Kitobni o'qish: «Операция «Трест». Расследование по вновь открывшимся обстоятельствам»

Книга приурочена к 100-летнему юбилею со дня создания «Русского общевоинского союза» (РОВС) 1 сентября 1924 года

© Ракитянский О.В., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Книга 1

Чтобы добраться до источника,

необходимо плыть против течения

Среди широкого спектра человеческой деятельности трудно подыскать что-либо похожее, окутанное ореолом тайного интеллектуального противоборства, воображаемой интриги, захватывающих приключений и иного, а подчас и отличного от принятого, восприятия событий, ставших классикой истории. Всегда ли оправданы надежды исследователя специальных служб¹ встретиться с этими сопутствующими признаками при очередном знакомстве с некой публикацией, книгой, архивным материалом? Всегда ли оправдано их чаяние познать что-то неведомое о конкретной истории тайной войны, страницы которой якобы уже хорошо изучены «специалистами» по профилю? Ими же вынесены тяжеловесные, безапелляционные вердикты, сформированные непререкаемые постулаты, готовые к преподнесению исторической аудитории, руководству и оперативному составу специальных служб.

Ответ не может быть однозначным по простой причине – история как область знаний, как метод изыскательско-исследовательского познания деятельности человека в прошлом находится в перманентном процессе развития в большинстве своём за счёт открытия новых исторических документальных материалов в государственных или частных архивах, в тех же дневниках, мемуарах или устных повествованиях участников событий, народных былинах, песнях, преданиях и т. д.

Историю, которая, давайте признаем честно, обращена в прошлое, изменить невозможно, но её можно пере- или дописать. И тем самым её можно обогатить новыми рациональными знаниями (но не фундаментальными законами бытия, коих она не продуцирует, почему и не является наукой), в силу того что по своей сущности она является осмыслением и своего рода «подсказкой» из прошлого, столь недостающих нашему современнику знаний и мудрости. Она позволяет, с определённой условностью, заглянуть в футуристическое будущее. Иногда подобного рода осмысления, и как следствие – открытия, происходят за счёт новых исследований, раннее введённых в исторический оборот документов. Однако в свете использования подобного рода подходов к их изучению они приобретают новое, а подчас и, что не менее важно, иное историческое «звучание», иной исторический «фон», который оттеняет или заглушает ранее «установленные» догмы.

И тогда это влечёт за собой корреляцию вошедших в привычный обиход исторических фактов, понятий или по крайней мере их интерпретацию.

Зададимся вопросом. А откуда появляются эти исторические факты? Откуда мы знаем прошлое? Откуда историю знают историки? Ответ очевиден. Они читают книги об истории. Книги пишут историки, и историкам доверяют. Но тогда возникает вопрос: а откуда, собственно говоря, историки знают историю? Трудно себе представить, что где-то есть некий исторический эгрегор и из него историки черпают необходимые профильные знания о прошлом, после чего излагают их в своих монографиях для просвещения публики, и таким образом все остальные познают события далёкого прошлого. К сожалению, это не так. Историки знают историю тоже из книг и документов. Как правило, это книги, написанные коллегами, которым доверяют или не доверяют (в зависимости от вхождения в тот или иной научный «исторический клан»), полемизируют, спорят, пытаясь познать истину.

Но главным образом историк – это человек, который читает свидетельства о прошлом и путём их исследования и переосмысления приходит к определённым выводам. У него есть такая возможность, в отличие от других, работать со свидетельствами – архивными материалами. Их ещё называют: источники. Поэтому, читая источники, анализируя, синтезируя и интерпретируя их, историк приходит к каким-то обоснованным гипотезам, версиям или обобщениям, удостоверяет своё знание, которое потом представляет для ознакомления экспертам, специалистам и читателям.

Но откуда источники знают историю?!

Как правило, это источники прошлого, а для нашего последующего повествования секретные документальные источники в виде оперативных материалов, то есть документов разведки и контрразведки. Хорошо, если они написаны очевидцами или участниками событий либо людьми, близко стоявшими к этим событиям. Но это роскошь для немногих историй из деятельности разведки и контрразведки в силу своей конфиденциальности. Поэтому для историка спецслужб прежде всего это источники документальные, архивные. Так приблизительно и появляется наше знание о прошлой реальности, переосмысленной в процессе исследования. То есть некий рассказ об этой реальности. Запись об этой реальности и называется история.

Места хранения источников многообразны: архивы, частные коллекции, фонды, библиотеки, музеи и т. д. Имеются и специализированные хранилища источников, в частности секретных, содержащих государственную, служебную или ведомственную тайну. В нашем случае это секретные источники разведки и контрразведки Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК)² и её наследницы Объединённого главного политического управления (ОГПУ) Советской Республики (нынешние: Федеральная служба безопасности РФ и Служба внешней разведки РФ). Хранящиеся в уважаемых заведениях, архивные документальные свидетельства прошлой реальности выражены в форме оперативных справок по делам оперативного учёта, сообщений агентов и резидентов, переписки между оперативными подразделениями ВЧК-ОГПУ, а также в переписке с государственными структурами и т. д. Но доступ к этим архивным источникам имеют лишь немногие «избранные»…

Что нельзя сказать об источниках, относящихся к исследуемой теме, но хранящихся в открытых для ознакомления архивах России. Да, имеется разница. В архивах ФСБ и СВР находятся документы (материалы), которые «герои» нашей истории в большинстве своём адресовали друг другу. Но здесь необходимо принять во внимание, что между «героями» всегда присутствовал «посредник» (в нашей случае – 2-й отдел Генерального штаба Министерства военных дел. Сокращённо – «двуйка»³. Oddział II Sztabu Generalnego Ministerstwa Spraw Wojskowych. Здесь и далее перевод автора. – О.Р.). «Двуйка» располагала меньшим объёмом оперативных материалов, но они вполне представляют интерес для исследования, а иногда позволяют восстановить многие «пробелы» историков, специализирующихся по теме «Операция “Трестˮ», с использованием материалов архивов ФСБ РФ и СВР РФ.

При этом не будем забывать, что функция «посредника» позволяла «двуйке» быть не только в курсе всей эпопеи под названием «МОЦР-МОР-Трест», но и на определённых этапах оказывать влияние на ходе её проведения и результаты тайного противоборства между ВЧК-ОГПУ и «Белой эмиграцией». Вот об этом участии и влиянии польской разведки на весь ход проведения данной операции ВЧК-ОГПУ в период 1921–1927 годов и пойдёт речь в нашем повествовании. Можно сказать, что по причине вновь открывшихся обстоятельств автор предлагает свою версию этой культовой операции советской контрразведки на основе по большей части архивных свидетельств польской разведки.

Необходимо также принять во внимание, что изыскания историков должны быть обращены не в прошлое, но в будущее. Почему и надеюсь, что в новой оптике документов польской разведки 20-х годов материалы, анализ и оценки этой «классической» истории спецслужб привнесут новый смысл и пользу в её изучении. К тому же человечество уже давно пришло к выводу, что «…от времени до времени очень полезно подвергать пересмотру наши привычные исторические понятия, для того чтобы при пользовании ими не впадать в заблуждения, порождаемые склонностью нашего ума приписывать своим понятиям абсолютные значения». И этот пересмотр необходим нашей памяти, чтобы она не стала зарастать «травой» патриотического забвения.

Министерство военных дел. Генеральный штаб. Отдел 2. Отделение 3

Вся изложенная фактура (материал повествования) основана в своей исключительности на базе архивных (официально засвидетельствованных) материалов. Для большей объективности в аргументации тех или иных исторических фактов по делу МОЦР-Трест в работе будут использованы воспоминания непосредственных участников тех событий, офицеров польской разведки и деятелей «Белой эмиграции»⁴. В конечном итоге автор не претендует на «истину в последней инстанции» хотя бы по той причине, что архивные дела и материалы операции «Трест», хранящиеся в ФСБ РФ и СВР РФ, ему не доступны. (Выделено О.Р.)

Чтобы моё повествование не было «научно-занудным», но доступным к пониманию и восприятию читателем, ни разу не входившим в «дом № 2 на Лубянке»; а также далёкому от «тайных войн» рыцарей «в плаще» и «с кинжалом», но истинным поклонником истории Отечества, автор позволил себе иногда оперативно-агентурно-исследовательский нарратив разбавлять мизерной иронией, юмором как противоядием от уныния, «зевания» или тяги к поп-корну…

Европа в канун 20-х годов прошлого столетия

Закончилась Гражданская война. Большевики с сатанинским усилием сохранили за собой власть на территории бывшей Российской империи, за исключением Прибалтийских государств, Польши и новорождённых республик Закавказья. Три года мировой войны, четыре года гражданского взаимоуничтожения, интервенция иностранных государств, война с Польшей не только нанесли ущерб стране и населению, отбросив экономику в XIX век, но и довели до кризиса большевицкую⁵ партию, тогда ещё не совсем уверенную в собственных силах и всё более ненавидимую российским народом. Подавление революций в Германии и Венгрии, утрата иллюзий на мировую революцию и на помощь западного пролетариата стали революционным шоком. К 1921 году Советская Россия оказалась в кольце недружественных государств, «опустивших» антибольшевицкий «занавес» с огромной надписью: «Мировой изгой».

Измождённая вóйнами, страна лежала в руинах, не имея финансово-экономического, но прежде всего духовного потенциала к возрождению. Известный революционный вопрос «Что делать?» стучался в двери «кремлёвских хозяев» страны, как приклады винтовок миллионов крестьян, вернувшихся с полей сражений. И «хозяева», оказавшись у разбитого корыта мировой революции, с зажатыми в руках и ставшими безполезными⁶ брошюрами-агитками Маркса и Энгельса, только теперь стали осознавать, что кроме революции существует ещё и русский народ, готовый поднять их на штыки и вилы. Собственно, это и происходило по всей земле Русской, покрывшейся антибольшевицкими восстаниями на местах, которые удалось «утопить в крови» лишь к концу 20-х годов. Мечтать и думать о революции было не вредно. Вредно – не думать о русском народе. А Ленин и Ко думали о нём не больше, чем жаба о звёздах. И если раньше большевики защищали революцию, то теперь вынуждены были защищать себя от «революционного» гнева народа. «Пожирать своих героев и детей» революция начнёт с середины 30-х годов.

Страх народного бунта и очередного «Кронштадтского»⁷ мятежа вынудил расколотую большевицкую верхушку свернуть призрачный социалистический проект и вернуться к хорошо знакомому капиталистическому. В стране была введена Новая экономическая политика (НЭП) и возрождена частная собственность. Иностранные капиталы под флагом концессий стали робко проникать в советскую промышленность, реанимация которой затянулась на многие годы. Наметившиеся кардинальные преобразования, призванные стабилизировать и укрепить политическую основу Советской России, обусловили значительные изменения как в организации, так и в основных направлениях деятельности государственных органов безопасности ВЧК-ОГПУ. Назревала реформа революционного, карательного аппарата.

Гражданская и внешняя войны были окончены. «Белые» и иностранная контрреволюция – истреблены массовым и индивидуальным террором или же бежали за границу. Но «гидра контрреволюции» могла возродиться в любое время. И степень её угрозы превосходил градус ненависти к большевикам со стороны народностей бывшей империи, постыдно обманутых словами Ленина «о праве наций на самоопределение» (впрочем, как и могильщик его детища СССР – Ельцин: «берите суверенитета сколько сможете»). Новая интервенция, ренессанс Императорской России составляли главную проблему дальнейшего существования советской власти. Перед ВЧК была поставлена задача пресечь попытку европейских государств организовать очередную агрессию и не допустить воцарения прежней династии Романовых. Аналогичное указание было вменено и советской дипломатии; опереться на такую же страну-изгоя – Германию (обида на мировое сообщество их сближала), вбить клин раздора между бывшими союзниками и ввергнуть их в политические интриги, посулив «лакомые» куски бизнеса в СССР. К тому же потерявший свой рынок добычи и сбыта международный капитал не оставлял надежд на возвращение. Существовала, наконец, конкретная сила, которая, по мнению большевиков, не только была способна сыграть значительную роль в призыве иностранных сил к «интервенции», но и сама могла стать грозным оружием, как политическим, так и военным. Этой конкретной силой были беженцы из бывшей Российской империи, заполонившие европейские страны, и в первую очередь насчитывавшие свыше полутора миллиона человек – русские.

Её основная масса была в политическом и в социальном отношении глубоко разделена и противопоставлена. В политическом смысле главную организационную и антибольшевицкую силу беженцев составляла в ту пору именно её правая часть: монархисты – сторонники абсолютного самодержавия и монархисты конституционные, ратовавшие за ограничение самодержавия Конституцией. Огромное большинство военачальников и офицеров были также монархистами. Значительная часть левой «Русской заграницы» (республиканцы) не потеряла ещё и в то время надежды на соглашение с большевиками или на собственный приход к власти путём государственного переворота снизу или в результате эволюции большевизма. Левые неохотно покидали страну, но за границей организовывались медленно, не проявляли склонность к блокировке даже между собой. Не говоря уже о блоке с правыми партиями. Причина в том, что часть наших соотечественников оказалась за границей из-за страха перед ужасами Гражданской войны или неприятия советской власти. Но при этом они не собирались с этой властью бороться. Другие эмигранты, большинство которых составляли те, кто с оружием сражался против большевиков, не собирались сидеть сложа руки. Они создавали организации, главной целью которых был реванш за поражение и свержение советской власти.

Главнокомандующий Русской армией генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель

Последние имели в руках армию, обладали широкими международными связями, пользовались помощью крупного международного капитала, имели и собственные, и притом далеко не малые, финансовые возможности. Последний русский Главнокомандующий, генерал барон П. Врангель, обладал значительным военным и политическим капиталом и находился в своём штабе в г. Сремские Карловцы в Югославии. Во Франции находился великий князь (далее – В.К.) Николай Николаевич, дядя убитого большевиками последнего императора России, бывший в глазах большинства монархистов и прежде всего армии представителем законной монархической власти. В Великобритании, а затем в Бельгии проживал генерал А.И. Деникин. В Париже и в Лондоне возникли русские комитеты, объединившие военных, промышленников, финансистов и бывших царских сановников. В Берлине нашли своё пристанище более десяти политических и парламентских деятелей с небезызвестным Н.Е. Марковым 2-м во главе (далее – Н. Марков).

Командующий 1-й Армией Вооруженных Сил Юга России генерал от инфантерии Кутепов.

Похищен и пропал без вести 13 января 1930 года в г. Париж

Большая часть армии генерала П.Н. Врангеля, а общая численность приближалась к 50 000 человек, жила надеждой нового освободительного похода и на ещё более быстрое падение большевизма. В тайне от гражданских соотечественников верстались мобилизационные планы, на территорию Советской России направлялись разведчики, восстанавливались подпольные связи с бывшими участниками «Белого движения». Изучались элементы советской действительности, положение в партии большевиков, состояние Красной армии, розыск бывших сослуживцев в её рядах и многое другое, чем обязана заниматься разведка и контрразведка. В Сремских Карловцах чины русского штаба работали в мундирах и при орденах, а на территории нескольких европейских государств генерал П.Н. Врангель и его заместитель, генерал Александр Павлович Кутепов, располагали возможностью проводить военные смотры с оркестрами и знамёнами. Почти в каждой столице Европы в политических и военных кругах вращались представители «Русской заграницы», которые либо старались обеспечить себе благосклонность бывших союзников и новых друзей, либо (иногда и то, и другое) снабжали их конфиденциальной информацией, чаще всего военного характера, получаемой из страны Советов рабочих и солдатских депутатов (далее – Совдепия). Наряду с ней полнился поток ценных сведений о распрях между вождями большевиков и планах Коминтерна⁸ на очередную революцию, где-то в Европе.

На рубеже 20-х годов «Русская заграница» вошла в моду в Европе, а затем и по всему миру. Русские принесли в принявшие их страны артистизм, культуру, культ прекрасного, чего не смогли вытравить ни трагическое прошлое, ни убогое настоящее. В европейских столицах возникли, как грибы после дождя, русские рестораны. В Париже вскоре самыми модными стали русские заведения: «Chez Korniloff», «Cloches de Moscou», «Poisson d’Or»; в Берлине – «Медведь». Европейская публика, уставшая от войны, изнемогая от ностальгии по забытой светской жизни, рукоплескала русскому балету Дягилева, постановкам театров миниатюр «Летучая мышь» и «Синяя птица», казачьим хорам, не говоря уже о выступлениях Ф. Шаляпина, М. Побер, А. Вертинского, Ю. Морфесси, которые «делали кассу» в любом городе на обоих полушариях. А романс Н. Плевицкой «Замело тебя снегом, Россия» стал своего рода гимном «Русской заграницы». Книга последнего атамана Войска Донского генерала П. Краснова «От Двуглавого Орла к красному знамени» достигла в течение нескольких лет рекорда по числу переводов и размеров тиража. Русский стиль «Стеклярюс» (расшивка платьев русским узором из стеклянного бисера) в европейской моде стала задавать великая княжна Мария Павловна младшая и её дом моделей «RITMIR». Под впечатлением русской моды, а также нового избранника – великого князя Дмитрия Павловича (родной брат В.К. Марии Павловны младшей) известный и признанный кутюрье Коко Шанель открыла новый эпатажный сезон своих коллекций «А-ля рюс».

Великая княжна Мария Павловна младшая и принц шведский Вильгельм 1908 г.

И всё же судьба русских (бывших подданных Российской империи) в изгнании всё более явственно приобретала трагической исход. И хотя в подавляющем большинстве это были представители некогда обеспеченных сословий, аристократии и царствующего дома, неоднократно бывавших в Европе, в новых условиях они не могли себя чувствовать там как дома. Их терпели, но этим вся благотворительность и милосердие ограничивались. Например, Франция потеряла в Первой мировой войне 1 300 000 мужчин, сотни тысяч инвалидов. Было разрушено 54 000 промышленных предприятий. И в то же время фабриканты боялись конкуренции со стороны немногочисленных русских, способных на квалифицированный труд, почему их увольняли первыми с рабочих мест, которое они заполучили с невероятным трудом.

Да. Это были не рабочие Путиловского или Мотовилихинского заводов и не железнодорожники-путейцы или металлурги. Устроиться же работниками умственного труда мешало отсутствие необходимого диплома. Но всё это не шло ни в какое сравнение с вопросом – как дать образование детям. Помнившие лучшие времена Императорской России, они не могли смириться с мыслью, что дети растут неучами, лишёнными возможности лучше обеспечить своё будущее. Иностранные учебные заведения, прежде всего в Праге и в Вене, по мере возможностей оказывали посильную помощь, и русской молодёжи было кого благодарить⁹.

И выход отчасти был найден благодаря бывшему хозяину бакинских нефтепромыслов, основателю нефтяного гиганта «Роял Датч Шелл», ярого врага большевиков – Генри Детердингу. Вообще-то, не столько ему, сколько его жене Лидии Павловне Детердинг (княжне Кудеяровой-Багратуни), потомственной донской казачке (когда молодая Лидия выступала на сцене, её, по воспоминаниям современников, и объявляли как «донская казачка»)¹⁰.

Время неумолимо гнало всё новые волны подданных бывшей империи подальше от вошедшего на её обломках кровавого режима большевиков. Париж обильно наводняли русские беженцы. Не всем было дано найти свою жизненную нишу в преклонном возрасте в чужой стране. Многие десятки тысяч соотечественников нуждались в элементарной моральной и материальной поддержке, особого внимания требовали старики и больные. На спонсорские деньги ещё не разорённых соотечественников создавались различные благотворительные организации, в которых работали такие же русские, из тех, кому средства или горячее участие в чужих судьбах позволяли отправлять свои обязанности безвозмездно.

Наступивший 1922 года подвёл некую романтическую черту европейцев от нахлынувших союзников по Антанте. Первоначальный интерес к ним стал угасать, и вскоре российские беженцы воспринимались как заурядное явление. Сами они ещё не осознавали этого, но жизнь заявляла свои права и стучалась к каждому ежедневными вопросами: как выжить?

Свойственная для русских социально обезпеченных и аристократических кругов разобщённость в чуждой и чужой обстановке усиливала кастовое размежевание, сектантство. Усилилось враждебное противостояние между «прогрессивной интеллигенцией», аристократией и представителями Императорской династии «дома Романовых». Доведённая предрассудками и предубеждениями воспалённая предвзятость и ненависть, со взаимными обвинениями в постигшем всеобщем крахе, делала почти невозможной совместное сосуществование в первые годы жизни за границей. Что характерно, этот процесс расколол и Русскую армию генерала П. Врангеля, которая в 1920–1922 годах «охладела» к монархическим кругам. Единственное, что их стало объединять, – нежелание иметь что-либо общее со страной пребывания и её населением. Все бредили надеждой на скорое возвращение в «прошлое». Все старались смириться с нынешним, ужасным положением, и сами жизненные обстоятельства, выпавшие на долю русских беженцев, переживались легче, поскольку уравнивали всех.

Как писала великая княгиня Мария Павловна младшая: «…Психологически мы были интересны, зато в интеллектуальном отношении ровно ничего собою не представляли. Все наши разговоры сводились к одному: прошлое. Прошлое было подобно запылившемуся бриллианту, сквозь который смотришь на свет, надеясь увидеть игру солнечных лучей. Мы говорили о прошлом, оглядывались на прошлое. Из прошлого мы не извлекали уроков, мы без конца пережёвывали старое, доискиваясь виноватых. Собственного будущего мы себе никак не представляли, и возвращение в Россию – в нем мы тогда были уверены – виделось только при весьма определенных обстоятельствах. Жизнь шла рядом, и мы боялись соприкоснуться с ней; плывя по течению, мы старались не задумываться о причинах и смысле происходящего, страшась убедиться в собственной никчемности. Жизнь ставила новые вопросы и предъявляла новые требования, и все это проходило мимо нас. Податливые, мы легко приспосабливались к меняющейся обстановке, но редко были способны укорениться в новом времени…»¹¹.

Главной особенностью послереволюционной «Русской заграницы» был её политический характер, что сказалось на менталитете диаспор независимо от мест их локализации. Чувство этнического родства, связывавшее слои русских беженцев (далее – Русская заграница), подкреплялось общей политической позицией – неприятием советской власти и установленной ею общественно-политической системы.

Многочисленные полковые, общественно-политические, ветеранские общества, союзы, объединения, возникавшие в Европе, хотя и выполняли задачи сохранения социокультурной среды Русского зарубежья, но препятствовали достижению военно-политического единства в политической программе «Белого движения». С начала 1920-х гг. о «Русской загранице» можно было говорить как о цельном социокультурном феномене, но в политическом отношении различия в позициях многочисленных структур делали их весьма разносторонней, раздробленной, многовекторной и внешне управляемой. Эта была данность, столь присущая любому, вновь образованной, послевоенной диаспоре, коей Русская не стала исключением.

В начале 1920-х годов большинство европейских государств не имели определённых взглядов на дальнейшую политику Совдепии и намерения большевиков, не ориентировались в большевицких планах мировой революции и потенциальных возможностях предать весь мир «очистительному огню». Как говорил в те годы один из идеологов большевизма Н. Бухарин: «Необходимо создание (…) великого единого фронта между революционным пролетариатом мирового «города» и крестьянством мировой «деревни»…»¹²

Разведки европейских держав работали лихорадочно, но их оценки были противоречивы по причине отсутствия заслуживающих доверия инсайдерских источников в советских структурах власти и управления. Однако господствовало общее предубеждение, что большевики перестраивают свои силы и что, несмотря на НЭП, они не отказываются ни от мировой революции, ни от милитаризации собственного государства. Поэтому мысль о превентивной войне с ними то и дело возникала то в одном, то в другом военном штабе Европы. Угроза войны использовалась как форма политического давления на СССР, а для «Русской заграницы» возвращение в царскую Россию связывалось всецело с очередной интервенцией. Внешняя экспансия в тех условиях становилась безальтернативным решением.

В мае 1921 года на так называемом Рейхенгальском съезде¹³ (Бавария) приверженцы монархии предприняли попытку объединить свои силы и избрали руководящий орган – Высший Монархический Совет (ВМС) во главе с одним из бывших черносотенных лидеров Н.Е. Марковым (бывший депутат Госдумы). Надежды ВМС на союз с армией барона П. Врангеля оказались иллюзорными. Стремясь сохранить единство вооружённых сил, генерал П.Н. Врангель продолжал удерживать армию вне политики и готовить к очередной интервенции в Россию. Большевицкие лидеры явно опасались возможного объединения монархистов с армией барона, всё ещё представлявшей собой серьёзную боевую силу. А потому раскол «Русской заграницы» вообще и монархической в частности был в прямых интересах Москвы. Принимался во внимание и тот факт, что главная задача П. Врангеля на тот период времени состояла в том, чтобы сохранить определенную часть русских беженцев, которая бы считала его носителем власти Российского государства, законным преемником адмирала Колчака, именовавшего себя Верховным правителем.

Н.Е. Марков 2-й

Вождизм и бонапартизм барона окончательно раскрылся в Крымский период. В советах государственных людей и своих ближайших подчинённых он не слишком нуждался. Известна его фраза того времени: «Мне не нужны умные люди, а нужны те, которые меня будут слушаться»¹⁴. Надо признать, что Пётр Николаевич с трудом переносил около себя мало-мальски ярких, самостоятельных личностей. С момента вступления в должность командующего ВСЮР, а потом и Русской армии (10 мая 1920 г.) он всячески пытался избавиться от генералов А. Кутепова и А. Слащёва. С последним дело обстояло проще. Трудно управляемый, своевольный характер, увлечение кутежами, наркотики, а также показательные казни коммунистов настроили против него не только П. Врангеля, но и многотысячное чиновничество бывшей империи, оказавшееся в Крыму. Генерал А. Кутепов заслуженно снискал воинскую славу среди «добровольцев», начиная с ледяного похода и до наступления на Москву. По этой причине он был вынужден проявлять особую бдительность в сношениях с бароном и его свитой, и близко стоящие к нему лица знали, насколько тяжело было его положение в армии и какие интриги затевались против него генералом П. Врангелем, безумно боявшимся его популярности. К тому же с момента эвакуации из Крыма начинается главным образом политическая деятельность П. Врангеля, терявшего значение как главнокомандующий. Армией занимались А. Кутепов, А. Витковский. Любопытная деталь: французы барона в Галлиполи не пускали…

Окончательную точку в их отношениях поставила попытка большевицкого переворота в Болгарии весной 1923 года. За два месяца до этого восстания генерал А. Кутепов доносил барону о его неизбежности и просил директив относительно позиции русских воинских частей. Пять курьеров возвращались с одной и той же фразой: «Директивы последуют». Наконец, в первый день революции, когда восставшие рабочие развязали вооружённый террор против властей страны, А. Кутепов привёл вверенные ему части в боевую готовность оказать помощь правительству, чем в немалой степени способствовал подавлению уличных беспорядков и ликвидации восстания. Однако через большевицкую агентуру был инициирован процесс о якобы вмешательстве А. Кутепова в суверенные дела страны, что привело его и ещё несколько чинов армии к высылке из Болгарии. Ко всему генерал А. Кутепов получает выговор за невмешательство в события и отрешается от должности. В то же время всем находившимся в Сербии чинам армии барон заявил, что вмешательства в болгарские дела он не допустит. Лишь возмущение большинства руководства ОРА (Объединённая русская армия. Бывшая Русская армия барона П. Врангеля)¹⁵, открыто заявивших, что отрешение А. Кутепова развалит армию, заставило П. Врангеля назначить его своим помощником. Но как потом оказалось, его должность больше никакого прямого отношения к армии не имела.

Помимо чисто служебных «баталий» в командовании «русской берлогой», между П. Врангелем и А. Кутеповым образовалась весьма болезненная антипатия, связанная с вопросом восстановления монархии из числа представителей «дома Романовых». Барон, уверовавший в свою бонапартистскую звезду, и в мыслях не допускал её восстановления. Ещё во время Рейхенгальского съезда представители монархических кругов просили Врангеля обратиться к В.К. Николаю Николаевичу с предложением возглавить национально-освободительное движение. На что генерал П. Врангель в категорической форме отказался на такую миссию, сославшись на то, что, во-первых, В.К. Николай Николаевич стар и негоден править державой, во-вторых, что Россия не желает его и вообще Романовых, а ждёт национального героя-освободителя, под коим понимал исключительно свою персону. О его ненависти к монархии говорит хотя бы такой факт. В Белграде 1 марта 1922 г. на вокзале перед многотысячной толпой барон заявил, что у него есть только два врага: большевики слева и монархисты справа. С этого дня его штаб и представители по всей Европе приступили к мероприятиям по дискредитации кругов монархистов.

В этих условиях не допустить и обнулить намерения Запада и Объединённой русской армии П.Н. Врангеля разжечь очередное пламя интервенции, как и воцарение династии Романовых, возлагалась полностью на ВЧК-ОГПУ и планировалось по следующим направлениям:

1. Агентурное проникновение в окружение П.Н. Врангеля с целью вскрытия его планов участия в интервенции и их недопущение. Забегая вперёд, сообщим, что именно этот, главный пункт всей операции так и не был выполнен в силу причин, о которых речь ниже.

2. Агентурное проникновение в Высший монархический совет (далее – ВМС) известного политика Н.Е. Маркова, в окружении В.К. Николая Николаевича, В.К. Кирилла Владимировича и «дом Романовых» с целью разжигания и без того «пламенеющих» интриг между наследниками на вакантный царский престол.

3. Агентурное проникновение в разведывательные и контрразведывательные структуры стран Прибалтики, Польши, Англии и Франции с целью вскрытия планов по организации интервенции и её недопущения.

4. Аккумуляция контрреволюционных структур в СССР вокруг «Треста», постепенная их локализация и ликвидация.

5. Проведение самостоятельных контрразведывательных операций (легенд) со спецслужбами Польши, Румынии, Японии, Финляндии, Франции и Англии, парализация их деятельности против СССР.

Ф.Э. Дзержинский

Цели и намерения были явно завышенными для молодых структур безопасности советской страны, не имевшей почти никакого опыта подобного противоборства с «коллегами» из Франции, Англии, Польши. Но сложность задачи не отменяла необходимости её решения. И для этого был использован накопленный опыт борьбы с контрреволюционным подпольем.

В частности, как утверждает авторитетный польский историк спецслужб А. Кшак, в 1921 года ВЧК предприняло попытку провести очередную операцию по ликвидации контрреволюционной структуры. Он утверждает, что в начале года ВЧК вышла на след антибольшевицкой организации во главе с полковником В. Балабиным после предательства одного из членов некоего Г.К. Павловского, сообщившего о частых конспиративных собраниях на квартире Балабина неизвестных людей. Павловский был завербован для дальнейшей разработки группы Балабина. Вскоре он сообщил о наличии у организации оружия, типографии, а также контактов с кругами и разведкой Литвы. В дальнейшем, по сообщению Павловского, был установлен состав организации, которую на Лубянке назвали «Вихрь», в количестве около 100 человек и готовности их приступить к активным акциям против советской власти в форме терактов и диверсий. Сведения были доложены председателю ВЧК Ф.Э. Дзержинскому, и принято решение о ликвидации антибольшевицкой структуры. После проведённых арестов, задержаний и допросов выявилось, что никакой подпольной «белогвардейской»¹⁶ организации с оружием и типографией не существует, так же как и планов общих знакомых Балабина по проведению антисоветских вооружённых акций. Всё это явилось плодом больной фантазии Павловского.

Здесь важно отметить, что всей операцией «Вихрь», по утверждению А. Кшака, руководил молодой начальник контрразведки Артур Христианович Артузов¹⁷. И тогда в ЧК якобы было принято решение об использовании «истории» с Павловским для легендированного создания подпольной организации с последующим выходом в Европу, в круги «Русской заграницы».

Вполне можно предположить, что подобного рода структуры в различных формах, от реально инициированной врангелевской или иностранной разведкой до самочинно сформированной бывшими участниками «Белого движения», функционировали в подполье на территории страны. Мотивация их понятна. Не сегодня завтра большевики под грузом свалившихся на них проблем, в полной изоляции от внешнего мира будут уничтожены в ходе очередной интервенции. И когда нас спросят, как мы приближали час победы, мы всегда сможем объяснить и доказать, что не сидели сложа руки, и если и служили в Красной армии, то по заданию Русской армии генерала П.Н. Врангеля. Добровольчество, зародившееся в дни российской катастрофы, явилось воистину единственной лампадой, какую зажгла национальная совесть перед скорбным, поруганным ликом Родины. К лету 1921 года говорить о Русской армии уже не приходилось.

А.Х. Артузов¹⁸

Как всегда, «постарались» союзники. Летом 1920 г. англичане поставили ультиматум генералу Врангелю, что если он не заключит мирный договор с большевиками, они откажутся от снабжения его войск оружием и амуницией¹⁹. Барон отказался. Англичане тоже – от снабжения. Спустя год «постарались» французские союзники. Весной 1921 года во французской официальной печати был опубликован ряд статей и сообщений правительства, где прямо говорилось, что генералу П.Н. Врангелю не следует питать иллюзий, полагаясь на возможный успех в военном походе против Советской России. В этих условиях П.Н. Врангель предпринял активные шаги в поисках средств на содержание армии на полуострове Галлиполи. Под его руководством штабом Русской армии была разработана целая программа по спасению военных структур, находящихся на централизованном содержании. Кое-какие деньги получить удалось. Но по большому счету, это проблемы не решило, французы согласились выплачивать скудное денежное довольствие только части военных чинов под залог того, что удалось вывезти из Крыма. Кстати, многое из «вывезенного» бесследно исчезло в Марселе, и не без участия тех же французов.

Несмотря на некоторые временные послабления, давление на П.Н. Врангеля и подчинённые ему вооружённые части продолжалось. Новый комендант Галлиполи французский подполковник Томассен довёл до сведения русского командования, что эвакуированная из Крыма армия генерала П.Н. Врангеля более таковой не является. Она становится организацией «Русской заграницы». В соответствии с этим все русские военные должны сдать имеющееся оружие, а все военные организации – самороспуститься. Такое развитие событий не исключало и возможных вооружённых столкновений между русскими и французами. Возникший инцидент удалось частично погасить только после вмешательства греческого митрополита Константина в ходе празднования Рождества Христова. Попытки П.Н. Врангеля и его окружения поднять настрой военных к лету 1921 года наталкивались на ожесточённое сопротивление французов, использовавших любой случай, чтобы унизить командование Русской армии, создать впечатление своего полного контроля над российскими военными эмигрантами. Программа действий французского руководства в отношении дальнейшей судьбы Русской армии предусматривала:

1) без видимого насилия к русским генералам и офицерам нейтрализовать их влияние на рядовой состав, гражданских беженцев, не позволить создавать новые военные организации и союзы, постепенно перейти к дезорганизации и полной ликвидации существовавших военных белоэмигрантских структур;

2) системой мер политического, идеологического и экономического характера вынудить военных беженцев вернуться на Родину (стать репатриантами) или переселиться (эмигрировать) в другие регионы земного шара.

В этом безвыходном положении барон частично согласился на ультиматум с оговоркой о передислокации его переформатированных частей в офицерские и полковые союзы по всей Европе под названием «Объединённая русская армия». Сам он выбрал для себя и штаба Королевство сербов, хорватов и словенцев (СХС, с 1929 г. – Югославия). Однако части былой Русской армии продолжали сохранять воинский дух, боеспособность и веру в скорый освободительный поход. При этом деятельность разведывательных структур лишь усилилась посредством создания представительств ОРА в столицах Восточной Европы, Германии и Франции, а также частичного использования бывших военных атташе Российской империи в столицах мира.

Пролог операции «ТРЕСТ»

Догматическая версия начала контрразведывательной операции «Трест» звучит следующим образом. Некий советский чиновник Народного комиссариата (Наркомата) торговли Александр Александрович Якушев во время своей служебной командировки в Осло, проездом через Ревель²⁰, посетил квартиру бывшего русского подданного и передал ему письмо. Эту просьбу он выполнил по настоянию своей московской соседки по подъезду. И к своему Удивлению, узнал в неизвестном своего якобы бывшего ученика по лицею. В ходе завязавшейся беседы А.А. Якушев поведал, что в силу жизненных обстоятельств работает на советскую власть, хотя в душе по-прежнему считает себя монархистом, как и многие его знакомые. С ними А.А. Якушев иногда собирается на квартире и под романсы Вяльцевой, Паниной, Морфесси ностальгируют по канувшим в Лету годам. К этому он добавил, что многие бывшие царские сановники и офицеры остаются настроены решительно антисоветски и как носители монархических убеждений внедрены в правительственный аппарат и Красную армию, что и оказало влияние на большевицкий режим, склонив его к провозглашению НЭПа.

Начало довольно интригующее, и даже как-то хочется поверить в правдоподобность пролога. Однако если углубиться детально в биографию А. Якушева, то, кроме его монархизма и работы во внешней торговли Советской России, обнаружится и многое другое, не менее любопытное. Например, причины посещения Ревеля имеют несколько версий. Польский разведчик Ежи Незбжицкий (литературный псевдоним – Ричард Врага) утверждает, что в Ревеле А. Якушев хотел заняться делом совершенно личного порядка. В этом городе проживал муж одной дамы, которая сама осталась в России (подразумевается та самая соседка по подъезду). В течение довольно долгого времени А.А. Якушев поддерживал с этой дамой «бальзаковского возраста» «душевные» отношения и хотел на ней жениться. Нужен был развод. Как А.А. Якушев, так и его пассия были не только монархистами, но и истинными православными и не признавали ни советских разводов, ни советских браков в загсе. Вот почему «жених» и появился в эстонской столице, а заодно передал письмо и привет двоюродному брату.

Е. Незбжицкий (Р. Врага)²¹

В свою очередь Лев Никулин, автор романа-хроники «Мёртвая зыбь», лёгшего в основу культового художественного сериала Сергея Николаевича Колосова «Операция “Трестˮ», утверждает, что у А. Якушева (ловеласа) был несерьёзный роман с соседкой по дому Варварой Петровной Страшкевич (Москва, Арбат, Никольский пер., д. 12). Именно она как двоюродная сестра Юрия Александровича Артамонова (NB?! – О.Р.) якобы попросила передать ему личное письмо.

Да, учитывая многотомные материалы оперативной разработки «Ярославец»²², которые находились в распоряжении Л. Никулина, есть допущение признать его версию в качестве базовой. Но при этом никак не удаётся отделаться от его «зыбкого» гешефта с водяными знаками «Розенталь»…

Л.В. Никулин²³

В начале 80-х годов, на одной из лекций по истории органов ВЧК-КГБ в Высшей школе КГБ СССР (ВКШ), преподаватель Иван Игнатьевич Васильев поведал нам, слушателям ВКШ, что Льву Никулину были доверены секретные, многотомные материалы операции «Трест» для написания учебного пособия, с последующим использованием его в процессе обучения слушателей Школы КГБ. Однако по каким-то неведомым причинам Л. Никулин (Розенталь) проигнорировал интересы ВКШ КГБ СССР и сделал себе гешефт на бестселлере «Мёртвая зыбь». Нет необходимости объяснять, что ознакомить с секретными материалами можно было только доверенного человека, имеющего допуск к государственным секретам и «выбранный» агентурный псевдоним, то есть агента КГБ СССР.

Существует и третья версия. Её автор – непосредственный свидетель и активный участник событий августа 1921 года, подпоручик польской разведки Владислав Михневич, помощник резидента польской разведки в Ревеле Виктора Дриммера. Его догмат наиболее структурирован, детализирован, объёмен, объективен по фактуре и оперативно логичен. Согласно воспоминаниям В. Михневича, А. Якушев прибыл в Ревель в компании со своим давним и хорошим знакомым, уроженцем Норвегии, британским бизнесменом Йонасом Лидом. «Хорошим» знакомым Й. Лид стал к 1912 году, когда Александр Александрович уже занимал пост управляющего эксплуатационным отделом Управления водных и шоссейных сообщений Министерства. К сорока годам А. Якушев – действительный статский советник, по табели о рангах этот чин соответствовал чину генерал-майора в армии или контр-адмирала на флоте.

С этого года он лично (!) протежировал развитие коммерческого проекта англичанина в Сибири (скажем прямо – был завербован британцем как примитивный государственный взяточник). Тогда Йонас возглавлял вновь образованную «Сибирскую компанию». Иностранец стал «подминать» под себя все крупные местные пароходные общества с целью установления монополии на речное судоходство Обь-Иртышско-Енисейского бассейна и не без значительного влияния Александра Александровича получил разрешение и кредит на строительство лесной перевалочной базы на реке Обь. В этом водном захвате Сибири, где отсутствовали железные дороги, Лид явно преуспел и в 1913 году, по указу императора получил почётное подданство за создание Сибирской судоходной и промышленной компании. В свою очередь Йонас спустя пять лет якобы в знак «благодарности» предпринял попытку «освободить» царскую семью, но не получил разрешения от премьер-министра Ллойд-Джорджа²⁴.

Так «повествует» британская разведка. В свою очередь, германская разведка парирует своего извечного оппонента заявлениями о том, что это она перевела царскую семью в Екатеринбург, чтобы обеспечить им гарантии безопасности от попыток уничтожения со стороны Лондона и Вашингтона.

По странному стечению обстоятельств уже тогда в 1918 г. Й. Лид работал в тесном контакте с Сиднеем Рейли, известным британским разведчиком. Тот в свою очередь ещё с 1917 года был знаком с А.А. Якушевым (NB!), который странным образом оказался в одном вагоне с Й. Лидом – «хорошим знакомым». «Хорошим» ещё и потому, что к 1917 г. благодаря коррупционеру А.А. Якушеву британец завладел всем российским речным пароходством по рекам Иртыш и Обь с выходом в Карское море, где его корабли в период навигации всякий раз встречали торговые суда Его Величества для перевалки дешёвого русского сырья. На оперативном языке контрразведки: А.А. Якушев посредством взяток был завербован британской разведкой для экономической экспансии брит ов в Сибирь, а в последующей карьере – в качестве агента влияния для оказания содействия врагу в его акциях по уничтожению главного мирового противника Британии и всего Запада – императорской России.

В. Михневич

Собачий «ошейник» с надписью «Предатель» и был передан из рук С. Рейли в 1917 г. в руки Й. Лида в 1921 г. Как говорят – «пошёл по рукам», стал передаваться от одного куратора разведки на связь другому и обратно. Важно понимать, что «поводок от ошейника» (вернее – цепь) постоянно находился в Лондоне. Данное «трагическое» обстоятельство однажды сделанного неверного биографического шага невыносимо тяготило Александра Александровича. Но исправить что-либо уже было невозможно, так же как и отказаться от выполнения английских надрессированных «команд»: просьб, указаний, требований, приказов. В противном случае «ошейник» тут же превратился бы в петлю, обильно смазанную царским или советским парафином. И слёзные раскаивания в адрес императора Николая II или Дзержинского ему бы «помогли», как мёртвому – кадило.

Да, если бы не большевицкий государственный переворот в октябре 1917 года, вполне возможно, что Сибирь стала бы очередной колонией в звериной пасти британского льва.

Но тогда в 1917–1921 годах такое понятие, как «случайное» знакомство, отсутствовало по определению (по крайней мере в должностных инструкциях сотрудников британской разведки). Все всё прекрасно понимали. И С. Рейли прекрасно знал, что царский сановник А. Якушев является агентом влияния британской разведки, за что исправно, ежемесячно получает солидные «иудины» фунты, позволяющие ему быть желанным гостем многих столичных салонов, а также элитных «домов терпимости», а иногда и воздыхателем замужних дам. Свою служебную карьеру в империи Александр Александрович делал довольно быстро и заслуженно. Он был обязан этим своему живому уму и большой работоспособности. Человек он был общительный и пользовался симпатиями в разнообразных кругах благодаря своему умению быть приятным, полезным и интересным.

И в 1921 году Й. Лид всего лишь восстановил агентурную связь со своим дореволюционным агентом. А проследовав вместе с ним в город Осло (до 1887 года – Христиания), на переговоры по поставкам русского леса в Европу, оказал ему содействие в заключении первых значительных договоров большевицкой России, прорвавших экономическую блокаду мировых санкций. Взамен попросил предоставить конфиденциальную информацию о внешней политике большевиков и всё, что на тот момент знал А. Якушев.

Й. Лид

Но – это случилось позже.

А до этого в купе вагона при прохождении пограничной проверки на границе с Эстонией Йонас, к своему изумлению, узнал, что перед ним никакой не его «хороший» агент А.А. Якушев, а некий советский чиновник – Александр Александрович Фёдоров. От удивления он даже заглянул в его паспорт. Так и есть! А.А. Якушев превратился в А.А. Фёдорова²⁵. Но когда и зачем?! Если он официальный представитель новой власти в России?! Что или кто заставил его сменить наработанный десятилетиями трудовой имидж?! Может, со сменой старого режима решил сменить и своё запачканное, коррумпированное прошлое?! Резонно. Но в те годы самому взять и оформить новый «лист» биографии, да ещё выехать в загранкомандировку с ответственным заданием правительства?! Это было невозможно от слова вообще! Вопрос выезда за границу в первые годы советской власти, тем более по такому жизненно важному вопросу, как экспорт леса, а не революций, решительным образом согласовывался с Лубянкой. Впрочем, как и с революцией. И человек, который командировался для такого «ответственного» задания, должен был пройти «чистилище» ВЧК. И только потом как «новорождённый» той же властью принять новый паспорт, с новой фамилией и, как считали в «чистилище», с новой биографией без старых грехов, о которых пока чекисты не догадывались.

Даже по советскому прошлому автор помнит: чтобы выехать в загранкомандировку, нужно было иметь не столько профессиональные навыки специалиста, сколько агентурный псевдоним…

О том, что А. Якушев (А.А. Фёдоров) уже к августу 1921 г. был агентом ВЧК, Владислав Михневич, а вместе с ним и автор, нисколько не сомневался, так же, как и в том, что так называемое письмо от «сестры» В.П. Страшкевич – чекистская комбинация прикрытия. Надо было легализовать приезд и встречу А. Якушева с Юрием Артамоновым. Закономерен вопрос: перед кем или чем?! Ответ: перед эстонской, польской и английской разведками. Безусловно, А. Якушев не ожидал, что в вагоне встретит Йонаса. Но легенда сработала – Й. Лид поверил, что А. Якушев якобы знает Ю. Артамонова со времени работы в лицее, где тот обучался премудростям, которые якобы с кафедры вещал Александр Александрович. А паспорт сменил, чтобы перед новыми «товарищами» по Наркомату не довлело «проклятое царское» прошлое и в целом для конспирации…

Да, А. Якушев залегендировал свою связь с Ю. Артамоновым. Тогда какова была цель встречи с Ю. Артамоновым? Если письмо о разводе (как нас уверяет Е. Незбжицкий) предназначалось мужу Варвары, то почему пан капитан не указывает его имя?! Он подспудно намекает, что это Ю. Артамонов?! Но это абсурд, ему тогда было всего 21 год! Таким образом Е. Незбжицкий что-то недоговаривает и «наводит тень на плетень», а значит, что-то знает, но скрывает. Значит, пытается кого-то выгородить, а кого-то подвести под подозрение. А почему бы не допустить мысль, что сам Е. Незбжицкий своей возможной изменой посадил «черное» пятно на «белоснежный» мундир польского офицера разведки?!

* * *

Подошло время внимательно присмотреться к персоне Юрия Александровича Артамонова. Что нам о нём известно, если не прибегать к «библиотеке конгресса США»? Крайне мало по сравнению с теми материалами, которые хранятся в архивах спецслужб России и с которыми мы сможем ознакомиться только после «Второго пришествия»…²⁶

Владислав нам даёт конкретное число – 31 января 1920 года, когда Ю. Артамонов как офицер запаса пришёл в свою часть за жалованьем (денежным довольствием), но оказалось, что кассовый сейф, напичканный английскими фунтами, накануне незаконно вскрыл и изъял всю наличность один из генералов Русской армии. Казнокрада удалось задержать на борту отходящего в Швецию парохода. Часть денег вернули²⁷. Но вернуть прежнее уважение к своим отцам-командирам было не суждено. Ю. Артамонов в силу своего великосветского воспитания принял всё за личное оскорбление. Отчаяние и безысходность нависли над ним как свинцовые балтийские тучи. Ему реально не было на что жить. Оставалось только молиться. И ангел-хранитель Юрия Александровича не заставил себя долго упрашивать. Владея в совершенстве английским языком, Ю. Артамонов не упустил случая устроиться переводчиком в консульский отдел британского посольства в Ревеле²⁸.

Ю.А. Артамонов

Этот «кульбит» однополчанина так и не был принят «элитной» общиной Ревеля. «Из грязи в князи» – слухи, эмоции, завистливые проклятия. Назревал сухопутный «девятый вал» И.К. Айвазовского… Особенно среди русских беженцев, которым голод, нужда и пугающая неизвестность всё чаще заглядывали в глаза. На этом фоне Ю. Артамонов представлял оазис респектабельного штиля. Вернулись довоенные капризы жизни, аристократические привычки, этикет, дипломатические рауты, реверансы, чужие придворные лакеи – как дежавю. Судьба стала купаться в волнах Балтийского моря и омываться «золотыми» брызгами по всему телу. Юрий Александрович оказался ценным приобретением для британцев. Они доверяли ему и одновременно отчуждали своей извечной скупостью. А в нём возродилось приобретённое в молодости желание щеголять по жизни, отбирая у неё всё и сразу. Поднимая статусный уровень своего достатка, Ю. Артамонов явно не договорился с ценой.

В этой ситуации спасение не предоставляло даже возможное английское повышение жалованья. Балтика – она всегда изменчива, как нелюбимая женщина. Пришёл зюйд-вест, и шикарная жизнь нувориша из русских беженцев стала «мелеть». Казино, поклонницы и прочие прелести эмигрантского безвременья ввергли Юрия Александровича в долги. Ладно бы деньги, но потеря «лица» и репутации были мучительно невыносимы. Позор и бесчестие, как петля висельницы, раскачивались над головой, подвигая к единственно правильному решению… Достать в портовом городе револьвер – всё равно что подобрать выброшенную на берег дохлую рыбу. А укоротить жизнь Юрию согласились бы многие нищие сослуживцы. Да, те самые, которые неделями и месяцами выстаивали в очередях к советскому представительству с одним лишь молебным раскаиванием – «хоть бы умереть» на Родине. Юрий Александрович их тогда не замечал и презирал. Но за всё надо платить.

И однажды Ю. Артамонов занял очередь в консульство…

«Золотая форточка»

Что собой представляла Эстония осенью 1920 года, перед тем как стать трамплином для старта операции «Трест»? Лимитрофный осколок Российской империи после военного лихолетья содрогался в экономической агонии независимости без опыта государственного и политического строительства. Она никому была не нужна. Даже как плацдарм для возможной агрессии и деятельности иностранных разведок – предпочтение отдавалось Финляндии генерала Маннергейма. Однако. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Несчастье отнюдь не эстонское, но большевицкое. И заключалось оно в том, что Антанта²⁹, прежде всего в лице США, всё настойчивее намекала Москве на выполнение ею своих обещаний.

О чём конкретно шла речь?

11 ноября 1918 г. во Франции между Антантой и Германией было заключено Компьенское перемирие, положившее окончание боевых действий на Западном фронте Первой мировой войны. Германия и её союзники были нейтрализованы. Покончив с одним врагом, Антанта по инициативе Черчилля и Фоша приняла решение о широкомасштабной интервенции, призванной покончить с другим не менее опасным мировым злом – Коммунистической Россией. Помимо того что она заявила о мировой революции, то есть переделе экономического мира, она ограбила западных инвесторов на миллиарды и отказалась выплачивать компенсации за национализированные объекты промышленности и финансов, а также проценты по вкладам европейцев. В необъёмном гроссбухе «обид» Антанты отдельными пунктами значилось: предательство большевиков с заключением Брестского мира, обеспечение немцев продовольствием, промышленным сырьём, денежной контрибуцией в период боёв на Западном фронте, отказ от проведения согласованных наступательных действий против общего врага.

Если выразиться более предметно, то за «проезд в опломбированных вагонах» через Германию на «встречу» с «Великим Октябрём» Ленин и большевики по Брестскому мирному договору отдали Германии 780 000 кв. км территории бывшей Российской империи, где проживало около 56 млн человек, находилось 27 % обрабатываемой земли и 26 % железнодорожной сети, выплавлялось 73 % железа, добывалось 89 % каменного угля, производилось 90 % сахара³⁰.

Намерение Антанты разделаться с большевиками было ничуть не меньше, если не сказать больше, поверженной Германии. По одной причине. Страшили метастазы коммунизма (то есть национализации = передел собственности и создание новой правящей элиты), которые могли переброситься на страны Европы, что, собственно, и произошло в кайзеровской Германии, когда в конце декабря начались симптомы и потуги революции.

В январе и феврале 1919 года прошли негласные консультации между Германией, Польшей и Антантой по вопросу скрытой переброски войск в Польшу, в частности формировавшийся во Франции корпус генерала Ю. Галлера. Немцы обязались предоставить свой торговый флот и порт Данциг. Известия о планах Антанты расширить интервенцию до 100 000 солдат и офицеров привели большевиков, зажатых в «кремлёвских башнях», в революционный ступор. Разрушенный экономический потенциал страны, Гражданская война, голод, ненависть крестьянской России (80 % населения) к коммунистам – всё указывало на то, что противостоять интервенции не хватит сил, а последствия поражения будут катастрофическими для «кремлёвских мечтателей», и гильотину Французской революции разместят на «апрельском броневике»³¹, с которой они и зачали революционный, кровавый хаос.

И в этом случае большевиками было принято уже апробированное на немцах решение – откупиться от Антанты (прежде всего США, должниками которой по итогам Первой мировой войны стали все страны Европы. Общий долг 15 стран Континента составил к 1919 году 15 657 633 тысячи долларов. Примерно: 50 млн долларов равно 75,2 т золота). А в качестве товара для торговли выступили: золото, промышленные концессии, природные ресурсы, уникальные мировые шедевры искусства и драгоценности ограбленной империи³².

И тут, «внезапно», в январе 1919 г. в Нью-Йорке по адресу: 110 Вест 40-я стрит в здании «Уорлд Тауэр» открывается «Советское бюро» под руководством гражданина Германии Людвига Мартенса, соратника Ленина. Его обычно называют первым послом Советского Союза в США, а до того времени он был вице-президентом проектно-технической фирмы «Вайнберг & Познер», расположенной на Бродвее, 120. Спустя два месяца, 19 марта, Л. Мартенс направили в Госдепартамент США меморандум: «В случае возобновления торговли с Соединёнными Штатами Российское Правительство готово немедленно разместить в банках Европы и Америки золото на сумму в двести миллионов долларов (это 300 тонн золота. – О.Р.) для покрытия стоимости первых закупок»³³.

На первом этапе оферта большевиков не впечатлила деловые круги США и, несмотря на заманчивый искус и интригу завладеть «Русским золотым тельцом», желание пришлось «положить» на неопределённый срок в «сейф». А в Россию направить делегацию Красного Креста, врачи которой не удосужились научиться ходить в гражданской обуви и всё время переходили на строевой шаг. Хорошо хоть шпоры к каблукам туфель не привинтили…

Ленин и Ко в свою очередь не теряли надежду и время. Активно разрабатывался сценарий по легализации императорского золота с царским клеймением. То есть шли поиски страны, в которую можно его ввозить, переплавлять и уже под видом местной или нейтральной страны реализовывать на Западе, учитывая «золотую блокаду» вокруг РСФСР. Необходимо было «прорубить золотое окно в Европу».

Следуя заветам Петра I, рубить решили на Балтике.

Вылупившиеся на свет в 1919 году новые Балтийские лимитрофы представляли для этого особый интерес. С Литвой пришлось сразу расстаться, так как поляки не желали советского присутствия в своей вотчине, оккупировав Вильно. С Латвией не получилось по той причине, что в январе 1919 г. чекисты во главе с Петерсом, Лацисом и многими сотнями других латышей организовали государственный переворот и объявили о советизации страны. Это был явный перебор. Революционное хамство большевиков вызвало негодование в Германии, направившей свои войска в страну. В мае Советская Латвия перестала существовать.

Немцы учинили повальный разгром всех революционных структур, вынудив латышских стрелков и чекистов вновь бежать в Россию. Возможно, этим обстоятельством и был вызван спад в «красном терроре» в первой половине 19-го года в Совдепии и серьёзные поражения на фронтах Гражданской войны³⁴? Правда, латыши потом с лихвой компенсировали своё временное отсутствие и горечь поражения национальной революции на населении Советской России. Уже тогда за латышами закрепился слоган: «Ищи не палача, а ищи – латыша!» Собственно, как и слово «товарищи» среди новых хозяев Российской империи. Оно было рождено в среде речных пиратов-грабителей на Волге в середине XVIII века, когда ватаги бандитов грабили купеческие корабли на пути из варяг в греки. Чтобы ободрить подельника, поднять его боевой, абордажный порыв, они подзадоривали друг друга криками не «Ура!», но призывами: «Ищи – товар!», «Товар – ищи!», «Товар – ищи!»…

Финляндия отказалась от контактов по этому вопросу и довольствовалась признанием независимости от РСФСР. Оставалась Эстония, где продолжалась война за независимость страны со стороны Антанты и эстонских частей Красной Армии. В таких условиях «рубить» было невозможно, и Москва пошла на уступки, то есть капитулировала, но не ради «мировой революции», а «золотого окна». Были упразднены красные эстонские формирования в составе Красной армии, прекращена революционная деятельность коммунистов в Эстонии, согласована граница, уступлены земли вокруг Нарвы и Ивангорода. Выплачено 11 тонн золота в компенсацию активов эстонцев, национализированных в РСФСР. Со своей стороны Эстония согласилась на разоружение частей Русской Северо-Западной армии генерала Н. Юденича³⁵.

2 февраля 1920 года был подписан Тартуский мирный договор. Следует отметить, что в январе Антанта формально отменила торговую блокаду России³⁶.

Судя по всему, большевицкую оферту достали из Нью-Йоркского сейфа на Уолл-стрите, после того как американский Красный Крест, закончив разведывательную миссию и «щёлкнув шпорами», доложил о перспективном промышленном и сырьевом потенциале советской колонии.

Это был первый мирный договор в истории РСФСР. Вскоре через «пробитое отверстие» Советская Россия вышла на мировой торговый рынок с контрабандным экспортом огромной массы императорского золота, а также награбленных и конфискованных у населения и церкви драгоценностей, предметов музейного искусства из государственных и частных собраний. Почин оказался «заразительный», революционный, и в конце августа 1920 года был заключён Рижский мирный договор между РСФСР и Латвией, который окончательно «прорубил золотую форточку».

Первые эшелоны с контрабандным драгоценностями и золотом ушли на Ревель весной 1920 года с целью последующего «отмывания» (легализации) в Стокгольме и продажи на биржах в Швеции, Германии и США. Из Казани было доставлено 199 ящиков с золотыми слитками вышей пробы, происходившими из «золотого эшелона» А.В. Колчака³⁷.

Как писал о своей работе в Ревеле представитель Наркомвнешторга Г.А. Соломон: «Назначив меня в Ревель, советское правительство возложило на меня обязанность снабжать актуальной валютой все наши заграничные организации, возглавляемые Красиным в Лондоне, Коппом в Берлине, Литвиновым в Копенгагене и разными специально командированными в ту или иную страну лицами (как, например, Бронштейн, брат Троцкого) для определенных закупок, а также и многочисленные тайные отделения Коминтерна, пожиравшие массу денег… (Выделено О.Р.)

Задача эта при современной ситуации была очень нелёгкая. Я имел возможность продавать золото только в Стокгольме. Конечно, стокгольмская биржа была лишь промежуточным этапом для нашего золота и в свою очередь перепродавала его (иногда, как мне говорили, для обезличивания нашего золота в интересах сокрытия его происхождения, его перетапливали в слитки («свинки») на крупных биржах, как берлинская, например. Разумеется, мы теряли от этой перепродажи, но ничего в то время нельзя было поделать…»³⁸.

А вот что в те дни писала местная ревельская газета Waba Maa: «Вечером 13 апреля в Нарву прибыло из Москвы золота на 9 млн ЗР, из коих 7 млн предназначены для Эстонии, согласно мирному договору, а 2 млн получит полномочный представитель РСФСР в Ревеле Гуковский (Израиль Менделевич Гуковский. – О.Р.)³⁹ для покупки различных товаров для Советской России. Всё золото находилось в 150 ящиках, по 60 000 рублей в каждом».

В середине июля 1920 года та же газета поместила заметку: «11 июля из Москвы в Нарву прибыл курьер Вагнер, тотчас отправившийся в Ревель. Он привёз 449 ящиков с золотом, погружённых в два вагона. Вес золота – 1832 пуда. Всё привезённое золото предназначено для платежей по закупленным в Эстонии и Западной Европе материалам»⁴⁰.

Тогда же летом эстонская газета Paevaleht сообщила: «Советское правительство из своих запасов золота уплатила Польше – 30, Эстонии – 15 и Латвии – 4 миллиона рублей золотом. В Америку вывезено золота на 25 миллионов английских фунтов. В последние дни в Ревель прибыло 1380 пудов золота (22 080 кг), которое, видимо, будет последним из посылок русского золота. Попытка собрать находящееся на руках у населения золото не дала никаких результатов».

И.М. Гуковский

Исходя из золотого паритета 1 ф. ст. = 9,453 ЗР, выходит, что к середине 1921 г. через Ревель в Америку было отправлено русского золота на 236,4 млн руб. = 183 т. Плюс «отмытое» русское золото, купленное в Европе Нью-Йорским банковским синдикатом. Итого получается не менее 300 т. За этот же период бюро Л. Мартенса заключило с деловыми кругами САСШ договоров на поставку продукции всего лишь на 200 000 долларов⁴¹.

Куда исчезло 290 т золота? Никто не знает.

В сводках военной разведки САСШ, которая занималась валютными операциями Л. Красина (нарком внешней торговли страны и посол РСФСР в Великобритании), отмечались активные поставки золота в Нью-Йорк и Сан-Франциско. После реализации металла деньги переводились на счета некоего «Ленина». Тогда же летом 1921 года после окончания поставок золота в САСШ сам Л. Мартенс покинул Американский континент.

В этой части хотелось бы предоставить слово автору трёхтомного исторического бестселлера А.Г. Мосякину:

«…А теперь представим любопытнейший документ, обнаруженный в начале 2000-х годов в Национальном архиве США известным американским историком Ричардом Спенсом, который переслал его автору и разрешил опубликовать. Это резюме (краткое описание архивного дела) касается отчёта американской военной разведки о деятельности Л.Б. Красина и судьбе золотого запаса Российской империи. Вот что написал по сему поводу Спенс:

“Примерно в 1925 году Отдел военной разведки армии США (MID) составил список всех отчётов и файлов, имеющих отношение к Леониду Красину. Список содержит только краткие сведения о содержании документов, многие из которых с тех пор «пропали без вести». MID-файл 2347-D-27 содержит или содержал интригующий отчёт, составленный Управлением военно-морской разведки (ONI) 21 сентября 1921 г. О нём имеется резюме.

Впервые я наткнулся на это резюме около 18 лет назад, когда заказал копию предметного файла MID на Леонида Красина. Этот предметный файл содержал список и резюме всех MID документов, относящихся к Красину. Вскоре я запросил копию документа 2347-D-27, но мне сказали, что документ не найден. Я нанял частного исследователя для поиска отчёта. Они обыскали весь файл 2347-D, но отчёта опять не нашли. Поэтому я думаю, мы должны с сожалением констатировать, что он «утерян». Всё, что осталось – это резюмеˮ. Вот его искомый текст. (II.Док. 99).

“Г-н Красин, глава российского торгового представительства, прибыл в Англию и объявил о создании российского банка. В Лондоне он пролил свет на судьбу золотого запаса Российской империи. Часть его хранится в Лондоне, Париже и Стокгольме, но бóльшая часть в Нью-Йорке, хранится на имя Ленина… Названия банков в Нью-Йорке, которые держат эти деньги, можно получить в (Государственном департаменте)ˮ.

Итак, согласно приведённому документу значительная часть российского золотого запаса, вывезенного в начале 1920-х годов за границу, оказалась на валютных счетах в нью-йоркских банках, оформленных на имя Ленина⁴². Сколько именно – пока неизвестно, но мы знаем размер железнодорожной “золотой дельтыˮ (162 тонны ЗР) и можем предположить. Указанное в документе место нахождения золота (или полученной за него валюты) совпадает с признанием М.М. Литвинова, сделанным в апреле 1928 года на сессии ЦИК СССР, о том, что большая часть золота на сотни миллионов рублей, проданного им в 1921 г. за границу, нашла “своё последнее убежище в кладовых американского резервного банкаˮ. Валюта от продажи золота тоже оседала за океаном»⁴³.

В стране ещё не закончилась Гражданская война, стояли заводы, фабрики, транспорт, а императорское золото по указанию вождей мирового пролетариата широким потоком наполняло банки капиталистов в надежде на мировую революцию, которая якобы вернёт их опять пролетариату. По документам Наркомфина РСФСР, с ноября 1920 года по сентябрь 1921 года «товарищи» вывезли за границу золота на сумму 472,7 млн руб. – 366 т. Не считая того, что вывезли раньше и позже.

А в это время в стране, с марта 1918 года, «процветала» политика «военного коммунизма», то есть всеобщей экспроприации у населения всего: от денежных вкладов и фамильных ценностей до мешка зерна под весенний сев. И как результат этого «коммунизма» через два года в Европейской части РСФСР разразился повальный голод, который закончился не ранее урожая 1923 года, а в отдельных местностях длился до 1925 г. На этой территории проживало более 42 млн человек, жертвами бедствия стали не менее 5 млн человек⁴⁴. Население вымирало миллионами, но ленинское правительство до лета 1921 года (пока Л. Мартнес не покинул США и не закрылась «золотая форточка») не выдало Наркомату продовольствия ни одного (!) золотого рубля на закупку продовольствия за границей⁴⁵.

Это был крах большевицкой антинародной демагогии о революции, о коммунизме. О мировой революции речь не могла быть по определению. Ограбив страну минимум на 300 т золота, разместив его на своих счетах в мировых банках (у финансовых капиталистов, врагов пролетариата), «товарищи» из Кремля вынуждены были мимикрировать перед массами с ранее озвученными лозунгами борьбы за народное счастье (без крестьян). И в то же время перейти к следующему этапу озвученной в 1919 и 1920 годах оферты, прежде всего перед США. Но при этом подразумевалось не германская аналогия с выплатой контрибуции и репарации в рамках очередного Бреста⁴⁶.

Нет! Речь шла именно об «отступной» для последующего дипломатического признания кровавого режима «товарищей – коммунистов»⁴⁷! То есть об отказе от интервенции в Россию со стороны стран Антанты и их союзников в обмен на передачу почти всего золотого запаса Императорской России. Ни много ни мало! А именно из минимальных 852 т золота, коими располагали большевики на 7 ноября 1917 года, с учётом утрат «золота Колчака», к сентябрю 1921 г. осталось менее 57 т! То есть в период 1918–1921 годов большевицкие вожди тайно вывезли за границу не менее 480 т золота сверх всех предусмотренных выплат и трат. А с учётом проданных бриллиантов, шедевров живописи и других ценностей – около 656 т на 730 млн ЗР⁴⁸.

6 сентября 1921 года решением Политбюро РКП(б) при Совете труда и обороны была сформирована комиссия по золотому фонду («Золотая комиссия». Была ликвидирована 6 апреля 1922 года. Отчёты комиссии до сих пор засекречены). Одно из положений о комиссии обязывало все наркоматы РСФСР сдать в Государственное хранилище (Гохран) золото, драгоценные металлы и камни. 18 ноября 1921 г. Ленин пишет в ВЧК и Наркомфин: «В целях сосредоточения в одном месте всех ценностей, хранящихся сейчас в различных государственных учреждениях, предлагаю в трёхдневный срок, с момента получения сего, сдать в Гохран все ценные вещи, находящиеся ныне в распоряжении ВЧК»⁴⁹.

Чем можно объяснить персональное указание ВЧК (то есть напоминание) сдать всё золото и драгоценности в Гохран?! Только одним – ВЧК не выполнило решение Политбюро и игнорировало существование «золотой комиссии», которая к тому же просуществовала всего 8 месяцев. И надо думать, что была ликвидирована по «просьбе» уже ГПУ (правопреемнице ВЧК). И всё же создание «золотой комиссии», как представляется, явилось отправной точкой для ВЧК, как реорганизовать работу при условиях её существования и жёсткого лимитирования «оперативного» финансирования.

Куда же исчезли 480 т золота Российской империи?

Оказывается, для американской прессы это не составляло тайны.

«…24 апреля 1921 г. В.И. Ленин написал записку в ВЧК: «Совершенно секретно. И. Уншлихту и Бокию! Это безобразие, а не работа! Так работать нельзя. Полюбуйтесь, что там пишут. Немедленно найдите, если потребуется, вместе с Наркомфином и тов. Баша утечку. Ввиду секретности бумаги прошу немедленно мне вернуть ее вместе с прилагаемым и вашим мнением. Пред. СНК Ленин». «Прилагаемым» была вырезка из газеты «New York Times» с уже сделанным (лично Лениным, судя по почерку) переводом: «Целью “рабочихˮ лидеров большевицкой России, видимо, является маниакальное желание стать вторыми Гарун-аль-Рашидами с той лишь разницей, что легендарный калиф держал свои сокровища в подвалах принадлежащего ему дворца в Багдаде, в то время как большевики, напротив, предпочитают хранить свои богатства в банках Европы и Америки. Только за минувший год нам стало известно, на счета большевицких лидеров поступило от Троцкого – 11 млн долларов в один только банк САСШ и 90 млн франков в Швейцарский банк. От Зиновьева – 80 млн швейц. франков в Швейцарский банк. От Урицкого 85 млн швейц. франков в Швейцарский банк. От Дзержинского – 80 млн швейц. франков. От Ганецкого – 60 млн швейц. франков и 10 млн долларов САСШ. От Ленина – 75 млн швейц. франков…»⁵⁰.

После всего изложенного закономерен хотя бы вопрос о контрразведке. Откуда ревельские газеты знали точное количество «свинок», вес, отправителя, получателя, фасовщика и т. д.?! Наиболее вероятно, что утечка конфиденциальной информации происходила из Советского представительства во главе с Израилем Менделевичем Гуковским. Вопросами безопасности представительства занимался сотрудник ВЧК – Штеннингер.

Вот что о нём писал Г.А. Соломон, заместитель И. Гуковского:

«В качестве военного агента, специально для собирания военных сведений, в Ревеле находился считавшийся прикомандированным к Гуковскому некто Штеннингер. Это был очень приличный человек и, что главное, безукоризненно честный, которого в конце концов выжили. Он совершенно не мог примириться с политикой Гуковского и относился к нему с нескрываемым отвращением. Это сблизило его со мной, и, человек неопытный, он часто обращался ко мне с просьбой дать ему по тому или иному поводу совет.

Как оно и понятно, он должен был общаться с разного рода проходимцами, шпионами, работавшими обыкновенно на два фронта. Одним из высококвалифицированных осведомителей у него был русский инженер Р-н. Был ли он действительно инженером или сам присвоил себе это звание, я не знаю. … Это был грузный мужчина, говоривший сильно на “оˮ. Он не скрывал, что одновременно является информатором и английской разведки. Это был не особенно далёкий человек и, судя по его манерам и выражениям, скорее напоминал какого-нибудь строительного десятника…

…Я упомянул выше, что Р-н сообщил Штеннингеру и мне о том, будто Гуковский давал информацию английской контрразведке. Конечно, я не поверил этому доносу и на клятвенные уверения Р-на, что он сам своими глазами видел и читал доклады Гуковского, я сказал ему (и Штеннингер присоединился к моим словам), что буду считать его сообщение “облыжным доносомˮ, которому поэтому и не придаю никакого значения…

– Хорошо, Георгий Александрович, – сказал тогда Р-н, – а вы поверите, если я вам докажу, что говорю правду?

– Как же вы можете это доказать?

– Очень просто, – ответил он. – Я постараюсь раздобыть из дел английской контрразведки один из докладов Гуковского, написанный им собственноручно и им же самим подписанный… Тогда поверите?

– Если у меня не будет сомнений в подлинности этого документа, конечно, поверю, – ответил я. – Но только повторяю, если у меня не будет сомнений в подлинности документа, понимаете? Ведь я знаю, что с вашим братом, контрразведчиком информатором, надо держать ухо востро. Ведь вы не останавливаетесь и перед всякого рода подделками…»⁵¹

Судя по всему, чекист Штеннингер был недостаточно оперативно подготовлен для работы за границей, если доверял секреты своей службы хотя и честному, но всё же стороннему человеку. В свою очередь и Г.А. Соломон, несмотря на многолетний опыт подпольной работы, предвзято отнёсся к сообщению Р. об измене Гуковского, потребовав зачем-то образец докладной, хранящейся в сейфе английского «регионального резидента» в Прибалтике, Финляндии и Скандинавии подполковника Рональда Миклджона. Его агентурная сеть включала не менее 38 человек. Достаточно было детально опросить Р. о содержании прочитанных им документов в британской резидентуре и сравнить с реальными фактами. Если бы они подтвердились через Штеннингера, срочно сообщить на Лубянку, и в течение месяца Гуковского отозвали в Москву и успешно расстреляли.

У Г.А. Соломона был шанс избавиться от своего врага, и он им не воспользовался. А вот Гуковский, казнокрад и развращённый золотом и алмазами «товарищ», весной 1921 года избавился от заклятого недруга Штеннингера, а в июне от Г.А. Соломона. Правда, и сам заболел непонятной болезнью, был отозван в Москву и скоропостижно скончался в августе 1921 года, аккурат к окончанию «золотой лихорадки» с царским золотом. Он слишком много знал… Г.А. Соломон тоже должен был отправиться в мир иной ещё в марте, но вовремя за него взялись местные маститые врачи и вернули к жизни.

В конечном итоге следует признать, что британская разведка обыграла чекистов и за счёт завербованных в советском представительстве агентов была в курсе всего происходящего, в том числе по вопросам «золотой форточки», о которой знали: Гуковский, Г.А. Соломон и ещё 1–2 человека. Но уровнем полной информированности, который появлялся в прессе, обладал только Гуковский.

О том, что британцы проникли в советское представительство в Ревеле, свидетельствуют и другие любопытные факты. В ходе оперативной игры с советником советского полпредства Шеншевым англичане продали ложный шифр паспортного бюро и дезинформировали советскую разведку ложными телеграммами⁵². На короткий срок они смогли внедрить в полпредство своего агента М.Н. Аникина, отдельные сведения экономического характера им передавал заведующий экспедицией полпредства Рубакин (может, это и есть тот строительный десятник?!). Наконец, сотруднику паспортного бюро А.Ф. Житкову удалось завербовать второго помощника бухгалтера Д.С. Дольского⁵³.

Ю. Артамонов и другие герои «Треста»

В тот день, когда очередь в советское представительство в Ревеле занял молодой поручик, «опять» дежурил В. Кияковский (он же Косинский, Колесников и т. д.). Ещё весной 1921 года Виктор Станиславович обратил внимание на бравого офицера-переводчика, когда тот сопровождал британского консула при посещении советского представительства. Запомнилась и та надменность, с которой переводчик держался перед большевиками. Через пару месяцев оперативная папка с документами на «толмача» представляла солидный фолиант. В. Кияковский смог собрать достаточно сведений о Ю. Артамонове, чтобы понять важность его вербовки. К тому времени Юрий Александрович уже активно использовался в качестве переводчика при переброске русской агентуры через границу. Английские и эстонские «рыцари плаща и кинжала» проводили совместные мероприятия по внедрению бывших подданных Российской империи в новые структуры Советской России и прежде всего в ряды Красной армии. Среди этой категории новоиспечённых лазутчиков были и те, кто совсем недавно занимал очередь в Советское посольство и был лично «знаком» с В. Колесниковым.

За рабочий день через консульский отдел, где под прикрытием обычного клерка работал Виктор Станиславович, проходили десятки, если не сотни, посетителей. Среди подававших заявление о возвращение на Родину «рыцарь кожанки и маузера» отбирал наиболее перспективных кандидатов на вербовку и проводил с ними «душевные» беседы. В теме собеседования преобладали вопросы, связанные с родственниками в РСФСР, места работы за границей, контакты с иностранцами, связи в кругах «Русской заграницы». Наиболее ценные кандидаты получали заверения о внеочередном рассмотрении заявления и принятии решения на возвращение. При этом получали небольшие суммы материальной поддержки и просьбу рассказать «что-нибудь интересное» из жизни русских беженцев, о конкретном человеке или факте. При надлежащем исполнении такого рода просьб В. Кияковский увеличивал сумму поддержки и ставил новые задания кандидату на вербовку. Таким образом, ему удалось внедрить свою агентуру в Эстонский Генштаб, польское посольство, в другие госучреждения страны. Владеть и, главное, влиять на принятие решений в среде «Русской заграницы» Эстонии. Проникновение в польскую «двуйку» позволило получать упреждающую информацию о конкретных агентах, переправляемых в Россию спецслужбами Польши, Эстонии и Англии.

Активность и влияние Виктора Станиславовича в стране пребывания возросли настолько, что вечно скупые эстонцы вынуждены были персонально под него выделять бригаду наружного наблюдения. Но даже в этих условиях небольшого города деятельность В. Кияковского превзошла скромное ожидание руководства ВЧК. И заключалось оно в том, что «назойливость» эстонской контрразведки начала стеснять возможности по встрече с агентурой и нужными людьми в городе и области. И тогда он, памятуя время своей работы в «Польской организации войсковой» (ПОВ), принял решение на базе своей агентуры в среде русских беженцев создать резидентуру. То есть подобрать и обучить агента из числа русских авторитетов и передать ему на связь других агентов для общего руководства. Самому же изредка встречаться с резидентом для получения и обсуждения информации, материалов, определения направлений работы и решать иные оперативные дела разведки. Что и было им мастерски исполнено и послужило прецедентом (прелюдией) для создания подобного рода резидентур, с позиций открывающихся советских посольств за рубежом.

В.С. Кияковский (Стецкевич)

Приобретённый опыт и был взят за основу руководством ВЧК как прообраз будущей «Монархической организации Центральной России» (МОЦР). Только в этом случае резидентура была создана в Советской России, а пилотный проект был апробирован на эстонской разведке и местной русской диаспоре. Но и то, на первых порах созданная к лету 1921 года В. Кияковским резидентура была ориентирована на проникновение в государственные и военные институты Эстонии с целью вскрытия через них замыслов враждебного окружения Страны Советов, представленного Польшей, Латвией, Эстонией и Финляндией. Именно между этими странами в ноябре 1920 года в Риге был заключён тайный договор о взаимодействии в области сбора разведывательной информации об РСФСР и оказания влияния на её внутреннюю и внешнюю политику. Все участвующие стороны исходили из того, что большевицкая Россия (совместно с Украинской социалистической республикой) несёт в себе серьёзную угрозу для независимости вновь образованных государств, устранить которую возможно превентивными мероприятиями:

– организация политического вмешательства во внутреннюю жизнь России и через это оказание косвенного влияния на её становление;

– воспрепятствование консолидации российского общества под влиянием негативных сил, а именно антибольшевицких и монархических, провоцирование сепаратистских движений;

– разрушение боеспособности РСФСР.

Для решения указанных задач руководитель «двуйки» И. Матушевский в ноябре 1920 года в том числе планировал привлечь на свою сторону российских эсеров: «Возможность влияния на энергичную, солидарную российскую группу даёт нам также возможность осуществить более болезненное вмешательство во внутренние дела противника. Только сохранение этого козыря в своих руках может позволить принудить противника без объявления ему войны к соблюдению ст. II премилитарного договора»⁵⁴.

В условиях усиления антисоветской деятельности государств-лимитрофов планы советской разведки не ограничивались только этими странами, и когда в марте 1921 г. на пороге консульского кабинета В. Кияковского появился Ю. Артамонов, он понял: пришла пора «внедряться» в британскую разведку. Безусловно, вышеприведённый нарратив – это в определённой степени историческое допущение, но вековая практика деятельности разведчиков, за редким исключением, выработала стандартные принципы работы, можно сказать – оперативные инстинкты. А экстравагантный риск – книжное излишество мемуариста. Подобного рода матрицы давно отточены и функционируют в автоматическом режиме, с некоторыми «местными» особенностями, которые Виктор Станиславович прекрасно изучил с февраля 1920 г.

И. Матушевский. 20-е годы.

Как-то незаметно для окружения «переводчика», рассосались его материальные проблемы, к нему вновь вернулись старорежимные «замашки», появились доброжелательность и компанейство по отношению к соотечественникам. И вместе с этим «материальные гранты» В. Кияковского позволили совершить несколько вояжей в Германию, к своему боевому сослуживцу князю Кириллу Ширинскому-Шихматову, посетить ещё несколько «братьев по оружию». По крайней мере, не вдаваясь в детализацию, а ограничиваясь всего лишь общими фразами, такую фактуру и хронологию нам поведал сотрудник Ревельской резидентуры «двуйки» В. Михневич⁵⁵.

Вояжи Ю. Артамонова в Германию и Париж не остались без последствий. Как утверждает В. Михневич, весной и летом 1921 г. в Берлине и Париже появились представительства МОЦР во главе с братьями Кириллом и Юрием Ширинскими-Шихматовыми. Названия им были присвоены ЗЯ МОЦР (заграничная ячейка МОЦР) № 1 в Ревеле во главе с Ю. Артамоновым, ЗЯ МОЦР № 2 в Берлине во главе с князем Кириллом, ЗЯ МОЦР № 3 – в Париже во главе с князем Юрием⁵⁶.

Кн. Кирилл Алексеевич Ширинский-Шихматов при производстве в офицеры в 1915 году

На поверку оказывается, что с марта по август 1921 г. Юрий Александрович сумел провести титаническую работу по формированию нескольких резидентур советской разведки под крышей так называемой монархической организации в России, чьи интересы выражали её представительства в Ревеле, Париже и Берлине. При этом Ю. Артамонов получил выход на руководство Высшего монархического совета (ВМС) во главе с Н.Е. Марковым. То есть МОЦР легализовался в кругах «Русской заграницы». На этот же период «случайно» выпадает своего рода «документопад» из Москвы от резидентуры эстонской разведки. Подобного рода секретные материалы с различных структур советской власти никогда ранее не получали «штабы» лимитрофов. Эстонским разведчикам приходилось даже отказываться от некоторых весьма важных, секретных документов по банальной причине – отсутствия валюты.

Представляется, что «чухонцы»⁵⁷ просто стали экономить на покупке секретных документов, так как они им по большому счёту были не нужны, а отдавать (т. е. работать) на других затратно и экономически не выгодно, даже несмотря на обязывающий подписанный договор о взаимодействии между дружественными спецслужбами. Как пишет об этом В. Михневич: «…Начиная с 1921 года капитан Палм, руководитель Восточного отдела эстонской разведки, стал нас впечатлять и поражать поступающими из Москвы материалами. Когда однажды приехал в Ревель резидент в Москве, капитан Роман Бирк, Палм пригласил поляков на совместную с ним трапезу…»⁵⁸.

Секретные документы, предоставленные эстонскими разведчиками своим польским коллегам из резидентуры «Виттег», включали в себя: копию отчёта о фактическом состоянии и провиантом снабжении Красной Армии, штат штаба РККА, организационные приказы Разведывательного управления РККА, отчеты IV Управления РККА. А также доклады инспектора пехоты и инспектора кавалерии об общем численном штате РККА на 1 июля 1921 г., дислокация советских частей, списки бронепоездов, организация Балтийского флота и др. Эстонская разведка предоставила полякам в 1921 году доклад командующего вооружёнными силами Украины Михаила Фрунзе, кроме того, постоянно информировала о содержании и размерах советского транзита через Ревель⁵⁹.

Летом и осенью 1921 года список добытых и переданных документов составил:

1. Сборник секретных приказов Революционного Военного Совета Республики 1921 года. № 1299/230 от 12 июня 1921 г. Москва.

2. Сборник секретных приказов Революционного Военного Совета Республики 1921 год от 30 июля 1921 г.

3. На бланке: Штаб Генеральный Войска польского.

Информация направляется в реферат «А» от 12.11.1921 г. Отдел 2.

Текст: «Направляем данные большевистской разведки о военной ситуации в Польше с просьбой охарактеризовать сообщения и высказать мнение».

Текст на польском языке. Добытые сведения советской разведки (1 документ) напечатаны на печатной машинке с царским шрифтом⁶⁰.

4. Копия. Секретно.

ДВУХНЕДЕЛЬНАЯ СВОДКА

Разведывательного Управления Штаба РККА

№ 32 от 15 ноября 1921 года

Темы: НОРВЕГИЯ. ШВЕЦИЯ. ФИНЛЯНДИЯ. ЭСТОНИЯ. ЛАТВИЯ. ЛИТВА. Балтийский блок. ГЕРМАНИЯ. ВЕРХНЯЯ СИЛЕЗИЯ. ВЕНГРИЯ. ИТАЛИЯ. РУМЫНИЯ БОЛГАРИЯ. ЮГО-СЛАВИЯ. ГРЕЦИЯ. АЛБАНИЯ. ТУРЦИЯ. ДАЛЬНИЙ ВОСТОК. МОНГОЛИЯ. КИТАЙ. ЯПОНИЯ. САСШ.

Пункты. Внешние отношения… Экономики, Военные силы, Внутренние отношения, политическое положение.

Здесь и далее документы публикуются с сохранением орфографии и синтаксиса оригинала, кроме случаев, когда необходимо уточнить содержание.

Подлинную подписали: Нач. Разведывательного Управления: Зейбот

Начальник III Отдела Дзенис⁶¹

Один из агентов польской разведки преподаватель Харьковских курсов повышения образования высшего командного состава РККА псевдоним «Орловский» (настоящая фамилия – Марк Дашченко) «затоварил» польского резидента в Харькове (столица УССР до 1933 года) секретными материалами настолько, что у того кончились деньги, и он срочно запрашивал новую партию валюты из Варшавы⁶².

Торговля государственными секретами была поставлена на «широкую ногу». Например, тома 8 и 10⁶³ хранят в себе сотни секретных документов, полученных польской разведкой из Советской России в период с лета 1921 г. по осень 1922 г. Среди них: секретные приказы по РККА, сводки ВЧК (!), справки о состоянии вооружённых сил РСФСР и т. д. По информации резидента «двуйки» при посольстве в Харькове только в Киевском округе, организация «М» (аббревиатура МОЦР. – О.Р.) насчитывала около 415 действующих членов (?!), подавляющее большинство – бывшие царские офицеры, многие из которых продолжали службу в РККА⁶⁴ (Выделено О.Р.).

В отношении сводок ВЧК-ОГПУ хочется отметить, что наладить их учёт, копирование, направление адресатам оставалось проблемой ещё несколько лет. (Практика составления подобного рода сводок по линии спецслужб была взята у Департамента полиции Российской империи.) Неучтённые копии сводок, неизвестно от какого адресата, каким-то образом оказывались за границей!? Даже в начале 1925 года Ф. Дзержинский требовал навести строгий учёт и контроль процесса их тиражирования и рассылки. Зачастую контент сводок оставлял желать лучшего и носил предвзятый, косный и лакированный характер.

Но главное открытие поляков ожидало впереди. Оказалось, что эти бесценные материалы поступают в том числе и от подпольной антибольшевицкой, монархической организации, чей представитель находится здесь в Ревеле. Благодаря этому обстоятельству удалось выйти на «друзей» в Москве, и оказалось, что ячейки монархистов существуют и в других городах Советской России. При этом организация располагает своими агентами во многих структурах власти и управления и прежде всего в РККА. Трудно переоценить полученную от Р. Бирка информацию. Возможно, его сообщение и инициировало желание «двуйки» открыть свою резидентуру в Москве?! (В тот период времени 2-й Отдел ГШ ВП возглавлял И. Матушевский. Между прочим, его родная сестра проживала в Петрограде, о чём ВЧК не ведало.)

РГАПСИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 317. Л. 4

Уже в июле 1921 года в столицу прибыла дипломатическая миссия во главе с подполковником Р. Воликовским, а с 3 августа он получил официальный дипломатический статус. В том же месяце в Москву прибыл поручик Масюревич с целью оказания помощи в организации разведывательной работы резидентуры, действовавшей в рамках военного атташата. Результатом его работы стало создание резидентуры под криптонимом «Ларин», которая приобрела информационные источники в Красной армии. В 1922 году было начато создание разведывательных ячеек вне Москвы. 1 июня 1922 года была создана первая из них в Петрограде. Её руководителем стал капитан Чехович⁶⁵.

Таким образом, с августа 1921 года ВЧК вступило в контрразведывательную схватку со 2-м Отделом ГШ ВП, пытавшегося создать разведывательную, агентурную сеть в Советской России при посредничестве эстонской разведки. Особые надежды в этой борьбе чекисты возлагали на МОЦР, которой была отведена роль «медовой приманки» всех шпионских устремлений потенциального противника. При этом важно ещё раз подчеркнуть, что целью создания МОЦР в 1921 году было проникновение в так называемый «штаб» (Генеральные штабы военных ведомств. – О.Р.) враждебных государств, для вскрытия и локализации их планов по вооружённому уничтожению молодой советской республики. И это проникновение инициировалось некой антибольшевицкой, монархической организацией, реально существовавшей в усечённой форме с 1919 года.

Здание Главного штаба во Дворце Сакском, где до 1928 года находился 2-й отдел

Вот как об этом рассказывает А. Якушев на одном из допросов:

«…В 1919 году, когда Северо-Западная армия генерала Н.Н. Юденича наступала на Петроград, мы были уверены, что советская власть доживает последние дни. Юденич занял окрестности Петрограда, генерал Миллер наступал на Вологду, поляки занимали Минск, корпус Кутепова занял Курск и Орел. Мы, я говорю о подпольных организациях в Петрограде, имели связь с Национальным центром в Москве и готовили мятеж в Петрограде, так же как наши единомышленники в Москве. Все это теперь имеет историческое значение, поскольку ВЧК удалось ликвидировать и нашу, и московскую организации. Мы были уверены в успехе, готовили вооружённое выступление и выработали строгие меры, чтобы обеспечить порядок в столице. Что это значит, надеюсь, понятно. Мы надеялись справиться с рабочими, не дать им возможности лишить город воды и света, пытались связаться с теми офицерами, которые были мобилизованы в Красную армию. Чем это кончилось – известно.

Некоторое время я оставался в Петрограде. Когда начались аресты, я переехал в Москву, где меня меньше знали. На этом, собственно, и кончилась моя активная деятельность. Из Москвы я предполагал пробраться на юг. Это мне не удалось. Мятеж Кронштадской вольницы меня обнадёжил, но ненадолго. Наступило время нэпа, которое я воспринял как крушение принципов большевизма…»⁶⁶

По причине вышеизложенного автор допускает, что приводимые показания А. Якушева в книге «Мёртвая зыбь» и в телевизионном сериале «Операция “Трестˮ» относятся к допросам апреля-мая 1921 г., когда он впервые был арестован ВЧК. К сожалению, никто из авторов, специалистов-«трестовиков», получивших доступ к делу «Трест» и «Ярославец», не приводит конкретные ссылки на фонды хранения, номера томов следственного дела, листы, конкретные числа, месяц, год, кто допрашивал, схемы организационных связей преступников и т. д.

Здание ОГПУ. Лубянская площадь, дом 2

В результате якобы череды случайностей (планово разработанных на Лубянке) через агента ВЧК капитана Р. Бирка служащий британского консульства Ю. Артамонов попал в поле зрения «двуйки», с которой связал свою последующую жизнь на целых 6 лет. И не только по своей, но и по воле Лубянки, став её главным резидентом в Европе в рамках операции «Трест» (МОЦР). Здесь необходимо отметить, что со времени своего сотрудничества он ни разу не был в РСФСР: никто его премудростям шпионажа, вербовки агентов, созданию и подержанию каналов связи не обучал. Приходится согласиться, что В. Кияковский⁶⁷ раскрыл в нём заложенные с детства таланты не только переводчика, но разведчика.

Что же касается первой встречи в августе 1921 г. в Ревеле – Ю.А. Артамонова и А.А. Якушева. Как следует из вышеприведённого повествования, оба они были агентами ВЧК, и их «случайное» рандеву было вызвано необходимостью скоординировать действия МОЦР в Европе, решить ряд первоначальных вопросов выстраивания и работы чекистских резидентур и, главное, подбор и согласование кандидатов в члены организации. Со стороны А. Якушева (А. Фёдорова) легенда встречи – письмо якобы от В. Страшкевич в силу того факта, что «почтальон» и адресат «хорошо» знакомы по совместным годам в Царском лицее.

Со стороны Ю. Артамонова встреча с «большевиком» в условиях Ревеля была небезопасна по банальной причине – город был как рыбацкая сеть, все и всё «просеивалось» и о каждом всё знали. Остаться незаметным представляло большую трудность. Больше того, Ю. Артамонов решил перестраховаться и пригласил на встречу полковника В.И. Щелгачёва⁶⁸ (псевдоним – «Второв»), представителя генерала П. Врангеля в Ревеле, который был информирован о существовании некоей МОЦР. Правда, это был рискованный шаг по части не столько «двоюродной сестры», сколько знакомства по пребыванию в лицее.

С.Л. Войцеховский в этой связи обращал внимание: «…Артамонов был только года на три старше меня (1898 года рождения. – О.Р.). Лев Никулин, автор «Мёртвой зыби» – изданного в 1967 году в Москве лживого советского рассказа о Тресте – состарил его на десять лет, приписав окончание Лицея в 1907 году. В действительности он был лицеистом последнего выпуска – окончил его после революции, весной 1917 года, уже будучи вольноопределяющимся лейб-гвардии Конного полка. (Выделено О.Р.)

Он был красив – той мягкой, женственной красотой, которой славились некоторые дворянские и купеческие семьи таких приволжских губерний, как Нижегородская и Ярославская, да он и был волжанином по матери, рождённой Пастуховой. Особенно хороши были глаза – синие, оттенённые длинными ресницами. В обращении он был благовоспитанным петербуржцем. В Варшаве, где русскими эмигрантами были, большей частью, беженцы из южных и западных губерний, некоторые обороты его столичной речи привлекали внимание»⁶⁹.

Газета

Обращаю внимание ещё раз, что Юрий Александрович Артамонов – 1898 г.р. в течение четырёх лет был непосредственным руководителем представительства МОЦР и секретаря офиса С. Войцеховского в Варшаве. Знать А.А. Якушева как преподавателя лицея он не мог по определению. Уже в 1912 г. Александр Александрович изволил заступить на «цареву службу» в один из департаментов водного хозяйства (назовём это учреждение сегодняшним языком. – О.Р.). Да, общие знакомые у них имелись, как и темы для воспоминаний об этом учебном высокосветском учреждении.

В Ревеле Ю. Артамонов был холост и женился позже, после переезда в Польшу в августе 1923 года⁷⁰. Будущая жена в 1921 году работала в булочной по адресу: Ревель, Г. Крузенстирен, ул. Широкая, д. 32, кв. 2. На свадьбу, которая состоялась не в Польше, а в Потсдаме, из Москвы приезжал А. Якушев, будучи у Ю. Артамонова «посаженным отцом». Когда у Артамоновых в Варшаве родился сын, родители, по старому обычаю, решили заказать икону, размер которой должен был соответствовать росту новорождённого. В Польше таких иконописцев не нашлось; и за дело взялся А. Якушев. Икона была написана в Москве и доставлена в Варшаву представителем «Треста»⁷¹.

О том, что Ю. Артамонов в годы Первой мировой войны был учащимся Лицея, пишет В.В. Шульгин, известный политический деятель Царской России, член Госдумы, монархист, принимавший участие в постыдной акции – принуждении императора Николая Александровича к подписанию отречения от власти. Вот что он сообщает в своей статье «Три столицы» (глава «Контрабандисты»): «…Резидент “Трестаˮ в Варшаве Липский (псевдоним Ю.А. Артамонова среди МОЦР, ОРА и «двуйки». – О.Р.) был лицеистом. Он принадлежал к поколению, образование которого было нарушено Первой мировой войной. Как многие воспитанники Лицея, Липский бросил его для того, чтобы уйти на фронт вольноопределяющимся. Он служил в Конной гвардии и был произведён в офицеры. Участвовал в боях и в перерывах между ними возвращался в Лицей сдавать экзамены, при снисходительном, надо думать, отношении профессоров…»⁷².

Августовская встреча закончилась после двухдневных «лицейских» воспоминаний в порту Ревель, куда Ю. Артамонов как переводчик прибыл, сопровождая британского консула. Там же, перед отходящим в Осло пароходом, их ожидал Й. Лид и его «хороший» знакомый А.А. Якушев. Вот как об этом пишет В. Михневич: «…Несмотря на то хладнокровие, которым обладал Артамонов, сердце его ёкнуло, когда однажды утром его руководитель, генеральный консул Великобритании, вызвал к себе и пригласил совершить поездку в порт (Ю.А. Артамонов к тому времени был ещё и агентом «двуйки»). Консул желал попрощаться со знаменитым британским гражданином, который после пятидесяти лет пребывания решил покинуть Россию. Консул ожидал получить от него важные письменные материалы о Советах. Речь шла о Й. Лиде, который отлично писал по-английски и мог обойтись без Артамонова в качестве переводчика!

«Понизив голос, по привычке, когда речь шла о секретах, консул сообщил Артамонову, что Лид едет со своим хорошим другом, советским представителем… Поэтому Артамонов должен постараться очаровать советского чиновника – попросил консул – в интересах разведки!

Артамонов, садясь в машину, вздрогнул от ощущения, что речь идёт о Якушеве! И тот же Якушев остолбенел при виде Артамонова на борту корабля!»⁷³ (Выделено О.Р. Здесь В. Михневич слегка театрализует сюжет и превращает его из шпионской, детективной драмы в комедию. О том, что в польской литературе и драматургии 20–30-х годов были сатирики и юмористы, мало что известно).

Если развеять ревельский туман шпионской интриги В. Михневича, даровитого писателя и не менее даровитого разведчика, встанет вопрос: о каком шоке как предсмертной судороге, пронзившей Ю. Артамонова и А. Фёдорова, идёт речь? В. Михневич считает, что это страх перед британцами, когда кто-то из них одним неверным словом или жестом обречёт обоих на расконспирацию. Тогда провал, арест и гарантированная гибель в подвале заведения капитана Палма. Но это могло касаться лишь А. Якушева. Советский чиновник, с дипломатическим паспортом вовсе не обязан был выдавать своего беспокойства при встрече с «бывшим» учеником лицея. Однако шок – был! И он был не только у А. Якушева и Ю. Артамонова. Главное, что его испытал В. Кияковский, когда получил доклад от Юрия Александровича, что А. Фёдоров каким-то образом связан с британской разведкой через Й. Лида. И тот в свою очередь передал консулу секретные материалы о Советской России. И именно с ним агент ВЧК А. Фёдоров отплыл в Осло на важные переговоры по поставкам леса. И по характеру поведения можно сделать вывод, что А. Якушев давно знаком с Й. Лидом.

Александр Александрович Якушев

Вот здесь и появляется «известное» письмо Ю. Артамонова, якобы в адрес К. Ширинского-Шихматова. В нём Юрий Александрович в восторженных славословиях рассказывает о своё бывшем «преподавателе» лицея, видном сановнике царской России, истинном патриоте и преданном монархисте, который в страшных условиях Совдепии, вместе с единомышленниками, сумел сохранить подпольную организацию, ставящую своей целью свержение большевиков и восстановление монархии.

Если же внимательней вчитаться в строки письма, трудно отделаться от впечатления, что Ю. Артамонов не мог писать этого, будучи ярым монархистом, по той простой причине, что содержание послания полностью противоречило целям функционирования «Русской заграницы» и деятельности ВМС. Чего стоят такие постулаты и перлы красноречия: «…правительство будет создано не из эмигрантов, а из тех, кто в России»; «Монархическая организация из Москвы будет давать директивы организациям на Западе, а не наоборот». “Зашёл разговор о террористических актах. Якушев сказал: «Они не нужны, нужно легальное возвращение эмигрантов в Россию как можно больше. Офицерам и замешанным в политике обождать. Интервенция иностранная и добровольческая нежелательна. Интервенция не встретит сочувствия». Якушев, безусловно, с нами. Умница. Человек с мировым кругозором. Мимоходом бросил мысль о «советской» монархии. По его мнению, большевизм выветривается. В Якушева можно лезть, как в словарь. На все даёт точные ответы. Предлагает реальное установление связи между нами и москвичами. Имён не называл, но, видимо, это люди с авторитетом и там, за границей…ˮ⁷⁴

Приведённые выдержки из письма А. Якушева Ю. Артамонову содержат в себе базовые установки Лубянки – каким образом парализовать деятельность экстремистских кругов «Русской заграницы», замкнуть её в РСФСР на МОЦР, не допустить террора, диверсий, восстаний и т. д. Именно эти установки и были изложены якобы А. Якушевым своему «ученику» по лицею – Ю. Артамонову (которого он и не помнил), а тот их транслировал в ВМС, где уже были созданы оперативные позиции ВЧК тем же Ю. Артамоновым через князей Кирилла и Юрия Ширинских-Шихматовых. И они согласились с этими безумными декларациями «монархиста» А. Фёдорова:

«1. Монархическая организация в РСФСР и на Украине (интересный реверанс. О нём далее. Но сам факт, в августе 1921 года на Украине уже существовал филиал МОЦР! См. выше. Выделено О.Р.) должна давать указания монархическим структурам на Западе. (То есть фантомная монархическая организация будет руководить ВМС, царствующими особами «дома Романовых», русской монархической эмиграцией?! Непонятно! Что здесь больше: глупости или чекистского цинизма?! – О.Р.);

2. Интервенция не будет поддержана внутри в стране, поэтому она не возможна. (Пункт программы, который полностью обнуляет части «Объединённой русской армии» генерала П. Врангеля. – О.Р.);

3. Террор – запрещён;

4. Скорейшее возвращение специалистов, молодёжи в Россию. Возвращение офицеров (как потенциальной базы вооружённого восстания и их автоматическая нейтрализации. – О.Р.) нежелательно;

5. В перспективе – рассмотрение вопроса о построении «Советской монархии»⁷⁵.

Если обратить внимание на всю последующую историю операции «Трест», то, к удивлению, обнаруживается, что именно эту «политическую» программу ВЧК целенаправленно внедряло и навязывало русским беженцам все 6 лет МОЦР. И небезуспешно; судя по тому, что за 6 лет не был ликвидирован ни один большевицкий видный функционер, акты диверсий, саботажа были минимальны и спонтанны, попытки восстания на Черноморском флоте в августе 1924 г. и летом того же года на Кавказе успешно подавлены ОГПУ в силу несогласованности и авантюрности их инициаторов. Шесть лет было дано советской власти для укрепления своей диктатуры и террора в стране и нейтрализации оппонентов в Европе.

Разве мог А. Якушев и Ю. Артамонов самовольно предложить тезисы будущей «программы» МОЦР в августе 1921 г. в порядке собственной инициативы, которые чудным образом совпали с плановыми установками самой контрразведывательной операции «Трест»?! Нет! Явный абсурд! А. Якушев и Ю. Артамонов уже тогда действовали в соответствии с заданием, полученным на Лубянке. Вернее сказать – в Ревеле, в кабинете советского консула В. Кияковского. И эти пять пунктов программы МОЦР (т. е. ВЧК) и были изложены в письме В. Кияковского (написанном якобы Ю. Артамоновым). Именно это письмо легализовало А. Якушева («Фёдорова») в кругах «Русской заграницы», создало ему монархический флёр, ореол несгибаемого борца за возрождение монархии и замкнуло помыслы и чаяния большой группы военных и гражданских руководителей структур «Русской заграницы» на МОЦР. Это письмо – своего рода итог первого этапа легализации, запланированной чекистами операции «Трест» был рассчитан также и на дезинформацию западных разведок.

В то же время как объяснить последующий ход развития операции, когда после возвращения из командировки в Осло А. Якушев был направлен в другую командировку и тут же 22 ноября 1921 года арестован?! Объяснение – это тот самый шок, который вызвал у Ю. Артамонова сам факт знакомства А. Якушева с Й. Лидом и их совместная поездка в Осло. Что должен был подумать в этой ситуации Юрий Александрович?! Как всякий грамотный агент – это предательство! А. Якушев («Фёдоров») – предатель! Он и меня предаст англичанам! Это шоковое открытие он доложил В. Кияковскому, который его постарался успокоить и сообщить, что во всём разберётся. Понятно, что он знал о деталях вербовки А. Якушева, что взяли его на прошлой контрреволюционной деятельности; но о том, что он находился в тесных сношения в те годы с британской разведкой, А. Федоров от чекистов утаил (выделено О.Р.).

Прямо скажем: обвёл вокруг пальца «пламенных» революционеров-чекистов… И это умение ещё не раз позволит ему выходить «сухим из воды», и не только после общения с представителями «Русской заграницы». На завершающем этапе операции «Трест»– это привело к ликвидации всего контрразведывательного мероприятия и крайне негативным последствиям как для Лубянки, так и для А. Якушева, арестованного в 1929 году и сгинувшего в ГУЛАГе в 1936-м…

А тогда Виктор Станиславович с целью дальнейшего продвижения А. Якушева в среду русской, монархической эмиграции написал письмо с хвалебными реляциями и отправил его дипломатической почтой, чтобы избежать перехвата контрразведкой Эстонии и Германии. В Берлине сотрудник советского полномочного представительства опустил его в городской почтовый ящик. Этим обстоятельством и можно объяснить трёхнедельную задержку с доставкой письма адресату. В отношении Й. Лида и его тесного знакомства с А. Якушевым В. Кияковский проинформировал В. Менжинского и А. Артузова, те осознали угрозу расшифровки МОЦР, если А. Якушев оказался предателем. Поэтому 22 ноября 1921 г. во внутренней тюрьме ВЧК на Лубянке появился ещё один «квартирант-арендатор» …

* * *

Что касается упоминаемого выше дела «Ярославец».

Необходимо пояснить, что дела оперативного учёта в ВЧК-ОГПУ (в 1920-е годы подобного рода дела называли «центральная разработка», или просто «разработка»), кроме своего регистрационного номера, имели название для упрощения и ясности в понимании и восприятии: о чём или о ком идёт речь, подготовки соответствующих информационных или отчётных документов и т. д. В этом месте желательно обратить внимание, что в любой уважающей себя разведке и контрразведке принято составлять так называемые аналитические справки по делу «центральной разработки». В них систематизируются бумажные носители проведённых действий или бездействий сотрудников, руководящие указания вышестоящих начальников, оперативная переписка между сотрудниками или резидентурами, подразделениями структуры, финансовая или иная отчётность по делу, вплоть до кассовых, банковских или ресторанных чеков, и т. д. и т. п. В нашем случае (подразделение контрразведки ОГПУ) операция «Трест» возникла из материалов дела в отношении предполагаемых контрреволюционеров под названием «Ярославец». В польском же случае операция «Трест»» с первых дней своего заведения дела (на оперативном языке – «оформить корочки». – О.Р.) носила название «М», что подразумевало понятие «Монархисты».

Как указывает историк отечественных спецслужб генерал-лейтенант А.А. Зданович: «…Агентурная разработка “Ярославецˮ, более известная в истории по следующему названию как операция “Трестˮ, была инициирована начальником 15-го спецотделения Особого Отдела ВЧК, а затем 4-го отделения КРО ГПУ В.С. Кияковским в конце 1921 г.»⁷⁶.

«Корочки» дела «Разработки “Трестˮ». (Важно – том 37-й!)

https://e11enai.livejournal.com/88317.html

В отличие от хорошо известного героя «Треста» А.А. Якушева, начальник 4-го отделения Виктор Станиславович Кияковский явно обделён, и не заслуженно, славой первопроходца и инициатора всей операции «Трест». Бежавший в апреле 1927 г. за границу «второй» по значимости герой «Треста» Эдурад Оттович Опперпут⁷⁷ на допросе в финской контрразведке рассказал о В.С. Кияковском: «… Виктор Станиславович Кияковский, настоящая фамилия Стецкевич, за границей известен под фамилиями Косинский, Петровский, Колесников, Смирнов. Его биография настолько интересна, что её узнать даже для посторонних лиц небезынтересно. Родом из Польши, где и по настоящее время проживают его родные. Во время польско-советской войны уже офицером 2-го Отдела польского ГШ командируется секретно в Петроград для ведения разведки.

…После провала своего руководителя И. Добржинского изъявляет согласие перейти в РКП (Российская коммунистическая партия) и стать сотрудником ВЧК. …Вскоре … он отправляется на Западный фронт громить польскую разведку в составе “поезда Артузоваˮ. Он работает очень успешно и быстро выдвигается на первые места… К моменту покушения на самоубийство положение Кияковского было очень прочно, и он составил себе исключительную репутацию действительно блестящей организацией центральной разработки (дело “Трестˮ). В этом деле им было высказано столько размаха, смелости, оригинальности и ловкости, что он всегда ставился, как и его разработки, в пример всем.

«Корочка» дела организации «М» польской «двуйки»

…Только раз у него был проблеск любви к родине. В момент коммунистического восстания в Германии (осень 1923 г. – О.Р.), когда советские войска готовились прорваться через Польшу на помощь восставшим коммунистам, когда уже шли мобилизационные мероприятия, формировались штабы, Кияковский через одного из лиц центральной разработки поставил об этих мероприятиях в известность польский штаб. Им были сообщены все главные мероприятия советского правительства, в том числе и время отъезда Ягоды на Западный фронт для подготовки тыла фронта к военным действиям.

Если после предстоящего разгрома КРО (в связи с провалом операции «Трест». – О.Р.) вообще сумеет сколь-нибудь оправиться от понесённого поражения, то это сумеет сделать только Кияковский. К его дискредитированию надо будет принять в ближайшем будущем самые серьёзные шаги. Проживает Кияковский в настоящее время в Москве по Мясницкой ул. № 17 (ул. Первого мая д. 17) под фамилией Косинского. Его домашний тел. № 4-06-39, служебный № 1-28-62, кроме того, можно вызвать следующим образом: ГПУ кабинет Кияковского (ГПУ соединяет станция без указания № телефона)…»⁷⁸.

Характеристики сотрудников ОГПУ, участвующих в операции «Трест», приведены ещё и с целью продемонстрировать уровень осведомлённости якобы бывшего контрреволюционера, перевербованного в агенты, – Э.О. Опперпута-Стауница. Данное обстоятельство не может не заставить задуматься: откуда у агента ОГПУ такие обширные познания (совершенно секретного характера) и осведомлённость в автобиографических и служебных данных: Артузова, Кияковского, Роллера? Получается, что перед бегством Стауниц беседовал с каким-то сотрудником ОГПУ, который ему и поведал об этом?! Но это из области детективной или компьютерной ненаучной фантастики. Необходимо проработать несколько лет, чтобы знать нюансы служебной карьеры того или иного сотрудника, обстоятельства его продвижения по службе и работы по конкретным оперативным делам и при конкретном начальнике! Их жён, любо… и просто подруг с обстоятельствами интимных отношений. Поэтому очевиден закономерный ответ: Эдуард Оттович был не агентом, а сотрудником ОГПУ, поставленным во главе МОЦР! Именно ему подчинялся агент ОГПУ А.А. Якушев (он же Фёдоров, Рабинович). Через Э. Стауница проходили все финансовые потоки «Треста». В качестве доказательства можно привести один документ МОЦР в адрес польской разведки, связанный с их представителем в Варшаве – Александровичем (он же Юрий Артамонов, он же агент польской «двуйки» – «Липский», он же агент ОГПУ). Документ исполнен на русском языке (?!).

Э.О. Стауниц (Опперпут)

РГВА. Ф. 308к. Оп. 3. Д. 75. Л. 72

На фото – ходатайство А. Якушева («Фёдорова») перед куратором МОЦР со стороны польской разведки капитану М.М. Таликовскому о выдаче «причитающихся» (?!) 100 фунтов «Липскому». Весьма любопытный документ. Просьба исполнена А. Якушевым (один из псевдонимов – «Андреев»), он и подписался, а визирует «Касаткин», то есть Э. Стауниц. Почему? Потому что он в «Тресте» отвечает за все финансы. Может, по прошествии 100 лет что-то в коммерции изменилось, но чьи деньги – тот и хозяин. При условии, что «акционерами» и «дольщиками» выступает ОГПУ. Однако по документу можно сделать вывод, что прошение подаётся не только М. Таликовскому, но и «Касаткину» на утверждение как главному в «Тресте». Опять же «хозяину»⁷⁹.

Основные организационные усилия были сосредоточены на постоянном совершенствовании разведки в СССР. Для достижения наилучших результатов по организации разведки в РСФСР в Субреферат Б-1 в 1922 году были направлены самые опытные офицеры. Руководство взял на себя лейтенант Михаил Таликовский. Несмотря на юный возраст, у него уже был немалый опыт. Благодаря деятельности в ПОВ и службе, проведённой в 1911–1917 годах в русской армии, он хорошо знал реалии, царившие в России. В январе 1918 года в звании штабс-капитана поступил в Одесский польский отряд под командованием полковника С. Скаржицкого. С апреля 1918 года был членом Одесского военного округа, сначала в качестве адъютанта района «с» верховного командования III. Результаты его работы очень способствовали расширению военно-разведывательного аппарата в районе Черного моря.

По поводу «причитающихся»…

М. Таликовский

Так и хочется задать вопрос. На улице – апрель 1924 г. «Трест» уже два года с «прибылью торгует» советскими секретными документами, как нэпан – «палёной» водкой, получая от западных разведок тысячи долларов (многие документы фальшивые, но главным образом «просроченные» – то есть уже потерявшими актуальность и ценность). Почему «Фёдоров» побирается у польской разведки? Куда подевались десятки тысяч долларов?! И по характеру прошения понятно, что срочно нужны деньги и именно в начале месяца. Скорее всего, М. Таликовский их выдавал где-то в середине или в конце месяца (как и положено – агент ежемесячно получал денежное вознаграждение за работу). Почему такая «горящая челобитная»? Почему М. Таликовский не поинтересовался у «борцов за монархическую идею», путём продажи государственных секретов, куда потрачены «потливой изменой» заработанные деньги?! Мог бы в таком случае и пошутить вопросом: «Не бойсь, оприходовали по акту в кассе на Лубянке?! Если нет, а ну-ка принесите любую купюру в 100 долларов. Я сверю номера и литеры. Для очистки вашей совести…». Или: «Никак отоварились в ейном кооперативе?!»⁸⁰

«…ейный кооператив…».

https://humus.livejournal.com/2642627.html

Но кажется, с юмором у него было неважно. А если бы М. Таликовский и его руководитель М. Байер обратили внимание и задумались над челобитной, поди и лопнул бы «Трест» не в 27-м, а уже под 1 мая 1924 года. Аккурат с «праздничным фейерверком» на Лубянке из отставок и смещений с должностей сразу после майского парада…

М. Баейр

«Откровению» Э. Стауница на допросе у финнов, непонятно в силу какой мотивации, можно искренно удивляться, если не знать, что он всегда был человеком «с двойным дном». Не забыв позабавить дознавательную публику иностранных разведок сексуальными проблемами В. Кияковского, он почему-то «не придал» значения тому факту, что бывший польский разведчик в «Тресте» иногда проходил под псевдонимом «Виктор Степанович». И не знать об этом Эдуард Оттович просто не мог по той элементарной причине, что первые шаги в «Тресте» он делал, «держась за его руку», и жил у него на квартире несколько недель, пока тот не провёл с ним курс «молодого чекиста» и не согласовал линию поведения перед остальными участниками. Значит, всё-таки что-то скрывал или не желал «сдавать» своего учителя, тем более что в марте 1923 года тот был заменён на Владимира Андреевича Стырне.

В подпольной организации «Виктор Степанович Викторов», занимал пост начальника штаба и представлялся генералом артиллерии Красной армии. Помимо этого, находясь в служебной командировке в посольстве в Ревеле, он три раза встречался с представителями белогвардейцев в Риге, в частности с неким Чижевским (офицер польской разведки. – О.Р.). Об этих встречах информировались «союзники» «Русской заграницы» – эстонская, финская разведка, как следствие и разведка Его Величества по определению, польская «двуйка» в лице своего представителя капитана В.Т. Дриммера⁸¹.

Как утверждает польский исследователь операции «Трест» Р. Булинский, ссылаясь на своего коллегу, известного историка спецслужб М. Свирчэка: «…Стецкевич, начиная уже с осени 1921 г. (NB! – О.Р.), контактировал в Риге с представителями русских беженцев. При встречах с Чижевским он пользовался тем же именем, тем же отчеством (Виктор Степанович) и той же принадлежностью к артиллерии Красной Армии, что и в Эстонии. Кроме того, он вёл переписку с капитаном Дриммером (NB! – О.Р.). И именно контакты с главой польской разведывательной резидентуры в Ревеле заслуживают особого внимания, составляя главную загадку действий руководства операции “Трестˮ в этом отношении… В письмах, адресованных эстонским представителям “Русской заграницыˮ, он подписывался прямо как “Полякˮ»⁸².

Сомневаться в вышеизложенном не приходится по той причине, что после окончания советско-польской войны, осенью 1920 года, В. Стецкевич (под фамилией Косинский) был направлен на работу в полномочное представительство (посольство) Советской России в Ревель. Об этом уже писалось выше. Под прикрытием советского дипломата он активно занялся разведывательной деятельностью и стал неплохо ориентироваться во внутреннем положении прибалтов. Особые познания приобрёл в тамошних кругах русских беженцев. Во всяком случае, он знал то, чего, вероятно, не знал А. Якушев: на территории Латвии, Эстонии и Финляндии существовали активные монархические организации, интенсивно работавшие в интересах Высшего Монархического Совета в Берлине и разведки генерала П.Н. Врангеля.

Поэтому, помимо работы в среде «Русской заграницы» в Прибалтийских странах, перед Виктором Станиславовичем была поставлена не менее ответственная задача. Как утверждает генерал А.А. Зданович в документальном фильме «Операция “Трестˮ: доверие и вероломство», первоначальный замысел этого мероприятия носил чисто контрразведывательный характер и был направлен на сдерживание активности британской разведки при проведении контрреволюционных действий с позиций Прибалтийских государств и Финляндии. Проблему по проникновению в английскую разведку было решено осуществить путём вербовки одного из её сотрудников в Прибалтике. Выбор пал на помощника британского резидента в Ревеле – Арсения Фёдоровича Житкова⁸³.

В.Т. Дриммер

Для выполнения этого задания, как мы предполагаем и выстраиваем возможную версию событий (иного нам не дано, так же как и не дано когда-нибудь ознакомиться с личным делом сотрудника ВЧК-ОГПУ В.С. Кияковского) Виктор Станиславович использовал своего агента Ю.А. Артамонова.

А.Ф. Житков, безусловно, представлял особо ценный объект агентурной заинтересованности. У него на связи находилась небольшая часть агентуры резидента Р. Миклджона (из числа русских беженцев), и, кроме того, он занимался разработкой и вербовкой сотрудников советского полномочного представительства в Ревеле. Планы были дерзкими, перспективными, радужными, но, как повелось на Руси, «что-то в жизни не сошлось». Или же желания и амбиции превзошли возможности, или А. Житков оказался не менее профессионален, а может, и обида за унизительный месяц в «Петропавловской крепости» – в итоге вербовка сорвалась. А. Житков доложил английскому резиденту о попытке вербовки сотрудником представительства Советской России. Дабы избежать дипломатического скандала, В. Кияковского в конце 1922 г. (?!) отозвали в Москву. После этого он и решил переориентировать работу с британской на монархическую линию. Для этого и были задействованы созданные агентурные позиции в среде «Русской заграницы» и прежде всего наработанные связи Ю. Артамонова. Не будем забывать, что Юрий Александрович активно участвовал в разработке того же А. Житкова и всего консульского отдела британцев, которая длилась, как и любая оперативная разработка, не один год.

А.Ф. Житков

Здесь необходимо ещё раз акцентировать внимание читателя, что «монархическая» линия работы была сопутствующей для работы В. Кияковского в странах Прибалтики. К тому же она носила явно контрразведывательный уклон, так как ставила целью установление источников утечки важных секретных материалов советских государственных структур через МОЦР. Скорее всего, эта линия получила на каком-то этапе приоритетную функцию, так как выводила на конкретные спецслужбы: эстонскую и польскую, за которой, как всегда, стояли британцы. Вот почему реинкарнация контрреволюционной структуры монархистов (МОЦР) произошла в апреле-мае 1921 года. На роль руководителя подпольщиков был предложен агент ВЧК – генерал Андрей Медарович Зайончковский⁸⁴.

Кандидатура генерала была согласована А. Артузовым у В. Менжинского и Г. Ягоды, и он возглавил военный сектор монархической организации под бдительным «оком» В. Кияковского, который стал его помощником, заняв «должность» начальника штаба. В дальнейшем, скажем откровенно, выбор генерала А.М. Зайончковского в качестве главы подпольных монархистов в конечном итоге себя не оправдал, а может, он изначально рассматривался как промежуточный вариант, пока не будет подобран иной, желательно «штатский». Дело в том, что генерал был уже не молод, человек старой формации и с менталитетом военного, прямолинейного «служаки». Эти сформированные качества на склоне лет не позволяли ему ужиться в среде политиканов, коммерсантов, авантюристов, популистов и прочих тщеславных личностей, потерявших Родину и готовых не выбирать средства для возвращения утраченного. Нужен был более деятельный, активный, ориентирующийся в светских салонах заграницы и кругах русских беженцев кандидат, без военной выправки, но с артистическими наклонностями и определённым шармом («душа» любой компании).

А.М. Зайончковский

Первые месяцы функционирования легендированной подпольной группы монархистов в России представляли собой всплеск почтовой активности между Москвой и Ревелем. Эпистолярная, вдохновенная целеустремлённость В. Кияковского постепенно «растапливала» лёд сомнений русской монархической эмиграции. К осени 1921 г. под псевдонимом «Виктор Степанович» он уже установил и поддерживал контакты с представителями «Русской заграницы» в Ревеле, возможно, в рамках дела оперативной проверки «Ярославец» (в последующем переквалифицированного в дело центральной разработки «Трест» (МОЦР)). В этом нас убеждают письма за его подписью. Чтобы не допустить субъективного, ангажированного и тенденциозного трактования, приводим текст первого отчёта о деятельности МОЦР (в дальнейшем повествовании сохраним это правило, несмотря на объёмы писем и документов, для объективности и всесторонности). Документ был направлен в мае 1922 года в адрес «единомышленников» из Высшего Монархического Совета в Европе. В нём описывается возникновение Монархического Объединения Центральной России (М.О.Ц.Р.):

«В начале ноября 1921 г. (выделено О.Р.) под впечатлением слухов о работе русских монархистов за границей замечается оживление в кругах московских монархистов. Почти умершие и разрозненные, деморализованные большевицким террором группы монархистов возрождаются вновь к жизни, в них вливаются свежие струи молодых монархистов. Главным образом из среды бывшего офицерства. Стремление к сплочению и активности прогрессирует, раздаются призывы к единению и наступлению. Наиболее активные элементы сплачиваются вокруг нынешнего Верховного Эмиссара Боярина Василия. Но организации ещё нет. Пока ещё только отдельные, тесно связанные группы монархистов, которые с каждым днём, по мере увеличения их численности, цементируются между собою. Оформление их в подпольную организацию следует отнести к первым числам декабря. Организация существует пока ещё анонимно и без определённой структуры, но развивает лихорадочную деятельность. Ведётся учёт монархистов. Устанавливается связь с Петроградскими монархистами.

…Январь и первая половина февраля 1922 года протекают в установлении связи с монархистами провинции, нащупывается незначительная группа монархистов в Ростове, Ярославле, Смоленске, Твери и среди Донского Казачества. Возникает мысль о созыве Съезда наиболее крупных и активно настроенных монархистов. Вторая половина февраля проходит в подготовке к Съезду, который назначается на 1-е марта. Приступлено к формированию в Москве трёх боевых отрядов… Устанавливается связь почти со всеми военными учреждениями, штабами и воинскими частями московского гарнизона. 1-го марта в Москве собирается Съезд монархистов. На Съезде присутствует десять человек от московской организации и 11 человек из провинции. Некоторые приглашённые, не имевшие возможности приехать, прислали докладные записки о том, что делается на местах и как они видят дальнейшую возможность борьбы с большевиками. Собравшиеся, после доклада инициативной группы Съезда, объявляют себя Учредительным Съездом М.О.Ц.Р. Съезд по выработке структуры и тактики М.О.Ц.Р. и выделения Центра в составе: Верховного Эмиссара Боярина Василия, Политического Совета, в составе: Можайского, Силыча, капитана Узника, Казачьего Графа, отца Петра и Военного Штаба в составе: Начальника Штаба полковника Серого и Помощника Начальника Штаба полковника Семёнова, объявляет себя распущенным и разъезжается.

Количество бойцов в первом московском отряде, при Верховном Эмиссаре, к этому времени достигает 100 человек, во втором – 45, в третьем – 28. Приступлено к формированию ещё двух отрядов. Возникает Монархическое Объединение в двух уездах Московской губернии. Общая численность отрядов и членов Московского Монархического Объединения – 280 человек. Установлена связь с монархистами Владимира, Иваново-Вознесенска и Калуги. Апрель проходит в закреплении достигнутых результатов. Первый отряд достигает численности 125 человек, второй – 70, третий – 50, четвёртый и пятый по 30. Общая численность членов и бойцов Монархического Объединения около 400 человек.

Член Высшего Штаба и Начальник связи М.О.Ц.Р. Поляк»⁸⁵.

Этот текст составлен в ВЧК и утверждён А. Артузовым (как руководителя операцией). В нём указана официальная дата создания МОЦР – на «съезде» 1 марта 1922 года. По содержанию письмо достаточно наивное, и чувствуется желание автора явно заинтриговать, приукрасить потенциал разветвлённой сети организации, располагающей «своими» людьми чуть ли не во всех структурах РККА. Приведённая цифра бойцов объединения в 400 человек явно «взята с потолка кабинета А. Артузова, слева от люстры». Содержание боевых отрядов в таком количестве в Москве, даже летом 1922 г., было нереально скрыть от чекистов.

Таким образом, получается, что как минимум с лета 1921 года ВЧК проводила оперативные мероприятия в отношении «белогвардейского», монархического подполья в рамках дела оперативной разработки «Ярославец». То есть если чекисты в письме указывают осень как «пробуждение» и начало «консолидации» подпольных монархистов, значит, разрозненные и разгромленные их группы существовали летом 1921 года. Они и стали предвозвестником МОЦР. После получения подтверждающих сведений о реальности существования антибольшевицкого подполья, поддерживающего тайные связи с русской монархической эмиграцией, было принято решение отказаться от полной ликвидации данной структуры. По рекомендации и настоянию В. Кияковского решили использовать сохранённые остатки подполья для легендирования крупной монархической организации, ставившей целью свержение большевиков. Указанную структуру использовать для выхода и легализации её представителей в среде русской монархической эмиграции в Европе. (Не будем забывать, что В. Кияковский только год назад служил в польской разведке и проводил враждебную деятельность против Советской России.)

О том, что будущая операция «Трест» «родилась» не на пустом месте и не явилась плодом фантазии «злобных» чекистов-провокаторов, о чём до сих пор бытует «завистливое» предубеждение иностранных специалистов-историков (прежде всего в Польше), подтверждает и компетентное заявление полковника КГБ СССР М. Смирнова в статье закрытого журнала. В ней он прямо указывает, что «…с именем Менжинского непосредственно связана ныне широко известная операция “Трестˮ. В 1921 году была раскрыта подпольная монархическая организация. Сохранив видимость существования этой организации, ГПУ (точнее, ВЧК. – О.Р.) использовало её как прикрытие для проникновения в зарубежные антисоветские центры…»⁸⁶.

Группирование и оформление «монархического подполья», происходившего в январе и феврале 1922 года, завершилось якобы проведением организационно-объединительного съезда 1 марта 1922 года. После чего за границу в адрес ВМС стала поступать первичная корреспонденция о первых шагах «молодых монархистов». Первоначальный блеф всей операции в подавляющем большинстве сводился к стартовому «повышению ставок», и допускались неприкрытые факты финансового шантажа: «Если не выделите денег на наше дальнейшее существование, организация прекратит своё существование и никакого государственного переворота после начала интервенции в Совдепию не произойдёт!»

В марте – июле 1922 года МОЦР рассматривает ВМС как общероссийский орган монархического движения. При этом стремилась стяжать себе известную независимость действий в пределах России в опоре на активную финансовую помощь, взывая к патриотическим чувствам русских беженцев. Её денежные потребности значительны и кажутся обоснованными. Убедившись через несколько месяцев в тщетности своих ожиданий, оно не останавливается перед тем, чтобы открыто высказать своё разочарование. Собственно говоря, охлаждение отношений между ВМС и «Трестом» заметно уже с осени 1922 г. Именно тогда эмигрантские связи МОЦР начинают переключаться на некоторых молодых представителей в руководстве Монархического Совета. Как представляется, трудно считать такой образ действий продуманной тактикой чекистов для внедрения в руководящие органы русской монархической эмиграции со стороны «не весть» откуда взявшейся МОЦР с её шестимесячным стажем «подпольной борьбы» на письменной бумаге.

Первое из таких посланий датировано 21 июня 1922 года. Как и в предыдущих письменных документах, орфография оригинала намеренно сохранена, поскольку она также передаёт духовный и оперативный уровень понимания происходящего:

«Пока Монархическое Объединение Центральной России развёртывало свою работу исключительно по линии учёта монархических сил, организации новых ячеек и установления связи с существующими организациями, оно обходилось местными средствами. Правда и это давалось нелегко, но большинство членов, не задумывавшихся над риском, которому они себя подвергали, вступая в Объединение, не задумывалось и перед необходимостью принести материальные жертвы: приток пожертвований и отчислений покрывал расходы. Но с того времени как организация развернула работу и по организации боевых отрядов и по вооружению и переброске организаторов-агитаторов, наши денежные ресурсы стали быстро иссякать и высшее использование в этом направлении местных возможностей не может уже покрыть необходимый минимум расходов.

Мы собственными средствами разрешить вопрос уже не в силах. Бюджет одного только политического совета и штаба Верховного Эмиссара, помимо расходов местных объединений, которые мы учесть не можем, за апрель месяц равнялся 2000 золотых рубля (ЗР) и был сведён с дефицитом в 500 зол. рубля. За май уже сейчас расходы превышают 3000 ЗР. Между тем средства членов организации иссякают, и поступления в кассу вряд ли достигнут 2000 ЗР, что вместе с апрельским дефицитом даст задолженность в сумму 1500–2000 ЗР. Подобное положение у нас, при избытке денег у других подпольных организаций (московская кадетская организация далеко более малочисленная и работающая только в масштабе гор. Москвы, получает из-за рубежа ежемесячно 500 фунтов стерлингов) может весьма невыгодно отразиться на соотношении наших сил в будущем, по сему в интересах нашего общего дела прошу срочно придти на помощь нам денежными средствами.

Минимальная потребность помощи из-за границы на последующие три месяца равна:

1. На покрытие апрельского и майского дефицита 1500 зол. руб.

2. Сумма на июнь 1500 зол. руб.

3. Сумма на июль 1500 зол. руб.

4. Сумма на август 2500 зол. руб.

(Золотой рубль равен приблизительно 450 франков. В нынешней французской валюте ежемесячная субсидия в 2000 зол. руб. равнялась бы 900 000 франков.)

Недостаток средств не только лишит нас возможности развёртывать дальше работу по разработанному плану, но вынудит свёртывать её масштаб, что, безусловно, тяжело отразится на моральных состояниях масс организации. Мы по сие время твердим низам, что мы не одни, что за нами стоит ВМС, с сотнями эмигрантских организаций, с тысячами преданных нашим идеям изгнанников, готовых по первому нашему зову протянуть нам братскую руку помощи средствами, оружием и когда грянет великий час восстания, встать с оружием в руках в наши ряды!

Тяжёлое будет их разочарование, если ответом на это письмо не поступи реальная помощь. Красивых слов и жестов нам достаточно. Мы ждём дела, и хочется верить, что рассказы о духовном банкротстве эмиграции только сказки и ложь. От самой эмиграции зависит подтвердить или опровергнуть это. Тысячи преданных на деле России и Престолу людей, ежечасно находящихся под угрозой смерти, ждут только ничтожной денежной поддержки.

Боярин Василий»⁸⁷.

Вообще-то, в таких случаях направляется не просто заявка на валюту, но и предоставляется конкретный бухгалтерский отчёт о потраченных суммах или расходовании бюджета организации. На что конкретно ушли те или иные ассигнования? Можно было бы и в закамуфлированной форме раскрыть сеть подпольных структур в стране, созданных на эти деньги. В конечном итоге расписать, на что персонально будут потрачены запрошенные инвестиции. Но увы, первые шаги в контрразведывательной операции, как и «блины», – комом⁸⁸. Главное – не подавиться. А тенденция к этому уже в июле 1922 года всё отчётливее превращалась в «шароподобный блин»:

Пометка: получено 15 июля 1922 года.

«В последнее время наша переписка стала менее интенсивной. Причину этого следует искать, во-первых, во всё прогрессирующем разочаровании и недовольстве монархической эмиграцией и, во-вторых, в отъезде из Москвы для работы на местах Верховного Эмиссара и почти всех членов Политсовета при нём. Как мы уже писали Вам, в надежде на помощь из-за границы (выделено О.Р.) мы развернули организационную работу в масштабе, на покрытие расходов по которому средств, оружия и денег явно не хватает. Подошёл момент, когда мы с чувством глубокой скорби вынуждены были признать, что можем рассчитывать только на себя, на внешние силы, что у монархической эмиграции дистанция огромного размера между словом и делом. Что у неё более краснобайство, нежели стремление служить и жертвовать во имя спасения родины.

Во многих местах пришлось перестраивать работу на новых основах, перегруппировать работников и т. д, чтобы переживаемый кризис в средствах не отразился слишком чувствительно на работе МОЦР в целом и его дальнейшем развитии. Это не везде можно было проделать местными силами, почему туда были командированы работники Центра. Немедленно по своём возвращении с Украины Верховный Эмиссар выехал для ликвидации одного провала на юг. Размеры его, как сейчас выяснилось, более значительны, чем мы предполагали. Арестовано около 60 человек, из них 15 наших. В связи с этим денежный кризис ещё более обострился…

Верховный Эмиссар перед своим отъездом просил меня через Вас выйти на свидание берлинцев, что назначение наших делегатов на съезд будет сказать в лице берлинским и прочим краснобаям, что родину потоками красивых фраз и словесного самопожертвования не спасти, что коммунистам не страшны громогласные резолюции, что чуть заметная в начале расщелина между монархической эмиграцией и монархистами, оставшимися в России, готова развернуться в непереходимую пропасть, что Россия ждёт от первых не слов, а дел Минина и Пожарского…

Узник»⁸⁹.

Съезд, о котором идёт речь в только что приведённом письме, – Второй Монархический Съезд (первый имел место в мае 1921 г. в Рейхенхалле), подготовлявшийся ВМС, состоялся между 16 и 22 ноября 1922 г. в Париже. МОЦР в это же время планировало созыв своего Второго подпольного съезда. Необходимость в нём мотивировалась в письме от 12 сентября:

«В начале этого года, когда благодаря новому курсу советской политики создалась обстановка, допускающая возможность существования подпольной централизованной монархической организации, многие из нас, ныне членов МОЦР, ждали и верили, что советская власть падёт в недалёком будущем в результате крушения её экономической политики. Правда, официально мы несколько лет, но факт, что даже многие из ответственных руководителей организации были проникнуты этим настроением, я отрицать не считаю ни возможным, ни нужным. Соответственно этому настроению во многих местах велась и организационная работа. Подобный темп работы не допускал надлежащей поверки, принимаемых в организацию членов, испытания их стойкости, изоляцию массы членов от жизненных центров организации и т. д.

Но по мере того, как росла и крепла организация, упрочивалось и положение советского правительства, исчезали у нас надежды на возможность свержения советского правительства в результате экономического затруднения. Сейчас же сбор урожая настолько изменил экономическое положение страны в лучшую сторону, что мы вынуждены будем, чтобы избегнуть непоправимой ошибки – пересмотреть тактику, выработать новую программу работы и, самое главное, в кратчайший срок ликвидировать все недочёты ускоренного темпа работы… Ясно, что наша тактика, наши методы борьбы в значительной мере зиждившиеся на не совсем правильных выводах и немного оптимистической оценке положения, должны быть пересмотрены и переработаны. Выделенный первым съездом руководящий орган МОЦР в лице Верховного Эмиссара и Политического Совета при нём не считает себя для этой работы в должной степени компетентным и возлагает это на второй съезд МОЦР, созываемый на 20 октября в Москве. Если всё пойдёт гладко, на съезд прибудут 35 делегатов с мест. Уже сейчас принимаются меры к обеспечению их от возможных неприятных случайностей и вырабатывается особая система конспирации съезда. Он разобьётся на комиссии, не собираясь вовсе вместе. По всей вероятности, работа продлится пять дней. Было бы, конечно, очень желательно прибытие на съезд кого-либо из членов ВМС, чтобы тут на месте ознакомиться с возможностями и условиями работы. Приезд его был бы обставлен всеми возможными гарантиями безопасности… Узник»⁹⁰.

Довольно примитивная, эмоциональная и радикальная эволюция шантажа МОЦР, явившей себя на свет «Русской заграницы» только 1 марта 1922 года. Даже если попытаться виртуально перенестись в то время, разве не будет очевиден факт, что «Лубянка» явно перебарщивает. Она торопит и давит психологически, и всё в грубой, «кожаной» форме, чуть ли не с «маузером» у виска. Не понятно, в силу каких обстоятельств? Интервенции не намечается, конференция в Рапалло и договор с Германией о взаимовыгодном сотрудничестве явился увесистой оплеухой врагам молодой Советской России, страна выходила из экономического кризиса за счёт НЭПа, голод отступал и т. д. Это что за форма сотрудничества единомышленников и единоверцев во Христе и в почитании «дома Романовых»?! Что здесь больше – элементарной фрустрации или бесцеремонности, высокомерия, элементарного хамства и юношеского, чекистского максимализма? И это притом, что русские беженцы в Европе воочию не сталкивалась ни с одним из представителей МОЦР!?

Кстати сказать, предполагавшийся съезд МОЦР не состоялся в указанный срок. Созыв его был отложен на неопределённое время по причинам внутреннего характера, перечисленным в письме из Москвы от 27 сентября, подписанном «Поляк» («Неопределённость политической ситуации в России в связи с временным укреплением положения советского правительства»). Странное заключение для отказа от встречи монархистов, чтобы не обсудить и не выработать новую тактику в этих условиях. Или у МОЦР, в отличие от финансовых проблем, с монархической идеологией и программой действий не возникало проблем? Или у них как у марксистов: аксиомы Маркса, Ленина – вне критики и сомнений?

Уже приведённые выше образчики посланий МОЦР, относящиеся к первому этапу его деятельности в 1922 г., свидетельствуют о, так сказать, классически-монархическом образе мышления «соратников по борьбе». Перед нами обращения обычного типа, написанные несколько пафосным слогом, но в коих отсутствует малейший намёк на какие-либо догматические постулаты в контексте всего происшедшего в России с марта 1917 года. Не менее своеобразна палитра умонастроений и социальных представлений, изложенная в меморандуме МОЦР и озаглавленная «Основы тактики и структура Монархического Объединения Центральной России». Она получена ВМС из Москвы, насколько можно судить по некоторым косвенным указаниям текста, в первой половине 1922 года. К примеру:

«…В продолжении пятилетнего лихолетья русский народ, сбившийся с верного исторического пути, успел испытать все прелести власти кадетской, эсеровской, большевицкой и, истекая от ран, нанесённых непрерывной гражданской войной, мучаясь в тисках голода, проклял своих правителей, вместо обещанного достатка свободы и мира давших ему нищету, голод, застенки чрезвычайных комиссий и кровавую, братоубийсвенную войну, и проникся сознанием, что способ лечения один – вернуть Россию к историческому строю, восстановить на Престоле законного Монарха из дома Романовых, следовать по национальному пути, понятному и родному каждому русскому, по пути, освещённому ярким светом исторических русских маяков, которые суть: Бог, Царь и Родина.

По мере того как недовольство советской властью превращалось в сильное народное движение, смысл которого сводится к народному сознанию необходимости царской власти, к народному представлению о Царе как источнике правды, силы и милости, а советское правительство, подкошенное голодом и всеобщей ненавистью, зашаталось и, быстрыми шагами приближаясь к гибели, заметалось в предсмертной агонии, ища выхода из западни, которую оно само себе воздвигло, в русских людях, оставшихся и здесь под нестерпимым большевическим гнётом верными основным идеалам русской исторической государственности, назревало сознание необходимости создать из отдельных разрозненных монархических групп единый монархический фронт, стройную централизованную организацию…»⁹¹

Мотивировки, как видим, вполне классические для подобного рода документов и не пытающиеся даже искать каких-либо более глубоких, историософских причин бедствиям России. Совершенно иное впечатление производит документ, напечатанный 4 марта 1923 года «Еженедельником» ВМС, под заголовком «Программные предположения Русской Монархической Партии». Весь он проникнут острым антизападничеством и содержит, кроме того, ряд мыслей, самым решительным образом расходящихся с общепринятыми в «капиталистическом» мире понятиями. Орган ВМС пояснял, что печатает этот текст «по просьбе наших друзей в России» (выделено О.Р.), добавляя, что он был принят на «тайном учредительном съезде Русской Монархической Партии, происходившем в ноябре 1922 года в Вене». На первый взгляд, может показаться, что пояснения эти не оставляют никаких сомнений в источнике названных «программных предположений» и в значительном влиянии, оказанном на редактирование их МОЦР. В действительности дело обстояло совершенно иначе.

Внимательный исследователь монархической литературы того периода может легко констатировать, что «программные предположения», напечатанные в «Еженедельнике» ВМС якобы по просьбе «друзей», во многих своих частях почти дословно совпадают с постановлениями «Совещания Представителей Зарубежных Организаций Русской Национально-Мыслящей Молодёжи», проходившего между 16 и 20 января 1923 г. в Мюнхене. Данные постановлениями были обнародованными в виде отдельного приложения к «Еженедельнику» ВМС от 4 февраля того же года. Сопоставление этих текстов не оставляет никакого сомнения в том, что один из них, в данном случае текст «Программных предположений РМП», целиком и полностью инспирирован мыслями, изложенными в тексте «Постановлений Совещания Зарубежной Национально-Мыслящей Молодёжи», и является в сущности лишь их резюмированным изложением. В тех местах, где «программные предположения» расходятся с «постановлениями», различия сводятся к смягчению резкости этих последних как своего рода редакционного компромисса. Об этом можно судить по нижеследующему абзацу из статьи «Наши задачи» журнала «Двуглавый Орёл» от 15 марта 1921 года, в которой автор выступает против очередной интервенции:

«Не правы те, которые отрицают большевизм как народное движение, вернее народный психоз, считая его “антинароднымˮ. Они правы, если говорят о коммунизме, явлении не русском, не народном, теоретическом и изуверском. Но большевизм по своей внутренней сущности – это стихийный бунт народной души, не против Царя, а против разных временных правительств, против “господˮ, против непрошеной опеки интеллигенции – бунт души тёмной, обманутой, ищущей, потерявшей свою Правду.

Коммунисты, говорит он далее, подготовили кадры и, выждав благоприятный момент, использовали предугаданный ими, стихийно возникавший процесс. Нам нужно идти теми же путями, воспользовавшись их опытом, учитывая и не повторяя сделанных ими ошибок… Количество сторонников нам не нужно – нужно качество. Народные движения не подготовляются отдельными людьми, они происходят стихийно, надо только уметь их использовать. Организовать можно только выявление уже наросшего движения, т. е. самый переворот. Не следует забывать, что глубокий, выстраданный и вымоленный монархизм, спаянный страданием и кровью, выковывается теперь именно и только в России под большевистским молотом. Правда, это монархизм чувства, монархизм инстинктивного порыва, но его надо будет сразу же дополнить монархизмом холодного разума, его-то должны подготовить и дать именно мы, могущие пока ещё на свободе и в безопасности спокойно отточить оружие своей мысли. Нам нужно прежде всего ясно понять и проникнуться убеждением, что настоящая работа – внутри России…»⁹²

Первые пробы осознания «советского монархизма» как концепции, взятой А. Артузовым на вооружение МОЦР, были даны в статье «Мысли беженца» (К вопросу о понятии «эмиграция». Выделено О.Р.), появившейся в номере «Двуглавого Орла» от 28 мая 1921 года:

«При выработке программы действий нам надо исходить из существующего в настоящий момент положения, учесть, что ломка всякого, даже плохого государственного аппарата – всегда болезненна, ибо с его существованием так или иначе уже связаны интересы широчайших слоёв кое-как применившихся к нему жителей данной страны. Словом, надо выработать способ использования советского устройства России в смысле применения его к потребностям монархического образа правления».

Повторяю, всё это было написано и напечатано более чем за год до того, как автор этих статей (Ю. Ширинский-Шихматов – псевдоним «Лукьянов») получил возможность свидеться с первым представителем внутрирусской монархической организации, приехавшим в Западную Европу. В марте 1921 года В. Кияковский только стал вынашивать план будущей операции «Трест» и подспорьем новой идеологии для неё использовал данные, можно сказать, программные теоретические догматы новой монархической доктрины «Советская монархия».

«Идеологическая» бедность МОЦР в первый период его существования подтверждается письмами из Москвы членами ВМС. 27 сентября 1922 г. член политического совета при Верховном Эмиссаре, «Поляк», пишет в Берлин: «История всего 19 и 20 столетия показывает, что можно нанести смертельный удар только тем политическим организациям, которые не обладают жизнеспособной программой. Программа – источник, питающий организм, и когда он иссякает или мутнится, гибнет организация. Этого не должен забывать и ВМС. Не в укор будь сказано, но в этом направлении ВМС пока ещё ничего не сделано. Право, пора нам многому уже научиться у наших врагов»⁹³.

Тот же мотив звучит в письме самого Верховного Эмиссара (без даты, но написанного, по-видимому, в январе-феврале 1923 г.). «Чтобы повести в атаку на советскую крепость, нам придётся воздвигнуть громадное сооружение, а всякое здание может быть прочно только тогда, когда прочна основа. Цементом организации должна быть вера в конечное торжество наших идей и железная дисциплина. По первому вопросу мы ждём значительной помощи от заграницы в разработке идеологии монархической партии».

Идеологический плагиат МОЦР окончательно приобрёл свои контуры «Советской монархии» в ноябре 1922 г., когда в Европу прибыл «Фёдоров» и провёл немало времени в «философских» диспутах с Ю. Ширинским-Шихматовым. Индивидуальные беседы им были проведены и с некоторыми другими членами руководства ВМС. Итогом его поездки и совещаний стал текст резолютивных установок, опубликованных «Еженедельником» ВМС в качестве «программных предположений», принятых на «тайном съезде ВМС в ноябре 1922 года». Появлению установок о «советской монархии» «Фёдорову» способствовал Ю. Артамонов, чьим однополчанином являлся Ю. Ширинский-Шихматов. А тот, в свою очередь, пользовался безграничным влиянием на Н. Маркова. В силу этого Николай Евгеньевич и дал санкцию на публикацию в «Еженедельнике» ВМС ряда программных текстов, статей и заметок, носящих отчётливый отпечаток тех идей, которые были впервые изложены на страницах «Двуглавого Орла» почти за два года до этого и которые, теперь приписывались «нашим друзьям в России»⁹⁴.

Как бы там не было, Лубянка удачно «сплагиатила» идею «революционного монархизма» и построения в бывшей империи «советской монархии». А чтобы не оставлять следов, А. Якушев инспирировал интриги против ВМС через структуры ОРА и подкупленную русскую печать во Франции. Вскоре в личных отношениях Ю. Ширинского-Шихматова с Председателем ВМС наступил межличностный кризис, вызванный главным образом тем, что в своей практической деятельности ВМС стал отходить от доктринальных установок «революционного монархизма». Это совпало и с фактическим разрывом ВМС с МОЦР по причине нежелания А. Якушева соблюдать хотя бы формальность доктринальной линии ВМС. Попросту говоря, к этому времени необходимость в контактах с ним у Лубянки отпала по причине негативного отношения к ВМС «новых» соратников по борьбе в лице польской «двуйки». А начиная с 1924 года центр особой заинтересованности МОЦР в среде русских беженцев перешёл к «евразийцам». Князь Ю.А. Ширинский-Шихматов окончательно расторг отношения с «Трестом» в начале 1924 г., отказавшись выполнять указание А. Якушева по переезду в Берлин для организации и проведения наблюдения за монархическими кругами ВМС и В.К. Кирилла Владимировича.

Что касается источниковой базы вышеприведённых документов из публикаций русской, зарубежной печати, необходимо отметить, что их авторами являются непосредственные участники тех событий со стороны ОРА и Русского общевоинского союза (с сентября 1924 года). Насколько они объективны и небеспристрастны, показало и подтвердило время, за некоторыми малозначащими несоответствиями. По крайней мере иных документальных свидетельств аналогичного содержания автором пока не обнаружено.

* * *

Однако вернёмся к ультиматумам МОЦР от июня-июля 1922 года.

Реакция Высшего монархического совета оказалась ожидаемой в такой ситуации. ВМС предложил направить в Европу представителя монархического подполья в России для знакомства и проведения переговоров в весьма узком кругу без привлечения или информирования генерала барона П. Врангеля, зная его предвзятость по отношению к ВМС и «дому Романовых».

Первым претендентом на эту должность был подобран бывший царский полковник артиллерии Александр Евгеньевич Флейшер (агент ВЧК). До 1919 года он служил в Организационном управлении Всероссийского Главного штаба, одновременно состоял в контрреволюционной организации «Национальный центр»⁹⁵, где заведовал артиллерией. Арестованный в 1919 году А. Флейшер дал наиболее полные показания о заговорщиках, чем и избежал смертного приговора. Имеются сведения, якобы столь подробные показания он сообщил после пребывания в камере смертников. К тому же необходимо учитывать пожилой возраст полковника. Когда следствие было окончено (а нужно отметить, что по делу «Национального центра» было расстреляно несколько десятков человек), А.Е. Флейшера освободили из тюрьмы и включили в секретную сеть агентов ВЧК. Весьма вероятно, что в «центре», ещё функционирующем и готовившем восстание под руководством сотрудников английской разведки, он познакомился и с активным членом А.А. Якушевым, знакомство с которым продолжил в «казённом доме».

Как пишет в своей книге «Гроссмейстеры тайной войны. Артур Артузов. Ас разведки и контршпионажа» известный историк отечественных спецслужб Юрий Сергеевич Ленчевский: «…В мае 1922 года от имени МОЦР Флейшера направили в Эстонию. Цель этой поездки – “…установка шпионской связи с белогвардейскими организациями и военной разведкой Эстонииˮ. Агенту ГПУ было вручено несколько документов, в том числе и “наказˮ, в котором говорилось, что “…МОЦР может взять на себя обязательство информировать эти государства о положении в России и предоставить в их распоряжение разведывательные материалы своего Военного штаба в пределах потребности именно тех государств, с которыми настоящие условия будут заключеныˮ».

В преддверии визита А. Флейшера за границу в адрес ВМС через Ю. Артамонова, а значит, эстонскую разведку, ушёл вышеприведённый «Отчёт» МОЦР. 11 мая 1922 года Флейшер (под псевдонимом Иванов) прибыл в Ревель и почти сразу же оказался на приёме у начальника военной контрразведки Эстонии Лауринца. Уже позднее, прибыв в Советскую Россию, Флейшер сообщил в отчёте, что он обещал Лауринцу «сведения о русской Красной армии». Эти сведения должны были: «…состоять из схем организации Штаба РККА, штабов округов, формы одежды, а также характеристик на некоторых военачальников – Л.Д. Троцкого, С.С. Каменева, Э.М. Склянского».

Одновременно эстонских военных интересовали полные установочные данные на ряд крупных советских военных – Я. Слащёва, П. Лебедева, М. Ткачева…»⁹⁶

И хотя задание служебной командировки Александр Евгеньевич как будто бы выполнил, однако развить дальнейший контакт с монархистами в Прибалтике для него представляло определённую сложность и в плане монархических особенностей эмиграции, и общей неготовности сыграть роль подпольного контрреволюционера. Как писал о нём Э. Опперпут: «…Флейшер не был совершенно вменяем… в его мозгу время от времени всплывали картины расстрелов… и для руководства “легендойˮ (то есть придуманной в ГПУ некой организацией МОЦР) он не годился»⁹⁷.

О том, что такой персонаж реально существовал и использовался в операции «Трест» на первоначальном этапе, могут служить показания Э. Стауница, данные им в ходе допроса в финской контрразведке в мае 1927 года. При этом их можно рассматривать как источниковые и документальные. В протоколе так и указано: «…Список секретных сотрудников ГПУ (агентов. – О.Р.). I. По легенде «Трест» – Центральная Разработка ОГПУ – Монархического объединения России:

…18. Флейшер, бывший артиллерист, полковник…)⁹⁸.

Как и Ю.С. Ленчевский, о полковнике А.Е. Флейшере (Иванове) сообщает Голдин, отмечая, что тот, будучи членом антибольшевицкой организации «Национальный центр», был арестован в 1919 г. Содержался в камере смертников несколько месяцев. Не выдержав условий заключения, согласился стать агентом ВЧК и был выпущен на свободу. В мае 1922 г. направлен от имени МОЦР в Эстонию с целью проникнуть в монархические круги русских беженцев⁹⁹. Но как и Юрий Сергеевич, В. Голдин не приводит конкретных архивных документов или же ссылок на архивы их нахождения. Он ссылается на работу Лазаря Флейшмана. Но Лазарь в своей книге ничего не говорит о А. Флейшере¹⁰⁰!? Знаковые темы этой книги: Б. Савинков, Э. Опперпут, В. Шульгин, и основная часть – «газетные сплетни», охи-ахи русских шелкопёров по «Тресту».

Отправка в Эстонию полковника А.Е. Флейшера (под псевдонимом «Иванова») имела ещё одно очень важное значение для советских спецслужб. Именно этот бывший офицер царской армии был знаком с капитаном Романом Бирком, сотрудником эстонской разведки. Сотрудничество с большевиками Р. Бирк начал со своей службы в Вооружённых силах Эстонии ориентировочно с 1920 года. Большой удачей для А.Е. Флейшера была дружба Романа Густавовича с майором Пальмом, руководителем эстонской военной разведки, благодаря чему она стала первой целью агентурного проникновения для последующей ретрансляции дезинформационных, и не только, материалов на Запад. Она же в ближайшее время помогла ВЧК выйти на «двуйку», которая стала вторым бенефициаром в этой многогранной оперативной игре разведок и контрразведок. Кроме того, эстонская разведка создала на границе с РСФСР так называемое «окно», то есть секретный пункт переброски для лиц, отправляющихся из России на Запад и наоборот. Им должны были пользоваться только члены организации «Боярина Василия» и «ЧэКомпани», а также курьеры, обслуживающие обмен информацией с московским штабом организации. Существовал также легальный канал передачи сообщений и документов через почту дипломатических представительств республики Эстония в СССР.

В конечном итоге руководство ВЧК¹⁰¹ приняло решение отказаться от А.Е. Флейшера и заменить его А.А. Яковлевым, который к тому времени был достаточно «обработан» и в камере тюрьмы соседом Э. Опперпутом (целенаправленно подсаженным для этого), и А. Артузовым, В. Кияковским, В. Менжинским. Сказать, что в результате «дружеских» бесед Александр Александрович «враз перековался», было бы серьёзным преувеличением хотя бы по той причине, что «в ход пошли» и конкретные угрозы в отношении новой пассии (В. Страшкевич) незадачливого адюльтера, и подтверждённые факты его контрреволюционной деятельности в годы Гражданской войны.

К этому следует добавить, что в 1918–1919 гг. А. Якушев выполнял задания контрреволюционной организации «Национальный центр». Данная структура полностью управлялась британской разведкой в лице Бойса – секретаря посольства в Петрограде, и в 1919 году нелегального разведчика Поля Дюкса, для которых собирал и через руководство Центра передавал различного рода конфиденциальную информацию Александр Александрович¹⁰².

В ходе очередного допроса в ВЧК в ноябре 1921 года А.А. Якушев показал, что весной 1918 года как представитель «Национального центра» встречался с ещё одним британским куратором от разведки Её Величества – представившимся как коммерсант Массино. Встреча произошла в театре. Они обсуждали будущее России; при этом Массино упомянул уступки, которые британское правительство потребует для продолжения поддержки, и Якушев в целом согласился с его предложениями. Последний факт А. Якушев подтвердил на допросе в ВЧК¹⁰³.

Поль Дюкс. Фото 1900 года

Таким образом, мы вправе сделать вывод, что Александр Александрович Якушев был агентом британской разведки, состоял на агентурной связи у посольских разведчиков, а также у нелегальных разведчиков – С. Рейли и П. Дюкса. В почтенном возрасте – 45 лет (род. в 1876 г.), имея трёх детей, занимая ответственную должность в советской иерархии, А. Якушев активно участвовал в подготовке контрреволюционного заговора по свержению власти большевиков и возвращению венценосных особ на трон империи. Несмотря на поражение «монархической идеи» в Гражданской войне и провал многих антибольшевицких заговоров, он сохранил в себе «генные» принципы служения России как абсолютной монархии, в возвращении которой он нисколько не сомневался.

А тогда, в ноябре 1921 г., судьба ответственного работника Народного комиссариата путей сообщения преподнесла неожиданный, но закономерный зигзаг, который должен был упереться в расстрельную стенку одного из «лубянских подвалов». Предъявленные обвинения в контрреволюционной деятельности в период 1918–1920 гг. и последующее поддержание заграничных контактов с прежними соратниками окончательно убедили А. Якушева в тщетности скрывать своё прошлое и сподвигли на дачу добровольного согласия и работу в качестве агента ВЧК против своих бывших «братьев по оружию».

А разве у А. Якушева был выбор?!

«Лубянский подвал», с воображаемым лозунгом Данте Алигьери: «Оставь надежду всяк сюда входящий», – окончательно ставил точку в его грёзах триумфального воцарения нового Романова. А согласие, данное ЧК на участие в некой операции по дезинформированию западных спецслужб и кругов «Русской заграницы», давало шанс прежде всего выжить; а в последующем, «отдышавшись» и оценив складывающуюся ситуацию, попытаться использовать её в реализации своих прежних, выстраданных в борьбе с большевицкой чумой идейных принципов. И шанс этот давали сами чекисты. Можно сказать, что уже на этом кризисном этапе своей «службы» в ЧК А. Якушев смог одержать первую победу над «оппонентами», получив от них, как говорит уважаемый историк И.В. Пыхалов, «презумпцию доверия». Мы же от себя добавим, что он стал одним из тех многих миллионов бывших подданых империи, которые заслужили прозвище тех лет – «ленинский редис». То есть «красный» по форме, «белый» по содержанию.

* * *

В конце ноября 1921 года В. Стецкевич-Кияковский под фамилией В. Колесников выехал в Ревель на встречу с агентом ВЧК Ю. Артамоновым. Необходимо было разобраться с вопросом «дружбы» А. Якушева и Й. Лида, проинспектировать работу «ЗЯРМО № 1» и решить ряд других оперативных проблем, в том числе канала связи МОЦР по линии Москва – Ревель – Берлин— Париж.

В силу этого именно ноябрь 1921 года следует считать началом операции МОЦР «ТРЕСТ». Собственно, об этом именно и идёт речь в «Записке Шверника»: «…С ноября 1921 года по апрель 1927 года органами ОГПУ велось агентурное дело под названием “Трестˮ, основным назначением которого являлась разработка зарубежной белоэмигрантской военной организации, носившей название “Российский общевоинский Союзˮ (РОВС). В целях обеспечения агентурного проникновения в монархические эмигрантские круги за границей и в разведки буржуазных государств органами ОГПУ было слегендировано существование на территории СССР нелегальной контрреволюционной организации под названием “Монархическое объединение Центральной Россииˮ (МОЦР)…

Внутренняя тюрьма на Лубянке

…В октябре 1923 года агенты ОГПУ Якушев и Потапов также от имени МОЦР установили связь с польским генштабом и передали ему меморандум, в котором было указано: “Организация существует уже почти три года, причём в стройной форме пребывает свыше полутора лет и имеет распространение по всей России.

Связь центра с местами поддерживается через местных уполномоченных по числу военных округов… Характер организации преимущественно военный, и членами ее состоят в большинстве военные, благодаря чему организация может проникать во все воинские части, из коих некоторые целиком принадлежат к ней. Кроме того, организация имеет своих людей почти во всех центральных правительственных учреждениях и в большинстве местных, чем объясняется её большая осведомлённость.

Целью организации является свержение большевиков путём производства военного переворота в России и восстановление в ней законности и порядкаˮ. К этому же времени МОЦР под видом шпионских сведений направляла дезинформационные данные о Советской армии и другим буржуазным разведкам…»¹⁰⁴