Kitobni o'qish: «КАКОГО ЛЕПСА?!! или ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ ПОДУШКИ!»

ПРОЛОГ

Сначала всё выглядело не как конец света, а как его плановая репетиция.

То есть нет, чтобы сразу: небо разверзлось, земля треснула, мутанты полезли из канализации, а министры дружно признали ЧП и призвали МЧС.

Нет. Сначала всё было вполне по-людски: чуть странно, чуть тревожно, местами выгодно, местами приятно, а в целом — как всегда.

Это потом люди столкнулись с ужасным абсурдом и абсурдным ужасом и задались закономерным вопросом: что происходит?

Дырявый Сом сказал бы об этом:

— То ли катаморфоз — деградация в примитивную сторону, то ли ароморфоз — развитие с переходом на новый уровень.

Стасян непременно заметил бы ему на это:

— Учитель! Опять ты на птичьем языке говоришь!

А старухи Зита и Паразита, заслуженные академики архипелажной аналитики по вопросам мирового заговора, погоды и пришельцев, народные блюстители чужих пупков, прохиндейки сплетни и скандала, выразились бы ещё точнее:

— Сколько лепса ни корми, петь его ты не научишь! Он и сам это умеет! Но петь с ними не моги! Ибо пропадают дураки да липняки!

После Великой ссоры пипы римской и мимы аглицкой, после Третьего Всемирного потопа, Четвёртого извержения мегавулкана Фелиграни и Седьмого Исторического ледникового периода человечеству вообще многое приходилось обустраивать заново. Люди ко всему привыкли: к катастрофам, к обнулениям, к нехватке ресурсов, к переименованиям эпох, к бессмысленным реформам и к очень осмысленному воровству. Это и называется цивилизационной устойчивостью.

И на Пипининском архипелаге всё происходило так же обычно, как и везде.

Почти что обычно.

Люди делали гешефт и нервы друг другу, делали вид, что всё понимают, и вели себя как полноценные представители разумного вида — то есть в основном неразумно, но с достоинством.

Чиновники охраняли порядок от здравого смысла.

Охотники охраняли природу от излишков жизни.

Торговцы охраняли прибыль от совести.

Учёные — остатки смысла от окружающих.

А старухи — общество от нехватки интерпретации.

Именно в такой среде и могла начаться катастрофа, которую приняли за сезонную моду, бытовую аномалию, экологический перекос, заговор военных, происки пришельцев, массовый психоз, научную сенсацию, чушь собачью и очень выгодную новую отрасль экономики. Причём одновременно.

Именно в таком колоритном месте — с налётом недогламурного идиотизма и саркастичного пофигизма — могло появиться то, что смогло изменить человечество и запустило нечто невиданное.

С чего всё началось?

Великие кризисы редко начинаются с фанфар. Чаще — с ерунды. С выгодного товара. С чьего-то любопытного носа. С чьей-то глупой самоуверенности.

Да-да. Не улыбайтесь.

Потом будет не до смеха.

Распутывать тайны, искать причины и лезть туда, куда нормальный человек сунул бы разве что палку, как обычно, пришлось очередным героям: юноше Стасяну, старому учёному-шаману Дырявому Сому и авантюристу Симеону Борзому.

Впрочем, когда ответы на первые вопросы были получены, выяснилось, что человечество, как всегда, опоздало с вопросами.

Но не будем забегать вперёд.

Ибо об этом и будет наш рассказ, лепс нас подери.

Часть 1 Тайны Пипининского архипелага

1

Конверт лежал на столе, хотя Симеон Борзой совершенно точно запирал кабинет на ключ. Ярким пятном, сразу привлекающим внимание. Внутри обнаружились карта памяти и сложенный вчетверо листок.

На листке было написано:

«Дружище!

Смотреть только на автономном устройстве. Не копировать. В СЕТИ не выходить. Наладь маршруты на Пипининский архипелаг.

Запись никому не показывай. Особенно генералам. Сфинктелю — особенно особенно. Он тебя скорее всего привлечёт к этой работе. Есть такое подозрение.

Мы тебя найдём.

Методий».

Симеон посмотрел на часы. Генерал Сфинктель действительно назначил ему встречу. Откуда Методий мог знать?

Симеон понял, что материал будет бомбический. Архипелаг пробудил у него томительные, виноватящие и немного пугающие воспоминания.

Карту он взял дрожащими пальцами.

Автономное устройство у него имелось. Старенький планшет, из которого ещё несколько лет назад были с мясом вырваны все средства связи. Симеон вставил карту.

На экране сначала появилась темнота.

Потом задрожало мутное жёлтое пятно. Видимо, фонарь. Камера двигалась рывками, иногда упираясь то в мокрую стену, то в ржавые трубы, то в бетонный пол. За камерой тяжело дышал человек. Это явно сам Методий снимал. Оператор из него ужасный. Несмотря на свой ум и опыт, он с техникой не дружил.

Где-то впереди шевелилось нечто большое. В темноте и дёргающемся луче фонаря нормально рассмотреть что-то было сложно. Камера дёргалась ужасно. Материал нуждался в обработке, чтоб разобраться с тем, что и кто там в кадре.

Сначала Симеон решил, что там сцепились несколько животных. Потом сквозь листву кустов он разглядел, что это люди. Их там было несколько. И животные тоже были. Конечности исчезали в общей тёмной массе, возникали снова. Где кончалось одно и начиналось другое, разобрать было невозможно. Монстр спрятался в кустах, были видны только отдельные конечности.

Камера приблизилась. Руки оператора дрожали, слышно было, как Методий шёпотом молился.

Из массы вдруг отделилась женщина. Или масса выпустила её из себя.

Женщина была обнажённая, но какая-то будто искалеченная. Её рука была какая-то непропорционально длинной, будто натянутой, оканчиваясь в кустах, будто монстр держал её за руку и не отпускал.

Женщина закричала.

Камера так резко дёрнулась, что Симеон тоже вздрогнул.

Когда изображение снова выровнялось, женщина уже стояла. Рука висела вдоль тела до самой земли, и будто постепенно втягивалась, обретая нормальную длинну и форму.

Женщина дёрнулась, ударилась о небольшое деревце, и от удара деревце сломалось и упало на женщину.

Она ойкнула и легко отбросила ствол в сторону. Так, словно это была махонькая веточка.

За её спиной продолжало шевелиться существо.

Женщина повернула голову к объективу.

— Нас… — сказала она.

Запись оборвалась.

Симеон просмотрел её ещё раз.

Каких-то новых деталей не обнаружил, зато кое-что понял. Женщина была отнюдь не простая. Такая неимоверная сила — это само по себе весьма необычно. А то, что казалось монстром, больше походило на странную толпу людей и зверей. Надо будет обработать изображение, чтобы разобраться. Но Методий, скорее всего это провернёт через одного своего товарища по перу и кинжалу, который лучше работает с техникой.

Он вынул карту памяти и спрятал её во внутренний карман.

* * *

– …Вы понимаете, что так дела не делаются! – генерал пытался заинтересовать Симеона Борзого, но делал это неловко, сам это понимал и потому раздражался. – Мы бы хотели, чтобы вся информация не распространялась. Иначе неизбежны… м-м-м… социальные конфликты, проблемы международного характера. То, что вы опубликуете, желательно должно пройти через нас. Именно желательно! Я не неволю вас – полагаюсь на вашу принципиальность в гражданских вопросах. Мы помогаем вам, вы помогаете нам… Мы очень ценим ваше умение добывать информацию. Вы должны быть патриотом! У нас ведь так много общего…

Симеон Борзой работал на многие издания. Но прежде всего он был политическим и антиполитическим обозревателем столичного неправительственного журнала «НАША НЕРОДИНА».

Предполагали, что у Симеона были покровители. Но на поверку таковыми являлись лишь те, кого сам Борзой выбирал. Он никого не боялся, поэтому ни под кого не стелился. Он всегда видел слабости сильных мира сего и играл этими их противоречиями так удачно, что им приходилось с журналистом то дружить, то покровительствовать ему. Ибо каким-то невероятным образом он оказывался более полезен и безопасен живым. Хотя все знали: правду он никогда таить не будет, если докопается до неё.

Вот и получалось, что покровители сами попадали под его острое перо. Потом обвиняли его в неблагодарности. А он в ответ им просто говорил:

– Я вам ничем не обязан! Это вы себе сами придумали! А вы, сударь, ежели хотите, чтобы все узнали, что вы подлец ещё и вот в этом, и вот в этом, – я найду и такие факты!

Именно так он и ответил сейчас генералу.

А ещё он всегда держал какие-то козыри в газырях, а газыри в январе упыри раздали егерям. Что там за компромат хранился в его закромах, все могли только гадать. Он ссорил между собой разных важных персон, и они то и дело готовы были то благодарить его за компромат на конкурента, то убить за компромат на самих себя.

Вот и генералы полагали себя покровителями Симеона Борзого. До поры до времени?..

Симеон лишь усмехался, оглядывая огромный генеральский кабинет. Метров двести квадратных – о кубометрах скромно умолчим. В кабинете работали вестербайтеры, строители с небратского Гальбиона. Они сооружали камин и ругались на своём языке, махая руками и тыкая на какую-то поломанную лепнину. Они очень громко спорили и поносили краснорожего коллегу, безвольно валявшегося в углу.

Генералу пришлось на них цыкнуть. После пятнадцатого цыка вестербайтеры надавали несколько футбольных шУтов пониже спины краснорожему коллеге, отчего тот окончательно уснул. Спустя полминуты они наконец успокоились.

– Я помню, как вы замечательно раздобыли информацию о моих пристрастиях! – генерал посмеялся в кулак. – Мне пришлось потом некоторым докучным журналыгам доказывать, что я не участвовал в групповых половых контактах! Хе-хе!

Симеон снова усмехнулся.

– Конечно, такая слава не для генерала спецслужб… Ну да ладно! Запомните, Борзой: не Сосновый, а Пьянолисий! Только остров Пьяных Лис!

Симеон перестал смотреть на строителей и повернулся к генералу.

— Простите, а кто сказал, что меня интересует Сосновый?

Сфинктель замолчал. Всего на мгновение, но Симеон успел это мгновение заметить.

— Вас интересует всё, куда вам не рекомендуют совать нос, — ответил генерал. — Профессиональное заболевание. Поэтому и предупреждаю заранее.

— Заранее относительно чего?

— Относительно ваших обычных глупостей! — отрезал Сфинктель и сразу заговорил громче: — Вся прочая информация у нас есть. Я знаю вас. Вы захотите засунуть свой нос везде. Время потеряете. И, наконец, это может оказаться для вас просто опасно! А ежели вам так интересно, то потом мы вам расскажем всё, что вам интересно!

Симеон смотрел на вестербайтеров, словно не замечая генерала. Он внутренне усмехался – что генерал мог бы заметить, если бы заглянул собеседнику в глаза.

– Вы меня слышите?

Симеон взглянул прямо в глаза генералу. Кивнул.

– Вы меня понимаете?

Симеон снова кивнул.

– Я не жду от вас исполнительности. Я понимаю, что вы не сможете быть послушным исполнителем. Но тот минимум, о котором я вас прошу, вы сможете сделать?.. Вы обычно такой разговорчивый, а теперь из вас и слова не вытянешь! Ответьте, прошу вас! Договор заключаем?

Симеон вздохнул, слегка задумался. Через полминуты выдавил из себя:

– Я буду держать вас в курсе. Прежде чем закрепить наш договор, я требую документы по архипелагу: история, картография, и карты не простые, а ваши. И, конечно же, все сведения об артефактах – как исторических, так и необъяснимого происхождения. Это необходимо, сами понимаете.

– Хорошо. Но и от вас потребуется кое-что ещё.

– Мне кажется, уже достаточно!

Но тут генерал разъярился:

– Вы полагаете, что мы не выявили вашего сотрудничества с другими разведками?! Вы полагаете, что мы не нашли ваших связей с преступным миром, с ренегатами и анархистами?! Борзой, вы под колпаком! – потом он несколько успокоился. – Только благодаря вашему хорошему отношению ко мне вы ещё топчете грешную землю. Только благодаря вашим полезным качествам. И потому – никаких нежелательных контактов!

Симеон машинально коснулся внутреннего кармана, в котором лежала карта памяти. Методий это ж натуральный анархист и ренегат.

– Не стану спорить, хотя про колпак вы преувеличили. Да и связи, и сотрудничество… тоже не блеск. Вам придётся считаться с тем, как я работаю!

– Вот-вот. В этом мы как раз крайне заинтересованы. До тех пор, пока…

Вестербайтеры снова стали громко ругаться на своём языке. Они продолжили по очереди играть в футбол ягодицами краснорожего коллеги. Тот, очнувшись, пытался увернуться, но его окружили, и он пропустил целую серию голов. Сорок один – ноль в пользу вестербайтеров, подсчитал Симеон. Генерал сурово глянул в их сторону и зарычал.

– Пока я не совершу какой-нибудь прокол? – усмехнулся Симеон. – Пока я действую не против вас? И всё равно я останусь сам по себе, генерал Сфинктель!

Генерал кивнул и протянул руку для скрепления договора. Симеон пожал её. Крепко. Симеон не любил вялых рукопожатий. Они говорили либо о самовлюблённости собеседника, либо о вялости характера.

Большая генеральская рука оказалась не в пример слабее журналистской.

Пожилой военный даже слегка ойкнул.

Знал бы наш пронырливый исследователь, к какому результату приведёт его расследование!..

2

Стасян стоял посреди абсолютно пустого пространства.

Постепенно всё заполнялось: сначала тенями, затем обретали плоть небо, луна, трава, деревья и прочие атрибуты бытия.

– Стасян! – внезапно окликнул его сзади молодой женский голос.

Он резко обернулся.

Это была она?..

Словно почва ушла из-под ног, а небо захотело задушить его в объятиях.

Она стояла у края оврага, по колено в траве, и, нежно улыбаясь, смотрела на Стасяна.

Тело юноши одеревенело. Он не знал, что предпринять, что чувствовать, что думать. Ведь это была она.

Когда-то он её бросил.

И понимал: ведь только её и любил.

Но как она не попалась в щупальца подушек?.. Подушек, даривших и отнимавших, заражавших и исцелявших…

Или попалась?..

Но как – ведь она выглядела такой настоящей!

Стоп. Какие ещё подушки?..

Впрочем, ладно.

Ему так хотелось её приласкать. Дотронуться до её волос, до рук. Поцеловать её.

Ноги сами понесли его к оврагу сквозь высокую траву.

– Стасян! – кричал кто-то позади. – Стой!

Стасян вполоборота обернулся. Рука безвольно махнула в равнодушном жесте. Юноша шёл вперёд – к ней.

Она протягивала к нему руки, звала его, обещая рассказать всё, что пережила за время их разлуки.

– Знаешь, сколько в мире любви? Мы ещё так мало знаем об этом. Мы ведь были такие одинокие…

Она тянула его, как магнит.

В голове стоял туман – мягкий, как эти подушки.

Сзади что-то кричали, но Стасян слышал лишь её голос. Их руки медленно тянулись навстречу друг другу.

– Стреляю! – завопили позади. – Стасян, это же ПОДУШКИ!

Снова подушки?

Всюду лезут эти странные подушки!

Причём тут они?

– Оставь прошлое, Стасян… – сказала она.

И её рука коснулась его руки.

Словно все ощущения мира ворвались в его мозг.

Солнце, вода и ветер ласкали, жгли, били, мололи, жарили, целовали, смешили… Женщины и мужчины ели, спали, любили, дышали, плакали, умирали, смеялись, думали, хотели, рожали, жили…

Стасян болел и здоровел. Он любил и желал. Он страдал и наслаждался.

Он вдумывался и вчувствовался во всё сущее и воображаемое и, не в силах объять необъятное, растворялся в нём.

Полнота. Многомерность. Свобода. Покой.

Так глубоко переживать он не мог никогда. Так широко ощущать – тоже никогда. Так сильно мыслить – никогда.

– Стасян, что ты наделал?! – донеслось до него. – Ты погиб! Почему ты меня не слушал?!

– Погиб? Нет же! Именно теперь начинается жизнь!

Но подушки накрыли всё.

Они затопили пространство. Заполнили рот, уши, нос, глаза своим пухом и перьями…

Всё стало пёстрым от этих перьев.

И всё словно сделалось единым – из бесчисленного множества частиц…

Стасян вскочил – то ли от восторга, то ли от ужаса, то ли от странной смеси одного с другим.

– Так это опять сон?!! – пробормотал он. – И опять подушки? Почему подушки?..

Стасян ещё несколько секунд сидел на постели, пытаясь прийти в себя.

Сердце билось так, будто он и вправду пережил всё это. Подушки были каким-то недоразумением. Он обернулся, посмотрел на свою подушку.

Нет. Это не то.

Снилась ему не обычная подушка, а нечто… Как это описать?..

Это потом Стасян узнал, что подобные сны снились многим жителям Охотничьего острова.

Спит и шаман, спит и охотник, спит и чиновник, и турист, и пьяный скотник – и всем снится сон, странный сон. То подушки, то пердушки, то пёрышки, то вошки, то какие-то шуршащие крылышки, то вовсе уже не пойми что, чему и названия приличного не подберёшь.

Сны были постыдные. Сны были странные. Иногда сладкие, иногда жуткие, а чаще – всё сразу. Многое зависело от испорченности гражданина. А у каждого в шкафу хранился какой-нибудь скелетик-секретик.

Никто, конечно же, своими снами не поделился. У нас ведь как: если человеку снится что-то непотребное или чересчур загадочное, он лучше промолчит, чем признается, что у него и подсознание с прибабахом. А зря. Расскажи они друг другу всё это вовремя – глядишь, и стало бы хоть что-то яснее. Но нет. Каждый решил, что именно его личный сон и есть его личный маленький стыд и срам.

Он подошёл к зеркалу, взглянул на себя не без удовольствия.

Стасян был юн и приятен наружностью. Девицы уже замечали его. Ростом он был немного выше среднего, широк в плечах, худощав. Глаза его меняли цвет в зависимости от настроения. Светло-русые волосы доходили до плеч, и он собирал их в хвост.

Длинные волосы на Охотничьем острове отпускали шаманы. Охотники же полностью брили голову.

Шаманы и охотники были местной аристократией, находясь на своеобразных полюсах отношения человека к природе: охотники олицетворяли потребление, шаманы – познание и жертву.

На Охотничьем причёска обозначала сословие и ремесло. Стасян отращивал свои именно поэтому, чем периодически раздражал родню.

Он окончательно проснулся, пришёл в себя и вышел из спальни.

Вспомнить все подробности сна он уже не смог. В голове крутились какие-то образы, но не складывались в цельную картину.

Только образ подушек оставался удивительно ясным.

– Что ж… – вздохнул он. – Подушки подушками. Но не время спать.

Пойду жить.

* * *

Охотничий остров Пипининского архипелага располагался посреди Тартарского моря.

Когда-то очень давно архипелаг являлся частью материка. Это был полуостров, рядом находилось огромное озеро. Затем, после сильнейшего землетрясения и потопа, озёрная впадина превратилась в море, а полуостров стал огромным островом.

Затем случилось Третье глобальное потепление и Второй всемирный потоп, сопровождавшиеся таянием гигантских полярных ледников. Потом пришёл Шестой ледниковый период. Потом – ещё несколько землетрясений.

И в итоге от прежнего участка суши остался архипелаг.

Остров был почти полностью обжит. В центре, ближе к югу, окружённый заповедными лесами, располагался город, где жил Стасян.

Хотя жителей в городе было немного, он занимал довольно большую территорию и состоял из нескольких частей: Сарай, Центр, Научный городок и Маковое Поле.

На севере и востоке острова располагались деревни Бахча, Сакы, Зуя, Симы и Белогорье, а также маленькая деревенька с поэтическим названием Перекошенная Выхухоль.

На юге, в горах над морем, находился охотничий посёлок Массан.

Остров был изрезан дорогами столь древними, что ни один архитектор не смог бы сказать, из каких материалов их построили предки островитян.

Лес на Охотничьем острове всегда считался местом таинственным.

Стасян любил прогуляться по лесу, несмотря на все слухи, отпугивавшие жителей от таких прогулок. Только охотники и шаманы могли позволить себе подобные вольности.

– Пришельцы! Пришельцы! – шипели старухи-сплетницы. – Нельзя! Опасно!.. Уже тридцать три человека пропало!..

Конечно, врали.

Пропал всего один человек. Да и того нашли через месяц в соседней деревне Сакы – в баре, где как раз именно тридцать три человека никак не могли оторвать его от очередной бутыли с очередным жутким пойлом.

Всеми сплетнями на острове заведовали Зита и Паразита – местные распространительницы слухов. Неразлучные старухи были известны по всему Сараю и Научному городку своими неудержимыми языками, а также наивнимательнейшими глазками и ушками.

Старожилы поговаривали, что у Зиты даже есть третий глаз, а у Паразиты – третье ухо.

Стасян, конечно же, не верил этим вздорным бабкам. Он спокойно гулял по лесу.

– Любишь опасности! Люби опасаться! Опасайся любить! – Стасян часто по этому поводу высказывался цитатой какого-то журналиста из одной забавной статьи, которую ему как-то дал почитать Дырявый Сом. Статья касалась каких-то честнейших чиновников, которые, посчитав себя пупом мира, так обчистили других чистейших чиновников – вчистую. Не сказать, что это был его девиз, но звучало!

Но на сей раз какое-то предчувствие тревожило его. Он не мог понять, что именно его беспокоит. То ли образы сна, который он никак не мог вспомнить. То ли странные запахи, плывшие по воздуху из глубины леса.

Тем не менее Стасян шёл, насвистывая очередной хит очередных поп-звёзд, разглядывал небо, слушал птиц и зверей.

Немного притомившись, он присел на траву на небольшой полянке.

И услышал голоса.

Они доносились из оврага – глубокого и потому тёмного.

Стасян заинтересовался. Очень тихо приблизился и подполз к краю обрыва.

Голоса были необычные. Похожие на горловые, каркающие. Они говорили не по-человечески. Может быть, это был даже не звук, а какое-то звучание прямо в его голове.

Ощущение было странное – почти фантастическое, похожее на сон.

Однако Стасян понимал всё, что они говорили.

Два голоса в темноте. Сильный и слабый.

– Докладывай, – сказал сильный.

– Они попали в каузально-темпоральную спираль, – ответил слабый, – и оказались в прошлом. На острове во внутреннем море…

– Так вы их нашли?

– Только их потомков.

– Как так?!

– Они уже давно там. Это десятое поколение. Их численность превышает две тысячи. Они в основном освоили для обитания этот архипелаг. И прежде всего остров, на котором потерпела крушение основная группа СПЕЛА-67.

Часть потомков группы деградировала и одичала. Сам СПЕЛ-67 уже скончался.

– Что предлагают эксперты?

– Цивилизация на грани глобальных морфологических и психогенетических изменений. Контакт нежелателен – он может повлиять и на нас. Невозможно предсказать, какие изменения могут начаться. Даже сама группа СПЕЛА-67 уже подверглась, помимо деградации, изменениям непонятного характера и непонятной направленности. Чтобы изъять всех наших, потребуется полномасштабная спецоперация. Но в таком случае контакт неизбежен. Со всеми последствиями.

– Тогда пока только наблюдение.

– Продумать варианты точечных операций по изъятию?

– Да. Продумать. Но пока только наблюдать. Все действия откладываем на неопределённый срок. Жду отчёта. Исполняйте. Свободны.

– Там кто-то есть… – вдруг тихо сказал слабый. – Нас слышат.

И с этого момента юноша перестал понимать, что говорили эти голоса. Теперь он воспринимал их только слухом – как странное зловещее карканье.

У Стасяна похолодело внутри. Как в кошмарном сне.

Он даже сдвинуться с места не мог.

Из самой глубины живота стал подниматься такой неописуемый ужас, что хотелось только одного – проснуться и больше ничего не видеть и не слышать.

Голоса приближались.

Но их обладатели каркали всё тише и тише по мере приближения к краю оврага. Карканье превратилось в тихое шипение.

И тут ужас сменился паникой.

Ноги сами понесли Стасяна прочь.

Скорее, скорее.

Он бежал сквозь лес, сквозь паутину, висячий мох, ветви кустов и деревьев. Страх гнал его с такой скоростью, что редкий мопед или шахед смог бы сейчас его догнать.

У Стасяна было чувство, что он случайно подглядел в чужую тайну, потом проникся ею, а потом тайна сама заметила его и теперь будет держать под наблюдением. Он ещё не мог объяснить это словами, но ощущение чужого внимания прилипло к нему крепче, чем репейник к штанине. А репейников на штаны он действительно набрал кучу: синих, огромных и крайне липучих…

И тут в лоб ему что-то так стукнуло, что искры из глаз едва не подожгли лес.

В тот же миг он полностью вспомнил свой утренний сон.

Ему явились образы Зиты и Паразиты с криками:

– Мы же говорили!

Стасян усмехнулся… и свалился в обморок.

* * *

Стасян был уже на пороге юности – как раз в том возрасте, когда дети начинают считать себя взрослыми.

Он уже заглядывался на девушек. Особенно на одну – соседскую Марину, весьма привлекательную во всех отношениях.

Девушки находили в нём много интересного – и во внешности, и в уме.

Что он сам находил в девушках, Стасян пока не вполне понимал, но размышлял о них часто.

Однако чаще он думал о других вещах.

Парень он был неглупый. В голове его толклось множество идей, а также горячее желание переустроить весь мир по справедливости. От этого страдал не только он сам, но иногда и некоторые жители городка.

Словом, у него были все шансы однажды стать таким же, как Дырявый Сом – его учитель и друг.

Тем более что старый шаман остался на острове один, без наследников. После ухода жены и детей старик жил в одиночестве. Родственники его не навещали, а горожане особой любви к нему не испытывали.

Своё прозвище он получил из-за странной дыры в правой руке.

Но Стасян как-то очень быстро сдружился с этим странным человеком.

Парень жил с родителями на окраине города, совсем недалеко от домика-лаборатории Дырявого Сома. Жилище старика располагалось уже за городской чертой.

Но это не мешало Стасяну постоянно ошиваться у Сома.

Старик давно привык к смышлёному мальчишке. Тот всё время вертелся рядом, помогая во всяких мелочах. Иногда Стасян даже подсказывал что-нибудь интересное.

Пока мальчишка крутился возле Сома, он многому научился у учёного-шамана – и практически полезному, и удивительному.

Самое важное, что отмечал в своей работе со школьниками Дырявый Сом, было то, что они учились творческому мышлению и умению искать себя.

К нему приходили и другие дети. Но не все родители долго терпели «поумнение» своих чад – потому их быстро возвращали в лоно семьи и привычного невежества.

Родители Стасяна иногда запрещали ему общаться со стариком, но плохим человеком Дырявого Сома не считали. Поэтому запреты эти соблюдались не слишком строго.

Заметим, к старости Дырявый Сом приобрёл необычайный педагогический талант. Это, возможно, было компенсацией утраченной возможности воспитывать собственного сына, уехавшему вместе с бывшей женой.

Раньше дети постоянно толклись возле него, слушая все его речи, открыв рты. От этого родители приходили просто в бешенство — им-то в рот так не смотрят!

Дырявый Сом давал детям представление о разных науках, в основном касающихся природных явлений. Они любили послушать болтовню старика, тем более что ораторский талант его был неоспорим, как и у его великого предка Сократа… Он не говорил набором шаблонных фраз, он мог отвечать на их вопросы. Он интересовался их проблемами, легко разрешая их.

Однажды толпа горожан взяла штурмом хижину Дырявого Сома. Подзадориваемые доносчицами и сплетницами Зитой и Паразитой, старика чуть не забили ногами. Наговорили эти сплетницы такого, что в приличном обществе даже в новостях по телевизору не показывают, тем более не пишут в газетах и на заборах.

Дети спасли его от смерти, буквально повиснув на ногах отцов, они же заставили родителей впоследствии извиняться перед старым шаманом.

Потом все извинялись и божились, что во всём виноваты эти старые сплетницы. Старух-сплетниц они затем тоже ещё месяц били ногами, когда догоняли, — у некоторых это даже вошло в привычку.

После этого происшествия лишь Стасян и ещё парочка подростков бегали к нему в гости. Остальные дети всегда тусовались неподалёку, лишь изредка подходя близко. Как говорится, осадочек остался, и от этого родители ещё чаще, чем обычно, ругали детей за тягу к знаниям.

Резкие высказывания родственника — двоюродного дяди Стасяна по материнской линии, охотника Ё, авторитетного аристократа, порой портили отношение горожан к старому шаману.

Этот деятель местного промысла неоднократно попадался Дырявому Сому на малоприглядных делишках, которые сам Ё браконьерством не считал. Несколько штрафов ему пришлось заплатить именно после заявлений шамана в городской совет и природный департамент.

Так Дырявый Сом и нажил себе немало недоброжелателей.

На будущее Стасяна охотник имел виды: он хотел, чтобы мальчишка пошёл по его стопам, то есть стал его учеником. Профессия охотника передавалась не всякому, ибо была элитарной и аристократической на острове. Но Стасян особо не горел желанием убивать животных. Он больше мечтал о карьере учёного и шамана. В этой связи он ненароком подслушал один скандальный разговор дядьки с матерью.

– Что это он так горит желанием стать шаманом?! – злобно рычал на сестру Охотник Ё.

– У него спроси! – огрызнулась Агнешка.

– Я спрошу! Спрошу! Тут ведь не обошлось без Дырявого Сома, этого чокнутого старикашки! Пупок ему в пупок!

Заметим, что Ё ругался самыми последними словами на острове. Ругались горожане именно словом «пупок». Эта тема считалась неприличной. А матерщина другого рода их совершенно не беспокоила.

– Ой, ради Бога! Чего ты так шумишь?!

– А ещё, Агнешка, до меня доходили слухи!.. – он как-то приглушённо злобно шипел, словно удав, оплетающий своими кольцами.

– Какие ещё слухи?! – Агнешка напряглась.

– Да насчёт тебя и того учёного – Очкастого Олафа!..

– Ё! Ты опупел, что ли?! Опомнись!.. – женщина не на шутку разозлилась.

– Да ведь посмотри: разве Стасян похож на твоего мужа?.. Что-то у меня сомнения на этот счёт… Пупок тебе в нос!..

– Иди ты сам в пуп! – она бешено набросилась на Ё, схватила его за рубаху на пузе. – Ещё раз услышу такое от тебя – и отдам Стасяна в ученики Дырявому Сому! А ты забудешь дорогу к нам навсегда! Ещё раз!.. – прошипела она.

– Давай-давай, отдавай! Нашла кому! Он же кретин! Сумасшедший!!.. – Охотник вырвался из цепких рук Агнешки. – Если отдашь, то всем станет ясно, откуда у слухов пуповина растёт! Смотри, сестра, будь осторожнее – смотри за ребёнком своим!.. Сам я не верю, что старик какой-то извращенец, это чушь, но!.. Я просто хочу, чтобы Стасян был моим учеником! Чтобы он стал настоящим мужиком! Чему его там научит Сом – мне плевать! Может, и полезному, не суть!.. Но добейся, чтобы малый стал в итоге охотником! И только охотником! Начинай потихоньку готовить его! Ты знаешь, как уважают наше сословие на острове. Это твой сын, помни! Разве ты хочешь для него судьбу всеми ненавидимого старика с дырой в руке?

– Ладно! Но только чтоб я не слышала больше об этих дурацких слухах! А то я тебе пупок на уши натяну!

– Ладно-ладно!.. – охотник примиряюще заулыбался. – А всё же, сестрёнка…

– Я тебе сказала: чтобы больше не слышала!!!

– Всё-всё! Договорились!

Родители Стасяна были своеобразными.

Вован Карлович был простым тихим столяром. Смирно точил свои стамески и тихо пилил свои доски. И никто не мог залезть к нему в душу. Был он каким-то неприступно равнодушным и замкнутым. Злые языки говаривали, что в детстве его похитили инопланетяне, и он из-за этого стал бесчувственным.

Но мать Стасяна, Агнешка, была особой яркой и примечательной. В юности пыталась пробиться в высшие круги и помышляла уехать на материк, потому устроилась работать в Научный городок. Это был район города, где жили учёные, занимаясь исследованиями в своих лабораториях.

Те же злые языки говаривали, что никакая наука её не интересовала и что там она просто нашла себе любовника и бегала именно к нему. И любовником её называли именно Очкастого Олафа. С ним-то Агнешку чаще всего видели местные сплетники, и с ним она чаще всего общалась в Научном городке и вне оного.

Эта история Агнешки осталась самым тёмным периодом её юности.

Понятно, кто именно являлся теми злыми языками. Зита с Паразитой распространяли пупочные слухи, что, якобы, Агнешка нагуляла с Олафом ребёнка. А потом любовник её бросил, и она, дабы сохранить свою честь, очень вовремя выскочила замуж за Вована Карловича. Стасян родился через восемь месяцев после заключения брака.

Брак этот, в общем-то, удался, так как супруги друг друга любили. В подтверждение тому вся округа вместо типичных для супружеской жизни скандалов слышала только страстные любовные стоны из их спальни. Да и помимо интимной жизни они хорошо ужились, и злым языкам нечего было более судачить.

Понятно, что Стасян ничего не знал об этих слухах. Потому, услыхав то, что сказал его дядька Охотник Ё, Стасян призадумался. Теперь к этому своему родственнику он начал испытывать не очень хорошие чувства. И если раньше он ещё мог подумать о карьере охотника, то теперь ему всё меньше и меньше этого хотелось.

Да и, кроме того, у него появились и другие увлечения, подчас не дававшие времени даже на учёбу в школе.

3

Красавец гламурный мог нервно покурить за углом, красавец брутальный – просто покурить на углу.

А все прочие, то бишь дамы, не могли налюбоваться на Симеона Борзого, не подавившись дымом сигарет этих двоих красавцев.

Он, как истинный журналист, делал свои репортажи, пользуясь обаянием, открытостью и дружелюбием.

Он шёл на встречу со своими информаторами.

Встречные и поперечные дамы хотели бы пасть ему в объятия, распахивали глаза, улыбались, поправляли волосы, сбивались с походки и, будь на то соизволение судьбы, с радостью пали бы ему в объятия – каждая по-своему, с разной степенью пошлости или романтизма. Но Борзому сейчас было не до либидо. Он торопился. Когда журналиста вели за нос к тайне, женщины, пьянки, азарт, да и сама жизнь на время отходили у него на второй план.

Информаторы ждали его в обычном месте — на самом Пьяном углу из пяти Пьяных углов столицы неподалёку от Опереточного.Там, среди запахов дешёвого прожигания бытия и высоких государственных интересов, случайно уроненных в это публичное гиблое место. Столики на улице были такие же грязные, как и те граждане, что восседали или громоздились вокруг.

Один из информаторов, пожелавший остаться совершенно неизвестным, уже сидел за дальним столиком, спрятав лицо за газетой с таким усердием, будто надеялся, что и сам от этого станет типографской краской. Второй делал вид, что пьёт кофе, хотя по тому, как он морщился, было ясно: пьёт он не кофе, а наказание за грешное бытие пса смердящего.

– Ну? – сказал Симеон, не присаживаясь, лишь брезгливо поставив ногу на стул и облокотившись на колено.

Неизвестный молча подвинул к нему запечатанный конверт.

– От кого?

– От господина, чьё имя лучше не произносить вслух, если не хочешь, чтобы у стен внезапно выросли уши, – пробормотал кофепитец.

– То есть от Инкогнитто, – усмехнулся Борзой.

Оба собеседника одновременно сделали вид, что не расслышали, один слившись с газетой, второй занырнув в чашку кофе.

Симеон вскрыл конверт. Внутри был только один лист – без подписи, без печати, без любезностей, без угроз. Именно это и выдавало серьёзность дела. Когда власть начинает говорить вежливо, это ещё терпимо. Когда она пишет сухо и кратко, значит, либо кто-то уже умер, либо вот-вот умрёт.

Письмо содержало не объяснения, а ориентиры. Господин Инкогнитто, как и всякий умный чиновный призрак, не сообщал лишнего. Он лишь обозначал реперные точки, вокруг которых, по его мнению, и надо было рыть землю, воду, архивы и чужую память всякоразных информаторов.

Во-первых, Сосновый остров: не полумифическая эпидемия, а всё, что происходило на острове за полгода до её официального объявления. Кто прибыл, кто исчез, какие объекты были закрыты, что и куда вывозилось морем и по воздуху.

Во-вторых, Пьянолисий остров: причины, по которым все экспедиции либо менялись психически, либо не возвращались вовсе. Особенно интересовали свидетельства о резкой смене поведения, пищевых привычек и мировоззрения.

В-третьих, неподотчётные и сверхсекретные военные базы и лаборатории: старые схемы расположения, чередование закрытий и повторных открытий, совпадение активности военных с появлением слухов о пришельцах, мутантах и «необъяснимых атмосферных явлениях».

В-четвёртых, пещерные системы Соснового: не общая география, а зоны, не обозначенные на гражданских картах. Особенно – затопленные ходы, вертикальные шахты и участки, где связь и навигация дают сбой.

В-пятых, артефакты: любые находки необъяснимого происхождения на островах архипелага – от древних мегалитов до предметов, не поддающихся нормальной классификации и не проходящих по официальным музейным ведомостям.

В-шестых, колония Кереш: остатки архивов, списки прибывших, списки умерших, списки исчезнувших. И особенно – расхождения между официальной численностью жителей и реальным количеством людей, замеченных на острове в разные периоды.

В-седьмых, эпидемия: не медицинские симптомы, а меры, предпринятые сразу после неё. Кто принял решение о карантине, кто курировал «локализацию», почему жителей не вывезли, а сам остров начали вычеркивать из памяти государства.

В-восьмых, неофициальные свидетельства: бабкины слухи, пьяные признания матросов, рассказы бывших солдат, бред сумасшедших, обрывки жёлтых газетных заметок. Особо подчёркивалось, что именно там, где официальные отчёты молчат, чаще всего и прячется истина.

Всё это было напечатано на допотопной машинке, что свидетельствовало, что материалы собирают так, чтобы не было цифрового следа.

Внизу, уже живым почерком, была приписка:

«Ищите не событие, а систему. Не болезнь, а механизм. Не слухи о пришельцах, а тех, кому выгодны эти слухи. Нас интересуют не факты – они нам известны. Нас интересует вывод о всей системе: кто является её предиктором».

Симеон перечитал лист ещё раз и ухмыльнулся. Да, это уже походило не на частную авантюру, а на вход в хорошую, настоящую трясину.

– Ну что? – осторожно спросил неизвестный.

– Что-что… – Борзой аккуратно сложил письмо и спрятал во внутренний карман. – Передайте вашему господину, что нюх у меня пока ещё не отсох. А если он и дальше будет так лаконичен, я из одного его молчания добуду больше, чем из чужих архивов.

Он взял чашку информатора и залпом допил остывший кофе, поморщился, как человек, которого попытались отравить канцелярской жидкостью, и поднялся.

– И вот ещё что. Если за мной уже следят, то пусть следят профессионально. А то я не люблю халтуры ни в журналистике, ни в слежке.

И вышел, оставив на столе пустую чашку, два испуганных лица и начало очень странной истории.

Общительность и обаяние были, конечно, не главными качествами Борзого. Сам себя он оценивал иначе: авантюризм, уверенность в себе, честность перед собой и перед обществом, творческий подход ко всему.

В жизни он поставил себе главную задачу: люди всегда должны знать, что происходит в этом мире. Информация должна быть максимально доступной и прозрачной.

Симеон Борзой был журналистом, что называется, от бога, хотя злые языки утверждали – от чёрта. Конечно же, репортажи из небесной канцелярии ему не заказывали, и статьи он писал не во имя Его.

Просто дело в том, что острее пера, чем у Борзого, не встречалось на свете – хоть переройте всю историю журналистики. Перо его было столь острым, что кололо всё, к чему прикасалось. Речь, разумеется, не о бумаге.

Сколько политических рож и чиновных задниц пострадало от него – не счесть.

Он никого не боялся. Поэтому все его пытались либо подкупить, либо каким-нибудь образом задобрить. Хотя злые языки утверждали, что за ним стоят такие люди, что всё уже оплачено и схвачено, и нечего даже пыркаться.

Обзоры и аналитика Симеона Борзого носили такой остро-сатирический характер, что в правительстве «НАШУ НЕРОДИНУ» встречали либо похоронным молчанием, либо брезгливым раздражением.

Редакцию этого журнала периодически обвиняли то в оголтелом антисионизме, то, наоборот, в неопсевдофашизме, то в либеральной гомофобии.

Поклонники этих течений однажды даже специально устроили из-за этого драку на Пьяном углу, что близ Опереточного.

И во многом эта великолепная идейная путаница обеспечила ему симпатии и на правом, и на левом фланге политической сцены – а также на галёрке этого театра.

Естественно, что только за кулисами, во властном «центре», его опасались.

Впрочем, на воре не шапка, а кальсоны горят.

Вместо Борзого за воров брались его стажёры. Сам он лично никого не трогал. И лишь немногие знали, что за стажёрами никого нет – кроме самого Борзого под вымышленными именами.

Были, конечно, у Симеона и настоящие стажёры, но их он никогда не подставлял, максимально сохраняя их конфиденциальность.

– Оборзеватель! – вечно кривились на него чиновники разных уровней.

– Да, у меня нюх, как у борзой! – ухмылялся Симеон. – Я же всё о вас знаю, кролики мои! Барсучки!.. Гав! Ха-ха-ха!

Недаром его прозвали Борзым.

Вы спросите, почему его никто не хотел убить, мстя за поруганное бесчестие?

Как раз наоборот. Хотели. Да ещё как.

Покушений на жизнь Борзого было сделано столько, что и сам Симеон, и его враги давно сбились со счёта. Но покушения не удавались. Борзой всегда ускользал из лап смерти буквально за шаг до гробовой доски.

Это его везение некоторые политики объявили мистическим знаком – будто ангел-хранитель постоянно оберегает скандального журналиста.

– Любишь опасности! Люби опасаться! Опасайся любить! – Симеон Борзой иногда цитировал самого себя. Была когда-то у него чудесная статья о вопиющих разборках коррупционных кланов, где он впервые столь жёстко прошёлся по теме. После подобных расследований антигероям оных отмыться от позора было почти нереально, потому Симеон всегда имел множество мстителей.

Он действительно ускользал от смерти каким-то странным образом: за мгновение до падения огромного камня, за секунду до аварии, за минуту до подрыва бомбы, за час до вылета…

Злые языки говаривали:

– Таки да! За ним стоят такие люди. Они его и оберегают.

А вот враги Борзого после подобных покушений внезапно получали такие пинки от судьбы, что нередко завязывали как с мокрыми делами, так и со всеми прочими.

Когда сто тринадцатая, по подсчётам Министерства манипуляции общественным мнением, попытка убийства не удалась, все сильные мира сего решили перейти к иным способам воздействия на непокорного журналиста.

Нельзя сказать, что Борзой оборзел, но ему стало совершенно безразлично, чего от него хотят другие. Пусть себе разбираются – подобно паукам в банке.

Ему даже было наплевать, что тот самый господин Инкогнитто из администрации президента так сильно заинтересован в существовании и безопасности такого авантюриста, как Борзой. Тем более было наплевать, сам этот господин соизволил быть внимательным к судьбе журналиста или там действительно была рука Провидения.

Симеон руководствовался высшими мотивами. Ни один чиновник или политик так и не смог привлечь его на свою сторону.

С таким потрясающим везением ему стоило бояться только одного: что ангел обидится, а небесная канцелярия займётся кем-нибудь другим.

Потому Симеон судьбу не испытывал. Он просто верил в свою удачу, ниспосланную свыше.

И продолжал вскрывать язвы и гнойники общества и государства.

Он играл на противоречиях сильных мира сего – или, чаще, тех, кто себя таковыми мнил.

В глубине души всё это ему уже порядком поднадоело. Подчас он не мог различить, где он – Симеон Борзой, журналист, а где просто человек.

Но он уже не мог иначе.

Нынешнее задание было не совсем обычным. Формально его поручили Сфинктель и господин Инкогнитто. Причём сразу подразумевая конкуренцию ведомств. Методий подбросил запись. Но задачу Симеон всё равно поставил себе сам — понять, что именно они все пытались найти его руками и почему каждый из них показывал только свой кусок общей картины.

Сам архипелаг навевал на него ностальгические воспоминания, но он отгонял их пока. Ворошить прошлое — последнее, что делал Борзой, если прошлое не давало сенсации.

Журналистское чутьё подсказывало: здесь можно нарыть не один и не два, а целую серию репортажей. А может – материал на книгу. Или даже на целую серию книг.

Но главное – здесь можно раскрыть такие тайны современного мира, о которых будут говорить не один век. Дело не в славе, а в том сумасшедшем азарте и любопытстве, которому Симеон просто не мог противостоять.

* * *

Симеон пришёл домой. Скромный пустой чердак, превращённый в мезонин. Бедная обстановка, посреди которой царил крайне скромный быт и крайне странный хаос документации, в коем мог разобраться только сам Борзой. В эту берлогу он не водил своих дам, он сюда приходил всегда один, чтобы собраться с мыслями перед очередным грандиозным исследовательским проектом.

Первым делом Симеон попытался связаться с Методием Пурчелом.

Закрытый канал не отвечал. Борзой отправил условный запрос ещё раз, потом третий — уже по запасному адресу. Тишина. Каналы членов его команды вообще были вне доступа.

— Значит, либо работаете, либо померли, — пробормотал он. — Хотя одно другому никогда не мешало.

Через несколько минут старый планшет коротко пискнул. На экране появилась строка:

«Не дёргай канал. Мы сами тебя найдём. Пока заняты.

Начни с Охотничьего. Там есть след этой девки. Нас с ней на одном пароме везли. Её ссадили на Охотничьем, нашёл какой-то родственник. Я очнулся уже на пути во Въ-Ниццу.

Ехай в Сарай.

М.»

Выходило, что Методий либо сам побывал внутри того чудовища, либо оказался рядом с ним, либо ничего не помнил и теперь пытался собрать собственную историю из рассказов моряков. Где находился Пурчел до того, как очнулся на пароме, почему его везли вместе с женщиной, Методий не объяснял.

Обычно Методий не объяснял только две вещи: то, чего пока не знал сам, и то, знание о чём могло убить собеседника.

Симеон попробовал ответить, но канал уже закрылся.

Итак, к делу!

Пипининский архипелаг.

Самыми крупными островами архипелага были: Охотничий, Сосновый, Тараканий, Крамский и остров Пьяных Лис.

Ещё около десятка маленьких островков и сотни осколков земли — лысых или едва поросших мхом, кораллом и камышом.

Долгое время архипелаг торчал на всех картах странным белым пятном, пугая своим мистико-фантастическим содержанием умы не только обывателей, но и маститых учёных.

Цивилизация сюда долго не приходила.

Моряки, впервые открывшие архипелаг, решили высадиться на острове Пьяных Лис.

Что произошло дальше — стало для них самым дурным воспоминанием.

Выжившие вернулись на большую землю с внезапной страстью к вегетарианской пище и философским складом ума. Но никто из них так и не раскололся, что именно там произошло, ибо веганская пища, как известно, весьма расслабляет и умиротворяет.

Версий было множество — одна чуднее другой. Толку от них, правда, не было.

Желающих посетить остров долгое время не находилось.

Ещё три экспедиции закончились примерно так же. Две не вернулись вовсе.

Несколько групп метеорологов и зоологов переквалифицировались в экстрасенсов или сластолюбцев. Некоторые — в астрологов и извращенцев.

Словом, учёные менялись кардинально.

Что, в свою очередь, стало предметом исследований психологов и этологов.

За забавными или дурацкими слухами часто скрываются чёткие подсказки. Важно отойти от шелухи эмоций. Эту простую истину Симеон решил взять девизом и всегда искал среди фактов самое идиотское и необъяснимое. Это и были те точки, от которых он начинал тянуть ниточку расследования.

Симеона интересовали остров Пьяных Лис, Сосновый и, возможно, отчасти Охотничий.

Количество тайн, окружавших эти места, давно перестало считаться на тысячи.

Попасть на обжитой Охотничий остров было легко.

А вот посещение Пьянолисьего и Соснового осложнялось серьёзными проблемами — о которых разговор особый. Причём санкции на этот разговор не дал бы ни федеральный судья, ни даже инспектор дорожно-постовой службы. Тем более прочие инстанции заболтали бы этот вопрос, чтобы он никогда не решился.

Симеона интересовало, каким образом во всех этих тайнах замешаны правительство, разведка и военные. И не потому, что об этом просил Инкогнитто, а потому, что грязь и мерзость не достойны существования.

Будучи прежде всего политическим обозревателем, Борзой интересовался именно такими темами.

Существовало множество свидетельств того, что правительство, министерство войны и департамент ненаучных изысканий проводили какие-то махинации с архипелагом.

Больше всего Симеон хотел проникнуть в тайну Соснового острова. Этот остров был самым восточным в архипелаге и, пожалуй, самым загадочным.

Связано это было прежде всего с тем, что вся его поверхность была изрыта древними пещерами.

Полузатопленные. Сырые. Сухие. Запутанные лабиринты. Изолированные комнаты. Подземные озёра и реки. Гигантские пустоты — на сотни километров вширь, вглубь и в длину — пронизывали гористый остров насквозь.

Исследовать их можно было бесконечно.

Но пока этим занимались только военные.

Всех дайверов и спелеологов отсюда гнали в три, а то и в тридцать три шеи.

Колонисты, первыми прибывшие на Сосновый остров, освоились там вполне спокойно.

Правда, прибыли они туда вовсе не по собственному желанию.

Их отправили Городской совет и прокурор Въ-Ниццы — города, расположенного в четырёх сотнях миль севернее архипелага.

Сделано это было, дабы «избавить город от скверны в их лице» и превратить колонию строгого режима в ферму.

Следующие три группы колонистов продолжили освоение острова.

Городок Кереш на востоке острова был построен на фундаментах какого-то допотопного города. Причём уровни допотопности были не в один слой, а в несколько. То есть здесь был один из самых древних городов мира, затопленный много раз. Колонисты всегда находили разные артефакты допотопных эпох.

А вот пятая группа решила высадиться на юго-западе острова.

Что они там встретили — осталось тайной.

Кто кого съел — тоже.

Кости нашли аккуратно выложенными пирамидой.

Место назвали Скалой Ста Костей.

И суеверные жители острова оставили всё как есть.

Симеон не мог найти в СЕТИ никаких материалов об этой аномалии. Сеть толковой информации (СЕТИ) — изобретение прошлой цивилизации, помогавшее искать разную информацию, — но даже тут не было достоверных или хотя бы забавных свидетельств. Не от чего было отталкиваться.

Военные базы появились на Сосновом острове сразу после того, как архипелаг был переоткрыт.

Что именно тянуло сюда военных — оставалось тайной.

Под руководством периодически наезжавших генералов проводились эксперименты, манёвры и испытания.

Но все эти события оставались известны лишь посвящённым.

Базы загадочным образом закрывались — и спустя некоторое время появлялись новые.

И всё повторялось.

Генералы приезжали на Сосновый остров играть в солдатики.

Какие это были солдатики — рассказчики предпочитали не уточнять.

О генералах вообще шутить не рекомендовалось — ни в указах государственных органов, ни в рекомендациях медицинских или дорожно-постовых управлений.

Разве что Борзой иногда позволял себе пройтись по этой теме эзоповым языком.

Жителей Соснового острова осталось немного.

Недавно здесь прошла безымянная эпидемия — наверное, главная загадка архипелага. После её локализации жители остались наедине со своими проблемами.

Вывозить их на большую землю было нерентабельно.

Поэтому государство о них вежливо — по-демократически — забыло.

Упоминания о Сосновом острове в СМИ, картографии и истории не поощрялись.

Зато забывчивое неупоминание — наоборот.

Словом, забудьте и вы. Ибо сие есть тайна великая, совершенно совершенно секретно, все грифы вам на лоб, дабы знали, где открывать свой рот.

А потом ещё зайдите в местное управление по управлению правилами и правами за поощрением.

Типа:

— Я что-то забыл… Не могу вспомнить — что! Дайте грошей!

Дадут!

Дальше Симеон отметил забавные факты, на которые следовало опереться.

Ходил странный слух, что на архипелаге появились какие-то пришельцы. Правда, никто толком не знал, кто их видел и видел ли вообще. Зато это весьма повлияло на активность военных.

Из каких миров явились пришельцы и были ли они гуманоидами — слухи умалчивали.

Единственным источником служило радио 2БС — «две бабки сказали».

Но мы знаем этих бабок.

Зиту и Паразиту.

И доверия им — никакого.

Тем более что жили эти особы на Охотничьем острове, самом большом и обжитом в архипелаге.

Когда-то давно, много лет назад он посещал Охотничий остров.

Это было его первое настоящее расследование. Не банальщина о политическом скандале с любовницей президента, тридцать третьим краденым бюджетным вагоном и собачьими фекалиями в папке доклада президентского советника, а дело, в котором он впервые столкнулся с чем-то, для чего не находилось подходящей статьи уголовного кодекса.

Там у него даже случилось увлечение молодости, замечательная девушка. Не срослось тогда, ведь жители острова оказались ещё более сумасбродными, чем сам Борзой. И наш красавец-обаяшка покинул этот аристократический остров с затаённой обидой и фрустрацией, дырой в сердце, которая так и не затянулась. Хотя порой он гадал, чьё это сердце: его или той самой красотки.

Именно потому впоследствии старательно не возвращался на остров.

Тогда Симеона ещё не называли Борзым. Это общественное имя он получил уже после этого крупного расследования, когда впервые сумел так вцепиться в государственную тайну, что его попытались оторвать от неё вместе с головой.

Для сотрудников Научного городка он значился аспирантом Олафом — молодым специалистом, изучавшим то ли коллективное поведение птиц, то ли влияние неизвестных сигналов на нервную систему животных. Тему диссертации приходилось менять в зависимости от того, кто спрашивал.

Местные довольно быстро прозвали его Очкастым Олафом. Симеон носил тогда круглые очки с такими толстыми стёклами, что через них можно было рассматривать не только пришельцев, но и их предполагаемую родину.

Именно слухи о пришельцах привели его в Научный городок.

Там он обнаружил засекреченные наблюдения, исчезающие журналы экспериментов, странные образцы и людей, которые сначала охотно рассказывали о своей работе, а на следующий день утверждали, что никогда его не видели.

Там же он встретил замечательную девушку, которая работала на секретном объекте. Но это достоинство было отнюдь не самым главным. Она была действительно самым нежным и прекрасным существом на свете, в которое Борзой влюбился так, что чуть не забыл о расследовании.

И ещё он встретил там троих подполковников.

Сфинктель тогда был моложе, стройнее и ещё не успел обзавестись генеральским кабинетом площадью с небольшую страну. Двое его товарищей отличались от него преимущественно формой носа и направлением служебной инициативы.

Симеон быстро сформулировал свой первый закон военной науки: тупые, но инициативные дураки не обязательно завалят дело — иногда они последовательно, дисциплинированно и с полным комплектом отчётности доводят его до абсурда.

После первого разговора с троицей у Очкастого Олафа появились три шишки, предположительно по одной от каждого подполковника. После второго пропали часть записей и пропуск в Научный городок. После третьего исчез сам аспирант Олаф.

Во всяком случае, именно так значилось в документах.

Симеон Борзой вернулся на материк с разбитой рожей, несколькими обрывками сведений и твёрдым намерением продолжить расследование. Но почти все свидетели вскоре разъехались, лаборатории официально закрыли, а оборудование то ли продали, то ли потеряли, то ли увезли.

Куда именно, он тогда не выяснил.

Позже ходили слухи, что военные не свернули работы, а просто перенесли их на Сосновый остров — подальше от Научного городка, Сарая, местных сплетников и любопытных аспирантов.

Вернуться на Охотничий Симеон долго не решался.

Не из-за Сфинктеля с товарищами. От них он с тех пор получал угрозы, приглашения, заказы, поздравления с праздниками и однажды даже букет.

Причиной была та самая девушка. С расследованием тогда не срослось. С девушкой — тоже.

Он тогда не сумел ей ничего толком объяснить. Уехал, пообещав вернуться, а потом слишком долго убеждал себя, что возвращаться опасно для них обоих.

Возможно, поначалу это даже было правдой. Потом превратилось в удобное оправдание.

Расследование Симеон считал временно проигранным. Всё остальное предпочитал вообще не считать.

Сейчас Охотничий снова отозвался томительным, виноватящим и немного пугающим воспоминанием.

«Ехай в Сарай», — написал Методий.

— Очень своевременно, дружище, — пробормотал Симеон.

Значит, ехать всё-таки придётся.

Симеон много лет умудрялся не возвращаться туда, всякий раз находя убедительное объяснение. Сначала расследование было слишком опасным. Потом появились более срочные дела. Затем прошло слишком много времени. После чего возвращаться стало поздно, неудобно и вообще глупо.

Конечно, больше всего Симеон хотел проникнуть в тайну Соснового острова.

Но начать теперь предстояло с Охотничьего.

Методий редко давал прямые указания. Это вообще было нарушение субординации. А если уж написал: «Ехай в Сарай», — значит действительно обнаружил важный след.

Паром курсировал между городами Въ-Ницца и Кудаицца. Он останавливался и на Сосновом и на Охотничьем острове.

Симеон решил воспользоваться этим простым решением.

4

Когда в доме неожиданно появилась Лусия Карловна – младшая сестра отца, – Стасяну сразу показалось, что это нехороший знак.

Во-первых, она была явно не в себе и почти не реагировала на окружающих.

Во-вторых, с Соснового острова, где она жила, в последнее время приходили только дурные вести. Лусию Карловну вообще часто преследовали неудачи, и её брату Вовану Карловичу регулярно приходилось их разгребать.

В-третьих, утром того же дня Стасян сильно стукнулся лбом о ветку в лесу. После этого в голове у него крутилась куча странных фантазий. Дурацкий сон о подушках, какие-то пришельцы… Он уже не понимал, где тут сон, где воображение, а где реальность.

К тому же шишка прямо посреди лба уверенности в себе не прибавляла.

И наконец, в-четвёртых, Лусия Карловна была настолько нехороша собой, что назвать её появление хорошим знаком мог только подслеповатый человек.

Таким человеком оказался дальнозоркий Широкий Бу – брат Дырявого Сома.

Именно он привёл её к Вовану Карловичу.

Широкий Бу был купцом весьма примечательным. Он уверял, что обладает божественным даром вселять в сердца людей радость покупки.

Широта его души постоянно соперничала с широтой его кошелька. А широта кошелька – с широтой его живота.

Бу рассказал, как нашёл Лусию Карловну.

Он, как обычно, плыл по своим торговым делам на пароме. В каждой поездке он проверял свои грузы. Во время такой проверки в трюме и обнаружилась Лусия Карловна.

Вернее, сначала он увидел толпу пьяных матросов, которые возились возле тюков с товарами. Бу решил, что его собираются обокрасть.

По его словам, он сразу заметил женщину и героически бросился на матросов.

Матросы были разогнаны.

А женщина оказалась Лусией Карловной.

– Свистать всех наверх! – внезапно крикнула она.

– Да-да, именно так она и кричала, – подтвердил Бу. – Она была совершенно не в себе! Я напомнил ей, что мы вместе учились в школе, но она едва меня понимала.

– Наверное, она бежала с острова, – предположил Вован Карлович. – Ты её вещи не нашёл?

– Это всё из-за эпидемии, – Бу перешёл на шёпот. – Там такое странное творится… Только тихо. Никому не говорите. Официально эти слухи не подтверждаются.

– Что за эпидемия? – тоже шёпотом спросил Стасян.

– Неизвестно. На остров никого не пускают. Там ещё и жуть какая-то была! Наверное, дело не только в эпидемии – там ещё какие-то чудовища завелись… – Он оглянулся. – Сам видел, как человека сожрал монстр. Пацан за борт упал – и пропал! А один проныра попробовал высадиться на острове, но военные водворили его обратно на паром. Словом, на Сосновый путь заказан!

– А как же Лусия Карловна? – спросил Стасян. – Она точно не больна?

Все замерли.

Этот простой вопрос почему-то раньше никому не пришёл в голову. Особенно Широкому Бу, который с ней контактировал дольше всех.

Лусия Карловна тем временем блаженно улыбалась, глядя на родные лица.

Похоже, она начала приходить в себя.

– Родные мои! Я так рада, что нашла вас!

– Ты в порядке? – осторожно спросила Агнешка.

– Это было ужасно! Они стали такими…

– Кто они?

– Эти… На Сосновый нельзя! Там опасно!

– Ты точно не больна?

– Да нет же! Я только из карантина! Меня как раз выпустили, но я даже… даже… я не…

Она вдруг запнулась, побледнела и потеряла сознание.

– Стасян, дуй за доктором! – скомандовала Агнешка.

Она всегда быстро реагировала в критических ситуациях.

* * *

Доктор Пупельшнауцер был фигурой не менее колоритной, чем остальные жители острова. Маленький, подвижный, с пронзительным взглядом и тонкими подвижными руками и ногами.

Вечно молодой Пупельшнауцер катился по городу от пациента к пациенту, почти нигде не задерживаясь. По его убеждению, всякое лечение должно быть коротким и гениальным.

Своим гением он считал коллективное бессознательное.

– Человек сам себя лечит, – скромно говорил доктор. – Я лишь показываю ему путь.

Получив образование ветеринара, он тем не менее завоевал огромную симпатию не только среди свинозебр и тюлепущиков, но и среди жителей Сарая, Бахчи и Сакы.

Пупельшнауцер лечил всё, что шевелится. И избавлял от всех болезней – даже тех, которым ещё не придумали названия. Нельзя сказать, что ему было всё равно, кого и что лечить, скорее наоборот – он просто любил, чтобы всё было живым и шевелилось, причём шевелилось быстро и весело, как и он сам.

Пока Стасян отсутствовал, мужчины уложили Лусию Карловну в спальне для гостей. Чтобы не касаться больной, они завернули её в покрывало. Агнешка пошла искать вонючую травку, чтобы привести родственницу в чувство.

Стасян отсутствовал недолго. Женщина больше в себя не приходила. Впрочем, её боялись трогать и даже подходить слишком близко, потому она просто лежала в покое.

Через пять минут в дом весело вкатился Пупельшнауцер. Он тут же пошутил по поводу того, что последний пациент, у которого его нашёл Стасян, оказался болен женским ежемесячным недомоганием.

– Сие больно странно! Видать, конец света!..

Полупоняли. Заржал только Широкий Бу. Стасян усмехнулся.

– Ладно! – Пупельшнауцер огляделся. – Дело прошлое! Пусть считает это геморроем! Так, а кто у вас?.. Ага! Вы полагаете, эта дама больна? Нет. Она уже переболела. У неё беда в другом. Это другое осталось далеко. Эк-кая странная пациентка!..

Доктор вынул из своего врачебного рюкзака нашатырь, и Лусия Карловна через несколько секунд осмысленным взглядом обвела присутствующих.

– Милочка, – сказал ей Пупельшнауцер, – что вы позабыли у себя дома?

– Меня отрезали…

– Да-да, мне тоже так показалось.

– Я потерянный кусочек… Почему они меня отрезали?.. Как я теперь?..

– Ты сможешь! Съешь шоколаду! – доктор достал лакомство и дал пациентке. – Всё будет чудесно! Ты ещё вернёшься, верь в это! Расцени свою потерю не как потерю себя, а как потерю своего!

Зрители наблюдали этот диалог с онемелым удивлением. Похоже было на то, что и доктор, и его пациентка свихнулись. Впрочем, доктор мог просто подыгрывать больной.

– Наверное, о ней надо будет сообщить куда следует, – шепнул Широкий Бу на ухо Вовану Карловичу.

– Они меня держали в этом карантине. Мне было так плохо! Теперь уже легче, но иногда накатывает!.. Но потом… потом…

– Погодите, милочка! – внезапно остановил её Пупельшнауцер и обратился к зрителям: – Я прошу вас выйти ненадолго. Психотерапия – вещь серьёзная. Я позову вас, когда всё закончится.

Все вышли, оставив доктора с пациенткой наедине.

– Сообщить надо, – снова заговорил Широкий Бу. – А вдруг она ещё не совсем здорова? Мы ведь не знаем, что это была за болезнь!

– Но доктор же сказал, что у неё не болезнь, – сказала Агнешка. – У неё беда. Наверное, расстройство какое-то, раз он этой терапией занимается?.. Развратник эдакий!

Доктор Пупельшнауцер, против своего обыкновения, задержался с этой пациенткой гораздо дольше обычного. Их диалог длился почти десять минут.

Когда Пупельшнауцер позвал всех в комнату, Лусия Карловна, прикрыв глаза, блаженно дремала. Сам доктор был задумчив.

– Знаете, – вздохнув, сказал он, – это очень-очень странный случай! Я тут бессилен. Только время может что-то сделать… И природа. Да! Природа…

– Как – бессильны?! А что с ней? – спросила Агнешка.

– Что за болезнь? – спросил Стасян. – Эпидемия?

– Я уже говорил. У неё всё в порядке. А эпидемия?.. Нет, наверное, вирус какой-то… Ерунда! Вирусы – это наше подсознание и коллективный разум… Н-да!.. Так. – Доктор помолчал секунду, потом очень быстро заговорил: – У неё потрясающие регенерация и метаболизм! Проблема в том, что она вытесняет свои переживания. Не напоминайте ей об этом. Рано или поздно она сама об этом заговорит. Болезни у неё нет никакой. Была. Но это не беда. Я оповещу карантинные службы сам. С вашей сестрой всё в порядке. Просто дайте ей покой. Мне пора.

И доктор тут же ретировался, позабыв даже о гонораре, подтвердив свою репутацию.

В основном лечились у него бедные, так как Пупельшнауцер порой забывал даже деньги брать с пациентов. Богатые пациенты, конечно же, обращались к именитому профессору Дауну. Он периодически наезжал на Охотничий остров, и ему платили огромные деньги за консультации. Однако по вечерам, пока никто не видит, все шли лечиться к местному доктору и становились в общую очередь вместе с собаками, бедняками и свинозебрами.

Зита и Паразита болтали, что у доктора были какие-то экстрасенсорные способности. Но знающие люди говорили, что он был не столько врачом, сколько психологом и психотерапевтом, отсюда и ссылки на коллективное бессознательное и психосоматику. Тем более он являлся также потомком древнейшего рода великих шаманов, которые, как известно, регулярно путешествовали в коллективное бессознательное, пока никто не видит.

Дырявый Сом как-то давно сказал, что Пупельшнауцер лечит не болезни, а людей, их личное мироощущение, вселяет в них обычный здоровый оптимизм и уверенность в себе и в окружающем мире.

Произошедшее всех удивило и немного растрогало. Но Стасяна это поразило особенно.

Все события этого дня сплетались в странное ощущение синхронности и взаимосвязанности происходящего. Он увидел в этом тайну, необъяснимым образом связанную со всем, что уже успело случиться.

И тайну эту надо было раскрыть.

* * *

— Я к тебе посоветоваться! — Стасян ворвался к Сому в дом. — Позавчера твой брат привёз к нам сестру моего отца. Она с Соснового острова. Там была эпидемия… — Стасян подробно описал шаману всё, что произошло с ним, а заодно и всё, что косвенно было связано с загадочным появлением тётки.

Дырявый Сом выслушал и принялся чесать свою неопрятную бороду.

Он абсолютно не заботился о собственной внешности, так как был постоянно занят важными научными изысканиями, занимавшими почти всё его свободное время. Сом был способен разобраться во всём — даже самую сложную душу он раскалывал в один приём.

Возраст у него был уже немолодой, ему перевалило за шестьдесят, но по внешности определить, сколько ему лет, было невозможно, да и энергичности его мог бы позавидовать любой молодой бездельник. Живость ума всегда продлевает молодость.

Ещё одной его особенностью, из-за которой сограждане в очередной раз крутили пальцами у виска, были его стрижка и борода. Глядя на старого шамана, создавалось впечатление, что он стрижётся тупым — очень тупым — топором. Голову его украшал жуткий всклоченный ёжик из волос разной длины. Особого внимания заслуживала его борода, так как без слёз на неё не могла смотреть ни одна женщина и ни один стилист-цирюльник. Росла сия борода пучками и клочками, потому что брил он её тем же самым топором. Лишь тогда, когда борода уже врастала ему в подмышки, путалась в пуговицах рубашки и штанов, лезла во все пробирки, он её брил.

Один раз он даже совершил из-за такой неряшливости важное открытие: экстракт его волос оказывал разрушительное влияние на развитие культуры кишечных гнидококков.

Дырявый Сом вонзил палец в воображаемое небо, словил солнечного зайчика своей дырявой рукой, усмехнулся, а затем поручил Стасяну раздобыть частичку тела тётушки.

— Как это — часть тела?! — испугался Стасян; у него аж заныло в почках.

— Ты что-то недопонял? Никто не просит тебя оторвать у неё руку или ногу! Просто волосок отрежь и мазок какой-нибудь жидкости возьми… Да не пугайся ты! Слюна, слеза, моча — всё подойдёт!

У Стасяна отлегло от почек.

Ну, старик даёт! То-то его побаиваются невежды…

Через четверть часа он уже вернулся, раздобыв клочок волос и платок с тёткиными соплями.

— Экий ты шустрый! Поздно уже, а ты всё носишься! Всё-таки лес рядом. Пришёл бы уж завтра!

— Нет! Я — бегом! Надо скорее!

— Ладно! Тебя не очень напрягло это задание? — поинтересовался шаман. — Всё-таки немного интимное. Я смотрю, ты справился оригинально, выкрутился! Я всегда предполагал в тебе высокую креативность. Ты творческая личность!

— Да ладно тебе! Хренотипность…

— Креативность. Проще говоря — творческая жилка!

— Ну что ты…

— Не умирай от скромности. Живи гордо, но не возгордись!

— Стараюсь!

Сом и раньше замечал у Стасяна не просто любопытство, а редкую способность цепляться за те странности, мимо которых взрослый ум проходил бы, не оборачиваясь. Этого качества старику не хватало в других обитателях города, потому он любил общаться со Стасяном, а также понимал, что, возможно, это единственный подросток, который потянет миссию: стать настоящим шаманом, а не теми лоботрясами, которые переполнили научные институты континента и уже проникли со своей глупостью на архипелаг.

Предварительные результаты проверки удивили обоих. Дырявый Сом несколько раз повторил анализ, решил, что испортил образцы, затем решил, что испортил прибор, а потом вынужден был признать, что ни образцы, ни прибор ни в чём не виноваты.

— По тем показателям, которые я успел проверить, она совершенно здорова. Иммунитет замечательный. Обмен веществ… странный. Но сколько ей лет?

— Тридцать восемь.

— Невероятно. Ты точно именно её волосы и сопли принёс?

— Да, точно.

— Её клетки ведут себя так, будто ей лет восемнадцать. Даже меньше. Вот здесь ткань была повреждена при взятии образца… Видишь?

— Что?

— Она восстанавливается.

— Сопля?

— Не сопля! Клеточная структура! Сопля — лишь транспортное средство для науки.

— Быстро восстанавливается?

— Слишком быстро. Я даже не уверен, что это можно назвать восстановлением. Клетки будто всё время перестраиваются, подбирая для себя более удачное состояние. Как она сумела двадцать лет скинуть?! Она занималась йогой, что ли?

— Что ты! Она последние три года пила беспробудно! И болела какой-то дрянью. Надо спросить у отца, он иногда ездил к ней. Плюс к тому — загадочная эпидемия…

— Тогда вдвойне странно! Наверное, что-то в генетике.

— Она — мутант?! Это опасно?

— Нет, это не опасно. — Не спеши всё называть мутацией! Мутация — это закреплённое изменение. А здесь изменения, похоже, до сих пор продолжаются. Я вообще пока не уверен, что перед нами один устойчивый организм. Мы все чуть-чуть мутанты, я тебе уже говорил! Просто у неё эти процессы проходят быстрее, чем у нас. Если мы сделали один шаг в этом направлении, то она — десять, а то и сто! Я ещё проанализирую всё подробнее, но даже предварительные данные весьма показательны…

— И что мы будем делать?

— Как я понял, доктор Пупельшнауцер посоветовал оставить эту женщину в покое. Ты интересовался, сообщил ли он в карантинные службы?

— Мне всё-таки кажется, что это как-то взаимосвязано! Я чувствую, что будет что-то… — у Стасяна аж в груди защемило от очередных предчувствий. — Какая-то синхронность… как в моём сне!

— Ты пророчествуешь, Кассандра?!

— Я серьёзно!

— Я тоже. Если на Сосновом произошло нечто массовое, нам необходимо понять, что именно изменилось в Лусии. Но до тех пор, пока мы ничего не знаем, спасать мир рановато.

— Нынешняя история пришла с Соснового острова! — Стасян всё не мог соскочить со своей мысли. — Там какая-то жуткая тайна! Нам надо её раскрыть!

При слове «Сосновый» Сом на мгновение перестал смотреть в микроскоп.

— Стасян! — Дырявый Сом вздохнул, покачав головой. — Опять детский сад! Тайны! Расследования! Ты играешь там, где надо размышлять! Ты ещё недостаточно опытен, чтобы заниматься такими вещами!

— А если я начну этим заниматься и покажу тебе, что идея моя не так уж проста? Я сначала займусь сбором информации, а потом мы с тобой поплывём туда и всё разузнаем!

Дырявый Сом снова посмотрел в микроскоп.

— Может, ты и прав. Меня тоже смущает этот вопрос, но я не предполагал, что его вообще можно обсуждать с тобой. И уж тем более — решать вместе с тобой!

— Почему?

— Потому что ты до сих пор прикидываешься глупым мальчишкой.

— Я не прикидываюсь!

— Тем хуже.

Сом улыбнулся:

— Однако я слышу в твоих речах уже не только слова глупого мальчика, но и речь зреющего мужа. Посмотрим, готов ли ты за них отвечать. Давай подумаем, с чего можно начать, чтобы потом найти истину — или, как ты говоришь, раскрыть тайну.

5

Борзой приехал в столицу Охотничьего острова — в город с дурацким названием, которое не стоит употреблять всуе. Название города совпадает с названием островной цивилизации, которая, будучи надолго отрезана от всей остальной цивилизованной земли, приобрела множество культурных особенностей.

Название города на материке считалось неприличным, так как состояло из трёх матерных слов. Самых матерных. Матернее не бывает. Совсем заматерелая матерщина. Три самых, самых матёрых.

Островитяне спокойно воспринимали матерщину на тему секса, зато сами табуировали пупок.

Симеон, когда ещё жил на Охотничьем, спросил как-то Дырявого Сома:

— Откуда взялась эта странная пупотабуированность?

— Табу пупка связано не столько с прошлым, сколько с будущим. Это символ связи с природой. У островитян всё ещё впереди. Им ещё предстоит родиться.

— Почему же тогда это стало табу?

На этот вопрос шаман пожимал плечами и сплёвывал, бормоча что-то о пуповине.

Сейчас Охотничий остров встретил Симеона Борзого криками охотников, которые предлагали гостям свои прекрасные трофеи: шкурки, перья, кости и разнообразные предметы из этой добычи.

На старой пристани, которую зачем-то покрыли новым асфальтом, уместились несколько магазинов.

Сам остров тоже изменился приблизительно так же: поверх старого настелили новое, новое потрескалось, и сквозь него снова полезло старое.

Симеон остановился у края причала, чтобы пропустить всех пассажиров. И долго не решался ступить на берег.

— Ты не виноват! — сказала неподалёку проходящая мимо женщина своему ребёнку.

Симеон усмехнулся, вздохнул и пошёл в город Сарай.

Дальше всё было почти знакомо. Дорога поднималась от моря, огибала холм и уходила к Сараю. Только раньше она была грунтовой, а теперь стала асфальтированной — то есть более твёрдой, но не менее кривой.

На возвышенности виднелись корпуса Научного городка. Главный корпус ещё стоял. Купол обсерватории проржавел, одно из крыльев разобрали, а поверх ворот повесили вывеску:

«ОЗДОРОВИТЕЛЬНО-НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС. ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН В ЦЕЛЯХ ИХ ЖЕ ОЗДОРОВЛЕНИЯ».

Симеон рассмеялся.

Когда-то на воротах было написано гораздо честнее: «СЕКРЕТНО».

Рядом с перекрестком на набережной находилась лавочка, на которой он однажды целовал одну девушку и одновременно пытался прочесть лежавший у неё в сумке секретный отчёт.

Лавочки больше не было. На её месте стоял ларёк с надписью «ТРИ ПЕСКАРЯ», хотя торговали там охотничьими трофеями.

Симеон отвернулся.

— Глазам не верю… — раздался голос у него за спиной.

Симеон обернулся.

Старик. Моложавый, но не скрывающий свой почтенный возраст, маленький, подвижный, с пронзительным взглядом и тонкими подвижными руками и ногами:

— Ты никак Очкастый Олаф?

— Ошиблись.

— Да нет, нос тот же.

— Носы иногда повторяются.

— А лицо постарело, утончилось, огрубело.

— Морды тоже иногда повторяются.

Старик подошёл ближе и прищурился:

— Очков только нет.

— Вот потому и ошиблись.

— А я тебя помню.

— Сочувствую.

Симеон подхватил сумку и направился к дороге.

— Агнешка тебя тоже помнит! — крикнул старик вслед.

Симеон остановился на полшага, но не обернулся.

— Передавайте ей привет от человека, с которым вы меня перепутали.

— Сам передашь! Она в Сарае живёт!

Старик засмеялся, потом покатился по своим делам.

Симеон вспомнил его. Это доктор. Только имя его журналист запамятовал.

Он пошёл дальше.

Приезд на остров уже начинал оправдывать дурные ожидания.

Симеон снова заметил хвост. Он от него избавился ещё в столице, но тут его снова начали пасти. Это уже был другой агент.

Симеон решил, что пусть последит. И сделал вид, что ничего не заметил.

* * *

Симеон быстро нашёл информацию о жительнице Кереша, которую недавно привезли на Охотничий остров.

Можно было найти Широкого Бу, расспросить моряков, чиновников, поднять пассажирские списки, да мало ли… Можно было сделать ещё десяток вполне профессиональных вещей, чтобы найти информацию. Но ему, как обычно, везло.

Симеон это называл профессиональным нюхом: интуитивно приходить именно в то место, где что-то полезное всегда находилось будто само собой.

Он просто шёл по улице в сторону городского магистрата, внимательно оглядывая город, стараясь не поддаваться старым воспоминаниям.

Две бабки явились словно из-под земли, и он сразу вспомнил их. Уже столько лет прошло, а они всё такие же. Вообще не изменились. Бессмертные, что ли?

Зита и Паразита набросились на какую-то прохожую и наперебой стали ей рассказывать о Лусии, которая, по их мнению, уже не человек, так как познакомилась с пришельцами, и те её изнасиловали, она ходит на сносях, и скоро разродится монстром, гибридом, которого ей подсадили пришельцы прямо на своей летающей пирамидке.

Симеон был на другой стороне улицы, но слышал всё, что старухи рассказывали, так как те говорили очень громко. Журналист сделал вид, что разглядывает витрину очередного охотничьего магазина. Сам тем временем внимал рассказу сплетниц. Он на всякий случай спрятал лицо, а то вдруг старухи его тоже опознают. Тогда точно не избежать опознания и огласки. Доктор, узнавший его, человек интеллигентный и промолчит, а вот бабки-сплетницы допросят при свидетелях и при скандале.

Бабки продолжали болтать долго, фантазии их летели в такие дали и глубины космоса, что ни пером описать, ни веслом отгрести, ни крестом откреститься. Там было и о путешествии несчастной Лусии Карловны на планету роботов, у которых закончилась смазка, и о небесных пиратах, которые требовали выкуп у пришельцев, которые им обещали землянку взамен своего похищенного товарища.

Симеон едва-едва подавил смех.

— Пупок меня подери, коли я вру! — ругалась Зита.

— Она у брата своего Вована Карловича дома! Сама сходи убедись! — возмущалась Паразита, хотя их собеседница даже не спорила, лишь беспомощно озиралась, изредка порываясь сбежать.

— А вы, мужчина, что уши греете? Тоже не верите? — вдруг закричали старухи, заметившие Симеона.

Он сделал вид, что не слышал, а просто быстро пошёл прочь.

— Эй, я тебя узнала! — кричала толстая Зита.

— Да-да-да! — вопила худая Паразита. — Где-то я его видела!

Старухи что-то кричали ему вслед. Но он не поддавался на их словесные манипуляции.

Благополучно сбежав от вредных сплетниц, Симеон решил узнать у аборигенов, где находится искомый дом.

Перед этим он сделал пару финтов, чтобы избавиться от хвоста. Тот потерялся быстро в лабиринте улочек Сарая.

Ему подсказали маршрут, так как жители Охотничьего хоть и были слегка сумасшедшими, но отнюдь не злыми, а совсем наоборот — порой даже чрезмерно общительными.

Дом Вована Карловича он нашёл быстро.

Симеон поднялся на крыльцо и постучал. За дверью послышались шаги.

Увидев женщину, которая открыла ему дверь, он подумал, что либо интуиция, либо бабки, либо прохожие его просто надули и привели именно в то место, которое он хотел избежать. Это именно то, от чего он убегал чуть ли не двадцать лет.

“Агнешка…” — мысленно застонал он, надеясь, что она его не узнала.

Некоторое время она просто смотрела на него.

Она стала старше, но совершенно не утратила своей прелести и миловидности. В его памяти Агнешка осталась бойкой красоткой девятнадцати лет, для которой он стал первым мужчиной. Теперь перед ним стояла женщина зрелая, но столь же привлекательная. В руке она держала кухонный нож и её тонкие длинные пальцы опасно поигрывали ножом.

Нож, вероятно, предназначался для овощей. Симеон не был уверен, что овощи по-прежнему являлись его главными конкурентами.

— Олаф, — сказала Агнешка, совершенно не изменившись в лице.

Симеон улыбнулся той самой улыбкой, которая открывала женские сердца, мужские кулаки и двери государственных кабинетов.

На Агнешку она не подействовала.

— Добрый день! — сказал он.

— Для кого?

— Пока не установлено.

Она продолжала смотреть без эмоций, лишь с некоторым любопытством:

— Ты изменился.

— Все жалуются.

— Очки куда дел?

— Прозрел.

— Поздновато.

Симеон кашлянул:

— Я ищу Лусию Карловну.

— Ты всегда кого-нибудь ищешь.

— Работа такая.

— А потом исчезаешь…

Улыбка у Симеона осталась, но теперь держалась исключительно из профессиональной солидарности с остальным лицом.

— Я искал Вована Карловича, он её брат.

— И мой муж!

Что-то кольнуло в груди. Столько времени прошло, а что-то осталось.

Агнешка чуть изменилась в лице. Наверное, это обида.

Она не приглашала его войти.

Симеон тоже не просился. Они стояли на пороге, словно продолжали спор, прерванный много лет назад. Только один из них за это время успел забыть половину аргументов, а вторая явно помнила всё.

В глубине дома что-то упало.

— Мам! — раздался молодой голос. — Ты мой нож не видела?

Агнешка посмотрела на нож в своей руке.

— Нет!

— А чем ты тогда дверь открыла?

— Не твоё дело!

Из комнаты появился подросток.

Высокий, худой, взлохмаченный. У него было лицо человека, которому взрослые опять мешают заниматься чем-то крайне важным.

Он увидел Симеона и остановился.

Симеон тоже посмотрел на него.

Лет семнадцать примерно.

— Симеон Борзой, — сказал юноша.

— Ты меня знаешь?

— Ну, репутация ваша бежит так далеко впереди, что даже не знаю, как вы за ней поспеваете! Плюс к тому, я умею читать.

— Очень редкое качество. Особенно среди моих читателей.

Агнешка нежно потрепала сына по голове:

— Это Стасян.

— Очень приятно! — Симеон действительно почувствовал необычную приязнь к юноше.

— Вы написали про министра, который купил подводную лодку для борьбы с засухой, — сказал Стасян.

— Так. И что?

— Вы соврали.

— Как это?

— Министр купил две лодки. Вторую записали как сельскохозяйственный резервуар.

Симеон посмотрел внимательнее:

— Откуда сведения?

— Из отчёта комиссии по комиссиям. Они забыли закрыть приложение.

— Ты сохранил?

— Конечно.

— Молодец.

— Стасян! — резко сказала Агнешка.

— Что?

— Иди в дом.

— Я и так в доме.

— К себе иди!

Стасян не двинулся.

Он разглядывал Симеона с тем же профессиональным недоверием, с каким сам Симеон обычно рассматривал чиновников, лжецов и слишком дружелюбных информаторов.

— Почему мама назвала вас Олафом?

— Перепутала.

— Она людей не путает.

— Значит, решила пошутить.

— Она так не шутит.

— Стасян! — цыкнула на сына Агнешка.

— Я просто спрашиваю.

— Ты не спрашиваешь. Ты лезешь туда, куда тебя не приглашали.

— А он пришёл туда, куда его тоже не приглашали, — Стасян смотрел прямо в глаза Симеону.

Журналист почувствовал себя немного неуютно, так, как обычно люди чувствуют себя под его собственным взглядом.

Симеон с некоторым усилием отвёл глаза и усмехнулся.

Агнешка заметила эту усмешку и посмотрела на него так, что усмехаться ему моментально расхотелось.

— Лусия здесь? — повторил он.

Агнешка помолчала, потом отступила от двери и сухо произнесла:

— Пять минут.

— Мне хватит.

— Тебе всегда кажется, что тебе хватит. Дашь тебе палец, ты руку не только по локоть, а по самые ягодицы и пятки заглотнёшь!

Стасян расхохотался:

— Да, читали, знаем!

— Не по возрасту чтение! — осадила его Агнешка.

Симеон вошёл.

Стасян посторонился, но продолжал следить за ним.

Агнешка указала ему на коридор:

— Последняя дверь.

Симеон пошёл по коридору, пытаясь избавиться от неловкости и чувства вины. Он, конечно, не ожидал эту встречу. Но не думал, что это может пройти так неуютно и странно.

В комнате кто-то тихо напевал.

Он вошёл.

Лусия лежала на кровати, закрыв глаза.

На первый взгляд она выглядела почти нормально. Даже не просто нормально, а отлично. Казалось, что кожа её светилась, так, словно она была ребёнком, а не взрослой женщиной.

Она лежала неподвижно. Шевелились лишь губы.

Она пела не что-то осмысленное, а просто набор звуков.

Когда Симеон вошёл, она не прекратила петь, а наоборот в её песне проскочили несколько строк:

— Ты дерево! Твоё место в саду!

Ты главный трон! Твоё место в аду!

Это было немного жутковато.

— И вам здрасьте! Я журналист Борзой. Лусия Карловна, можно Вам пару вопросов задать?

— Да, ложитесь! — пропела Лусия.

— Зачем? — спросил Стасян. Он всё-таки вошёл следом.

— Чтобы всем было хорошо, — ответила Лусия.

— Кому всем?

Она не ответила.

Агнешка остановилась у двери, не заходя внутрь:

— Лусия, ты можешь поговорить с ним?

Лусия приподняла и медленно повернула голову. Её взгляд остановился на Симеоне.

— Ты вернулся, — сказала она.

Стасян крякнул.

Агнешка вздрогнула.

Симеон почувствовал это, хотя не смотрел на неё. Он спросил Лусию:

— Мы знакомы?

— Не со мной. — Лусия покачала головой.

— Тогда с кем?

Она посмотрела мимо него, будто за спиной Симеона стоял кто-то ещё. Не Стас, не Агнешка, а с другой стороны.

Симеон обернулся, там была пустая стена.

— С теми, кто был раньше, — сказала Лусия.

— Раньше?

— Там.

Симеон придвинул стул и сел рядом.

— Тебя звали иначе! — вдруг сказала Лусия.

Симеон удивлённо взглянул на Агнешку. Та пожала плечами.

Симеон понимал, что женщина не в себе, но это не повод сдаваться. Он достал старый планшет и сказал:

— Я хочу показать вам запись.

— Не надо, — сказала Агнешка.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, что с ней происходит.

— Поэтому и показываю.

— Прекрасная логика. Ты и раньше сначала делал, а потом выяснял, кого этим убил.

Симеон ничего не ответил.

Стасян перевёл взгляд с матери на журналиста, но спросил у Агнешки:

— Он кого-то убил?

— Нет, — ответила она. — Замолчи! Не мешай!

Лусия вдруг засмеялась. Смех был тихим, почти детским.

— Вы все отдельно, — сказала она.

Симеон включил планшет и показал женщине экран.

Лусия перестала смеяться.

Когда на экране появилась тёмная масса, она резко втянула воздух. Её пальцы сжались на одеяле. Костяшки побелели.

— Вы узнаёте это место? — спросил Симеон. — Помните что-то?

Лусия не ответила. Женщина начала раскачиваться. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад.

— Останови, — сказала Агнешка.

Симеон не остановил.

— Погоди, я жду катарсиса! — прошептал он.

На экране из общей массы начала отделяться обнажённая женщина.

Лусия издала короткий звук, будто подавилась.

Её рука метнулась к планшету. Симеон не успел отдёрнуть устройство. Пальцы Лусии ударились об экран, и тот хрустнул. По стеклу побежала трещина. Женщина сжала руками планшет и смяла его словно бумажку.

— Нас нельзя было рвать! — закричала она.

Симеон отскочил в ужасе от подобной силы.

Агнешка бросилась к ней. Лусия оттолкнула её. Не сильно. Во всяком случае, сама она явно не хотела ударить сильно. Но Агнешку отбросило к стене.

Стасян успел подхватить её за плечи прежде, чем та ударилась.

Лусия замерла. Её руки дрожали, перемалывая остатки планшета.

Она вдруг опомнилась и отбросила осколки. Отряхнула руки.

Странно, что она вообще не порезалась.

— Простите, — сказала Лусия. — Я не хотела.

— Ничего, — ответила Агнешка, выпрямляясь. — Ничего.

Но смотрела она теперь на Лусию иначе.

— Что это было? — спросил он. — Что там произошло?

— Мы. — Лусия закрыла глаза.

— Кто — мы?

— Все.

— Люди на записи?

— Все, кто собрался под деревом.

— Как вы соединились?

— Самый главный…

— Кто? Мэр? Полковник? — Симеон вспоминал материалы по острову, кто там мог быть главным

Она не ответила.

— Как это произошло? Он вас как-то обидел? Он что-то плохое сделал?

Лусия открыла глаза и посмотрела в окно. Из окна вдалеке за городом было видно море. За ним, далеко за горизонтом, лежали другие острова.

Она подняла руку и указала туда:

— Там.

— На Сосновом?

При слове «Сосновый» её лицо исказилось.

— Отрезали, — прошептала она.

— Кого?

— Меня.

— От кого?

— От нас.

— Кто отрезал? Мэр? Полковник?

Лусия схватилась за голову.

— Нет! Пусто… Там пусто… Здесь тесно… Я одна, а нас много…

Она начала раскачиваться быстрее.

— Всё! — воскликнула Агнешка. — Пять минут закончились.

— Мне нужно понять…

— А ей нужно не развалиться на части! Из-за тебя она бредит.

— Она уже однажды развалилась, — тихо сказал Стасян.

Все посмотрели на него.

— Что? — спросил Симеон.

Стасян пожал плечами:

— Она сказала: «отрезали». Значит, раньше была частью чего-то. Потом её отделили. Может, не полностью.

— Очень полезное наблюдение, — сказал Симеон.

— Я знаю.

— Всё, выходите! — приказала Агнешка.

— Да, наверное, сейчас нет смысла с ней что-то обсуждать, — сказал Борзой. — У неё либо травматический синдром, либо такая кататония, для которой психиатры ещё не успели придумать умное название.

— Ты снова занялся социальной психологией? Или сразу психиатрией? — сказала Агнешка, выпроваживая Борзого.

— Я и не оставлял науку. Только теперь работаю не со следствиями социальных процессов, а с их причинами. Глубокими и антинаучными.

Стасян спросил Симеона:

— Всё-таки откуда ты знаешь маму? — он как-то хмуро изучал гостя.

Они шли по коридору.

— О! Это было давно! — ответил Симеон.

— Как давно?

— Ну, мы были ещё совсем молодые, чуть старше тебя.

— Всё, Стасян, иди! — сказала Агнешка, выталкивая сына на кухню.

Он скривился и вышел.

Симеон проводил его взглядом.

— Сколько ему лет?

Агнешка медленно повернула голову и сквозь зубы процедила:

— Это не относится к твоему расследованию.

— Я просто спросил.

— Ты никогда просто не спрашиваешь.

— Он умный парень.

— Не твоё дело.

— Я и не говорил, что моё.

Агнешка подошла ближе.

— Вот и не говори.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга.

Потом из соседней комнаты донёсся голос Стасяна:

— Мне скоро семнадцать!

— Я тебя убью! — крикнула Агнешка беззлобно.

— Тогда ему будет труднее провести расследование! — Стасян расхохотался.

— Хватит уши греть!

Симеон кашлянул, скрывая улыбку.

* * *

Они вышли на крыльцо. Агнешка последовала за ним и закрыла дверь.

Какое-то время они стояли друг напротив друга молча.

Что делать теперь с этим?

Симеон хотел у неё многое узнать, но боялся, что это будет такая правда, к которой он будет не готов.

Агнешка тоже будто сдерживалась, чтобы что-то не спросить, не сказать.

— Ей кто-то делал анализы? — спросил Симеон. — Её осматривал врач?

— Помнишь Пупельшнауцера?

— Нормальный врач. Я утром с ним столкнулся.

— Сходи к нему. Иди! Пока! — она отвернулась.

Симеон почти спустился с крыльца, но остановился:

— Агнешка…

— Не надо, — она замерла, так и не открыв дверь в дом.

— Я хотел…

— Ты всегда хотел. Это у тебя получалось лучше всего.

— Я не знал.

— Ты много чего не знал. Тебе это никогда не мешало делать выводы и писать опупительные тексты на совершенно отвлечённую тему.

Симеон опустил взгляд.

— Я вернусь, — сказал он.

— Эту фразу я уже слышала.

— Теперь по делу.

— В прошлый раз ты тоже так говорил, — Агнешка вошла в дом и закрыла дверь.

Симеон постоял перед крыльцом, затем направился через дворик на улицу.

На улице его ждал Стасян. Видимо, вышел через чёрный ход. Он сидел на заборе и болтал ногами.

— Почему мама назвала вас Олафом?

— Мама тоже может ошибаться.

— Она не ошиблась, — сказал Стасян, достал из кармана очки и протёр стёкла краем куртки. Точно таким движением, каким когда-то протирал их Симеон.

— Это твои очки?

— Нет. Твои! Проверяю, станешь ли ты врать.

— И как результат?

— Пока наблюдаю.

— Очень научный подход, — сказал Борзой.

— Я хочу пойти с тобой к Пупельшнауцеру.

— А зачем?

— Я тоже хочу разобраться.

— Тебе это зачем?

— Любопытство и отвага! — Стасян процитировал один из знаменитых заголовков Борзого. — Так ты Олаф? Твои очки?

Стасян надел их. Стёкла оказались слишком сильно увеличивающими, и он тут же поморщился.

— Ничего не видно.

— Они для слабовидящего, а ты зоркий и внимательный с отличным зрением, — сказал Симеон. — В этом и состояла главная научная тайна этих окуляров.

— Они твои?

— Нет.

— Олаф! — позвал Стасян.

Симеон поморщился.

— Ходят слухи, что мама в юности была влюблена в этого Олафа.

— Не слушай Зиту с Паразитой. Это просто токсичные бабки без царя в голове и без счастья в жизни.

Стасян спрыгнул с забора, оставил очки на столбе и пошёл к дому, бросив напоследок:

— Дырявый Сом. Сходи к нему. Он всё знает.

Симеон взял очки.

На одной дужке ещё сохранилась царапина, которую он сделал ножом много лет назад, ожидая Агнешку возле лабораторного корпуса. Ошибиться было невозможно.

Он давно вылечил зрение, и сейчас не нуждался в очках. Но память всколыхнулась

Он спрятал очки в карман и пошёл прочь.

6

Оно остановилось в десяти метрах от Стасяна. Юноша замер, глядя на невиданное чудище. Таких тварей он ещё не видел. Возможно, они и водились на Охотничьем острове, но к городу подходили крайне редко. Интересно, что бы сказал Охотник Ё?

Вид существа не внушал доверия. Членистолапое, членистоглазое, членистобрюхое, членисторотое и членистоусое – одним словом, членистотелое чудище. Оно замерло перед Стасяном так же, как и он сам.

Было непонятно, собирается ли оно атаковать или просто замерло от удивления. Чудовищная морда оставалась непроницаемой, шевелились лишь усы.

Вдруг оно лапами загребло ближайшее деревце, с потрясающей лёгкостью вырвав его с корнями.

У Стасяна в пятки ушла не только душа – всё живое в нём словно покинуло тело. Чудище старательно ободрало ветки деревца, а ствол швырнуло в сторону: он отлетел метров на десять. Последние остатки души юноши уходили куда-то под землю. А чудовище невозмутимо загоняло ветки себе в рот, тупо тараща глаза в одну точку.

– Жвачное членистоногое?.. – пронеслась странная мысль.

И тут Стасян понял: чудище совершенно безобидно. Оно травоядное. На всякий случай он не стал делать резких движений. Сплюнув, юноша вернул душу из пяток обратно в живот и осторожно пошёл через перелесок дальше.

Скорее всего это был порошендель, крупный, неприглядный, но действительно безобидный сухопутный моллюск, мимикрирующий под членистоногое.

Весь день Стасян шатался по лесу, собирая грибы и ягоды, и набил ими целый рюкзак. Вечерело. Стасян хотел успеть домой до полуночи, но сначала планировал заглянуть к Дырявому Сому.

Флора и фауна архипелага были не менее примечательны, чем его история. С допотопных времён здесь сохранились странные животные: хрысы, вылки, зайчы, бейки, горобцы, вроны, голуби… Мелкие морские и наземные виды почти не изменились. Дельфины, тюлени, рыбы, членистоногие – всё это были реликты прежних эпох.

Но были и новые виды. Мутации ускорились, и новые существа появлялись внезапно, будто где-то в лесах или под горами в подземельях сидел сумасшедший учёный-генетик и занимался совершенно безумными опытами по ускоренному зоогенезу.

Например, каранырок – таинственный зверь, которого никто не видел, если он сам не хотел, а если и видел – то быстро забывал о встрече. Потому иногда островитяне говаривали о людях, у которых были проблемы с памятью: “Каранырка повстречал”.

Или гадопуклюк – амфибия размером с крокодила, злобная и трусоватая, со слюной, содержащей яды и кислоты. Дырявый Сом как-то получил от неё шрам в форме сквозной дыры на руке.

Свинозебры, куры, овцебыки, тюлепущики использовались людьми в хозяйстве. Их мясо, кожа, шерсть, перья, когти, рога – всё шло в дело. Порой эти животные удивляли и умом, и забавным поведением.

Но встреченное Стасяном чудище было новым, неизвестным.

Тем не менее всё прошло благополучно. День и без того оказался насыщен тайнами. Сон с подушками, услышанный в лесу разговор, неизвестное чудище, странное состояние Лусии и внезапно объявившийся Симеон Борзой — человек, которого мать назвала Олафом, — всё это начинало соединяться в какую-то совершенно ненормальную систему.

Разумеется, связь между Борзым и чудищем пока существовала только в голове Стасяна. Но сегодня в его голове существовало столько всего, что одной сомнительной связью больше, одной меньше — большой разницы уже не было.

Только Дырявый Сом мог помочь разобраться хотя бы в части происходящего.

* * *

Дырявый Сом, как обычно, был занят лабораторными опытами. Иногда он работал за компьютерами, но Стасян чаще заставал его в окружении пробирок, штативов, реторт, микроскопов, наноскопов и прочего лабораторного оборудования. Он всегда работал допоздна.

Сом закончил свой опыт, объяснив, что пытается скрестить простейшее животное и растение.

– Чушь, конечно! – махнул он рукой. – Пока ничего интересного не получается! Что у тебя? Ты какой-то взбудораженный! Ого! Шишка – будь здоров! Хорошо приложился!

— Тут не только шишка! К нам Борзой приходил.

Рука Сома, державшая пробирку, на мгновение замерла.

— Какой ещё Борзой? Журналист? Столичная знаменитость?

— Мама назвала его Олафом.

Пробирка тихо звякнула о штатив.

— Назвала?

— Олафом. А он стал отпираться. Потом показывал Лусии какую-то запись. Там было жутко темно, но я кое-что разглядел. Она вылезала из кустов, где была куча людей и животных. Или не вылезала… В общем, боюсь предположить по цензурным соображениям, что там вообще происходило, но она потом была голая.

— Так, — произнёс Сом уже совсем другим голосом. — Давай по порядку.

— По порядку не получится. Там всё случилось одновременно.

— Тогда начинай с самого невероятного.

— Я встретил в лесу чудовище.

— Разумеется, — вздохнул Сом. — С чего же ещё начинать нормальный рассказ? Как оно выглядело?

Стасян описал.

– Ага! – обрадовался старик. – Так это либо новый вид гигантского медведила, либо тебе жутко повезло, и ты встретил каранырка. Знаешь, что ждёт того, кто его встретит? Ему откроется такая истина или тайна, которую ещё никому не удавалось открыть!.. Правда, есть шанс её тут же забыть!Да, вот так!.. Суеверие, но хоть не про деньги – уже хорошо!.. Ну, приметы приметами, но дело не в этом! Кого же ты встретил? Описание несколько отличается от тех, что я слышал. Но с медведилом ещё хуже – не похоже!.. Мутации! Мутации! Мутации!..

— И Лусия тоже мутировала? — спросил Стасян.

— Не спеши всё называть мутацией! — Сом поднял палец. — Мутация — изменение организма. А если твоя Лусия как-то соединялась с другими людьми и животными, то вопрос не только в том, как она изменилась. Я бы мог сказать точнее, если бы увидел запись.

— Она планшет в комок смяла. И маму отбросила к стене.

— А сама?

— Даже не порезалась.

— Регенерация, изменение плотности тканей, временная перестройка мышц… Или что-то, чего я пока не понимаю. Последнее, к сожалению, наиболее вероятно.

— Оно деревце с корнями вырвало, — сказал Стасян. — Примерно так же легко, как Лусия смяла планшет.

— И ты решил, что они родственники?

— Я решил, что сегодня все вокруг внезапно стали очень сильными. Кроме меня.

— Не беспокойся. Глупость тоже иногда придаёт человеку чудовищную силу.

— Тогда я почти непобедим.

Сом усмехнулся, но быстро посерьёзнел:

— Сила может быть лишь временным явлением. Она может появляться только во время перестройки. Когда организм перестаёт соблюдать собственные ограничения.

— А потом?

— А потом либо возвращается в прежнее состояние, либо перестаёт быть прежним организмом.

Стасян нахмурился:

— Но почему всё вокруг меняется так быстро? Лусия, это чудище пендель… как его там, мухеры и прочие…

— Это правильный вопрос, — сказал Сом. — Взгляни вокруг. Что ты видишь?

Стасян огляделся: деревья, птицы, небо, звёзды, луна, летучие мыши, насекомые, трава – всё перемешалось в тенях…

– Красиво! Особенно в лунном свете!..

– Не то! – Дырявый Сом махнул дырявой рукой. Сквозь эту дырочку Стасян уловил мелькнувший луч лунного света.

– Мутация? Изменения какие-то? А! Лепс его знает!

– Да, – улыбнулся Дырявый Сом. – Ты вспомнил. Это процесс таких изменений в организме, которые приводят иногда к полной перестройке всей его организации, всей его структуры…

– Это как дырка в твоей руке?!

– Хм! – Сом нахмурил брови. В лунном свете глаза стали чёрными впадинами. Сом вздохнул и стал объяснять: – Всё несколько сложнее, хотя и такие мутации серьёзны. Человек мутирует гораздо быстрее животных и растений, подчас мы мутируем от одних только мыслей и эмоций! Но дело не в этом!.. Хотя, думаю, дырка создала у меня в голове сильные мутации! Хе-хе!

– Что, в голове они сильнее, чем в руке, например? – спросил Стасян, сияя своей нарочитой улыбчивой глупостью.

– Да-а-а! Это психология. Но я не об этом! Вот взгляни на этих мухеров! Хотя их сейчас плохо видно, но слышно изрядно! Ты обратил внимание, что они стали крупнее почти втрое за несколько лет?

– Да, – Стасян прислушался к басам этих странноватых насекомых размером чуть ли не с локоть, и, хоть они были совершенно безобидны, ему стало несколько жутко. – Они что, растут так быстро?

– Нет, это мутации. Мухер живёт-то всего пару недель, плюс, как личинка, ещё полгода.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что и мухеры, и медведилы, и ещё целая куча всяких новых уродов – результат очень сильно ускорившейся эволюции! Совсем недавно новых видов не образовывалось! Представляешь? Все животные были известны… Все виды животных были достаточно устойчивы, серьёзным изменениям не подвергались. А теперь!.. Живородящих птиц никогда раньше не было, да и прочие тоже – хищники стали вегетарианцами, травоядные – всеядными! Мутации идут лавиной! За пятьдесят лет такие изменения в животном мире произошли, что мы, люди, остались словно на обочине… Мы – одни из последних реликтов… Все животные меняются!.. Вот и лепсы, к примеру, появились лет семьдесят назад, а уже теперь совсем не похожи на тех, что жили полвека назад. К примеру, работа селекционеров стала такой простой: просто скрести между собой парочку уродов, даже из разных видов, дай нового корма – и через месяц у тебя новый сорт и даже новый вид… Если даже крупные животные меняются быстро, то о мелких животных я вообще молчу!.. Наука в последнее время просто не поспевает уследить за всеми этими изменениями…

Стасяну стало тревожно. Он, видимо, потому и прикидывался дурачком, что всё это понимал и предчувствовал во всём этом какую-то тёмную, жуткую сторону. Словно должно было произойти вскоре нечто ужасное или, по крайней мере, странное и необъяснимое на грани ужаса. По большей части это ему внушил Дырявый Сом, который прямо не высказывался, зато на мысли наводил соответствующие. Хотя, если наблюдать за окружающим, обдумывая то, что видишь, рано или поздно и сам приходишь к выводу: не время прозябать в спокойствии…

«Не слушаешь родную маму! Общаешься с этим Дырявым Сомом! Тоже мне, нашёл приятеля!» – говорила ему его мать Агнешка, полагая, что общение с городским сумасшедшим не доведёт сына до добра. И подтверждала свои слова не очень крепкими подзатыльниками.

Припоминая по большей части негативное отношение горожан к Дырявому Сому, Стасян не всегда мог понять, почему так происходит. Может, причиной была необычная дырочка в ладони, которую Сом получил от гадопуклюка, плюнувшего в него кислотой. Возможно, причина была в том, что Дырявый Сом был столь же саркастичен и симпатичен, как и его далёкий предок — Сократ. Байку об этом рассказал однажды горожанам отец Сома. А Сократ был таки до жути красив – для обезьяны! И также противен! – кричали завистники.

Но Дырявый Сом совсем не был похож на своих легендарных предков – Сократа и Ветхого Сыча.

Вот и теперь, глядя сквозь отверстие в ладони Дырявого Сома на едва освещённую зелень травы и деревьев, Стасян думал, что его учитель в очередной раз открывает ему новую сторону реальности, а он не готов.

– И всё же, Сом, к чему ты ведёшь?

– К чему?.. Ты чувствуешь это лучше меня. У тебя прекрасная интуиция. Ну так скажи сам!

– Я как раз хотел тебе об этом рассказать. Что-то будет!..

– Да. Тебе не хватает слов, но ты – человек не слов, а интонации. Действительно, что-то будет, что-то таинственное! Что-то необычное!.. Когда кругом такая быстрая, жуткая идиоадаптация у всего живого – всё так меняется, то тут явно не за горами некий эволюционный катаклизм – наподобие того, когда рыбы вышли на сушу или когда появились звери… Грядёт гиперароморфоз или гипердегенерация…

– Ох, я сейчас лопну от твоих супер-гипер-экологических терминов! Объясни, ради Бога!

– Ароморфоз – это революция в природе, наподобие выхода рыб на сушу и появления зверей. Дегенерация – это, например, уменьшение динозавров до размеров ящериц и их превращение в птиц. А представь себе, как это будет, если добавить «гипер»!..

— Сом, не пугай меня так! Это что, мы тоже как динозавры… того… вымрем?.. Не хочу! – Стасян захныкал по-детски, представляя себе жуткие картины будущего и в душе слегка потешаясь над стариком.

— Что за инфантилизм! Ты уже не дитя, чтобы хныкать и капризничать!.. А! Ещё, парниша, хватит прикалываться! Понимаю, это твоя психологическая защита, но не проще ли осмыслить то, чего ты боишься и от чего защищаешься?.. Или над чем потешаешься!

— А если человек всё время врёт, что он не тот, кем его называют, это тоже психологическая защита?

— Смотря кто врёт.

— Симеон Борзой.

— Тогда это профессиональная деятельность.

— Он Олаф?

Сом молча смотрел в окно.

— Мама злится, Борзой врёт, а ты сейчас делаешь вид, что впервые слышишь это имя.

— Значит, у тебя уже есть три ответа.

— Мне нужен правильный.

— Правильные ответы иногда опаснее неправильных. А самое главное: надо поменьше слушать наших сплетниц. Все слухи о твоей маме — полная чушь!

Стасян пожал плечами, подумав, что может зря он вообще эту тему трогает.

— Ну, да, я же не историк, ну его к пупкам, это прошлое!

— Ну, во всём есть своя хорошая сторона! Мутации бывают полезны! Возможно, это будет иметь положительное значение. К примеру, то, что когда-то динозавры вымерли, для нас, для людей, хорошо. И ведь не обязательно этот генетический катаклизм коснётся людей… Поглядим, что будет! Авось пронесёт беду мимо!.. А может, и вовсе беды не будет, а совсем наоборот!.. Что ни происходит, происходит к лучшему!.. Природа мудра.

– Ты не забывай объяснять все термины, что употребляешь! У меня, конечно, есть словарный запас, но…

– Конечно.

– Да, хорошо. Так я вот что хотел тебе сказать… Сон… Сны… Во сне у меня такое странное происходит… И эмоции, и такое необычайное миропонимание… Почему-то мне рисуются странные образы…

– Какие?

– Подушки какие-то… Куча подушек… Это мне снится часто и почему-то часто всплывает в памяти, в сознании…

– Подушки? При чём тут подушки?!

– Они как-то связаны с тем, что будет… Они летят сквозь звёзды, они растворяются в воздухе, пёрышки летят по всему миру… Они пёстрые, дурацкие какие-то… Везде эти подушки!.. Это какой-то символ.

– Ага! Архетип! – усмехнулся Дырявый Сом. – Дре-евний символ! Подушки?.. При чём тут подушки?! Каким боком их привязать сюда?! Ну, давай так! Подушки… Подушки – это символ сна и покоя. Голова, покоящаяся на мягкой имитации земли. Тут и гроб можно присовокупить!.. Покой, он разный бывает! Но покой, он и есть покой! Это с одной стороны! – голос Сома становился всё более загадочным и чревовещательным, правда, где-то тлела искорка дурной иронии. – С другой стороны – тут кровать прилагается, и подушка как часть кровати! А уж кровать – это ещё и половая жизнь! Надеюсь, ты ещё не знаешь на практике, что это такое? Ладно, не тушуйся так!.. Да. А уж с третьей стороны… Проанализируем! Там были целостные символы, а тут надо изнутри!.. Птица, вывернутая наизнанку, перьями внутрь! Вывороченное знание – подсознание! Полёт птицы внутрь себя самой. Ты посмотри-ка! Глубокоёмкий символ! И жизнь, и смерть, и секс, и сон! Эт-то что-то!.. Нет, Стасян, ты не подумай, что я над тобой потешаюсь! Иногда на меня находит что-то гениальное!

– Что ты, учитель! Полёт внутрь себя?! Это круто! Это такая глубокоёмкая хрень! Мои сны это ведь как твой шаманский транс? Я уже стал шаманом?

Сом рассмеялся и сказал сквозь смех:

– Ну, почти! Если серьёзно, то сон это тоже как транс, только непроизвольный. Не удивлюсь, если твой сон о подушках в каком-то смысле пророческий.

– Да, я понимаю, что птица наизнанку и полёт внутрь – это язык шамана. Но ты ведь не только шаман! А! Ещё я тебе ещё не сказал главного. Так и не пойму, реально это было, случилось до удара и потери сознания или это сон или шаманский транс после того, как я звезданулся…

Юноша рассказал о странном подслушанном в лесу разговоре.

Сом выслушал. Молчал. Кривился. Думал.

– Я даже не знаю, как на это можно отреагировать, – наконец сказал он.

– Вот-вот! – вздохнул Стасян. – Я тоже!

– Вспомни точно, что они говорили насчёт нашей цивилизации? Ты нагородил чего-то непонятного!..

– Ну… Точно я не вспомню! Там такие термины были!.. Я могу не дословно пересказать…

– Постарайся.

– «Цивилизация… на грани каких-то изменений глобальных… Генетических… морфо… каких-то… Контакт нежелателен…» Они боялись, что сами от нас чего-то подцепят, что ли?.. «Невозможно предсказать, какие изменения…» и так далее… И группа этого… как-то они его назвали… изменилась… непонятно как… Чтобы спасти своих, им понадобится большая спецоперация. Но они боятся контакта! Или мы должны его бояться… Да уж! Страху я такого натерпелся! Нет, страх был настоящий! Не во сне! Хотя очень похож на кошмары!

– Да-да-да! Так ты говоришь, сознание терял?

– Доктор Пупельшнауцер мне уже помог, когда я ходил звать его к тётке! Всё в порядке.

– Он наверняка тебе сказал полежать… Ой, Стасян!.. – Сом вздохнул, качая головой. – Слушай, а твои родители тебя не хватятся? Поздно уже!

– Учитель! Ты меня не хочешь выслушать?!

– Что ты! Брось! Ляг на диван. Быстро! И компресс! Старый я дурень, сразу не подумал!

Стасян подчинился. Шаман стал проделывать над юношей какие-то лечебные процедуры.

– Итак, пришельцы… – говорил он, скривив губы. – Однако! Над этим надо подумать!

– Может, сходить туда? – робко предложил Стасян.

– Да, это обязательно. Мало ли! Если это не бред твоего воображения, то там можно такие артефакты найти! Словом, над этим надо поработать, – он закончил свои процедуры и возгласил: – Так. Теперь молча полежишь хотя бы полчаса.

Стасян прилёг.

— А как же?..

— Ерунда!.. Забудь! Потом ещё обсудим! — Сом вышел в соседнюю комнату.

Сквозь проём двери Стасян заметил, как старый шаман сел по-турецки на ковёр, стал вращать головой, покачиваться.

— О! Пошёл в транс! — прошептал Стасян, неотрывно глядя на старика.

Через какое-то время старик замер и сидел так какое-то время. Наверное, минут двадцать.

Стасян непрестанно зевал, словно и сам готов был войти в транс или уснуть, но никак не входил…

— Давай иди домой, уже поздно, — внезапно сказал шаман.

Стасян не хотел идти, но уже действительно стемнело. Да и голова всё ещё немного кружилась.

Он нехотя поднялся с дивана.

— А ты подумай! — сказал Стасян. — Насчёт пришельцев. И Борзого.

— Я только этим всю жизнь и занимаюсь: думаю о пришельцах и всяких борзых, — проворчал Сом. — Всё, марш домой!