тех, кто не был перегружен семейными и родственными обязанностями в эти бестолковые две недели между Рождеством и Drei Koenige.
По окончании совещания, увидев подходившего к нему шефа, он уже знал, что тот сообщит. Шеф дружелюбно пожал руку и спросил: «Haben Sie fünf Minuten Zeit?» Его ответ был готов будто давно: «Für Sie immer!» Шеф даже улыбнулся и в улыбке было больше искренности, чем обычно.
Никто внешне не обратил внимания на них двоих, лишь King Louis, грек из Англии, душа всех компаний, как всегда в галстуке и костюме – schick angezogen – коротко взглянул на него и чуть быстрее, чем было свойственно его плавным движениям, и чуть громче продолжил разговор по телефону…
Объявление о последних двух месяцах так называемого Kündigungsfrist продлилось не более двух минут. Шеф, сказав это, сидел, будто ожидая возражений. Но ничего не произошло – он, в нарушение устоявшейся традиции благодарить за предоставленную возможность оказать свои услуги, встал и вышел.
Шеф, чуть помешкав, вышел вслед и повернул в другую сторону, очевидно постаравшись справиться с удивлением… Луи, все еще заполнявший громкостью разговора помещение, совершенно повернулся лицом к окну, в то время как все другие на мгновение вскинули взгляды и, осмотрев его, продолжили занятия.
Собственно, уверенность и убежденность в новом поприще пришли к нему, как начали отстукивать эти два месяца. Точнее, решение он принял давно, когда решил высказать в одной из бесчисленных дискуссий в интернете свое мнение, для него лично явившееся итогом опыта в давней прошлой жизни…
Такую ненависть к себе со стороны людей, его совершенно не знавших и, в чем он не сомневался, не бывших в состоянии даже оценить его усилия по переходу из одной жизни в другую, он счел оскорблением его лично и всего того мира, который выдвинул его в свое время на передний край опасности…
Этот мир давно изменился, как он смутно ощущал, и жил по другим законам, выстраивая новые рубежи. Ему на этих новых рубежах, требовавших уже мягкого согласия и снисходительности к слабости, с его опытом непримиримости, места не оставалось.
Он занялся несвойственной ему по натуре кабинетной профессией, основывавшейся на усидчивости и внимательности к построенным искусственным реальностям. Но его постоянно обвевал холодок пустоты, подобно испарине от исчезнувшей опоры под судорожно болтавшимися ногами, когда только дикая боль в разрывавшихся пальцах и судороги в мышцах живота говорили, что он жив…
Опыт жизни в Сети, однако, доставлял и оптимизма – не все сдались новому и непонятному и остались еще верными прошлому с его немногими и ясными принципами и носителям этого старого.
Постепенно находились единомышленники – друг друга они угадывали по не забываемым даже с вершины многих лет сокращениям, мимолетным упоминаниям о давно исчезнувшем и, главное, по скупому, но распознаваемому оттенку уважения и некоторой сентиментальности, свойственной только потерявшим многих и многое и готовым к неизбежности потерь…
Приоткрывались особенности, которые ускользнули от него тогда, молодого и равнодушного к чужому, но которые только сейчас вдруг придали необычайную выпуклость той части исчезнувшего мира, что заполнял его и не был вытеснен, как оказалось по прошествии лет и эпох, никуда…
Оставшиеся недели до вступления в новую жизнь, в которой он, как все больше росла его уверенность, что станет наконец самим собой, посвятил подготовке – педантичной и основательной.
Во-первых, надо было обзавестись оружием – лучше всего привычным, во-вторых, тщательно разработать тактику, в-третьих, – он полагал, что с этим не надо спешить – найти сподвижников…
Но главное – найти первый объект (он усмехнулся от того, что привычно приобретал вроде бы утраченные навыки и привычки), но с этим тоже не виделось никаких серьезных проблем – он наметил одного, особенно «наглого» неисправимого собеседника в дискуссии на сайте germany.ru.
Сайт этот отличался наплывом самых разнообразных личностей, обосновавшихся в эмигрантском состоянии чуть ли не во всей Европе. Ежедневно открывались дискуссии по всем на свете проблемам, но касавшихся, в итоге, вековой и непреодолимой отсталости России от «всего цивилизованного мира». Практически каждое обсуждение сводилось к констатации все того же безнадежного отставания от цивилизации некоторых участников, выбранных для «загона».
Сначала он раздражался от непонимания, его сообщения, написанные с чувством, высмеивались и разбирались на составные части, как на уроках по разбору предложений. Он успел узнать о себе все – и свою «совковость» – это слово «совок» его всегда забавляло и никогда он не воспринимал его новое значение, отделенное от первоначального людьми, для которых русский язык был чужим внутренне.
Позже ему растолковали про его убогое владение немецким – поначалу он даже растерялся, пытался объяснить, но как-то раз, написав в ответном комментарии цитату из знакомых наизусть «Приключений Вернера Хольта». Получив в ответ презрительную оценку своего «ужасного немецкого», он развеселился и с тех пор участвовал в дискуссиях все реже и реже и лишь только из охоты позлить завсегдатаев сайта. И все это время тщательно присматривался и готовился…
На работе его не перегружали, он по-прежнему искал ошибки в программах на Коболе, написанных давным-давно, но оказавшихся ко всеобщему удивлению более работоспособными, чем выполненные на новейших и более изысканных языках программирования.
Задачи состояли в исправлении и некоторой адаптации, что не особенно утруждало голову, которая, как бы в фоновом режиме, напряженно трудилась над поставленными вне стен офиса целями.
Отношения с коллегами оставались такими же ровными и необязательными, только теперь он перестал ходить с ними на обед и обсуждать результаты игр с участием FSV Frankfurt. Сам он предпочитал «Боруссию Дортмунд», симпатии к которой у него неожиданно перешли от расположения к ее бывшему тренеру Матиасу Заммеру, рыжему, темпераментному и необузданному.
Он прекратил всякое обсуждение политики, на которое его даже и сейчас провоцировали коллеги. Как-то речь зашла про «агрессивное поведение» России по отношению к «демократической» Грузии, он не удержался от раздражительного ответа, что вызвало – происходило все в кафетерии – внезапное молчание за столом, а потом Луи (что его удивило больше всего) встал и покинул компанию. Штефан переключился на футбол, но он почувствовал, что его присутствие всех отягощало, и тоже ушел, сославшись на дипломатическую причину для дальнейшего отсутствия. Ему вяло кивнули и, как он заметил, с большим облегчением взялись обсуждать очередной проигрыш Франкфурта в воскресенье…
Луи каждый раз при встрече старался принять вид человека, занятого неотложным делом, чтобы иметь повод не приветствовать первым, в деловых разговорах оставаясь корректным и веселым. Впрочем, что было взять с грека, нашедшего свое личное счастье в Германии, и мало чем в этом, отличавшегося от любого другого эмигранта.
Загадку для него представляли бывшие русские или, как все чаще входило в моду, «русскоязычные». Большей ненависти к оставленной стране, к ее исчезнувшему миру (а для них, покинувших ее годы назад, прошлая их жизнь там навсегда оставалась в настоящем) не было ни у кого. Даже у бывших врагов ненависть перекипела и стала забытой частью жизни, которая, тем не менее, значимо однажды вмешалась в их нынешнее проживание.
Он продолжал исследовать свой «объект» и постепенно как бы чувствовал себя, жившим его жизнью, рассматривал привычки, пытался восстановить его прошлое существование и убеждался всякий раз в правильном выборе. Он узрел ясно его самоуверенность и понял, что она представляла отличную возможность встретиться с ее носителем лицом к лицу без особых подозрений.
Решение было принято спонтанно: он написал вызывающее по тону сообщение с обещанием встретить со всеми сопутствующими последствиями. Ответ, как он и ожидал, оказался однозначно предсказуемым – пользователь со странным псевдонимом «Аламо», что называется, «завелся» и назначил место встречи чуть ли не в ближайшие выходные, правда, в Берлине, после десяти вечера, около бассейна beim Sportforum Lichtenfeld.
Он сам в Берлине бывал в местах иных, чем в которых обитали русскоязычные эмигранты, Во всесильном Интернете он нашел бассейн и распечатал часть плана, на котором тот значился.
Потом он решил сначала просто приехать к назначенному месту, но не встречаться, разумеется, а издали потом проследить «объект» до его места проживания. В том, что место встречи было выбрано недалеко от дома, он даже не сомневался – он разобрался в сути многих «финансовых консультантов», просто «финансистов», «банкиров» и «бизнесменов» с миллионными счетами, престижными машинами и загородным домами.
Он встречался, еще будучи в Штуттгарте, с некоторыми эмигрантами, прикидываясь новичком на Западе (а про свою долгую жизнь в Штатах и Южной Америке он не распространялся, как и не выдавал владения приличным «американским» английским). И, как «новичок» бывал оглушен множеством «ценных» советов и «крутым» статусом собеседников. Стороной он узнавал – в других компаниях уже – любопытные сведения о статусных знакомых, о размере их пособий и нехитрых уловках по обману «этих немецких идиотов».
Сам он слышал многие такие эмигрантские истории за океаном и лишний раз убеждался в неизменности породы людей, меняющих страны в поисках несбывавшейся нигде мечты.
Сегодня был вторник и у него на подготовку оставалось безо всякой спешки три дня. Решено им было приехать к месту за час до встречи, но для пущей гарантии следовало побудить «объект» к непреклонной решимости прийти во что бы то ни стало. Он стал (внутренне становясь себе самому неприятным – в прошлой жизни считалось неприличным и непрофессиональным оскорблять противника, тем более умного и тоже готового на смертельный риск, но тут был случай именно выманивания «дичи», для чего пришлось прибегнуть к грубому методу) крайне развязным. Он усвоил пошлую и похабную лексику, употреблявшуюся при «выяснении отношений в Сети.
«Объект» его не подвел – назвал его «козлом», «запутинцем» (самым сильным оскорблением у этой публики считалось причастность к симпатиям к действовавшему президенту России) и снова пообещал отучить от «совковых привычек». Он усмехнулся про себя и окончательно составил план на выходные.
До Берлина шел, разумеется, ICE, но в срочных обстоятельствах пользуется этими поездами народу существенно меньше, чем прочим транспортом, и все случаи прямого проезда в Берлин из Франкфурта могли быть легко установлены. Другой вариант представлялся предпочтительнее – воспользоваться Wochenendeticket, но поездка растягивалась на несколько часов, причем возрастала вероятность попадания в камеры наблюдения тем выше, чем больше могло быть пересадок в пути.
Кроме того, главным оставалось исчезнуть как можно скорее из мест с потенциальным присмотром не только на обратном, но и на пути к цели. В принципе неплохая оставалась возможность выехать еще в пятницу вечером, разбив маршрут на несколько участков, покупая только один билет до конечного пункта, но дорога снова могла непредвиденно затянуться, а в любых серьезных случаях полиция сразу обращает внимание на массовые коммуникации, на которых налажен всеохватный контроль. Тогда его раскрытие оставалось лишь вопросом времени и педантичности поиска. В этом случае надо было исключить малейшую вероятность попадания в любые базы данных.
Опасно было ехать на машине, даже арендованной – на автобанах. Он знал это по проекту, на котором ему удалось участвовать, создания для Innenministerium централизованных баз учета автотранспорта – в том числе предусматривалась обработка баз изображений с видеокамер на трассах.
Цели обработки не разглашались, но включенный модуль запросов в суточных таблицах всех проходивших автомобилей по номерам, записываемых в отдельную закрытую таблицу, сказал о назначении всей системы больше, чем знакомство с ведомственными документами.
Несколько удивило его тогда легкомысленное (с точки зрения его опыта в другой жизни) отношение к гражданству разработчиков проекта. Хотя, как он уже неоднократно в этом убеждался, зачастую еле скрываемое отношение к иностранным участникам технического прогресса в ставшей для него уже близкой Германии, как к немного неполноценным, становилось причиной многих, не ставших достоянием публики, скандалов и утечек секретов.
Иными словами, общественный транспорт следовало избегать, если не оказывалось другого выбора. А выбор был – и в этом он оценил силу общества потребления – в использовании Mitfahrt, той изящной возможности доехать куда-угодно, оставаясь никому неизвестным, кроме пары попутчиков, которым либо не хватает либо просто жалко денег на более комфортабельные средства доставки. Достаточно зайти, даже не регистрируясь, на сайт любителей подсадки, договориться о встрече в удобном месте и доехать туда, куда нужно…
Он решил на следующий день, в среду, не заезжая домой, отправиться в город и окончательно разобраться, как, с кем и когда он поедет. Выйдет на сайт он из одного из многочисленных интернет-кафе, которых полным-полно в районе Hauptbahnhof, которые содержат турки, арабы и прочий многоголосый неясного происхождения люд, не сильно желавший встреч с полицией и занимавшийся достаточно мутным бизнесом. Особо надо было выбрать место без подключенной веб-камеры, поскольку, как он знал, эти камеры могли незаметно для пользователя даже самой безобидной порнографии включаться и сохранить то или иное изображение ничего не подозревавшего посетителя.
Чаще всего это делалось для гарантии самого заведения, но никто из держателей подобных кафе не станет возражать просьбам полиции вспомнить того или иного посетителя, особенно если сотрудничество с государством поспособствует продлению вида на жительство. У него имелось на примете крохотное заведеньице на несколько мест с убогой периферией, как раз напротив турецкой парикмахерской. Он там бывал уже несколько раз, и хозяин, афганец, должно быть его уже запомнил, во всяком случае, его очередной приход не станет подозрительным.
Следующим важным делом было оружие, но он предпочел не думать сейчас о нем, хотя, по долгосрочности намерений, он нуждался в нем прежде всего. Затруднительно крайне было планировать предстоящие акции, но по опыту прошлой жизни, который, как он сейчас это видел, в данных обстоятельствах более всего подходил для намеченного, выбор состоял в дополняющих одно другое ноже и пистолете.
Ножом он и прежде пользовался редко, только стальной заточкой-«двадцаткой» сантиметров в тридцать-сорок длины. И, конечно, «Стечкин» с глушителем, но для полной гарантии требовался еще и обычный, и по-хорошему полный цинк патронов. Проблема с пистолетом решалась небыстро, но пока терпела. Всего-то надо было найти людей, причастных к выводу из Германии бывших советских войск, они бы подсказали.
Единственное, что не терпело – это составление списка «объектов», из которых тот, к которому он собрался ехать в выходные, уже через три дня, рассматривался им как всего лишь учебный. На нем следовало отработать в новых, прежде неизвестных условиях, как на тренировке с обязательным последующим подробным разбором, важнейшие элементы всего своего плана…
Само устранение его мало заботило – как он успел уже понять в бытовых стычках с соседями – его навыки никуда не делись, их следовало лишь восстановить. Именно поэтому он, повинуясь скорее рефлексам и позывам застоявшегося тела, начал интенсивно тренироваться, ощущая радость от устававших после упражнений мышц. Сначала было тяжко и, приходя на работу, он чувствовал, как разрывается тело от мало-мальски резких движений.
Он через совсем короткое время удивился, насколько тело его помнит напряженную работу, выполненную им больше двадцати лет назад, и как возвращается сила и резкость в руки и ноги. Тренироваться он предпочитал на улице – то на балконе своей квартиры, то в рощице на берегу Нидды – но, к его неудовольствию, он не мог скрыть от других занимавшихся на открытом воздухе, специфичность своих тренировок и скоро почувствовал, как на него обращают внимание соседи.
Известность не волновала его до сегодняшнего дня, теперь же она становилась серьезной помехой, также требовавшей какого-то решения. Неприятность могла произойти от произошедшего месяца три назад конфликта вокруг помещения, как раз под его квартирой, на первом этаже, двери из которой открывались прямо на лужайку перед домом.
Помещение, как выяснилось вскоре после переезда их, тогда еще с женой, из Кельна, использовалось для празднеств и обширно заполнялось по выходным, в том числе и в святое для немцев – воскресенье-Ruhetag – для музыки и приготовления восточной пищи со специфическими запахами лука.
Начиналось все, как правило, в два часа дня. Кквартира наполнялась скрипящими и раздирающими звуками двигаемой мебели. Когда однажды стало нестерпимым, он отправился вниз под предостережения жены о терпимости и вежливости.
На стук приоткрылась дверь, и молодой, толстоватый турок с наглой уверенностью сообщил, что это их privatgemieteter Raum, за который они заплатили и могут делать все, что угодно.
Он сделал ошибку, поинтересовавшись, имеет ли для них значение, что наверху живут люди. Ответ прозвучал убедительно: «Wenn da oben Deutsche gewohnt hätten, dann hätten wir sie zu uns einladen können». Последовала вторая ошибка – он вспылил: «Ok, soll ich dann die Polizei anrufen, oder?»
Ему все-таки не хватало навыка в ссорах на немецком. Из-за плеча его собеседника уже выглядывало несколько голов и одна произнесла «А…Рюсськи…» Все захохотали и дверь закрылась…
Он в некотором раздумье постоял и отправился наверх к себе. Жена до крайности возбудилась, пошла пятнами: «Ты ничего не сказал им лишнего? Это же турецкое быдло, на них жаловаться бесполезно…»
Внизу веселье пошло громче и скоро пол, казалось, стал двигаться от громкого однообразного ритма. Громче стали и голоса – из-под пола и снаружи, перед домом. Он вышел на балкон – на лужайке собралось несколько групп – парни, мужчины, женщины, все громко – по-турецки, по-немецки – переговаривались, курили…
Увидев его, снизу стали весело кричать. Лужайка заполнялась людьми, другие выглядывали из-под низа балкона, ржали весело. Он не уходил – наконец вышел и тот, кто встретил его в дверях, тоже оглядел его с ухмылкой.
Он снова вошел в комнату, взял фотоаппарат и вышел на балкон – тот все еще стоял, курил и громко разговаривал в группе парней. В нем легко заколотился, начался тот самый лихорадочный внутренний озноб, который всегда его сопровождал при начале операций.
Сейчас для него начиналась очередная «работа», казалось отставленная уже навсегда – он неторопливо навел фотоаппарат на группку людей и щелкнул. Внизу резко подняли головы и раздались угрожающие крики: «Эй. Рюсськи…»
На балкон залетел окурок. Жена выскочила на балкон, стала перекрикиваться. Захлопали открывавшиеся двери внизу, затем раздались уже визгливые женские крики… Визг жены перекрыл все: «ich ruf die Polizei…» Она всегда забывала отделяемую приставку при возбуждении…
Музыка внизу становилась все громче, перебивая разговор в квартире и заглушая телевизор. Жена то кричала ему: «Зачем ты вообще пошел к ним!?», то выскакивала на балкон, что-то там неслышное в гуле пыталась крикнуть, потом снова упрекала его: «Кто тебя просил с этим быдлом разговаривать!?»
Он ничего не отвечая, включил компьютер и скопировал фотографию с камеры – получилось не очень четко, но того самого, что был в дверях, удавалось распознать. Затем он вырезал на экране только интересовавшее его фрагмент с лицом и распечатал его. Удалил фотографии в фотокамере и удалил их с компьютера, как бы для себе самому объясняя, что при необходимости их можно восстановить. Музыка тем временем барабанила по полу и стенам…
Все заканчивается однажды, так закончилась в тот вечер, скорее ночью, и веселье, ставшее для него спусковым крючком возврата к прежнему, которое он стремился забыть. Внизу раздавался скрип, двери под балконом хлопали, перед домом громко и разноголосо шумели мужские и женские голоса. Он вышел снова на балкон, и снова раздался ливень выкриков и угроз, на которые он никак не реагировал.
Он искал лишь того, чью фотографию недавно сделал, и разыскал – турок угрожающе приглашал его к себе, в окружении приятелей, тоже недобро посматривавших наверх. Он не стал ничего отвечать, лишь заметил, в какую сторону направилась компания – к соседнему высотному…
Бабы еще долго не расходились, кудахтали, показывали вверх неприличные жесты, но вскоре разошлись и они… Отзвуки криков медленно растворялись в загустевшей мгле. Над домом распространилась, как после отрокотавшего камнепада, неустойчивая тишина звездной ночи…
Он вспомнил про валявшиеся по дороге в Беркерсхайм бетонные панели с торчавшей арматурой. Не откладывая, взял ножовку, бывшую среди прочих инструментов, спустился, неся рюкзак со спрятанной пилой, и быстро нашел эти плиты. Они были сложены в стороне от дороги, изрядно уже заросли и не были видны прохожему.
Вылезавшие из бетона прутья оказались как раз нужного размеры – двадцатка и подходящей длины. Противный звук пилы, казалось, распугивал все живое, к счастью, никто за этот час не помешал ему, а когда проезжал велосипедист, что было слышно издалека, он замирал за кустами. Наконец нужный кусок был отпилен. Он немного прошелся под темневшим уже быстро августовским небом и сосредоточенным вернулся к себе. К сожалению, дом были слишком проницаемым, звуки скрежетавшего о ребристую поверхность напильника нестерпимо отражались от поверхностей стен и о затачивании прута ночью не могло быть и речи. Теперь встала проблема, совершенно им непредвиденная – где заточить, чтобы не привлечь к себе внимания!? Впрочем, он тут же вспомнил обилие предложений по оказанию услуг, заполнявших добрую половину любого эмигрантского издания, будь то газета, глянцевый журнал или ставший более привычным сайт в интернете. Дома у него лежала целая кипа, складываемых журналов, в которых появлялись статьи, написанные женой, видно у издательств оставалась проблема со сбытом и они щедро высылали ей десяток экземпляров. Он пролистал первый вытащенный наугад из кучи журнал, нашел рубрику «Предлагаю услуги…» Попутно заметил объявления программистов, готовых установить интернет и провести любые настройки сети, подумал, что такие наверняка могут пригодиться… Вот и то, что искал: «Выполню качественно, быстро и недорого любые механические работы…«…Ага – «…звонить в любое время.» – посмотрел привычно на стену, где еще недавно висели часы, затем на мобильник – еще только десять восемнадцать – набрал номер. Ответили практически сразу, со второго гудка. Договорились, что всего за двадцать евро ему обточат болванку прута и даже смогут привезти ее на дом. От этой услуги он отказался, сошлись на том, что через час – а мастерская находилась в Борнхайме, недалеко от Заальбургерштрассе (он хорошо знал эти полюбившиеся ему места, недавно исходил их вдоль и поперек, рассчитывая со временем перебраться поближе к Остендепарку или на Панорамабад, с которого открывался вид на котловину Зеккенхайма) – он привезет заготовку и еще через час-полтора заберет ее. Он не хотел затягивать, тем более, что завтра был намечен визит в привокзальное интернет-кафе и требовалось уже точно определиться с маршрутом.
Зазвонил мобильник – он только взглянул на цифры номера и не стал отвечать – звонила жена, а с ней ему хотелось разговаривать меньше всего. Впрочем, все незавершенные отношения следовало для меньших хлопот, ввиду предстоявших ему дел, отрегулировать так, чтобы не возникло нежелательных сложностей, да и просто нужно избегать людей, которым известно слишком многое про него. Он никогда не рассказывал, даже его нынешней, непонятно как случившейся жене, ничего о своей жизни до Германии – не хотелось, во-первых, во-вторых, он всегда чувствовал инстинктивно угрозу от того, что раскроет постороннему свою душу.
Он давно заперся ото всех и рассматривал себя, как выполнявшую некоторые ограниченные функции машину, к которой обращались лишь, поскольку не могли найти ближе и дешевле чего-то подобного. Точно так же интуитивно он ощущал, что надобности в его используемых функциях отпадут – что и произошло – и он вынужден станет использовать силу, оставленную когда-то в резерве. Ему всегда было легче, когда он знал, что им руководят и для него всегда найдется задача, которую в состоянии мог выполнить только он, и он чувствовал свою неизношенность и скрытую, но, к сожалению, оказавшуюся ненужной, мощь… Тогда он сам поставил себе задачу, которую, как он был уверен, поставили бы ему и тогда, когда он был молод, быстр как молния, и не давал сбоев…
Рокотаев, вице-консул в Генконсульстве во Франкфурте, отсутствующим взором поглядывал время от времени вокруг, когда надо было повернуть руль налево или направо или придавить педаль. Он ехал бездумно по вечернему августовскому Франкфурту и неожиданно для себя очутился на Зайланеранлаге, за которой высилась башня Боккенхаймерварте. Ему не хотелось совершенно возвращаться домой и он понял, что не сможет долго управлять машиной – до того отсутствовала в голове малейшая собранность – он съехал на обочину Боккенхаймерландштрассе на большую парковку у старого кирпичного здания брошенной фабрики, используемого для театральных постановок, и остановился. Некоторое время он сидел, решившись, выбрался наружу, энергично захлопнул дверцу и двинулся, даже не обернувшись на оставленную машину…
Рокотаев размышляя, что предпринять, посмотрел на часы – уже было восемь вечера, гораздо светлее, чем на юге, к которому он привык за много лет – и просто перешел трамвайные пути и свернул на Лейпцигерштрассе. Он любил эту уютную, узкую улочку, заполненную разноязыким народом, большими и дешевыми супермаркетами и китайскими крохотными забегаловками на двух человек. Запахи азиатской кухни защекотали в носу, Рокотаев поколебался, но решительно двинулся дальше по улице и скоро очутился на Гиннхаймерландштрассе.
Он не очень хорошо знал эту часть города, точнее, он не исходил ее еще своими ногами, отсекая привычно время и дистанцию между поворотами улиц. И сейчас он, просто чтобы отвлечься, пошагал своим ритмичным, немного пружинистым шагом, не ставшим ни на чуточку менее упругим после оставленных позади лет. Он шел и чувствовал в себе радость от упругой походки, отмахивавшей привычно левой руки, от своей прямой спины… И постепенно, с каждой сотней отмеренных шагов, делалась меньшей забота и улетала охватившая его грусть…
Сегодня утром он представлялся новому Генеральному. Прежний молодой, перспективный, с аристократическим налетом, еле заметно, как дипломат, демонстрирующий превосходство потомственной касты, устроил в середине июня торжественный прием по случаю повышения в замминистры и, соответственно, убытия в славную столицу Москву. Как водится, присутствовали все консулы и высшие городские чины. Правда, эта баба-бургомистерша, Петра, сказалась занятой выборами и вместо себя прислала шефа протокола, педантичного занудного мужика, который почему-то именно его, Рокотаева, никогда не замечал. Рокотаев припомнил ему уже после отъезда Липатова, когда он стал по рангу исполняющим обязанности консула и со злорадством прислал шефу протокола «бургомистрихи» (иначе он про себя ее не называл) приглашение на прием в связи с провозглашением независимости Южной Осетии.
Два года назад лично его, Рокотаева, Генеральный подставил под сбор заявлений от консулов, чинов городской администрации, прочих шарлатанов, возомнивших себя вдруг политическими деятелями. Дипломаты, как и подобало профессионалам, вырахались неопределенно вежливо, политиканы, как правило, не стеснялись, так что пришлось один раз вызвать Валеру, которого он знал с Бейрута и всюду брал с собой после этого, чтобы вывести охамевшего бюргера.
Валера, при всей его слегка простоватой внешности, кривоносый и не похожий на «качков», обыкновенно сопровождавших «западников», внешне очень доброжелательно, завернул руку «политику» и вывел его через служебный вход. Валера все понимал с полуслова и никогда не давал никакого повода для малейшего скандала. Особенно забавно было, что скандала тогда ждали и перед главным входом в консульство сторожила толпа всяких типов с камерами…
Но шеф протокола оказался противнее всех – после произнесенной им ничего не выражавшим голосом ноты, Рокотаев покраснел, еле сдержал себя, чтобы поблагодарить и в ответ только и смог ядовито заверить, что такое важное сообщение он передаст не иначе как президенту страны. Они оба тут же улыбнулись друг другу, как противники, оценившие силу и профессионализм друг друга. Но с того момента Рокотаев всячески показывал этому типу с усами, как он его не замечает.
Помимо протокольных мероприятий, на которых он откровенно изводился от бессмысленнейшей траты времени, ему вменялось, в гораздо меньших масштабах, чем прежде, руководство агентурой и составление рутинных информационных отчетов. Он знал, что эти отчеты никто не читал, агентуру, как таковую, особенно после того, как президентом стал «их» человек, по слухам, влюбленный в Германию, свернули, и Рокотаев маялся от бессилия, чувствую свою полную ненужность и от бессилия же понять, какие же настроения сейчас у власти в родной державе.
А тенденции его откровенно удручали и бесили, особенно раздражала так называемая элита, уютно устроившаяся в Европе, куда он получил право на выезд и работу, хоть и важную для нормального государства, но совершенно не оцененную. И видя, какие дела проворачивали молодые, холеные люди, для которых он, со всей своей силой, знаниями, опытом, оплаченными кровью и потерями, был ничего не значившим «кадром», которого по непредсказуемой прихоти могли в ту же секунду выкинуть в отвал, он замыкался от яростной тоски.
Те труды, которые положил он, тысячи, таких как он, бескорыстных, живших исключительно долгом, оказались изящно обращены теми, кто оказался наверху, в громадное благосостояние, а он, руки которого держали в свое время сильнейшие рычаги для устройства своей личной судьбы, так глупо, как ныне считалось, не воспользовался тем, что само шло в руки… И вот теперь хваткая, правда только в том, что касалось лично ее, молодежь и те, бывшие бесцветные комсомольские начальники, они были власть. А он – никто! И Валера тоже, чем только не испытанный, мог рассчитывать лишь на медальку по выслуге и вшивую пенсию, на которую даже не купить проржавевшие «Жигули»…
Но самым сильным образом Рокотаев был уязвлен, когда узнал, что его кандидатура даже и не рассматривалась, и Генконсулом Российской Федерации в сравнительно недавно открытом консульстве во Франкфурте станет пересидевший в Восточном Берлине, в посольстве, какой-то начальник консульского отдела. Ведь в те, советские, времена, было известно, что в дипмиссии в соцлагерь именно что ссылали самых бесперспективных и, в итоге, один из этих все-таки обошел его, Рокотаева, полковника, работавшего в Афганистане, под дипломатическим и безо всякого прикрытия от Ливана, до Южной Африки (а кто сейчас даже и вспомнит «тихую» войну в Анголе!?), в Южной Америке.
Тогда он не жалел себя, совершенно упустив из виду, что необходимо было подстраховаться на будущее, найти покровителей, чтобы поддержали, прикрыли, двинули… Но он был молод и, будучи аккредитован в многочисленных миссиях рухнувшей великой страны, выбирал людей таких как он, готовых идти на риск, не любивших отчетов. Но оказалось, что искусство составления нужных и правильных бумаг давало самый верный шанс выйти наверх.
Он подозревал, никогда не доверяя полностью, хоть это и был один из «них», и президента в ловкости, гибкости, временами завидуя, что сам был обделен такими талантами, Президент сам прошел в свое время тяжелый путь (хоть и не такой, как Рокотаев) наверх и он осознавал интуитивно, насколько тому невыносимо пребывать на самом верху, не будучи прикрытым людьми, которым доверяешь спину…
На представлении новый Генеральный вяло пожал руку Рокотаеву, совсем не поинтересовался, что запланировано на ближайший месяц и даже, что не позволяли себе даже совсем молодые, но хотя бы получившие МИМОшное образование, дипломаты, не пригласил никого в гости по случаю назначения. Прибывший двумя месяцами раньше него молодой, тоже кавказец (с раздражением отметил Рокотаев), секретарь, (ну прямо талантливый юноша «из самой Махачкалы») принимал до назанчения нового Генерального дела – («вот теперь оба споются») – и раздражал Рокотаева своими лакированными остроносыми, по моде турок, туфлями.
По иерархии Рокотаев, подчиняясь консулу, имел своих начальников, но за последние годы он стал осторожнее и выяснил вовремя, что новый Генеральный сам имел в те еще времена отношения к Комитету и свое повышение – это после двадцати-то лет в Гэдээре! – явно получил неспроста. А поэтому искать заступничества у своих не имело смысла, да и сами его заступники очень уж непрочно сидели на своих местах и, судя по ветрам перемен, дувшим наверху, благодарили еще пока судьбу, удержавшую их там…
Рокотаев искал выход в тоске, и ничего его не успокаивало лучше, чем бодрая прогулка, во время которой чаще всего и приходило нужное решение… Он уже шел, даже и не поняв, как он там очутился, по мосту над «пятеркой» – автобаном, сообщавшим Франкфурт с Оберурзелем.
Слева висела освещенная заходившим тусклым солнцем, громада, поросшей лесом, горы. А под ней, в далекой котловине угадывались группы светлых строений. Вид засыпавшей долины умиротворил Рокотаева и он отмерял шаги, все так же энергично отмахивая левой рукой, вдоль стены старого кладбища, под виадуком и очутился в совсем малознакомом Альт-Эшерсхайме. Миновав его, вышел к уже более исхоженному Эшерсхайму. Тут он постоял и вдруг решил сесть на трамвай, первый попавшийся из S1, S2 или S3… Сразу же подкатил, изогнувшись справа дугой S3…
Рокотаев сидел слева у окна, смотревшего в черную улицу, прочерчиваемую вереницей желтоватых огней…
Трамвай трогался, двери начали с шипением сдвигаться, как вдруг Рокотаев вскочил и в мгновении ока очутился снаружи. Подчиняясь неизвестному, он бодрым шагом направился к предыдущей остановке…
И, только увидев стоявшего в ожидании на противоположной стороне путей, человека, Рокотаев понял, что заставило его прийти сюда… Одновременно сработала привычка отрыва от наблюдения – оно могло вестись, в соответствии с его статусом, минимум с двух мест, скорее всего из этой запарковавшейся легковушки, потрепанного «фольксвагена» неприметного зеленого цвета, и подстраховывал, очевидно кто-то на улице. Рокотаев с ленцой приблизился к остановке, остановившись метрах в четырех от человека. Трамвая ждать долго не пришлось, Рокотаев не спеша пристроился к мужчине среднего роста, легко взбежавшему в вагон, и помедлив и пропустив женщину, тоже вошел в салон…
Устроившись позади и справа, Рокотаев по привычке изредка бросал взгляд на мужчину и с каждым разом узнавал того. Он выглядел моложе Рокотаева, хотя и был с ним одних лет, подтянут и сильно тронут сединой. В движениях незнакомца, становившегося все более знакомым, угадывались энергичность и скрытая сила. Рокотаев перешел к передней двери, внезапно остановился перед схемой маршрута, наклеенной над окном, согнул голову, всматриваясь в окно, будто не узнавая окрестности. Повернулся было к выходу, но опять снова всмотрелся в темень за стеклом окна и, извинившись, обратился к мужчине: «Entschuldigung? Können Sie mir helfen? Ich kann mich gar nicht zurechtfinden…» Мужчина бегло посмотрел на Рокотаева, тоже всмотрелся в темноту за окном и с паузой ответил: «Das ist schon nicht zu weit von Haupwache. Wo brauchen Sie eigentlich hin?» Акцент звучал чуть по-французски, с характерным легким, повышением тона в конце фразы. В глазах его Рокотаев углядел на миг вспыхнувшую искорку, как при узнавании человека, которого уже забыли и вспоминать…
Впрочем, это могло и показаться, но Рокотаев за долгие годы привык доверять инстинктам скорее, чем размышлению, особенно когда нужно было спонтанно определиться, какое принять решение. И тут он ни на миг не усомнился, что знает этого человека и работал вместе с ним. Рокотаев с виноватой улыбкой поблагодарил: «Ohne Sie wäre ich schon Gott weiss wo… Schönen Abend noch!» Еще раз улыбнулся и не спеша вышел.
На подземной платформе он еще раз улыбнулся через стекло недавнему собеседнику, тот еле улыбнулся в ответ и отвернулся. Поезд, набрав скорость, проехал мимо и скрылся в туннеле…
Рокотаев шел и уже будто проматывал перед собой все события, в которых ему довелось участвовать с этим, говорившим ныне на свободном немецком с едва различимым французским акцентом поседевшим мужчиной, с чуть кривоватым носом и изуродованным правым указательным пальцем…
Он тут же назвал себе и его имя и фамилию, которые, конечно, могли уже поменяться. Ясно ощутил он и его спину, к которой он тогда прижался, когда его, Рокотаева, подвернувшего стопу во время сумасшедшего бега вниз по склону с перевала, выносили, время от времени осторожно снимая, чтобы отогнать наседавших «духов»…
Увидел он и, совершенно как наяву, глубокое звездное небо над горами, ощутил озноб от изнывающего холода в неизвестном, глубоком каньоне и свое постоянное забытье от выматывавшего бесконечного спуска…
…После того, неудачного, рейда Рокотаева отозвали в Москву, По предоставлении рапортов о командировке, он был повышен до долгожданного майора и послан в Анголу, в Ливан. В Бейруте его привлекли к разработке операции по освобождению двух бедолаг гражданских специалистов из Союза, похищенных, как это практиковалось на «дружественном» Востоке «на всякий случай» – для выбивания денег из «неверных»…
Но в этот раз братья по борьбе просчитались, было принято решение зарвавшихся палестинских «соратников по борьбе» поставить на место и с этой целью собрана группа из всевозможных специалистов. Так Рокотаев познакомился с Валерой, простоватым на вид прапорщиком из пограничников, но видно непростым, потому что на «встречу», окончившейся посланными, говорили, самому Арафату, двумя головами его подручных, все-таки ходили люди специфические…
Рокотаев добился зачисления Валеры в свою группу «техпомощи», как их называли в Комитете, всегда его возил с собой, и ныне они оба приземлились во Франкфурте. Спокойная служба Валеру совсем не тяготила, он всегда оставался тем же простоватым прапорщиком (офицерского звания ему так и не дали, но Валера не расстраивался), совершенно не изменился, оставался таким же суховатым и быстрым, несмотря на многочасовое просиживание в комнате охраны.
Особых обязанностей, кроме, разумеется, обеспечения охраны консульства и лично его, Рокотаева, Валере не нашлось, и он ежедневно осваивал миссию агента Бласковица на стареньком компьютере и описывал, подшучивая над своей нерасторопностью, перипетии борьбы с фашистами в мрачных коридорах Wolfschanze.
Но сама служение Рокотаева обесценилось с того памятного всем мига водружения на танке и вслед за тем в верховной власти громадного алкоголика с трубным ревом, хотя он и занял свое выстраданное место в иерархии, не самое достойное его, но и не самое последнее…
Начались перемены, от которых начальство впадало в полную прострацию, а его непосредственный шеф просто запирался после очередного перетряхивания Службы в кабинете до ночи. Злые языки шептали, что ночи напролет…
На совещаниях, в те немногие паузы между перетрясками, шеф бодро начинал летучку со вступления: «Надо быть во всеоружии!» Судорожные перемены неустанно перемалывали всех и вскоре подвергся тотальному сокращению отдел специальных операций.
Новые и молодые, начитанные советники в дорогих костюмах сочли, что наступили всеобщий мир и разоружение. Верховный алкоголик не дал себя долго уговаривать и однажды утром всех, кто пережил утряски, представили новому начальнику – благообразному интеллигентному мужчине с аккуратной бородкой и вежливыми манерами.
«ПрошуВас» – прозвище впечаталось в его лоб после первой же встречи – разъяснил новую политику: теперь все должно быть гласным, должна соблюдаться честность с партнерами и никаких секретов от них и, не дай боже, каких-то слежек и подслушиваний.
Приятель Рокотаева, с кем они на некоторое время пересеклись в Анголе, после инструктажа быстро написал что-то на чистом листе бумаги, резко встал, хлопнул ладонью по листу, бросил, глядя перед собой и ни разу не посмотрев на ухоженную с изящной проседью бородку, два слова: «Прошу Вас!» и вышел из кабинета…
Некоторое время стояла тишина. Зазвучал приятный, слегка картавый голос: «Итак, господа, все вы в курсе. Прошу Вас, выскажите свои замечания.»
Снова повисла гнетущая тишина. Воронский, генерал, в далекую бытность курировавший деятельность Комитета в Юго-Восточной Азии, ходивший не раз по «тропе Хо-Ши-Мина» по диверсионным делам в Южный Вьетнам, отозвался: «Документ очень важный… Товарищ. Генерал!?…надо еще раз рассмотреть и представить замечания…»
Новый начальник сощурил глаза, бородка его дернулась: «Прошу Вас выслушать. Хотел бы довести до общего сведения, что с этих пор фигурирует обращение «господа и господин». Это если в единственном числе…»
Тут он внимательно посмотрел на Воронского. Тот внезапно встал во весь громадный рост, с шумом отодвинув стул: «Слушаюсь, господин генерал…!?» «Я не генерал, а поставленный народно избранным президентом директор государственной службы безопасности. Впрочем, не надо так вставать. Прошу Вас.» Воронский сел, так же шумно придвинув стул.
Снова повисла пауза… «Тов…Господа, я согласен с мнением…э. – э…вот господина, что только что выступал, что документ надо проработать по подразделениям и расписаться в согласии с новыми правилами…» Опять тишина. Рокотаев воровато огляделся вокруг, не поднимая лица – все сидели так же, с опущенными лицами, углубившись в чтение…
Дверь кабинета отворилась, вошел один из этих, похожих как близнецы, молодых людей с манерами фарцовщика. Он не обращая ни на кого внимания, обогнул стол, подошел к новому шефу и зашептал ему в ухо…
«Совещание, господа, считаю закрытым… Я извещу вас в случае надобности, когда надо будет решить тот или иной вопрос. Прошу Вас». Все встали как один и в беспорядке вышли толпой из кабинета.
В приемной – откуда только успела взяться!? – молоденькая секретарша, с таким же выражением лица, что и на молодом человеке, пробежав глазами по ним, как будто пересчитывая, встала и закрыла массивную дверь. Села за свой столик: «Господа, пожалуйста, не задерживайтесь, у директора совещание, он вызовет вас, когда вы понадобитесь…»
Воронский недобро посмотрел на девицу, покачал головой и двинулся к выходу, зажав папку между пальцами громадной руки и хлопая ею себе по бедру. За ним протиснулся и Рокотаев.
В коридоре Воронский обратил к нему ставшее внезапно красным лицо, сузив хищно глаза: «Бл. Дожили до господ…»И потопал прочь…
Еще противнее наступили времена с появлением в кабинете главы МИДа небольшого человечка с немного навыкате глазами, чуть толстоватым носом, ознаменовавшего полную дружбу с навсегда оставшимся для Рокотоаева и остальных его соратников по разваливавшейся службе «вероятным противником».
Человечек взял громадную власть над алкоголиком, становившемся уже недоступным ни для кого, кроме каких-то непонятных дельцов, и, как подозревал Рокотаев, озвучивал принятые при очередной пьянке в сауне решения…
Доходило, как доносилось от приятелей, уже просто до вызова по домашнему телефону к дочке «самого» и получения инструкций – о соблюдении каких-то элементарных процедур с подписями и печатями уже речь и не шла – от не думавшей даже изобразить подобие приветствия бабы, иногда чуть ли не в ночной рубашке…
Частенько рядом ошивался Осиновский, вилял спиной, подкладывал бумаги, подсказывал елейным голосом. Некоторые, слишком осторожные, просили письменных распоряжений. «Людка» лениво махала рукой, мол, и так все ясно.
Ничего не оставалось делать, если хотелось обеспечить старость, как поворачиваться кругом и идти, проклиная все на свете… Осиновский как собака чуял колебания воздуха, шелковым голосом шептал «Людке», что сейчас разъяснит все в прихожей и тотчас же прилетит…
В приемной звучали иные слова и совсем по-другому: «Ты, му. к, заткни еб. о и выполняй… Иначе закопаю тебя… Пшел вон…» Служивые скрежетали зубами, шипели, что пристрелили бы падлу… Но выполняли и рапортовали…
В связи с провозлашенной «дружбой» приходилось сдавать – по приказу! – все годами и кровью наработанные результаты. Места, освоенные славянами, заполнились другими бледнолицыми, быстро и споро инвентаризовавшими огромное хозяйство бывшей державы.
А держава веселилась, радовались в телевизионных шоу, повылазивших отовсюду на всех каналах, которых тоже стало много, «как у людей». Держава веселилась, когда ее начали наводнять невиданные с той еще Войны новые беженцы, рассказывавшие об ограблениях, убийствах. Этих беженцев, естественно, никто не ждал, их отнесли к тем, кто «не умел жить» и «не вписался в прогресс».
Снова по улицам и расплодившимся «барахолкам», называемым рынками, стали бродить беспризорные дети… Сели на улицах, в метро, и, конечно же, на рынках инвалиды…
Все вернулось вспять, будто вычеркнуты из жизни стали все годы беспримерных жертв. Ненужными вдруг стали все, кто что-то умел делать, кроме денег, те, кто рисковал, воевал…
Рокотаеву стало снова тошно от этих воспоминаний, затопивших его со странной встречей с прошлым через два десятка лет. Он смутно сознавал, что должен предпринять что-то, что, по-крайней, мере успокоит его. Сегодняшняя короткая встреча столкнула его с места, как начинают разбегаться от неосторожного удара ледорубом неуловимым змеями трещины на, казалось до того, заснувшем на века монолите ледника…
…Осмотр спуска к реке по каменной лестнице ничего не дал. На мокрых, то ли от утренней влаги, то ли будто облитых (Бремикер подумал о старике с собакой) ступеньках оставили лишь грязь ботинки сотрудников полиции. Для детального осмотра нужно было время и еще несколько человек. Бремикер решил пока их не вызывать до прихода Грейнера.
Отпустив криминалистов, они оба с Ангеликой стали внимательно просматривать весь склон от ступенек до кустов и обнаружили вдавленную полосу на траве, очень похожий на след от волочения чего-то тяжелого.
На подстриженной траве примятые участки скорее угадывались, и опять Бремикер представил себе совершенно явно бегавшую собаку. Та же мысль, очевидно, пришла и Рамзайер. «Собака истоптала весь склон…».
Ангелика присела, не дойдя метра до кустов. Бремикер сам в то же мгновение увидел лунку, размером с салфетку Tempotuch, как словно чуть выбили из-под травы коротким ударом землю. «Выглядит так, будто задело носком…» «Почему носком, фрау Рамзайер?» «Трава взбита немного, так можно только задеть носком. Если бы обувь снялась с ноги, то зачерпнула бы больше земли и след был бы, как от вспаханного. Тело тащили, полагаю, лицом вниз, около кустов слегка приподняли, под мышки, и носок прочертил по траве.» «Значит!?» «Убитый носил, скорее всего, остроносую обувь».
Бремикер присел рядом, потрогал ямку рукой. «Господа…» – донеслось до них. Они встали и обернулись – Грейнер стоял на ступеньках рядом с полицеским оцепленинм. Бремикер крикнул: «Комиссар, мы сейчас подойдем…» и повернулся к Рамзайер: «Я думаю, что все-таки надо вызвать людей. Пусть посмотрят еще раз внимательно весь склон, но я не уверен, что даже, если и найдут, это даст нам что-нибудь.» Ангелика не стала возражать, и они оба вернулись, еще раз пройдя вдоль следа, к лестнице…
«Что у вас получилось, комиссар?», – начал Бремикер, как только они поднялись к верхней площадке. «Я, как было распределено, опросил охрану Форума. О том, что они видели, начиная с девяти, примерно, вечера. Вчера было воскресенье, и, по нашим святым немецким традициям, у нас отдыхают. Но от семи до половины десятого плавали в бассейне. Дежурный тренер, что был вчера, выйдет лишь завтра, но я записал его Handy и адрес. Списко занимавшихся – это двадцать восемь человек – они нам дадут лишь после официального уведомления…» Грейнер выждал паузу.
Бремикер решил выслушать Грейнера до конца и молчал. Он сейчас не мог еще ничего решить до составления рапорта и официального формирования Mordkomission, в которою он очень хотел заполучить Рамзайер. Обычно, руководство понимало ценность потраченного на утверждения и согласования времени и задним числом утверждало состав такого рода комиссий, включая тех, кто выезжал на предварительный осмотр. Ангелика, будучи сама из Юстицамт была в курсе этих тонкостей, заметив как про решенное: «Я сейчас по телефону договорюсь о разрешении» и отошла в сторону, достав из нагрудного кармана штатной зеленоватой жилетки мобильник. Бремикер кивнул: «Продолжайте, коллега.» «Тогда пройдем по списку, как получим.» «Что сказали в охране?» «Один человек у них стоял на выходе от шести до десяти вечера, это метрах в пятидесяти от входной калитки, на ступеньках. Никакого подозрительного движения отмечено не было. Так, по-крайней мере, сообщили в офисе дежурного. Опять же, после распоряжения, можно будет ознакомиться детально с сообщением наружных постов охраны.» «У Форума своя охрана или нанятая?» «Контракт с Meinhardt Sicherung GeFa. Работает десять человек на объекте, из них сидят в офисе двое и двое на пульте обзора с видеокамер, остальные шесть обходят Форум по периметру.»
«Всего десять человек?», – удивился Бремикер: «На такое здание!?» незаметно присоедивнившаяся к ним Ангелика, сказала: «Все в порядке, через час будет у нас Verordnung, так что можно работать.» Грейнер и Бремикер одновременно вздохнули, и Ангелика не удержалась от шпильки: «Господин Бремикер, Вам предоставляется случай командовать мною.» «Комиссар Грейнер, нам придется теперь действовать как машинам», – шутливо оправдался Бремикер, Грейнер, улыбаясь, продолжил: «Итак, когда мы теперь официальные лица, разрешите и докладывать совершенно официально.» «Я пропустила что-то существенное?», – снова включилась в разговор Ангелика, обратившись к Грейнеру. «Вкратце: охранная фирма вчера ничего не заметила…» «Они привлекают еще людей? На мероприятия?» «Да, это обычно Ordner, стоят с повязками у входа или внутри, когда посетителей надо развести по местам. Обычно их берут на время соревнований, например, чемпионат Европы по фигурному катанию или международные турниры по плаванию или конькам…»
Теперь за расспросы принялась Рамзайер: «И, как обычно, не оформляя и расплачиваясь наличными?…» «Как обычно.», – подтвердил Грейнер. Бремикер сам относился с большим недоверием к охранным фирмам, работавшим совершенно законно, но собиравшим зачастую такой отпетый контингент, что, как было убеждена и большая часть высших полицейских чинов, закрытие «секьюрити» сильно бы повысило раскрываемость преступлений.
Даже, вроде бы серьезная компания как Deutsche Bahn не брезговала брать в охрану типов, при первом взгляде на которых, хотелось уже вынуть наручники и отвести «охранников» в ближайший участок. У всех в памяти был свеж случай, когда по чистой случайности, сотрудник полиции, возвращаясь с семьей из отпуска, пересаживаясь во Франкфурте в аэропорту на поезд, столкнулся нос к носу с разыскиваемым не один год участником так называемых «Европейских моджахедов». «Воины ислама», уютно устроившиеся в Европе, время от времени пропадали в многочисленных «горячих точках», разгоревшихся в особенно ярко после объявления «крестового похода демократии», сдуру начатого очередным идеалистом с той стороны Атлантики…
От одной мысли о современной политике у Бремикера сводило с тоской скулы, он заставил себя снова сосредоточиться на разговоре, впрочем, понимая, что от политики их, обычных полицейских, хранит лишь узенькая тропка, с которой очень легко соскользнуть и сломать себе шею. Слава богу, что тогда их коллега, рискуя уже не только собой лично, но и семьей, смог сделать свою работу и избежать, как и мести, так и бесполезной награды…
Ангелика с Грейнером выясняли все сами, и ему, Бремикеру, оставалось лишь слушать, но ни к чему он придраться не мог.
«…Эти секьюрити все такие прохвосты…», – Рамзайер вторила мнению Бремикера: – «будут юлить, так что надо наняться на работу очистителя авгиевых конюшен. Тогда лучше возьмем список и пройдем по нему – нет ли пропавших и не видел ли кто чего…» Грейнер добавил: «Еще надо будет походить по округе. Частных домов тут немного, лишь на стороне Западного Берлина, а здесь больше Plattenbau. Людей больше, в основном, иностранцы. У них обычно чаще что-то случается.» «Тогда сделаем так…», – Ангелика взглядом пригласила для обсуждения ушедшего в себя Бремикера – «Комиссар Грейнер сначала возьмет список занимавшихся вчера в бассейне, а сам продолжит с секьюрити: кто дежурил, что видел. Разумеется запись с видеокамер. Попытается установить, были ли привлекаемые вне штата. Но главное, все от охраны… Кстати, ведь, наверняка, был открыт ресторан или кафе!?» «Да, ресторан открыт до полуночи, но выход из него с противоположной стороны, там же и парковка.» Ангелика тут же добавила: «Тогда вам, коллега, еще и уточнить, кто работал в тот вечер, как и когда уходили домой, ну и так далее…»
Грейнер подумал, кивнул: «Надо будет пройтись по другому берегу реки, там строительство и, возможно, фирма на ночь выставляет охрану. Оттуда мало что, правда, разглядишь, но все-таки.» «Тогда за Вами вся охрана и обслуга в ресторане. В общем, все, что относится к Форуму. Мы с комиссаром Бремикером пойдем по округе – частным домам, Hochhäuser, Imbisse & Kioske…Вы, коллега, что-нибудь дополните?», – Рамзайер обратилась к Бремикеру. Грейнер помечал в записной книжке и уже в мыслях отсутствовал. «В лаборатории, надо распорядиться, чтобы изготовили Fantombild и разослали по всем участкам города. Хотя, уверен, что вряд ли убитый отправился умирать с другого конца Берлина…» «На вас, коллега, иногда находит черный юмор…» «Что делать, фрау Рамзайер!? Вроде ничего не забыли. Тогда мы разойдемся…»
Грейнер спрятал книжку, поправил кобуру и спросил: «Мне начинать, может быть с той стороны!? Я, надеюсь, что за час-полтора управлюсь, а тем временем привезут запрос…» «Я сейчас еще раз уточню.», – Рамзайер снова вынула мобильник: «Halli-Hallo!..Работаем. Сейчас начнем с опроса. Как с разрешением на изъятие документов?…Еще только через час??…Пусть подвезут к Форуму, для комиссара Грейнера… Ну да… Пока не очень ясно. Ага. До скорого…» «Ну вы слышали, коллега…», – она сказала Грейнеру: «Как и условились, вы тогда начинаете со строителей, а потом идете в Форум. Мы сейчас отправляемся в управление Lichtenfeld, а потом по улице… Связь держим через управление.»
Грейнер отойдя от них, окликнул полицейского, сидевшего в одной из патрульных машин, его напарник отделился от группы сотрудников, стоявших у входа в аллею, подбежал к машине, впрыгнул внутрь, и патрульный VW, запустив сирену, сорвался с места.
С площадки исчезли машины Красного Креста и микроавтобус, на котором уехали криминалисты. Бремикер распорядился: «Мы с комиссаром едем в управление на патрульной машине. Остальные остаются здесь и дожидаются подкрепления: должны приехать еще пять человек. Все вместе осматриваете еще раз, сантиметр за сантиметром, берег от ступенек до кустов. Потом пройдите примерно метров четыреста, особенно искать брошенную одежду и обувь, ну и все необычное. Старший – Вы, комиссар Вайлер. Доклады нам посылать через управление. Как закончите, поступаете в распоряжение комиссара Грейнера… Вопросы?» «Продлить оцепление?» «Думаю, что надо…», – тихо подсказала Рамзайер, и Бремикер согласился: «Да, протяните ленту на всю длину, что у вас есть. Поставьте, если ее не хватит, человека метрах в пятистах отсюда. Мы уехали…» Полицейский взял под козырек и повернулся к остальным. Когда машина с Бремикером и Рамзайер выезжала с парковки, полицейские хлопотали с мотками ленты…
Эберхард Лангер, криминаль-оберкомиссар полицейского участка во Frankfurter Berg’e, пришел августовским вечером, по окончании дневной жары, осевшей на можжевельниках, которыми поросла плотно застроенная двухэтажными домами узкая полоса между железнодорожным полотном и длинным Berkersheimer Weg. Как обычно, он пришел за час до суточной смены – принять дела у дежурного по участку, у коллеги, тоже KOKа, малоприятного Хафеза.
Лангер немного раздражала новая политика руководства по воспитанию национальных кадров, иными словами, из эмигрантов, в соответствии с требованиями, постоянно менявшимися с перевыборами власти и приходом других, все чаще и чаще несведущих людей. Угнетало, что новые власти без зазрения совести и по своему произволу ставили в руководство непрофессионалов во всем, кроме демагогии на предвыборных митингах.
К счастью через год все эти изменения перестанут его особо волновать и можно будет отдаться неумолимому течению жизни и погрузиться в то, о чем Лангер мечтал все то время, как перебрался из Восточной Германии во Франкфурт – путешествию в Южную Америку, на Амазонку. Всего-то и осталось, что дотерпеть ровно один год и августовским утром – он уже знал, что оно падет на пятницу – правда, не суждено узнать, теплым или холодным – он подъедет к приземистому капитальному зданию, мало отличимому от возведенных в округе, на Wickenweg, откроет свой кабинет и с обеда сдаст ключи и покинет, как ему сейчас хотелось, навсегда уже тяготившую его службу…
Тем не менее, дел не становилось меньше, несмотря на переведенного в их участок «национального кадра». То ли начальство тайком саботировало политические решения самого высокого руководства, то ли Армин Хафез действительно не обладал хваткой, но практически все дела по модной ныне «нетолерантности», а попросту говоря, по разборкам между заполонившими Frankfurter Berg иммигрантами, передавались ему, Лангеру.
На оперативках начальство расписывало их Хафезу, как сотруднику, «ментально близкому» (от упоминания чего Армин нехорошо передергивал рот), а на следующий день – для «лучшего надзора», как говаривал Erster Polizist участка Вилли Гайер, они поступали Лангеру. Хафез же занимался приемом неотличимых внешне от него то египтян, то турок, то афганцев, то албанцев. Все они предпочитали писать заявления только Хафезу, который, сопя от ярости, целыми днями бил по клавиатуре. Его обязанности, как дальновидно все-таки определило начальство, очень удачно свелись к «работе с населением», выполнение которой в соответствии со спускаемыми сверху планами по снижению уровня межнационального напряжения постоянно оставалось головной болью всех полицейских начальников.
И конца этому не было видно, особенно в связи с совершенно вышедшего из рамок всякого разумного регулирования и приводившего в отчаяние уже даже и политиков мутным потоком новых и новых иммигрантов. Большая их часть, зарегистрировавшись на месяц-другой, растворялась бесследно в национальных окраинах, вроде той, которую еле сдерживал их полицейски участок. Чем и где они жили и на что существовали, – это уже отчаялись выяснить и только старались, чтобы внутренние разборки новых, диковинных обитателей Франкфурта, уверенно осваивавшихся в городе и неутомимо вытеснявших прежних, еще немецких по происхождению, жителей, не превышали заданный политиками уровень опасности.
А уровень этот постоянно повышался, потому что уже просто сдержать его не хватило бы никаких сил всего государства, и политики, а с ними и полицейское начальство успокаивали всех, и прежде всего себя, тем, что обеспечивают всю необходимую защиту свободного общества…
Лангер заставил себя отвлечься от этих бесполезных дум, и принялся читать сводку происшествий.
Опять четыре взлома автомобиле и опять среди социальной застройки, ближе к Беркерсхайму. Одна попытка проникновения в квартиру, на этот раз попались пятнадцатилетние турки, днями напролет околачивавшими у «Дёнерной», что в Suedmarket, в которой бойко шла торговля мелкими партиями «дури» – от простого кокаина до героина… Несомненно, оказались должны и принуждены были «отработать»…
Эти дела с привлечением несовершеннолетних всегда были самыми безнадежными – при задержании обязательно высыпала свора родственников, приятелей и просто зевак, и через несколько минут поднимался громкий вой о нарушении прав мусульман, про Scheissbulle и похожее, не отличавшееся новизной.
Хафез удачно уворачивался от выездов на задержания, ссылаясь на перегруженность неотложной Papierwerk, в чем он действительно не лукавил, и вся ярость от восточных «сограждан» приходилась на безотказных Свена из Гамбурга и Франца, как и Лангера, «осси», в поте лица доказывавшего лояльность единой Германии…
Разумеется, зафиксировано несколько ограблений на улице, но, как и обычно, примет не запомнили, а сами потерпевшие, через день, очевидно «проинструктированные», отказывались от претензий. Такие отказы становились нормой, поэтому заявителям предлагалось заносили в протоколы на следующий день, когда, как придумал удачную формулу сам Лангер, «станет возможным уточнить потерю», после чего, сами пострадавшие уже не показывались.
Хафез, как ни удивительно, наоборот ввел за правило – и в этом его нельзя было по закону упрекнуть – тут же заносить в протокол любые, даже самые сбивчивые и мутные жалобы. Но затем, чему изумились сами коллеги в участке, количество снятых протоколов о мелких происшествиях стало серьезным доказательством успешности работы по модному направлению «улучшения толерантности», за что Хафез лично получил вторую звездочку на погоны, а на их участок зачастили кандидаты на предстоявших выборах обербургомистра – выдвиженец Петры Борис Райн и ищущий народной любви даже от самых иммигрантских отребьев бывший социальный педагог Фнльдман.
После визита кандидатов, произошедших в интервал с разницей в час, все сотрудники участка впали в задумчивое молчание, и лишь Лангер позволил себе откровенно посочувствовать коллегам в их нелегком выборе из дерьма разного цвета. Теперь он мог себе это позволить – закон запрещал увольнять чиновника, которому оставался год до выхода со службы, даже по самым непредвиденным причинам. Все хмуро отмолчались, только Франц кисло ухмыльнулся.
Разумеется, «отрабатывать», созданное неутомимым Хафезом, приходилось его «арийским» коллегам, но годами отлаженная рутина течения полицейских дел равномерно распределяла трудности на всех и этим распределением создавала необходимую отчужденность от участников происшествия, единственную способствовавшую удачному завершению процесса.
Убийств, слава богу, не было. Но участились жалобы – их уже зафиксировали шесть и все практически с одной и той же формулировкой – от жильцов одной и той же квартиры по поводу непрекращавшегося нарушения покоя – Wiederholte Ruhestoerung.
Причем, каждый раз касалось Feierungen am Wochenende im Verfuegungsraum.
Лангер еще раз удивился многозначности немецкого языка и обилию, поистине бесконечности, бюрократических понятий. Проглядев наскоро сводку до конца, он снова остановился на этих невиданных еще здесь происшествиях.
Обитатели Frankfurter Berg не отличались изысканностью нравов, не страдали от заунывных громких восточных ритмов или бесконечных куплетов, исполняемых высокими мужскими голосами. В ходу в этом предместье был громкий разговор на улице, зачастую отделенных парой метров друг от друга участников. Если беседа происходила между группами – все-равно, что молодежи, что взрослых, женщин и мужчин – вопли и крики не смолкали часами и заполняли улицы и пространства между домами до звона в голове. Требования, а уж тем более, просьбы, разговаривать тише, игнорировались или встречались радостным ржанием вперемежку с угрозами.
Немцы всеми способами старались съехать в другие, более «спокойные» районы Франкфурта, и в этом Siedlung оставались либо доживать уже совсем старые, либо сидевшие, как и подавляющее большинство «черного» гетто, на пособии и потерявшие перспективы подняться с социального дна.
Различия между населением Hochhaeuser, которые по-большей части вобрали в себя все эти остатки общества, стиралось, но обитатели «восточного» происхождения все же были более многочисленны, увереннее и от этого больше бросалось в глаза их вызывающее поведение. И именно на этом, за годы уже выкристаллизовавшемся фоне отношений, стало необычным настойчивое требование соблюдения прав на тишину, понятие, значения которого уже забылось всеми на этом участке земли.
Лангер, дочитав, подумал немного, взялся за трубку телефонного аппарата, – Вилли уже прибыл – представился: «Wie sieht’s heute aus? Heiß!?» «Хочу сходить недалеко на Юлиус Брехт, посмотреть, в чем там дело – уже второй месяц конфликт с Verfügungsraum». «Что это?» «Эти из GWH по-прежнему сдают в высотке помещение под гуляния, и это уже испортило мнгоим нервы. Я схожу разберусь». «Ничего там у тебя срочного нет?» «Мы же моего напарника в отпуск отправляем и с ним пойдут в отпуск его клиенты…» Оба посмеялись.
Лангер вышел и не спеша направился по узкому Wickenweg. По пути снова набежали воспоминания, о том, как в 92-м он покинул ставший бесперспективным Лейпциг, в котором он начинал Kriminalrat в Volkspolizei, после предвиденной им, но всегда неожиданной Wende и падения Стены…
Подумалось, до чего схожи судьба его, «осси» среди, казалось, своих же немцев и тех бедолаг, которых выкинула с далекой родины судьба и забросила в Германию. И точно так же, как и ему, приходилось оказываться на две головы выше своих «западных» коллег, чтобы встать вровень с ними и все-равно оставаться чужим, так и этим пришельцам из совсем другого мира, даже с другой планеты, предстояло проделать такой же тяжелый путь, если они хотели стать как и он. Но с большинством этого не случалось и по Bad Homburger Landstrasse зримо пролегала граница между мирами, которые никогда уже не приблизятся друг к другу. И все-таки есть и в этом мире, который просто несся по удалявшейся траектории, люди, боровшиеся и не отчаявшиеся или, наоборот, уверенные в своих силах…
…Он думал, как попроще добраться до Борнхайма, привычно идя к остановке автобуса у Südmarkt’a. Подлетевший первым 603-й разрешил сомнения – он доедет, как обычно, до конца – Пройнгесхайма —, а там сядет на 5-ку и выйдет у Zoo. А оттуда уже пешком по Breitstrasse, что пересекала весь Борнхайм…
U-5 будто ждал только его и сразу же, как только он вошел, захлопнулись двери и трамвай медленно покатил. На Зигмунд-Фрейд-Штрассе вожатый невнятно что-то пробормотал, и это бормотание повторялось на каждой остановке, пока наконец у поворота у Пост-банка, у кладбища, четко не прозвучало – Der Zug endet hier, bitte, aussteigen».
Его эта непредвиденная задержка разозлила, но медленно остывающее бархатное тепло отошедшего дня снова успокоило и он, задумавшись, стал в полном одиночестве ждать следующего трамвая. Спустя некоторое время к нему присоединился мужчина его примерно лет, в серых брюках и рубашке с короткими рукавами, одетый чуть более официально, чем обычные прохожие в это позднее время дня.
Немного неприятно было, что подошедший мужчина расположился слишком близко, на йоту ближе, но тем более осязательную. Впрочем, он не стал отодвигаться, стараясь ощутить незнакомца – его запах, услышать звуки малых, неконтролируемых обычно человеком движений, но по которым можно угадать темперамент, тембр голоса, быстроту движений… Человек стоял чуть сзади очень тихо, только доносилось дыхание с небольшой одышкой, какое бывает чаще у людей, занятых сидячей деятельностью.
Подъехала очередная «пятерка», он взбежал в нее и, не оглядываясь, сел у левого окна. Краем глаза, длительностью не превышавшую обычный обзор пространства, отметил, что человек, чуть более намеренно, чем нужно, глядя мимо него, прошел, не посмотрев и, как он почувствовал, сел поодаль и опять чуть сзади и по другую сторону прохода. Он заставил себя не смотреть в отражение в темном стекле вагонного окна, но ощущал изредка бросаемые на него взгляды.
Опять мимо него прошли – попутчик с остановки встал почти перед ним, всмотрелся в темень окна и потом спросил на неплохом, но с сильным акцентом, немецком о какой-то станции. Он коротко взглянул, ответил и постарался не смотреть дольше, чем нужно.
Вероятно, во взоре вспыхнула искорка заинтересованности, потому что собеседник чуть заметно и на мгновение сощурился, но, зная, наверняка, про этот свой недостаток, улыбнулся, чуть принужденно и не совсем, как это делают немцы, и поблагодарил. На ближайшей остановке мужчина вышел, и он понял, что его каким-то образом узнали…
Только уже поднимаясь по эскалатору с подземной платформы Zoo, он не мог до конца поверить, до какой степени людьми владеют мельчайшие непроизвольные движения, передаваемые им из поколения в поколения и над которым не властен человек, как не властен над ходом времени…
…От дикой боли в выбитой при спуске стопе именно так, едва заметно, прищуривался тот прикомандированный капитан, которого он тогда нес на себе. Капитан не стонал, хотя на дикой жаре его распухшая лодыжка вызывала дикую испарину при крохотном прикосновении подошвы к камням. Их тогда отрезали от основной группы и загнали в отвесный каньон, по которому они спускались почти сутки – вечер, ночь и следующее утро… И только чудом, через два дня он заметил «вертушку»…
С тех пор они больше не встречались… После возвращения и долгого прихода в себя – и после болезни и крушения цели в жизни – пришлось начинать заново. Он выдержал, не пропал, как многие, устоял и, в конце концов, его занесло – он до сих пор еще не понимал как – в Германию…
И опять он стоял перед тяжелым выбором – снова приняться искать новую цель или попытаться вернуться в ту точку в прошлом, от которой он пришел к себе нынешнему!?
…Найдя дом, он позвонил, через минуту из парадной вышел парень, чуть глянул в лицо – «Николай!» – неожиданно крепко пожал руку, хотя производил впечатление подростка, кивнул «Туда!» и направился под арку во двор слева.
В небольшом дворике стоял металлический контейнер, из тех, что используется для строительных рабочих. В нем была устроена мастерская. Он подал прут Николаю: «Надо шлифануть и от середины свести на острие». Николай взял, повертел, оценил: «Через час приходите…» – Вопросов он не задавал.: «Позвоните с улицы, я выйду». Он кивнул, прошел обратно под арку и неторопливо осмотрелся вокруг.
Здесь он бывал не раз, но только мимоходом. Он решил прогуляться здесь в другой раз, сейчас же он прошагал сотни две метро до угла Зекбахерштрассе, вступил под кроны густых деревьев, которыми порос большой парк и не спеша пошел по большому кругу, начинавшемуся от огромной статуи быка.
Он задавал сам себе вопрос, нужно ли искать и, главное, что ожидать от этого касания прошлого. И уверился, что неизбежная повторная встреча самым решительным образом повлияет на принятое им несколько дней назад решение и, более того, его решение одобрят и помогут. Как!? – он не знал. Но несомненно, что его узнали и обязательно найдут…
Ровно через час он позвонил – все было уже готово. Через пять минут – теперь он включился полностью в ритм действия и разбуженные надолго навыки заработали с точностью механизма. Николай сделал все в точности, они рассчитались.
Он решил не торопиться, а вернуться пешком в теплой, душистой ночи, как бы угадывая, что теперь таких спокойных прогулок ему уже не предстпаится не так много.
Он двинулся вверх вдоль решетки парка, миновал длинный зеленый коридор, обступивший узкую велосипедную дорожку, и словно вынырнул перед полуосвещенной башней, запиравшей Фриддбергерландштрассе, уходившую далеко вниз, к центру Франкфурта…
От башни он повернул влево по направлению к дому.
С каждым его шагом прежняя, вполне устоявшаяся жизнь теряла кусочки, подобно тому, как обгорает с краев подожженный лист бумаги, растворяясь бесследно в обступавшей его отныне тьме неизвестности, и более важные заботы требовали разрешения.
Неясная тревога поднялась от того, что он звонил этому Николаю со своего мобильника, значит, завтра же надо будет сменить номер и отныне сообщаться по телефону только с карточек, в изобилии предлагаемых турками, вьетнамцами, китайцами, и только из телефонных будок. И лишь изредка звонить по телефону из интернет-кафе от тех же «неарийских» держателей. Николая надо будет иметь ввиду, но слишком уж он малоразговорчивый и без объяснений сделал то, что нужно – гладкую, с заостренным от середины конусом, заточку.
Дома он насадит рукоятку из резинового жгута и приладит кармашек с резиновой пробкой под лямкой рюкзака. Все-таки, некоторое сомнение относительно рукастого Николая его подтачивало, он подумал, что по необходимости до него доберутся достаточно быстро – просто пойдут по владельцам всех телефонных номеров, а он совершил слишком неосторожный шаг так нелепо, в самом начале.
Впрочем, вряд ли Николай слишком плотно вращается в тех компаниях, среди которых он собирался действовать, но, тем не менее, надо будет основательно подумать, куда и к кому обращаться в будущем за подобными услугами. Не очень ему понравилась и неразговорчивость мимолетного помощника – люди, получившие какой-то нужный заказ и, хоть и подозревающие что-то, обычно подтверждают свою незаинтересованность узнать больше несколькими ничего не значащими фразами – вроде предложения обращаться еще и просто обычного здесь пожелания хорошего дня. Этот же молча отдал, так же молча взял деньги и просто кивнул при расставании.
Он еще некоторое время прикидывал, какое неудобство могло произойти, но решил положиться на известное русское «будет день – будет хлеб». Затем переключился на другое неотложное дело о завтрашнем поиске подходящей машины до Берлина.
Он уже твердо остановился на решении всячески избегать скоростных поездов и прочих, хотя быстрых и комфортных, но постоянно находящихся под наблюдением средств перевозки людей. Идя в почти полной темноте, он понял, что надо постараться выбрать как можно более солидную машину и лучше всего разузнать среди знакомых и коллег.
Он как-то добирался от Франкфурта до Штуттгарта на дряхлом тесном «Опеле» в компании трех гопников. Гопниками они были только с виду, и дорога тогда пролетела незаметно за разговорами, как водится среди немцев, о футболе и политике. Расстались очень тепло, долго пожимали друг другу руки с пожеланиями опять прокатиться куда-нибудь еще. После его шутки об уникальном «rädergestützter Stammtisch» смеялись очень долго и один из попутчиков, Курт, с длинной седой косичкой, заверил, что так может сказать только немец, пусть даже и говорящий с акцентом.
Но рассчитывать, что эта «вольнодумная» публика укроет, крайне наивно – полиция именно в это среде держит свору осведомителей и чаще ловит именно тех, кто полагал найти убежище среди «своих». Асоциальные и склонные к нарушениям правил люди – безразлично, закона либо негласных договоров – скорее выдадут доверившегося.
Итак, за два оставшиеся полные дня оставалась задача – добраться до Берлина и до понедельника вернуться обратно.
Ему приходилось, как он прекрасно понимал, практически заново изобретать принципы ведения новой жизни, которую он избрал себе, и очень осторожно искать либо таких же, как он, готовых к тому же, Либо – найти руководителя, что стало бы надежнее и привычнее и освободило бы полностью все, застоявшиеся в нем силы…
Он подошел к своему многоэтажному дому, стоявшему почти на перекрестке, напротив нового «Rewe», уже темного.
Возле закрытых ворот подземной парковки, как и всегда, ошивалась группка одних и тех же молодых турок и занимались они одним и тем же изо дня в день – громко орали, бросали окурки, время от времени перемещались на другую сторону в «Дёнерную», откуда выходили, распивая пиво. Окна первого этажа под его квартирой были задернуты жалюзи и темны – значит, ночь будет спокойной, подумалось ему, когда он вставил ключ в парадное…
…Лангер через десять минут был на Юлиус-Брехт-штрассе, возле высотных жилых домов и направился в магазинчик в холле дома, в глубине. Там хозяйничал некто Момо, как и большинство бизнесменов из Франкфуртер Берга, темного происхождения, не чуравшийся приторговывать «травой», но, в отличие от владельцев «Дёнерной», меру знавший, Желая сберечь устоявшийся доход, Момо информировал полицию о положении на территории, выдавая, прежде всего, конкурентов и «чужаков» из новых поселенцев, не сразу осваивавшихся в иерархии. После несильного нажима «сдавал» он и «осевших на дне», среди родственников или подельников, настоящих беглецов от закона.
Рядовым преступлением уже стали просроченные годами гостевые визы, поддельные документы или просто взятые у родственника в надежде, что европейцы ногу сломят, разбираясь в особенностях написания имени. Один раз Момо навел на разыскиваемого убийцу, после чего месяц не появлялся в магазине.
Самым обычным были среди этого «nicht üblicher Gesellschaft» примитивные договоренности между «смотрящими» отдельных участков территорий, когда санкционировали выдачу закону того или иного неудачника. Когда не удавалось договориться, то «сдачу своего» «неверным» компенсировали деньгами.
Лангер получал сведения и от другого осведомителя, афганца Рахима, раз попавшегося на обмане Арбайтсамта, но умолившего его не лишать пособия в обмен на услуги государству. Лангер как-то для маскировки «подвез» Рахима, и тот выложил про стенания Момо о крайней нужде в деньгах, о его большом долге и намекнул, что через два дня после его, Рахима, задержания новый «Мерседес» привез совсем незнакомого турка, Потом в «Юсуф-Маркт» прибыл Момо, вышел через час крайне бледный и на следующее утро исчез…
Приметы Рахим дать отказался, ссылался на то, что не разглядел, уверяя, что тот выглядел, как обычный турок.
Лангер не стал настаивать, чтобы не лишаться источника сведений, но от еще одного помощника – самого Юсуфа! – узнал имя важного визитера. Им оказался «Рейнхардт», в простонародье Мустафа, негласный босс торговых складов в Ост-Енде. Лангер поделился тем, что разузнал, конфиденциально с хорошо проверенным замом Полицей-президента Франкфурта, и тот смог подготовить в секрете масштабную облаву.
В угодьях «Рейнхадта» выловили на складах три сотни нелегалов, большей частью курдов и афганцев. «Рейнхардта» посадить не удалось, но на некоторое время он затих. Зато активность возросла у его конкурентов из Франкфуртер Берга и Пройнгесхайма, постаравшихся воспользоваться ослаблением Мустафы…
В общем, все как всегда, и Лангер физически ощущал шевеление и активность за стенами домов и магазинов своей территории…
Момо, радостно поприветствовав Лангера в течение положенных десяти минут как гостя высокого – но не самого! – ранга, без паузы стал жаловаться на трудности в бизнесе. Причиной были иссякнувший потока покупателей, пристрастие молодежи к более «тяжелому», а, главное, как горестно поведал Момо, к нездоровому образу жизни и раннему сексу.
Лангер слушал внимательно, выдерживая установившийся между ними негласный регламент, с некоторой издевкой наблюдая, как Момо изнывало узнать настоящую причину визита полицейского чина.
Наверняка, у Момо были причины опасаться, но Лангер не спешил его успокаивать… «Leider verfüge ich über nichts besonderes, worüber ich Sie befriedigen könnte», – завершил горестно Момо.
Лангер с удовольствием начал издалека: «Diesmal ist die Ursache meines Besuches ganz unterschiedlich». Момо насторожился. «Was ist eigentlich die Geschichte mit dem sogenannten Verfügungsraum?». Момо выдохнул: «Da geschieht regelmäßig im Hochhaus da drüben» Момо показал на здание, загораживавшее Беркерсхаймер Вег: «Вы же знаете, что GWH сдает помещение и разрешает проводить праздники. А у нас – Sie wissen selbst den Bescheid – очень много родственников и просто друзей и нельзя никого забывать, особенно дни рождения. Иначе обидятся, а для восточного человека…», – тут Момо грустно улыбнулся: «…родственные связи очень много значат».
«Да, я знаю», – кивнул Лангер: «и ты хочешь сказать, что без музыки и шума всю ночь никак нельзя обойтись!?» «Да я сам всегда предупреждаю, чтобы никому не мешали», – возразил Момо: «но над помещением живут очень ограниченные люди и не хотят никого понять. А у тех, кто собирается, Вы поймите, нет другой возможности, как собраться только тут.» «Aja, besonders wenn die Leut die ganze Zeit hindurch nicht schaffen», – съязвил Лангер.
Момо обиделся: «Aber Herr Langer, wir sind in Deutschland und orientalisch stammenden Mitbewohner haben auch ihre Recht auf eigene Kultur!» «Момо, ты сам знаешь, кто у нас имеет какое право…» Момо наклонил голову и поджал губы. «…Только те, кто не нарушает закон и платит налоги…» – усмехнулся Лангер: «Вот тебе, например, бояться нечего…»
Момо надулся «Или тебе есть что о себе рассказать!?» – понизил голос Лангер, пригнувшись к лицу Момо, но тут же похлопал Момо по плечу: «Ты же знаешь, как мы уверены в твоей честности перед законом…» Момо виновато посмотрел на Лангера. «А главное, что я тебе доверяю, а это для нас самое важное!» «Nicht wahr, moi Scheisserle!?», – Лангер опять похлопал Момо, уже ближе к шее: «Так что, твои друзья немного шумят, но среди них нет, я уверен, ни одного с истекшей год назад визой».
Момо предложил выйти на улицу и коротко рассказал о визите Stadtpolizei, двух настоящих Bulle, сорвавших по вине излишне нервных верхних соседей день рождения очень уважаемого человека…
«Я знаю его?» «…Да…это Салех, работает у Юсуфа…» «Дальше…» «…Всех тогда разогнали, громко кричали и это в час ночи, когда весь дом уже спал…» Момо остановил речь, ожидая услышать комментарий Лангера, Не услышав, продолжил: «…и забрали одного гостя. Он, между нами, здорово перепил, не как подобает истинному мусульманину. И, клянусь, я сам не знал, что у него был чужой паспорт…»
Лангер выслушал молча, отметив про себя лукавость Юсуфа. «А людей предупредить, что будете праздновать, не сообразили?» «Так никогда не предупреждали, ведь всегда праздновали и никто никогда не возражал…»
«Тут ясно —, подумал Лангер, – Scheiß Multi-Kulti…» Куда все идет!? Всюду эта черная рвань добралась и даже в Лейпциге объединение Германии ощутили со всей силой, когда на Bahnhoffstrasse стали преобладать запахи чеснока и дёнера…
И сделать уже ничего нельзя – уселись везде, черт бы их побрал, толерантные политики, вроде лезущего в обербургомистры Фельдмана, ничего в жизни не сделавшего, кроме отстаивания прав такого же рванья, что и сам…
Лангер отпустил Момо и, расстроенный пошел более длинной дорогой обратно. Опять вылезли в нем воспоминания, которые он тщательно гасил, о собственных перипетиях судьбы его, урожденного немца, с трудом завоевывавшего себе достойное место, которое без усилий, благодаря этим модным «политическим деятелям» достается равнодушному отребью, заполнявшему его страну…
Ничего не стоила сломанная жизнь его отца, ушедшего на войну в 39-м и вернувшимся через 6 лет, в конце лета 45-го в Лейпциг, отца, которого военное лихолетье кидало в Норвегию, Северную Африку…
Из последней он успел спастись из плена, улетев на Ю-52-м весной 42-го, чтобы очутиться в еще более жарком пекле – на Восточном фронте, сначала на перевалах Кавказа, а потом в мучительном отступлении на Кубань, переправе в Крым под штурмовыми ударами Tiefflieger. А потом – осада в уже отрезанном Крыму, безнадежная оборона Севастополя и сидение, полное отчаяния на Херсонесском мысу, откуда он выбрался только чудом морем до Констанцы…
Тяжелейшие бои в Карпатах, гибель друга Фрица Шрёдера из Бломберга, сын которого стал седьмым канцлером и первым, избиравшимся в соединившейся Германии…
Лангер-старший никогда не пытался искать встречи со Шрёдером-младшему, чтобы рассказать тому об отце. Лангер не осуждал его – невозможно разделить то, что связывало людей, доверявших друг другу, с посторонними, пусть даже и самыми близкими…
Отец не ужился в Восточной Германии, и Лангер на всю жизнь запомнил, как они с матерью провожали отца на вокзале Фридрихштрассе, Traenenbahnhof…
Лангер же служил ревностно власти в уменьшившейся Германии, сначала в ННА, а потом в Народной полиции, закончил Justizabteilung Берлинского университета и получил назначение в Лейпциг. Но карьера в тогда еще ГДР не задалась, вероятно, сыграл роль отъезд отца, может быть, и то, что ему самому очень не хватало отца…Про другую причину он не хотел признаваться даже наедине с самим собой. И тут грянул Mauerfall…
Долгожданное Deutsche Einheit не принесло того, на что можно было рассчитывать, и от перевода во Франкфурт жизнь мелкого полицейского чиновника изменилась мало.
Пришлось работать с коллегами, неведомого в восточных землях происхождения и зачастую именно с этими новыми приходилось гораздо труднее налаживать обычные человеческие контакты. Не говоря уже о том общем, что связывало восточных и западных немцев, но что было потусторонним и незначащим для новых сограждан.
Для тех все потрясения войны и раскола страны не отличались от прочитанного в школе урока истории и были с равнодушием чужаков забыты…
Тем не менее, Лангер, разузнав поближе о сложившейся обстановке на его участке, уподобился запущенной машине и, приближаясь с каждым шагом к Polizeirevier, уже намечал план работы…
Повертев рюкзачок, он понял, что кожух для заточки надо нашить на самом угловом шве – как и полагается с резиновой пробкой на дне. Распоров ненужную, но довольно крепкого материала, а, главное, того же почти серо-асфальтового цвета рубашку, он вырезал нужного размера кусок. Вручную – нитки с иголкой он по старой привычке хранил на всякий случай постоянно – прикрепил кусок к углу. Получилось не очень аккуратно, но при беглом взгляде не очень бросалось в глаза, а тем более, что шов будет скрыт под плечом.
Потом отрезал от оставшегося после жены коврика у входной двери полоску, из которой получилось несколько кружков. Три кружка, положенные друг на друга, он вставил снизу в чуть оттопырившийся чехольчик в виде дна его и прихватил несколькими стежками капроновой нитки. Донышко держалось крепко…
Заточка сверкала полировкой, он чуть провел напильником по острию, попробовал пальцем, слегка несколько раз ткнул острием по резиновой полоске – от слабейшего усилия почти двухмиллиметровой толщины резина пробивалась насквозь. Он пошел в кладовку, Abstellraum, для чего пришлось выйти из квартиры.
На площадке этажа никого не было, только шаркали шаги на лестнице, несло прокисшим запахом дешевой сигареты – сосед, живший на противоположном краю, упрямо курил на лестничной площадке, так же упрямо не открывая лестничного окошка…Он подумал, что самым простым решением было бы улучить момент, когда этот, то ли албанец, то ли турок, будет дымить ночью, и выкинуть его из окна, но не стал развивать воображение…
Для державшей рукоятки еще с давних времен использовался кусок резинового шланга, который лежал у него давно, будто дожидаясь своей очереди…
Закончив, он как следует протер спиртом заточку, обернул в легкий целлофановый мешок и аккуратно вставил в чехол. Итак, с этой частью подготовки было завершено.
Он надел рюкзак несколькими способами – на одном плече, на оба, затянул лямки… Конечно, чувствовалось неудобство на спине от стальной прокладки, но не особо мешавшей. Вторым делом он вынул все из рюкзака – все, что нашел в нем, бумаги, книгу Фриденталя о Гете, которую он таскал уже больше года и никак не мог дочитать. Снова вынул заостренный прут, и выстирал рюкзак.
Утром его следовало, не касаясь голыми пальцами, повесить сушить… На дисплее мобильника было уже два часа ночи…
Таким образом, оставалось еще самое последнее важное дело – маршрут. Удовлетворенный сделанным, не чувствующий ни малейшей усталости, он лег на диван тут же в гостиной и долго еще лежал в темноте с открытыми глазами…
Его будто качало на спокойной морской воде в томительной неге, и он заснул в полном спокойствии, как всегда, когда ощущал радость от предстоявшего дальнего пути в таинственную страну за синевшими горными хребтами. Будто наяву он погружался в легкий снежный воздух…
Рокотаев поднялся к себе в доме, расположенном бок о бок с консульством, позвонил: «Валера, смотайся на Зеккенбергер Анлаге, там увидишь станцию в виде въехавшего вагона…» Валера соображал: «Э…э…» «Да увидишь сразу слева… А напротив брошенная фабрика, там машина. Заберешь…» Валера коротко ответил, Рокотаев отключился.
Теперь надо было все как следует обдумать.
Все и так складывалось совершенно понятным образом. Давно пора настала «их» президенту перестать отсиживаться за отговорками и хитрой, скорее похожей как у угря на сковородке, позиции. Вместо дела надо было терять драгоценное время на расшифровку, что же такого имелось ввиду и что не было сказано и что нужно думать оппонентам…
Рокотаев привык к четкому и понятному языку директив, пусть и изложенных для непосвященного ума непонятно и туманно. «Хозяину», так по привычке звали верховного руководителя люди тех же занятий, что и Рокотаев, не к лицу было юлить, оправдываться и даже показывать только вид, что боится…
Рокотаев осознавал, что нет пока еще прежней мощи, но ни на миг не сомневался, а долгие годы его жизни на Западе и, главное, его работа, в этом убеждали лучше самых заслуженных авторитетов – не надо бояться собственной силы и вредно скрывать эту силу.
Только сила, и в этом его бы никто не смог разубедить, и вовремя продемонстрированная готовность эту силу обрушить, спасает тех, кто ей доверился. Бесполезно доказывать, что ты действуешь по какому-то, выдуманному людьми же, закону. Закон только в тебе самом и в твоей уверенности.
И еще, пожалуй самое главное, понял в себе Рокотаев и видел в тех, кто вместе с ним не боялись своей силы – нельзя быть сильным только в отведенные для этого часы. Сильным надо оставаться все время, надо жить с осознанием, что вступил на одну-единственную дорогу, с которой не может вести тропинка на поляну отдыха. Просто твоя жизнь вся должна протекать в проявлении силы…
А ослабевшие!? Они бывают и среди тех, оказался на Дороге, которую не всем суждено пройти до конца. Рокотаев не жалел выбывших – просто в какой-то миг они перестали подчинять себе силу и ушли в небытие, кто на самом деле, а кто просто по несоответствию…
Президента надо было поставить на ту саму дорогу, с которой нет возврата. Неясные до сих пор мысли, оформились в несокрушимые – ликвидировать тех, кто, обобрав страну, уютно устроился в странах, с радостью и без разбора зазывавших себе всех, приносивших большие деньги.
Таких, к несчастью, накопилось за эти два десятилетия слишком много. Но есть на виду те, кто считается здесь, на Западе, потенциальным преемником власти, кто заработал себе имя на разрушении всего того, что было свято и нерушимо для Рокотаева и всех, кто, гораздо сильнее, но еще более сильных тем, что еще держатся за свою ослабевшую страну и удерживают ее.
То есть, после того, как показательно будут устранены несколько крупных фигур так называемой «оппозиции режиму» – Рокотаев скрежетал зубами всякий раз, как на слух попадало слово «оппозиция» – тогда президенту предъявят самые жесткие обвинения, от которых не отмахнуться…
И это заставит его понять, что с Дороги сойти нельзя и его поддержат все те, кто на ней находился. Не «соратники по партии» и всякие «политики», а лишь те, кто не боялся смерти и которые прикроют ему спину.
Он наметил двух – во-первых, недавно освобожденный и с помпой принятый на «демократическом «Западе Худаковский, по которому пуля и нож плакали уже давно. Сложности в организации самой ликвидации Рокотаев не видел, но надо было обдумать последствия. А они обещали быть гораздо перспективнее, чем продажный и незадачливый Литвиненко, из которого попытались сделать ферзя…
Опасность заключалась в том, что для президента Худаковский представлял фигуру не столько в качестве политического наследника, скорее выскочка, оскорбивший президента как человека. А такого не стал бы терпеть никто из тех, кто на Дороге.
Наглеца следовало окончательно «закрыть» в высшей степени показательно. Последуют, а тут сомневаться уже не приходится, обвинения такого масштаба, после которых путь обратно заказан и – хочешь не хочешь, а президент вынужден станет резко менять игру – и главное, внутри страны…
Ликвидация должны произойти на виду и так, чтобы о мотивах стало известно как можно шире и сразу же.
Вторым должен стать какой-нибудь из чересчур «оборзевших» журналистов или публицистов, пламенно призывающих к сокрушению «диктатуры». Таких, осевших в Европе на средства, вырученные от совместной работы с режимом, тоже тьма тьмущая, но выбрать стоит, может быть, даже двух-трех. Чтобы опять же демонстративно и одного за другим…
Опять же эффективным стало бы «устранение» (Рокотаев, вероятно, бы удивился, если бы его попросили найти сходство слов «убийство» и «ликвидация» – так уж для него смерть жертвы становилась не просто уходом из жизни, а разрешением целого ряда сопутствующих проблем, из которых простое для непрофессионала убийство было лишь необходимым условием) на людях, например, во время какой-нибудь «обличительной» пресс-конференции.
Очень кстати придется, если это будут какие-нибудь «нацмены», лучше всего считавшиеся «вечно гонимыми» евреи. Тогда поднявшееся обвинение в антисемитизме было бы куда как кстати, чтобы досадить посильнее и побольнее президенту, и так без меры окруженного нацменами-приближенными…
Выгода не меньшая просматривалась и, если очистительными жертвами станут русские из того же либерального и предательского дерьма. Тогда увидят еще большую непреклонность в очищении от любого, кто посмеет только разинуть рот на Державу.
Теперь требовалось собрать команду, в чем и состояла основная трудность. Конечно, Рокотаев мог найти и отобрать несколько человек из немалого числа тех, с кем прошел длинный путь на их обшей нескончаемой дороге.
Многие так и остались безымянными, доживая где-то в мире, другие продолжали службу, третьи рассеялись по всему свету, по самым экзотическим странам, нуждавшимся в расчистке от наслоений предыдущих правлений и в защите от конкурентов. Третьи оставались наиболее профессиональными и готовыми на любую службу, но – именно в силу специфики профессии – и самыми ненадежными и так же, в любую минуту, могли предать просто ради большей выгоды…
«Только бизнес и ничего лишнего» – этот, вызывавший постоянное бешенство в Рокотаеве, девиз стал в одночасье основным в их деле, требовавшем, как Рокотаеву всегда казалось и в чем он был воспитан с детства, наивной преданности раз выбранному миру и тем, кто этим миром управлял.
Ставшие обыденностью случаи обмена принадлежности к Олимпу на призрачные обещания – будь то в виде виртуальных цифр, которые только и можно было увидеть на экране, тисненых разноцветных бумажек или просто словесных гарантий удобной старости (Как будто у людей их профессии вообще могла существовать старость!?) – повергали Рокотаева в недоумение, но тем сильнее крепло его убеждение в незыблемость принципов преданности Дороге…
Узнавая, чаще всего окольными путями, о преждевременной смерти того или иного бывшего соратника, выбравшего чечевичную похлебку вместо первородства, он поначалу злорадствовал, но потом ощущал, как каждая такая смерть забирает часть его собственной жизни.
Как бы то ни было, рассчитывать надо было только на тех, кто предпочел уйти и зажить призрачным существованием, не продавая своего опыта и, что самое главное, выпавших из поля наблюдения многочисленных контролирующих служб…
Находить и привлекать из проживавших в России – эту идею Рокотаев не рассматривал. Усилия по их перемещению через границы виделись слишком затратными, даже если бы и удалось активировать этих людей, и рискованными. Случай с Рохлиным показал ему, что и в полуразвалившемся государстве те, кто зацепился за власть, особенно из выскочек, будут за эту власть держаться очень цепко и свою безопасность обеспечить в состоянии.
Всегда в избытке найдутся и те, кто не обладая даже средним умом видеть последствия и перспективу, будут отдавать все силы, чтобы сохранить свой источник дохода…
С приходом нового президента, хорошо усвоившего школу безопасности и самого потрудившегося над реорганизацией Службы, возможности, вроде рохлинских и подобных наивных мятежников, резко ослабли. Генералы, пережившие чистки и реорганизации, поняли, что новый «хозяин» даст им гораздо больше, чем неведомый, которому самому еще надо будет укрепляться на Олимпе. А ввязываться в новые битвы ни генералы, ни прочие служивые уже не желали…
Сколачивание команды из еще работавших сослуживцев также была отметено. Мало того, что Рокотаева «вели» в Германии и в Европе и его обязанности в консульстве были без труда расшифрованы, ему приходилось проявлять крайнюю осторожность при самой незначительной встрече вне стен представительства. Именно поэтому он схватился за подаренный ему шанс после встречи с человеком, который, наверняка, не числился как подозрительный ни в полиции, ни в службах, занятых безопасностью государства.
Прежде всего предстояло собрать все возможные сведения о попутчике в трамвае. Судя по беглому владению им немецким и акценту, заметного только для старожилов, он уже давно проживал в Германии и, вероятнее всего, обладал документами, дававшими право на длительное проживание – аусвайсом гражданина или бессрочной визой, ПМЖ по-иному.
Начать следовало с аккуратной проверки в консульском отделе, в котором оформлялись заграничные паспорта, прямо с 2007-го года, с самого открытия консульства во Франкфурте. К счастью, Рокотаев, как представитель Службы имел неограниченный доступ к консульским спискам и всегда мог обосновать свой интерес – не перед консулом, разумеется, а руководством в Берлине – к расширению сети осведомителей, или, как повелось в соответствии с новыми веяниями «консультантов».
С Генеральным в Бад-Годесберге, что под Бонном, засевшем как в цитадели, в старом громадном комплексе бывшего посольства Союза, у Рокотаева отношения не сложились – тот был ставленником начальников, командовавших при алкоголике, имя которого ему было тошно лишний раз произносить – и имел свои взгляды на работу ведомства Рокотаева.
К счастью, эта либеральная публика не особо разбиралась в делах, не касавшихся их личных, и Рокотаеву удалось подружиться с молоденьким вице-консулом, оформлявшим списки на получение новых загранпаспортов, и один раз воспользовался уже возможностью выявить дельца, сбежавшего от «разборки» в лихие 90-е по поддельному паспорту.
Рокотаев добился от своего руководства отдельной благодарности за сотрудничество Симонову, молодому вице-консулу в Бонне, прибавив от себя уже поздравление в очень неплохом старте карьеры. Для страховки и для более настойчивого подбадривания обласканного вниманием дипломата, Рокотаев имел в запасе тот безотказный вариант, что мог сообщить боннскому генеральному о двойной работе его сотрудника, но пока припирать к стенке молодого подручного было преждевременным.
После установления – Рокотаев ненавидел это слово! – личных данных, предстояло выработать самым серьезным образом способы связи, и здесь не находилось пока иного, чем конфиденциально поговорить в самом консульстве. Надо было лишь изыскать повод для приглашения незнакомца к себе…
В перерыв он не пошел гулять по окрестностям Веттерау, как обычно делал в последние два месяца, а присоединился к коллегам. Снова, как всегда, обсуждали традиционно слабую игру FC Eintacht Frankfurtгt.
Он слушал на этот раз внимательно и внезапно открыл, что два его многолетние коллеги были страстными болельщиками «Франкфурта» до такой степени, что не жалели выходных, чтобы присутствовать на играх.
В эту субботу «Франкфурт» встречался в Берлине с «Хертой», и оба – и Георг и Штефан – как раз собирались ехать в Берлин. Для него это известие стало необычайной удачей.
«Иногда надо обедать с товарищами по работе», – подумал он с воодушевлением. Догнав Георга на лестнице, он напрямик спросил, есть ли место для третьего. «Aber natürlich für dich immer!», – расцвел в улыбке Георг: «Kannst du fahren?» «Ja, mein Lappen ist nocht nicht staubig genug geworden», – пошутил он.
В любом случае, его поездка в Берлин будет легко объяснимой, у него будет достаточно личного времени, пока оба будут торчать на стадионе, а потом примут непременные – хоть за победу свершившуюся, хоть за следующую, но обязательную – две кружки пива.
«Когда возвращаемся?», – уточнил он и не мог поверить очередной удаче – «Ты не будешь против, если мы вернемся в воскресенье днем!?» «Нет, конечно! Я так давно не был в Берлине, а в Западном лишь на KuDamm, да и то лет пять назад в течение часа».
Георг засиял – ему, отцу четырех несовершеннолетних детей, лишь футбол давал передышку в нелегкой семейной жизни, и он пользовался этими отвоеванными правами. Как только они вошли в их помещение, Георг сразу же сообщил Штефану, что их поедет трое. Штефан, может быть и не очень был в восторге, но машина была Георга, а, когда представлялся случай попользоваться чужими услугами, как и большинство немцев, не стал возражать. В данном же случае налицо проглядывал явный профит – деньги за бензин уже делились на троих.
Таким образом, самым неожидаемым, уладилось самое важное для него на тот момент дело. Остальные его навыки – и уверенность его окрепла – придут из тайников, где они сохранялись годами, и не подведут его. Лишь надо было полагаться на свои просыпавшиеся с каждым часом инстинкты…
Итак, в субботу в 7-15 утра Георг подбирает его у дома, они заезжают за Штефаном в Ридберг, недалеко за железной дорогой и оттуда выезжают по Е15 на Берлин. К его облегчению, откладывалась поездка вечером в город и поиски попутной машины, которые могли затянуться надолго, и необязательно с успехом.
Осталось без суеты прожить два дня и он, успокоившись, принялся за рутинную работу, не отвлекаясь ни на какие посторонние мысли. Впервые за долгие годы ему работалось без напряжения и с нескрываемым удовольствием он занялся отладкой программы. Его переполнило радостью, когда он нашел несколько мелких неточностей, исправил их, и программа заработала в полном соответствии с описанием…
Хоть эта была уже бесчисленные разы повторенная стандартная процедура, не требовавшая особого напряжения ума, он испытал восторг от того, что в очередной раз разобрался в хитросплетениях чужой логики и исправил ее…
В коридоре Лангер встретил Свена, в застегнутом бронежилете, подтянувшегося, сосредоточенного: «Moin-Moin» – Свен ухмыльнулся – Опять наша молодежь!?» «Как всегда. Очередной взлом машины. Разумеется, никого не заметили…» Лангер усмехнулся: «И опять мне очередная бумага!?» «Что делать, Эбби!?» – они, два чужака среди коллег, сблизились и называли иногда друг друга по-приятельски: «Das ist unser Job» «Glück auf!», – Лангер похлопал Свена по плечу.
На экране монитора мигало окошко – сервер связи сообщал об отосланных на его имя файлов для обработки. Лангер бегло прочитал оставленные ему сообщения от коллег и вышел из кабинета.
Секретарша – грубоватого вида, тридцатилетняя Дорис – постаралась улыбнуться: «Господин комиссар, тут на Ваше имя два документа…» Недавно вышло распоряжение документы не выдавать из сейфа, а печатать непосредственно для сотрудника. Принтер был не из самых скоростных, поэтому Лангер сел – два дела, листов около двадцати, выйдут не раньше, чем минут через семь-десять.
К его удивлению, документы не успели обрасти дополнительными и уточняющими файлами, со стандартными формами и выдержками из предписаний и инструкций. «Это все?», – удивился Лангер? «Да, подпишитесь, пожалуйста, господин комиссар». Дорис всегда с ним вела себя безупречно нейтрально. Лангер взял несколько листков, кивнул Дорис и снова прошел к себе.
Это были обычные дела, разраставшиеся из заявления – Anzeige —, протоколов допроса – Vernehmung —, как и все сейчас, набранные на клавиатуре и сохранявшиеся в компьютере. Лангер принял нововведения, но в глубине души с подозрительностью относился к документу, который хранился в эфемерном виде и в любой момент мог быть размножен во многих копиях.
Также он не доверял заверениям технических экспертов о полной конфиденциальности и невозможности увидеть документ постороннему. Как он мог верить в надежность хранения их бумаг, когда становились известными всему миру самые важные бумаги, имевшиеся – по уверениям – в единственном экземпляре за семью замками. Иначе не вылезли бы на свет списки агентов мрачной службы, которой уже два десятилетия пугают его сограждан после объединения…
Странным образом два только что полученных им дела оказались связанными с его утренним визитом к Момо. Первое заявление значилось от давно всем в участке известной идиотки, заведшей нескольких детей, которыми она, в силу большей нужды в спиртном, не считала нужным заниматься. Скандалы, ссоры с мужем, таким же безнадежным алкоголиком, переходившие в драки, стали уже как бы фоновыми событиями для прочих правонарушений, характерных для обитателей «восточных гетто» – кражи, мелкие и квартирные, взломы машин, драки, употребление наркотиков. Слава богу, пока обходившиеся без убийств за всю службу Лангера в этом месте. Жалоба была принесена на жильца квартиры углового дома на Беркерсхаймер Вег, той самой, под которой постоянно «гуляли».
Жилец этот обвинялся – ни много ни мало – в попытке изнасилования малолетней дочери, мирно игравшей с подружками, ничего не боясь, как на них набросился мужчина, говоривший по-немецки с акцентом (это было выделено – mit furchtbarem Akzent) и попытался утащить Лизу (дочь) в кусты. Благодаря помощи соседей и друзей, девочку удалось отбить, но нападавший ушел, не прячась к себе, ругаясь и угрожая…
«Ясное дело, что баба с придурью, но придется опять сходить к Момо и порасспросить», – решил Лангер и, отложив заявление, развернул другое дело.
Тут дело обстояло серьезнее. Стандартный рапорт полицейского патруля, составленный по обстоятельствам вызова на происшествие. Сам повод мало отличался от происшествий, случавшихся в этом районе – обычная драка перепившегося или перебравшего наркотики с другим членом семьи, зачастую бывавшего в похожем состоянии, по обыкновению без всякой объяснимой причины.
Здесь было отличие в том, что друг дочери пострадавшей, в состоянии наркотического воздействия, напал на мать своей подруги, был избит и выкинут из квартиры мужем пострадавшей. Впрочем, сама «пострадавшая» отделалась легким испугом, но пронзительными воплями с лоджии разбудила жильцов нескольких домов. Жильцы же и вызвали полицию и, видно, возбужденные душераздирающими криками, звонили ежесекундно в участок…
В итоге примчалось три патруля, неслыханное для такого рода инцидентов число сотрудников. В квартире потерпевшей они нашли саму потерпевшую, ее ругавшуюся в исступлении дочь с ошалелым годовалым ребенком, мужа пострадавшей, оказавшегося единственно спокойным из присутствовавших. Попытки что-то узнать от вопившей благим матом фрау Хайзерман не удались.
Фрау начинала что-то сбивчиво говорить и тут же срывалась на громкое завывание. С дочерью разговаривать, только поглядев на ее состояние, не пытались, это было бесполезно.
Муж показал, что некий Мартин, приехавший к ним в гости вместе с дочерью жены, вернулся после прогулки в возбужденном состоянии, начал издавать нечленораздельную речь и с криком «Du, alte Sau», швырнул (hingeschleudert) тяжелый предмет в мать его подруги.
После дикого вопля жены он выскочил на лоджию и подвергся нападению со стороны одурманенного юнца. Произошло столкновение, в результате чего напавший был сбит ног и слегка придушен.
С двух сторон в руки мужа пострадавшей вцепились сама пострадавшая и ее дочь. Напавшего пришлось выпустить. Последний тем временем пришел в себя и выбежал из квартиры, но через полчаса был приведен патрулем, высланным на подмогу.
Затем между участниками инцидента разыгралась безобразная, как и чаще всего, сцена выяснения, кто виноват, с обвинениями единственного члена семьи – того, кто сумел прекратить драку, то есть мужа.
Его обвинили – и патрульные потом рассказали, правда, в протокол не стали вносить, поняв сразу ситуацию – в спровоцированном нападении «в силу личной неприязни», попытках убить юношу – у того и в самом деле была несильно содрана кожа на подбородке. Причем, сама пострадавшая даже не сделал попытки защитить своего мужа.
В итоге, задержанный для допроса Мартин, нападавший, был под утро отпущен, и они вдвоем с дочерью и ее сыном, очевидно, уехали обратно в Дрехден.
Второй протокол содержал, собственно, допрос нападавшего, из которого выяснились некоторые детали его жизни., о неисполненном заключении в тюрьму выпущенного на Gewaehrung юнца, о регулярном употреблении наркотиков и прочие, к сожалению, ставшие типичными, попутные следствия объединения бывшей страны, которой когда-то приносил присягу на верность сам Лангер, с нынешней, которой он стал служить.
Лангер всякий раз не мог переносить спокойно, когда сталкивался с молодежной преступностью бывшей Besatzzone, и все труднее удерживался от проклятий неведомо кому, виноватому в разрушении его идеалов. И не только его, лично Лангера, но и миллионов доверившихся…
Впрочем, на этот раз Лангер быстро вернулся из мира праведной мести к своей привычной работе. Позвонил дежурному и спросил, не вернулся ли патруль. Коллеги уже прибыли и как раз составляли рапорт о выезде. Лангер положил дела на нижнюю полку для текущих документов и вышел в коридор.
Свен, сидя за перегородкой, во всем облачении, неторопливо печатал. «Пять минут, Эбби», – попросил он. Лангер показав рукой, что ждет Свена у себя, снова пришел в кабинет. В дверь постучали почти сразу, как только Лангер снова разложил второе дело на столе.
«Свен, вы две недели назад выезжали ночью на Беркерсхаймер Вег на драку» – Лангер пододвинул к себе рапорт патрульных: «Расскажи, что там за обстановка в семье». Свен слегка пришурился: «А-а. Юноша был совершенно gekifft, это было и без тестов видно, напал на фрау. По ее словам, она его днем выгнала, но дочь вечером тихо впустила. Ну и началось. Доченька та еще, хорошо понимает, когда и что надо сказать. Да и мать такая же. Обе друг друга стоят…»
Лангер уточнил: «А муж как?» «Он юнца, скажу честно, положил очень профессионально. Без всяких кулаков, просто повалил. Будто знал, что обкуренных без толку бить, их надо лишать доступа воздуха – Luftzufuhr. «Вы со всеми ведь разговаривали, что там выяснилось?» – Лангер быстро пробежал глазами рапорт. Свен устроился поудобнее: «Бабы друг на друга орали по-русски, дочка та по большей части на немецком огрызалась. Надо сказать, что омерзительно. А потом обе, почти в один голос, заявили, что муж сам спровоцировал нападение, оскорбив юношу. Но тот и не сдержался…»
«Сколько про русских эмигрантов слышал…», – согласился Лангер: «постоянно у них какие-то выяснения отношений.» Свен невозмутимо добавил: «Муж этой фрау Хайзерман, конечно, сказал несколько крепких слов по-русски.», – тут он усмехнулся: «эти русские ругательства хорошо знает мой отец, он в плену у русских шесть лет провел…»
Лангер про себя отметил откровенность Свена, прежде тот о своем отце ничего не говорил, спросил, сделав вид, что не услышал ничего особенного от коллеги: «Вы этого типа забрали и все!?» «Да, ничего там уже оставалось делать. Фрау немного в себя пришла. Муж говорил мало, но рассказал очень ясно. Кстати, говорит по-немецки очень свободно и с французским акцентом. Я бы сказал, как эльзасец.»
«Как у тебя общее впечатление от них осталось?» «У фрау и дочерей – там еще и другая есть, тоже в Дрездене живет – какие-то странные отношения. Муж фрау был нужен, чтобы выбраться в Западную Германию…» «Почему был?» «Так они разъехались, неделю назад, мне сам Hausmeister разоткровенничался… Жаловался, что собака у той противная, везде гадит, и был рад, что наконец ее убрали…»
«Свен, спасибо, я к тебе еще, если что, обращусь», – Лангер услышал зуммер радиостанции, торчавшей в нагрудном кармане у Свена. Тот, заторопился, звякая амуницией, услышав «Glück auf!», только махнул рукой и исчез за дверью.
В коридоре протопало несколько человек. Завелась машина во дворе и, скрипнув тормозами на крутом повороте с полицейской парковки на улицу, оставила за собой растворившийся в деревьях отзвук.
Лангер постоял недолго перед окном, сел, пролистал дело и наметил сперва встретиться с чадолюбивой мамашей, а потом вновь поговорить с Момо. Лангер позвонил Дорис, предупредив, что будет на выезде часа на два, потом запер дела в верхнем ящике стола и покинул офис. С собой он взял файл с несколькими чистыми стандартными бланками и диктофон. Оружие – пистолет – всегда покоилось в кобуре слева у него на поясе…
С утра Рокотаев зашел, превозмогая отвращение, к секретарю, кавказскому юноше – важность задуманного им требовала надежности и уверенности в сохранении на длительное время его нынешнего положения.
Поэтому Рокотаев снова, как в древнюю эпоху, вспомнил искусство обхаживания секретаря начальника. При отбывшем на повышение Липатове Рокотаев освоился в своем относительно самостоятельном существовании и информировал о своих делах генерального консула лишь, когда считал нужным.
Впрочем, никогда не забывая о переплетении невидимых связей между казалось совершенно разными ведомствами, и интуиция Рокотаева не подводила. А скорее было понимание устройства государства.
Юноша-секретарь – Георгий – вскочил, как отметил Рокотаев, чуть быстрее, чем уверенный в себе фаворит – крайне любезно информировал, что Юрий Казбекович («да уж, кому только не приходится подчиняться…») прибудет после обеда и что непременно о вице-консуле будет доложено.
Рокотаев просил записать, что сегодня он надеется быть в консульстве и, вероятно, лишь вечером ему придется отбыть на протокольную встречу. Впрочем, это еще неизвестно.
Георгий закивал и встал из-за компьютера, провожая Рокотаева. «Мальчик, однако, смышленый», – заметил Рокотаев: «понимает, что нельзя ставить на одну карту…» И выходя из приемной, пожал сам руку секретарю: «Если какая помощь и сориентировать, всегда рады помочь…».
Георгий улыбнулся и склонил голову, чуть прикрыв глаза…
«К этому способному мальчику надо присмотреться», – придя к себе, Рокотаев решил, что займется им, как только еще раз встретится с Генеральным. Но до встречи надо собрать сведения о шефе, очень осторожно и исподволь.
От Рокотаевского начальства про нового Генерального ничего не сообщили, впечатление создавалось, что они утеряли в какой-то мере контроль за обстановкой. Поэтому приходилось рассчитывать на себя и, параллельно с затеянным им замыслом, в самый короткий срок выяснить о видах в высшей политике.
Снова вставала необходимость потрясти Симонова из Бонна. Также каким-то образом надо разыскать людей, служивших в Берлине тридцать лет назад. Рокотаев стал перебирать кого знал – к сожалению, часть была в отставке или в иных мирах, другие занимали высокое положение – Рокотаев поневоле состроил недовольную гримасу – гораздо выше, чем он…
Но помощь последних была нежелательной, история с Рохлиным послужила хорошей прививкой… И Рокотаева осенило спросить Валеру. Тот, будучи хоть и в низших чинах – как был неплохо осведомлен Рокотаев – поддерживал отношения со многими сослуживцами, которые тоже, если судить по их невыразительным лицам, выделявшихся внимательными, как бы остановившимися глазами, оставили следы своей работы на многих континентах.
Рокотаеву всегда было легче иметь по-свойски дело с этими простыми мужиками, поскольку и они видели в нем одного из своих и могли быть откровенными с ним чуть больше, чем с другими.
Было еще одно обстоятельство. Рокотаев прекрасно осознавал, что полностью полагаться он не может ни на кого, даже на людей, которым мог доверить прикрыть спину – такую он выбрал себе службу – и удручаться от этого означало потерю профессионализма. Но сейчас Рокотаев рассудил: так как произошел очевидный сбой в их ведомстве, то, если сведения не пришли своевременно ему, Рокотаеву, вице-консулу и ответственному за особой деятельностью, то, тем более, существовала еще меньшая вероятность, что до служивых ранга Валеры что-то могло дойти прежде.
То, что Валера, получив приказ в отношении него, не моргнув глазом выполнит, Рокотаев ни секунды не сомневался. Но, раз система дала осечку, надо успеть использовать оставшегося ненадолго без управления Валеру. Приходилось рисковать, дело того стоило.
Валера откликнулся сразу, попросил минуты три еще, чтобы пройти «пятый уровень». Рокотаев усмехнулся, представив, как Валера сжимается перед экраном компьютера, оказавшись в очередной раз в огненном мешке напавших отовсюду фашистов из Вольфенштайна…
В дверь постучали два раза, коротко. «Входи, Валера!» Валера, сухощавый, выглядевший всегда бодрым, хотя и мог накануне бодрствовать хоть несколько суток, неслышно прошел в комнату. «Ну как? Всех пострелял?» «Да они, как оглашенные со всех сторон. Я их набил-набил, а тут ко мне подкрался в коричневом. Подлец, прямо в затылок…», – оправдывался Валера, говоря серьезно и смотря на Рокотаева не мигая.
«Это тебе не в войну играть. Тут в оба глядеть надо!», – поддел его Рокотаев и тут же, не ожидая ответа, спросил: «Валера, помнишь с тобой служили ребята из берлинского посольства. Это еще во время ливанских событий…»
Валера – все-таки нервы у парня что надо, отметил в восхищении Рокотаев – будто ожидал этот вопрос: «Витя Громов, я с ним недавно виделся.» «Он как? Служит или на отдыхе?» «Нет уже, пять лет как. Охраняет какого-то фирмача важного…» «Сам ушел или по выслуге?» Валера почесал нос: «Шеф наш, да Вы помните, Панкратов-полковник…» – Рокотаев вспомнил тут же Панкратова, орудовавшего в Западной Европе – «как пропал…» «Когда пропал?» «Вот тогда, аккурат пять лет тому.»
Рокотаев поразился невероятному темпу времени, ускорившемуся до такой степени, что он сейчас только понял, что видел Панкратова десять лет назад и эта встреча казалось будто происходившей неделю назад. «Валера, как твоего Витю можно достать?» Валера опять не подал виду: «У меня его адресок есть – он в Новгороде сейчас. И телефон постараюсь вспомнить. Вы же знаете, я ничего не записываю…» Рокотаев поднялся, Валера тоже. «Давай вспоминай и мне сообщи!», – приказал Рокотаев. Подумав, добавил: «Завтра введу в курс дела. Придется тебе стрельбу по фашистам ненадолго отставить». «Наше дело выполнять!», – согласился Валера и исчез за дверью.
Оставшись один, Рокотаев уже почувствовал себя, как водитель, ранним утром выехавший на пустынную дорогу, освещенную розоватым утренним солнцем. Ощущение свободы, радости от разгона машины до предельных скоростей и появление таких же как он одиночек, не могущих ждать, только возбуждало еще больше в стремлении домчаться до места назначения, обгоняя полусонных попутчиков на длинной дороге.
Теперь он чувствовал себя уверенно вставшим на выбранный им путь к цели. Он сел и стал сосредоточенным. Прежде всего, узнать имя пассажира трамвая.
Рокотаев перебрал, стараясь не выпустить ничего, события того неудачного рейда. Рапорт он тогда составил и отправил, как водится по команде уполномоченному от Комитета при штабе армии в Тадж-Беке. Оставалось только вспомнить номер в\ч, от которой ему прикомандировали группу силовой поддержки.
Это он не забыл – практически все свои рапорты Рокотаев помнил наизусть, удалось извлечь из завалов памяти и номер той бригады и ее принадлежность. Вспомнил и позывные, присвоенные командиру группы и радисту…
После этого все казалось проще – либо послать неофициальный запрос в Министерство обороны. Но такого рода обращения, тем более, что он намеревался узнать данные на служившего в спецслужбе, не остались бы тайной. Либо…!?
Всплыла совсем невероятная идея – уже несколько лет как созданы всяческие интернетные сообщества бывших вояк и отчего бы не попытать счастья там. Естественно, разузнавать он будет не с работы. Сейчас он лишь даст задание Мише, шустрому пареньку, их компьютерному спецу, подготовить список существующих сетевых объединений ветеранов и начать следует с зарубежных сообществ – это задание вполне укладывалось в рамки наблюдения за деятельностью соотечественников. Потом он уже сам из интернет-кафе…
И тут же он эту мысль отбросил – таскавшиеся постоянно за ним агенты BND тотчас установят, кого он ищет, а рассчитывать на то, что они не вычислят разыскиваемого им, было нелепо. Тогда снова приходилось идти на риск и посылать вопрос всему сообществу и подставлять под удар еще не найденного им человека.
…Миша обещал перезвонить, как освободится. Рокотаев занялся текучкой, которой накопилось за ночь много и не менее важной, чем то, что его захватило уже на протяжении последних восемнадцати часов…
Во-первых, были точно идентифицированы три неизвестных ранее агента наблюдения за ним, Рокотаевым и военным атташе, который, на самом деле, не относился ни к какой службе и честно исполнял свои представительские декоративные обязанности.
Бог миловал, и контакты с шефом подразделения Deutsche Vermoegen Beratung, мрачного здания, выходившего на площадь с громадным Eurozeichen перед Европейским ЦБ, оставались не вскрытыми.
Этого педантичного сорокалетнего немца заинтересовали перегоном средств из банка, принадлежавшего бывшему сослуживцу, сумевшему раскрутиться на побочных контрактах по ввозу немецких автомобилей в Россию.
Дитер, улыбающийся, обтяпывавший дела преимущественно в странах третьего мира, из которых он особо любил Эквадор, моментально разобрался в происхождении денег и цели их «всплытия» на Западе, но потерять деньги он боялся больше вполне реального срока в тюрьме за утайку сведений от Finazamt. Оттого он и стал надежным партнером. Даже, если он и догадывался о большем – о принадлежности его партнеров к неохотно афишировавшему себя сообществу, но не обмолвился ни словом, оставаясь постоянно готовым к наращиванию инвестиций.
Некоторую временную гарантию этому сомнительному заведению давала «крыша» Deutsche Bank. Лишь один раз Дитер высказал неудовольствие, когда получил от Рокотаева через нанятое охранное агентство несколько миллионов евро, вывезенных наличными через диппочту. Тогда осуществлялась мощная операция по закладке базы Службы в Европе и на транспортировку денег было получено разрешение с самого верха.
Рокотаев оценил доверие к себе, но подстраховался и «втемную» использовал охранную службу Mars Security для транспортировки. Все тогда обошлось, но Дитер так перепугался тогда, что на целый месяц исчез отдыхать в Domrep, то есть в Доминиканскую республику, облюбованную издавна немцами, искавшими покой от дел.
Теперь придется Дитера вновь потревожить, понадобятся немалые деньги и в больших размерах, чем предусмотренные на непредвиденные расходы, за которые не надо отчитываться.
По-прежнему беспокоила неопределенность поисков с вовлечением слишком многих посторонних. За этими заботами его застал звонок от Миши – тот освободился и готов был подняться. Рокотаев уже был не совсем уверен в своем прежнем решении и рассчитывал на то, что мысль умная придет в ходе разговора.
…Миша, попавший в Систему после факультета вычислительной техники – ленинградского еще – Электротехнического института, стал «своим» сразу. Симпатии к нему со стороны матерых служак особенно выросли, как узнали, что сутуловатый Миша входил в сборную Ленинграда по самбо, завоевывал неоднократно титул чемпиона города в «тяжах», что выглядело совсем почетно. Несколько зверская внешность составляла уж очень разительный контраст с Мишиными способностями в налаживании безупречно действовавшей закрытой связи, и Миша первым в их сфере деятельности разглядел безграничные возможности компьютеров.
Особенно его достижения стали неоценимыми после падения «занавеса», и с доселе невиданной техникой Миша колдовал как иллюзионист. Его не раз пытались забрать в Управление, но Рокотаев сумел отстоять Мишу, добившись для него бессрочного «выездного билета». Теперь Миша всюду и всегда был предан Рокотаеву и стал его вторым плечом, вместе с Валерой.
…Рокотаев пригласил Мишу сесть и неторопливо запер за ним дверь. Между ними установилось чуть фамильярное доверия, когда оба понимали друг друга без слов, лишь по малейшим отработанным за время их общения движениям и оборванным фразам.
В данном случае предусматривалось, что разговор будет весьма конфиденциальный и дело это Рокотаев собирался сохранить в, насколько это было возможным, тайне.
– «Миша, ты у нас бывалый, как можно найти человека, если знаешь, где тот служил, в котором году?», – Рокотаев начал без предисловий.
– «Так для нашей конторы дело самое простое – в Минобороны запрос и нам-то уже через пару дней все сообщат». Миша при этом озадаченно поглядел на Рокотаева: «если, конечно, данные там есть. Сами знаете, что некоторые в спецдопуске…»
«Понимаешь, надо сделать без официальных бумаг. И, главное, побыстрее».
Миша чуть пожевал тонкими губами, хотел спросить, но промолчал. «Ну, допустим, известны позывные…» Миша так же жевал губами и морщился. «Как думаешь, если поспрошать в этом вашем интернете!?» Миша наклонил голову: «Это можно… Но в сети сейчас много всяких фрейков…» «Где?? Кого??», – не понял Рокотаев. «Ну в интернете… Так мы говорим – в сети.» «Понял, не дурак…», – усмехнувшись, Рокотаев продолжил гнуть свое: «Но как вот сам думаешь – можно поспрошать народ в этой… сети!?»
«Спросить-то можно, но толку не выйдет…», – начал рассуждать Миша: «А вам, как я в курсе, всегда надо и точно и быстро!?А главное – еще вчера.» «Правильно гутаришь, ыксперт», – не удержался от колкости Рокотаев. «Графического на объект поиска, как я понял, тоже нет!?», – продолжал, не обратив никакого внимания на шутку, Миша. «Графического!?» «Ну, фото там какое или документ…» – Миша ухмыльнулся: «предпочтительнее с фотографией…»
«Ну с фотографией я бы тебя и звать не стал…» «Тогда что еще можно к клиенту подцепить?» Рокотаев каждый раз, вроде и привыкнув к Мишиному жаргону, впадал в изумление от новых его словечек: «Вот думаю, да никак не соображу… А ты давай, предлагай…» «Ага… Найди то, не знаю что…», – Миша в свою очередь начал подсмеиваться.
Рокотаев стал вслух вспоминать: «Так… Словесный портрет, пожалуй, смогу тебе набросать… При мне он по телефону звонил или ему звонили, буквально на несколько секунд…» Миша встрепенулся: «По мобиле!? Так это то, что надо!» «Что тебе это даст?:», – засомневался Рокотаев.
Миша начал деловито ставить вопросы: «Помните, где он звонил? Ну место какое?» До Рокотаева начало постепенно доходить: «Место – Эшерсхаймер Ландштрассе около Линденбаум. Остановка такая…» «Отлично! Надо только влезть в базу звонков провайдера, а из нее уже вытащим таблицу юзеров…»
Тут уже пошла совершенная заумь, но Рокотаев знал, что, если Миша зацепился, то не отстанет, пока не добьется результата. «Есть у вас, кто у провайдера работает?» «Э. э» «Ну в смысле, через кого он звонил – Vodafone, Deutsche Telekom…», – забубнил быстро Миша: «если нам…» Он цепко глянул на Рокотаева, исправился: «Вам! Вам достанут данные по звонкам в определенное время суток и в определенном месте, то из таблицы звонков извлекаются данные на абонента…»
Рокотаев, думая про себя, слушал Мишу. «А там должны быть и данные паспорта, что лучше всего, и адрес. Но адрес мог смениться, особенно, если телефон не на тарифе, но это тоже что-то…»
Рокотаев переспросил: «Значит, так и спросить – таблицы звонков!?» «Именно так…», – Миша помедлил и сказал: «Это же мобильная связь, сигналы идут и принимаются от антенн. А в зоне наиболее сильного сигнала находится сам аппарат. В смысле – трубка, с которой звонят. Эти принятые сигналы записываются в особые таблицы и сохраняются на сервере…» «Ну ты не части только, гений…»
Миша улыбался: «Значит, нам нужны таблицы звонков, принятых в обозначенное время в районе Линденбаум, и связанная с ней таблица владельцев аппаратов. Так вот и надо спросить.»
Рокотаев внутренне воодушевился: «Миша, иди к себе тогда, только еще раз и поточнее назови, что мне надо запросить. Если возникнут вопросы, ты уж приготовься, что я тебя и ночью выдерну.» Миша ухмыльнулся и засобирался. Рокотаев задержал его: «Еще. Чуть не забыл. Выпиши мне список всех этих провайдеров. Кстати, кто у них тут наиболее распространен?»
Миша снова пожевал губами: «Сказать вот так сразу не могу. Надо посмотреть у себя. Список когда нужен?» «Давай через час. Часа хватит?» Миша встал, слегка набычил голову, от чего поднялись все еще мощные его плечи: «Да. Я позвоню, как сделаю…» «Давай, жду!», – Рокотаев отпер дверь и выпроводил Мишу.
«Все-таки башка этот самбист чертов. Не то, что они, отжившие в прошлом стариканы, с техникой на «ты» и то, что стариканы способны вырвать мордобоем, изящно достает шевеля собственными мозгами, не сходя с места». «Ага… Не сходя с места», – со мстительным злорадством успокоил свое честолюбие Рокотаев: «Языков вы, умные и чистенькие, попробуйте раздобыть. Что б ты, Мишаня, без наших кадров делал!? Сидел бы в каком-нибудь гнилой фирмочке… Этот везде бы устроился. Эх и башковитый… Конечно, у «нас», а не у вас…»
Направление поиска определилось, но надо было «оживить» сотрудника Дойче Телекома, эмигранта из Казани, давно уехавшего еще из СССР, сумевшего тогда же, в начале еще чахлого потока в Германию, устроиться и, главное, удержаться на хорошем месте.
Но видно, не все устраивало его на новой родине, если он без колебаний вызвался помогать стране исхода. О мотивах Дитмара – так теперь назывался бывший Дмитрий – Рокотаев не осведомлялся, решив тревожить того лишь по исключительному поводу. Сейчас как раз такой исключительный повод наступил.
О том, чтобы на встречу отправлялся сам Рокотаев, речи, разумеется, идти не могло. Снова надо было припахать Мишу, чтобы провести телефонный сеанс связи. У Миши была налажена хитроумная система звонков с посольской телефонной станции через Россию и несколько стран Латинской Америки, из которых с заранее установленных серверов производился ретрансляционный звонок уже нужному абоненту.
Миша сумел убедить в свое время недоверчивое начальство в высокой эффективности и, главное, сохраняемой секретности вызывающего номера для службы безопасности фирмы и, что важнее, настырных агентов Нахрихтендинст. Правда, звонить, пользуясь таким способом, приходилось в чрезвычайных случаях – любой звонок с экзотических номеров в рабочее время должен был вызвать подозрение и потерю ценного источника.
Для подстраховки звонок с ретранслятора направляли на резервные номера, установленные на подставных лиц в Германии, с которых сам звонок дальше шел по назначению. Это могло, конечно, притупить внимание к звонку, но все-равно, в случае провала легко мог быть распутан BND. Если только они сумели бы выйти на владельцев номеров. Ну а с владельцами номеров могли происходить разные инциденты…
Мишу пришлось вызвать еще раз. Но позвонил секретарь – Генеральный просил зайти к себе через полчаса. Рокотаев распорядился, чтобы Миша был готов к сеансу связи через два часа, как раз в приличных фирмах заканчивалась обеденная пауза. Сам же Рокотаев, не представляя о чем с ним собирается беседовать Казбекович, взял папку со списком текущих дел и встреч, ожидая, что в ходе разговора выяснится причина приглашения. Посмотрел на часы – оставалось десять минут – и отправился на второй этаж…
Четверг завершился незаметно быстро. Он прошел пешком путь от Бад Фильбеля до Франкфуртер Берга. Вечернее умитотворение поглотило окрестности, солнце заходило за бастион Альткёнига, и холодок постепенно накатывал со стороны Франкфурта, превращая игравшее золотыми искрами голубое небо в подернутую невидимыми крохотными ледяными кубиками мглу.
Прохлада укутывала тело, покалывала невидимыми иголками лицо, забиралась под одежду. Вдалеке жужжала автострада. Дорога от Бад Фильбеля в последний раз поднялась на пригорок и стала видна вся необъятная долина Нидды, тускневшая на глазах.
Оказавшись в уюте своей квартиры, еще более уютной, когда она опустела и вмещала только его одного, он, не переодеваясь, запустил ставший ему столь же привычным, как и прочие домашние потребности, ноутбук.
Наскоро переоделся и вывел на экран сайт, на котором громоздилось виртуальное столпотворение самых диковинных и чудных людей – эмигрантов, националистов, любителей секса, экзотической кухни и прочих потребностей, о существовании которых он даже и не подозревал, прожив совсем не комнатную жизнь.
Разыскал вновь сообщения своего визави. Тот не обманул его ожидания. Видно было, что избытком времени виртуальный компаньон обладал неограниченным и успел до его прихода в Сеть оставить десятка два сообщений на различные темы. Чаще всего о политике, и взгляды на нее оставались теми же – нахально-назойливыми и крикливыми.
Он наскоро пробежал эти сообщения. Уже ничего из них его не раздражали, решение было принято, надо было убедиться, что цель по-прежнему находится под прицелом. Он еще раз внимательно присмотрелся к нескольким фотографиям в профиле и рассыпанным по сообщениям – лицо человека, любившего свою внешность и принимавшего неестественные позы, выдававшие слишком уж настойчиво одно и то же желание.
Он встречал часто множество таких самоуверенных юношей, мужчин, упивавшихся сильными словами, смотревших пронизывавшим взором… По опыту он также знал, что опаснее вдвойне люди со смешливой искринкой в глазах и открытой улыбкой, не скрывавшей никакой тайны…
Он вчитался в одну из дискуссий, воспламенявшихся, как от искры в порохе, там договаривались о встрече в субботу вечером, после 18, в кафе Roter Baer, совсем недалеко от «Алекса». Стоило скорректировать планы. Впрочем, особых изменений не предстоит, главным останется, не упустить «партнера» после «тусовки», «довести» его до района, где ему была назначена встреча – Am Sportforum, Lichtenfeld – и…
В успехе исхода встречи он не сомневался. Мог быть непредвиденный, правда, вариант, если «партнер» пойдет из кафе не один. Но гадать было бесполезно и лучше всего было положиться на обстоятельства…
…Пятница началась прохладным спокойным утром. Еще до половины девятого он входил во вместительное офисное здание фирмы в Вайльдорфе. Шеф Асбрандт уже сидел в застекленным во всю высоту стены кабинете и из-за стекла кивнул ему, по обыкновению раздвинув рот в гримасе без улыбки. Впрочем, он так приветствовал всех без исключения.
Постепенно собирались все остальные. Георг издали прямо крикнул: «Alles klar? Bleibt’s wie entschieden?» «Natuerlich! Wie koennte es anders sein!?», – он весело отшутился. Подошел Штефан, справился о поездке, мол, не передумал. Ответил за него Георг, и Штефан выдавил принужденную улыбку.
Но его это не смутило и до конца дня ничего не произошло особенного. Все так же он гонял тестирование программы и, приведя работу ее в соответствие с документацией, с удовлетворением от проведенного с пользой дня, опять отправился пешком домой.
Все было готово, он чувствовал себя взведенным механизмом, которому просто надо дать покой до нажатия кнопки… Заснул быстро и совершенно полный сил и бодрый проснулся в половине шестого утра. До звонка Георга оставалось полтора часа…
Визиты во второй половине дня четверга Лангер считал удачными. Во-первых, он убедился в полной абсурдности обвинения мамаши. Лиза оказалась весьма развитой для своих тринадцати лет вульгарной девицей.
В этом районе все практически вырождались в человеческие тени, вся цели которых постепенно сводились к двум – беспробудному пьянству, разбавляемому курением «травы», и сексуальным сношениям с кем попало. Удивительно, что еще не установился повальный инцест.
Глядя на одетых по-восточному неопрятных мужчин, Лангер нисколько не сомневался в сексуальных домогательствах отцов к собственным дочерям. Но, как установилось в демократическом государстве, лишь Straftat подлежал безусловным преследованию и наказанию. Видя свое бессилие, Лангер признавал нехотя справедливость этого принципа, но душой его не принимал.
…Мамаша моментально съехала на крик, каковым тут объяснялись все. Лангер заметил, что за клевету не отменена еще статья в BGB, так что при доброй воле заявительницы проще было отказаться от заявления ко всеобщему удовлетворению. Мамаше не пришлось бы оправдываться за каждую букву обвинения, а Лангер не стал бы вызывать дочь на унизительные экспертизы – «надеюсь, Вы понимаете, какие тесты надо будет ей пройти!?», – без обиняков спросил Лангер идиотку.
И все вместе – и мамамша и дочь также были бы избавлены от необходимых очных ставок, требуемых для восстановления полной картины. К тому же, память может и подвести, а показания несовершеннолетнего не могут быть признаны полностью достоверными. И, как подытожил Лангер, недостоверность также могла быть направлена лишь против заявительницы.
При этом он подчеркнул, а надо ли мамаше, чтобы дети остались без присмотра. На этом решили с делом покончить, и Лангер назначил тетке время приема, на котором она официально подпишет отказ…
Итак, с этой ерундой было покончено, и Лангер вновь зашел к Момо. Того не оказалось. Торговавший за прилавком парнишка-турок, лет пятнадцати, едва разжимал рот, отвечая, что шеф занят. Лангер, не думая показывать удостоверение, поинтересовался, сколько тому лет и осведомлен ли сам «продавец» – sogennater Mitarbeiter – о правилах торговли, обязанности информирования Arbeitsamt & Finanzamt о легальной работе. В том, что родители парнишки и куча его родственников сидят на пособии, Лангер не сомневался.
Турчонок Мехмед – имя свое после последнего вопроса он произнес уже отчетливо и громко – повел небрежно плечом, когда услышал, что штрафные санкции Лангер обеспечит, прежде всего, Момо, а тот уже… Ну Мехмед должен же знать, с кем рассчитается Момо…
Момо прибежал через шесть минут, выпрыгнув, несмотря на животик, из подлетевшей прямо к подъезду машине. Лангер не став уже упрекать того в нарушении правил в Fußgängerzone, пригласил Момо пройтись немного.
Момо запротестовал: «Господин комиссар, ко мне сейчас поставщик приедет…» Лангер даже и не стал слушать: «Ничего, у тебя помощник хорошо справится. Даже, хоть и без лицензии работает…» Момо не стал долее протестовать и послушно последовал вместе с Лангером.
«Расскажи, что тут у вас вечно происходит – то празднование по ночам, то драки!?», – обратился Лангер к Момо. «Ну опять вы меня обвиняете…», – начал оправдываться Момо. «Мало того, ты еще и с нарушениями к себе на работу берешь…», – Лангер продолжал, уже не глядя на Момо. «Да еще и никого не предупреждаешь…», – Лангер остановился, повернувшись к Момо.
Тот сник. «Ладно, что за драка была тут неделю назад вечером на балконе?» «Так это те, кого раздражают наши обычаи, так сами себя ведут…», – разошелся Момо: «…у самих наркоманы родственники, устроили омерзительное шоу. Вы же сами знаете, как мусульмане не терпят наркоманов и пьянство!» «Ну да, отлично знаю». Лангер понял, что толкового ничего не разузнает и только и сказал: «Если увижу, что нарушаешь закон, Момо, то, боюсь, что придется тебе начать долгое хождение в Finanzamt, а то и самому отработать долг перед государством…» Момо опять сник. Лангер ушел, едва кивнув на прощание.
Лангер возыращался в участок не как обычно – вниз к станции, а потом выйдя на свой Wickenweg —, а кружным путем: поднявшись до Preungesheim, мимо Polizeikaserne и по улице Зигмунда Фрейда и от нее направо через обширную зону дач, Gartenanlagegebiet.
Примерно минут через сорок пять-пятьдесят среднего темпа ходьбы он будет у себя. Ему в последние недели все больше хотелось оставаться наедине с самим собой и даже не тянуло домой.
Его Ирма, швабка из Штуттгарта, с ее подругами из давних лет – как она шутила, «до падения Стены», как они себя называли, Weiblestammtisch, вышла четыре года назад на досрочную пенсию (Vorruhestand) и энергично предалась занятиям, недоделанным когда-то в детстве или юности, вроде тенниса и путешествий.
Две недели назад они все вчетвером – она, Дорис, Вальтраут и Хелена – улетели на Крит, и через десять дней Лангер должен был ее встречать в аэропорту…
У Ирмы всегда все делалось по плану. Больше недели предстояло провести одному, и Лангер сейчас обрадовался случаю побыть наедине с собой. Он подводил итог большей части своей жизни, стараясь не опускаться слишком глубоко в прошлое и касаться подробностей, которые он сам хотел забыть…
…Привычно включив для аккомпанемента телевизор, он сделал интенсивную разминку. В основном, потянулся, попрыгал, а и из силовых упражнений только выбрал скоростные отжимания. Утомлять мышцы более тяжелой нагрузкой он не стал, сегодня он должен быть бодрым и быстрым и оставаться таким до самой ночи. Затем забрался под душ…
Бодрость охватила все его тела после того, как он постоял минуты две под ливнем холодной воды, а затем сильно, не жалея себя, растерелся суровым полотенцем. Выбравшись из ванны, прислушался – в квартире раздавался только голос из телевизионного «ящика».
Еще через пять минут, бритый, он перешел в комнату и, натянул приготовленную с вечера одежду – темно-синие джинсы, серую плотную рубашку с длинными рукавами – утром, даже и летним, было холодно, а, замерзнув сейчас, можно было не отогреться до вечера. Спортивную зеленую куртку он свернул и положил в рюкзак. Туда же засунул смену белья – светло-коричневую рубашку с короткими рукавами и две пары носков. Сходил снова в ванную и завернул зубную щетку и пасту…
Некоторое время он раздумывал, взять ли с собой одежду, в которой он станет «работать». Требовалось избегать всего, что могло броситься в глаза или уже примелькавшиеся вещи. Понятно, что, если все случится по задуманному, мало кто сможет запомнить, в какой одежде, тем более спортивной, он появлялся в окрестностях своего жилища.
Особенно мала оставалась вероятность, что найдутся все те случайно встречаемые им люди во время его странствий по округе. Тем не менее, любая, малейшая вероятность узнавания должна была быть исключена. Еще раз он взвесил риск опознания его в одежде, в которой он, хоть иногда, но появлялся здесь. И решил купить простой спортивный костюм уже в Берлине. На это у него времени до вечера было…
Георг вопреки своей точности опоздал минут на двадцать пять. За эти минуты он уже извелся и пожалел, что выбрал такой ненадежный вариант. Но, едва он успокоился и принялся продумывать другой вариант пути до цели, как позвонили в домофон. Звонок зазвучал неожиданно громко, и он подумал, что его могли услышать соседи на этаже или сверху, через проницаемые потолок и стенки.
Георг начал извиняться за задержку, как только они встретились внизу у входной двери, объясняя, что сперва забрал Штефана, вопреки первоначальному плану, и уж тогда только поехал за ним. Потом, когда уже ехали к нему, заблудились, потому что Георг ездил без «навигационки», по-старинке.
До машины шли еще минут десять, свернув на Esheimerstrasse, далеко за новым REWE. Штефан, с ухмылкой во весь рот, уже ожидал их, стоя возле машины – все-равно бы ему пришлось вылезать, чтобы третьему седоку сподручно было протолкнуться через крохотную переднюю дверь на заднее сиденье. Автомобиль Георга был крохотным и у всех коллег постоянно вызывало удивление, как в него можно было загрузить все многолюдное семейство Георга. Скорее всего, как шутили, только из-за малолетства детей.
Наконец все устроились. Георг несколько судорожно дернул рычаг передачи. Штефан оглянулся, он понял, что Штефан хочет откинуть кресло назад, пододвинулся налево.
За стеклом ложилась совершенно пустынная Bad Homburger Landstraße, потом в переднем стекле выросли далекие небоскребы центра Франкфурта, а через несколько минут показалась таблица указателя направлений. Чуть не доехав до Пройнгесхайма, крохотный автомобиль с тремя мужчинами свернул на автобан…
На автобане свистел ветер, их маленькая машина покачивалась от гула проносившихся мимо машин. Георг, крутив головой во все стороны, постоянно дергая машину, наконец уместился в среднем ряду, и они понеслись вровень с негустым пока еще потоком.
…Сказались те несколько ночных часов, что он провел сидя в оцепенении, и голову его стало постепенно клонить в сон… Ему будто надели на голову легкий, прозрачный колпак, через который он мог разглядеть салон, чуть слышать удалявшиеся звуки, то ли автобана, то ли переговаривавшихся время от времени Штефана и Георга.
И скоро он впал в то прерывистое забытье, которое охватывает, когда едешь на ускользающей из-под ног, спины выщербленной, словно оспинками, раскаленной броне, когда тяжелеет голова от раннего расплавляющего солнца и легкого снежного горного воздуха, растворявшего невесомую, всепроникающую пыль…
…Сами открылись глаза. Георга и Штефана не было, машина стояла на парковке у придорожного «Макдональдса», постепенно наполняясь холодом. Он чуть изменил положение тела, развернул затекшие ноги в другую сторону, насколько это было возможно в такой тесноте, чуть задвинув их под низ сиденья водителя.
Правая нога постепенно оживала, наполняясь легкими иголочками… Снаружи раздались голоса, с обеих сторон распахнулись двери, точно весь салон залили хлеставшей ледяной водой из брандспойнта. Штефан, раскрасневшийся, повеселевший, заметил: «Долго спишь, коллега.»
Он в ответ соорудил улыбку, пытался ответить, но спросонья вышло хрипло и нечленораздельно. Оба – Георг и Штефан – засмеялись: «Еще одна попытка.» «Что ж меня не добудились?», – изобразил он обиду. «У тебя был вид человека, не спавшего неделю…» Он поддразнил их: «Я отсыпаюсь, чтобы привезти вас целыми завтра. Посмотрю, какими вы будете, когда наш FSV подарит берлинцам очередные три очка».
Они уже снова ехали по автобану. Настроение постепенно улучшалось у всех и следующие два часа прошли в ненавязчивой болтовне про футбол.
За Ганновером они попали в пробку, продвигались почти полтора часа толчками. Но все когда-то заканчивается, рассосалась и эта пробка, и еще через два часа они въехали в Берлин…
…Разговор с Генеральным Рокотаева удивил. Тот без обиняков предложил более плотное сотрудничество, ссылаясь на полученные директивы в Министерстве, и даже выразил готовность оказать всяческую помощь при, как он выразился, «необходимой проверке соотечественников».
Рокотаев ничем не выдал удивления, только поблагодарил за внимание к нему лично и его проблемам и выразил надежду на расширение масштабов деятельности консульства.
Беседа длилась не так долго, всего полчаса и они, скорее, прощупывали друг друга. Точнее, новый Генеральный хотел понять, как он лично смог бы получить часть контроля. Рокотаев ощущал новые веяния в верхах и приветствовал усиление роли тех, кто не стремится быть на виду, но не мог понять медлительности и нерешительности изменений. А изменения уже давно назрели, вот как бы только они не оказались запоздалыми.
И, выйдя от Генерального, он только сильнее укрепился в своем намерении подтолкнуть того единственного, кто, как он был убежден, только и обязан взять на себя тяжесть решений, к действию.
Едва Рокотаев открыл дверь в кабинет, как зазвонил телефон. Миша сообщал, что все настроил и ожидал в комнате связи. Рокотаев огляделся – стол был чист, на полочках файлов лежали только чистые листы бумаги. Из факса за время его отсутствия выползла метровая лента сообщений. Рокотаев не стал ее читать, оторвал и, свернув в рулон, засунул его в сейф вместе с папкой для докладов.
Внезапно он почувствовал слабость и сел на ближайший стул в ряду у стены. Сердце его билось рваными толчками. Его всего охватила короткая сильнейшая испарина. «Да. шапка Мономаха…» Рокотаев ощутил такую невыносимую тяжесть на плечах, что не мог пошевелить даже пальцами…
Тяжесть исчезла, будто унесенная мощнейшим порывом самума. Он встал – на миг потемнело в глазах —, но тут же и вернулась бодрость. Теперь, после того как он выйдет за порог, все останется на той стороне реки и не будет больше за спиной спасительной переправы…
И тут же, внутри, заполыхал огонь, отделивший непроходимой стеной от оставшегося где-то за ней моста в прошлое…
Миша затворил комнату связи, как только в нее вступил Рокотаев, подвел его к отдельно стоявшему телефонному аппарату, соединенному с целым шкафом аппаратуры. «Сеанс связи запускаете тут…», – Миша поднес руку к кнопке на нижней панели шкафа: «Когда закончите, то нажимаете кнопку сброса»…
Миша показал на красную кнопку на той же панели. Рокотаев кивнул, и Миша, перед тем как уйти, добавил: «Меня как вызывать, если что, знаете!?» Рокотаев посмотрел внимательно на Мишу, тот улыбнулся: «Все понял!», и вышел. Тяжелая дверь медленно закрылась за ним.
Рокотаев снова почувствовал сердцебиение и с усилием нажал кнопку…
…Дитмар ответил после второго гудка. Рокотаев воспользовался старым паролем для вызова. Последний контакт происходил больше трех лет назад, за это время многое изменилось в самой службе, поэтому руки до поддержания системы оповещения агентов и процедур связи не дошли. Риск, конечно, существовал немалый, но Рокотаев надеялся на то, что редко используемые контакты не попали в обозрение BND. По ходу разговора приходилось придумывать, как в итоге заполучить интересующие Рокотаева сведения.
«Добрый день! Господин Дитмар…!?», – сказал по-немецки Рокотаев. В трубке отозвались: «Да, чем могу помочь?»
«Может, Вы помните, Вашего одногруппника Павла!? Он собирается приехать в Германию и хотел бы встретиться с Вами…» – Рокотаев произнес по-русски слово «одногруппник» среди всех слов, сказанных им по-немецки.
Было условлено, что сигналом вызова станет сказанное на русском любое четвертое слово в первой фразе. Число фраз при этом не имело значения и чем больше их было, тем дольше теоретически вынуждены были бы ломать себе голову те, кто подслушивал переговоры сотрудников.
Ответ прозвучал не сразу – Рокотаев предположил, что Дитмару, отвыкшему за долгое время от русского языка, понадобилось время, чтобы построить не вызывавший подозрение вопрос-отзыва —: «О…Когда он приедет… и куда?»
Рокотаев успокоилсяся – вопрос должен был начинаться с восклицания и заканчиваться словом «куда». Оставалось только договориться о встрече, и Рокотаев продолжал говорить ничего не значащие фразы, лихорадочно соображая, кого он пошлет на встречу.
«Павел звонил мне, потому что не знает Вашего телефона, и просил передать, что прилетит через неделю в Гамбург. Он рассчитывает, что у него найдется день, чтобы встретиться с Вами» – «Значит, через семь дней!?», уточнил собеседник. «Да, через семь дней, во Франкфурте в семь утра…» «Где его встречать? На главном вокзале!?» «Он позвонит накануне и все расскажет подробнее, но он просил меня купить ему заранее билет обратно. Мы можем встретиться, когда Вас устроит, и я Вам передам билет. Заодно расскажу о Павле» «Да! Конечно! Я буду ждать Вашего звонка!»
Голос Дитмара звучал звонко и молодо, значит, их разговор представлялся со стороны полным совершенно естественной радости от известий о друзьях юности. Рокотаеву теперь нужно было уговориться насчет встречи и, главное – определить, кто именно пойдет на нее.
На встречу, вероятно, необходимо было отправить «втемную» одного из активистов Русско-Немецкого культурного общества.
«Давайте так. Вы дайте мне адрес Вашей электронной почты и мы с Вами спишемся.» «Записывайте…», – Дитмар продиктовал и сказал: «Значит, я жду от Вас сообщения!?» «Да! До встречи! Очень рад был пообщаться…»
Рокотаев нажал красную кнопку – таинственный гул эфира в трубке умолк. Затем вызвал Мишу.
«Все в порядке?» «Да, спасибо! Молодец, хорошо все организовал», – похвалил машинально Мишу Рокотаев, ломавший голову, как же все-таки встретиться с Дитмаром. Не хотелось привлекать лишних людей, но время не терпело.
Рокотаев это чувствовал и решился: «Миша, сформулировал, какой вопрос нужно задать?» «Все готов, как и оговаривали.» – отозвался тут же Миша. «Вот тут у меня», – он достал из черной тонкой кожаной папки, которую принес с собой, лист формата А4. Рокотаев взял, прочитал и переспросил: «Именно все как и уточняли!? Место, время и таблицу пользователей!?» «Все правильно поняли! Именно так!»
Рокотаев переложил лист к себе в папку и заметил: «Значит, в журнал сеансов связи не заноси. Человек ты опытный, а поэтому не буду объяснять о пользе держания языка за зубами…», – Рокотаев взглянул в глаза Мише.
Тот усмехнулся: «Я уже обо всем позабыл…» «Иногда плохая память делает жизнь легче», – одобрительно сказал Рокотаев и, подумав, добавил: «Через час еще надо заслать бумагу, на этот раз на электронку. Тоже надо в безопасном режиме.» «Я у себя, как обычно», – с готовностью отрапортовал Миша и проводил Рокотаева до двери…
Рокотаеву очень не нравилась вся затея, он судорожно перебирал иные варианты встречи. В конце концов, рассудил он, сделаем проще – пусть Дитмар назовет адрес, где есть почтовый ящик, а туда отправим Борю с конвертом. Чтоб только закинул. А что вот кинуть нужно!?
И тут же пришло ясное решение – пошлем приглашение на встречу с консулом, совершенно официально, а внутри текст… «Тогда снова Мишу запустить в дело, пусть распечатает на принтере – он мастак в этих штучках – приглашение покрасивше, а листы склеенные и под ним мою бумажку…»
Взялся за трубку – Миша ответил сразу же «Слушаю Вас, товарищ начальник!» «Иди в аппаратную…», – Рокотаев был как взнузданный и пропустил шутку мимо ушей: «…я сейчас подойду. Если кто пристанет к тебе, гони в шею…»
Очутившись снова в комнате связи, Рокотаев уже знал, что надо делать: «Миша, напечатай приглашение на встречу с консулом… Когда она, кстати, очередная?» «Двадцать седьмого августа, в семь вечера», – доложил Миша. «Печатаешь бумагу, как требуется. На обороте подклеиваешь ту записку, что ты мне дал…», – вынул снова лист и подал его Мише. «Чтобы как можно скорее…»
Миша кивнул и устроился перед монитором. «Как будет готово, устроишь мне еще один сеанс, надо перегнать письмо на электропочту…», – Рокотаев надписал несколько строк на немецком. «Я к себе, как будешь готов, сообщай!» Рокотаев поднялся со стула…
В кабинете он достал из сейфа тетрадь, полистал, нашел нужную страницу и набрал еще один номер. Разговор длился едва минуту, на том конце только слушали, говорил один Рокотаев. После он положил тетрадь обратно, закрыл в сейф и достал из файла отложенный им ранее рулон с сообщениями из факсов, развернул, но снова позвонил Миша.
Он уже все сделал. Рокотаев хотел было уже зайти к нему, как раздался звонок – звонили из Берлина, из посольства…
Игорь Штернберг в субботнее утро проснулся около десяти утра от того, что ему надоело выключать повторявшиеся едва ли не каждые пять минут серии резких звонков по мобильнику. Звонки начались с семи часов.
Игорь хотел прийти в себя после вчерашнего сборища в «Пяти углах» в Пренцлауэрберге, начавшегося, как и любая встреча бывших русских, в восемь вечера и затянувшегося опять до четырех утра. Эта встреча была такая же бестолковая, как и большинство подобных встреч, которые устраивали эмигранты, «русскоязычные», как их называли. Он сам стал их частым посетителем после ссоры с подругой, ушедшей к одному из его знакомых. В их компании смена партнеров среди своих практиковалась настолько часто, что никто уже ни на кого не обижался. Нередки стали случаи воссоединения, подобно тому, как минутная стрелка проходит через положенное время ту же саму цифру.
Bepul matn qismi tugad.
