Kitobni o'qish: «Золотой ангел»
© Мазурин О., 2014
© ООО «Издательство Алгоритм», 2014
* * *
О, кто, скажи ты мне, кто ты,
Виновница моей мучительной мечты?
Скажи мне, кто же ты? —
Мой ангел ли хранитель
Иль злобный гений-разрушитель
Всех радостей моих? – Не знаю, но я твой!..
Д.В. Давыдов
Глава 1. Кавалергард и красавица
Март 1809 года, Санкт-Петербург
Поручик Лейб-гвардии Кавалергардского полка Дмитрий Алабин собирался на бал. Задержавшись на мгновение у огромного зеркала, что висело в гостиной, он придирчивым взглядом окинул свою ладную фигуру в парадном облачении… Что же, право он неплохо выглядит! Белоснежный двубортный мундир с высоким воротником и короткими кавалерийскими фалдами, белые замшевые лосины в обтяжку и сияющие черным блеском ботфорты. На голове, вместо привычной в парадном строю каски с пышным плюмажем, красовалась черная шляпа с ярко-белым султаном. Офицер поправил наградную золотую шпагу, мундир, затем ордена – Владимира и Анны четвертой степени, Святого Георгия третьей степени и прусский орден «За заслуги».
Спору нет, гвардейская форма на Алабине смотрится великолепно. Да и внешностью поручика Бог не обидел: у Дмитрия правильные черты лица, серо-зеленные газа, волнистые черные волосы, модные бакенбарды, залихватские усы, высокий рост и благородная осанка.
Красавец, что и говорить!
Алабину было уже двадцать восемь лет, и он имел солидный боевой опыт: участвовал в морском десанте на Неаполь и прошел с ним сухим путем до Рима, участвовал в капитуляции Вечного Города англичанам – в то время еще союзникам России; сражался на полях Европы с французскими кирасирами и уланами в войнах Третьей и Четвертой коалиции. Даже отличился в героической для гвардейцев-кавалергардов битве при Аустерлице. Потом участвовал в кровавых и ожесточенных боях при Фридлянде и Прейсиш-Эйлау…
Жаль, что не дожил до этого времени Митин отец, орденоносец-суворовец, а то бы порадовался за сына, который в баталиях против Наполеона продолжил славные боевые традиции потомственных гвардейцев Алабиных.
Благодаря стараниям Алабина-старшего Митя с детства был записан сержантом в гвардию. В одиннадцать лет мальчик поступил в Морской кадетский корпус и закончил его уже в шестнадцать в звании гардемарина. На действительную службу Митя поступил мичманом на Черноморский корабельный флот, и принял участие в экспедициях Черноморского флота в Средиземном море под командованием знаменитого адмирала Федора Ушакова. В 1801 году Дмитрий перевелся поближе к дому на Балтийский гребной флот. А через год Алабин был зачислен с чином подпоручика в Лейб-гвардии Кавалергардский полк.
…Дмитрий натянул на руки белые изящные перчатки, покрутился возле зеркала. Еще раз поправил мундир – и остался доволен своим внешним видом. Взял флакон французских духов, открыл и умерено надушился. Изысканный приятный запах распространился всей по комнате. Офицер обернулся к провожавшей его на бал матери…
– Ну, матушка, как я выгляжу?.. – искренне полюбопытствовал Дмитрий.
– Герой, красавец! – всплеснула руками Зинаида Ивановна Алабина. – Нынче на балу все барышни твои. Никто из них не устоит пред таким блестящим гвардейцем.
– Возможно, и не устоят, но мне надобна исключительно лишь одна девица – единственная и неповторимая, и живущая не в нашей чопорной столице.
– Уже почти тридцать годков тебе, сыночек, а не женат ты, не женат, а пора бы… Внуков уж больно хочется нянчить. Когда же судьба укажет тебе на какую-нибудь достойную и скромную девушку? Доживу ли я до этого счастливого часа?
– Успею, матушка…
– Успею, – укоризненно покачала головой Зинаида Павловна. – Знаю по ком у тебя печаль задушевная. Все по Катьке Разумовской сходишь с ума. Пора бы тебе забыть ее: она дама замужняя. Не сохни по ней понапрасну, сынок. От сих страданий исключительно лишь хворь да хандра приключаются.
– Ах, полно вам, маман, к чему сии словеса…
Алабин загрустил. Матушка не права: как ему Катю забыть? Одну из самых красивых барышень Петербурга! Да что Петербурга, даже за границей нет второй такой красавицы как Екатерина Павловна Разумовская! Несравненная красота княжны, а ныне графини, затмит тысячу самых ярких свечей. Ее сияющая и милая улыбка проникает в самое сердце. А глаза у нее, как бездонный и притягательный океан – так и хочется в них утонуть! К тому же Разумовская мила, грациозна и обаятельна! А какой у Кати характер! Пылкий, небесный! Но в то же время твердый и решительный! К этой девушке тянет словно магнитом. Ее аура – будто волшебный круг. Переступаешь его – и ты в плену ее чар! Безнадежно и навсегда! И никак не вырваться из этого сладкой неволи. Дмитрий Михайлович давно любит Екатерину. И лишь о ней он только и воздыхает. Остальные столичные барышни не в счет – пусть они даже самые распрекрасные и замечательные. Но к несчастью для Алабина его ненаглядная Катя, увы, замужем. За сановитым и богатым англичанином – графом Джорджем Стоуном. И это Алабина жутко тяготило и расстраивало.
Собираясь на торжественную ассамблею, кавалергард ужасно волновался – и все из-за своей ненаглядной Екатерины! Ведь сегодня он наконец-то ее увидит! Спустя три долгих года разлуки.
В юности между Екатериной и Дмитрием была сильная романтическая любовь. Дмитрий был вхож в особняк князей Разумовских, а его мать и княгиня считались самыми задушевными подругами. Поэтому Дима и Катя часто виделись в доме Разумовских. И даже… целовались. Тайно, украдкой, в заросшей диким виноградом беседке в тени летнего сумрака. Какими сладкими, аж до дрожи в теле, были эти поцелуи. Горячие, страстные, безумные. Кате в ту пору было четырнадцать лет, а Диме шестнадцать. Они оба мечтали о свадьбе. Алабин даже подарил возлюбленной золотые украшения, купленные после вояжа в Москву – кулон в виде фигурки кудрявого ангелочка с крылышками, молитвенно сложившего руки на груди и изящную длинную цепочку. «Золотого ангела» и цепочку Митя предварительно осветил в храме в честь Покрова Пресвятой Богородицы в Высоко-Петровском монастыре. Это оберег отныне должен был хранить любимую и предупреждать о грозящей опасности. А Катя в свою очередь подарила любимому золотой медальон со своим портретом: пусть суженый всегда помнит о ней. Казалось счастье так близко, и скоро влюбленные заключат помолвку, а затем через год и обручаться. Но в их радужные и полные здорового оптимизма планы вмешался Его величество случай.
В тысяча восемьсот первом году одиннадцатого марта в России произошел государственный переворот. Заговорщики – двенадцать гвардейских офицеров – ночью ворвались в спальню императора Павла Первого, жестоко его избили, оглоушили тяжелой золотой табакеркой и задушили шарфом. Вдохновителями преступного союза были Никита Панин и Петр Пален, а группу непосредственных исполнителей возглавляли Леонтий Беннигсен и Николай Зубов со своими братьями.
В гнусном комплоте участвовала и сестра Зубовых – красавица и авантюристка Жеребцова Ольга Александровна. Она была любовницей английского посла в России лорда Винтворта. Именно посланник и его сюзерен – король Георг III являлись главными заказчиками убийства российского императора, и они платили деньги. И весьма огромные до того времени – два миллиона рублей! Причем эта сумма должна была пройти через руки мадам Жеребцовой и распределена между всеми заговорщиками, в особенности между теми, кто непосредственно будет принимать участие в физическом устранении российского монарха.
Лорд Винтворт через свою посредницу-любовницу договорился с ее братьями и другими мятежниками о плане действий и сроке покушения на Павла I – благо это было не трудно. Дело в том, что в доме Жеребцовой постоянно происходили торжественные вечера и балы, на которые под вполне благовидным предлогом являлись все участники тайного общества. Там, в потаенной комнате, за чашкой кофе или чая, за сигарами и курительными трубками, фигуранты заказного убийства и обсуждали все свои дальнейшие шаги.
За несколько дней до рокового одиннадцатого марта Жеребцова сочла весьма благоразумным и безопасным для себя уехать за границу в Берлин. Заговорщица с нетерпением ожидала исхода событий. А княгиня Разумовская, будучи близкой подругой Жеребцовой, за компанию отправилась вслед за ней, взяв с собой в путешествие по Германии свою восемнадцатилетнюю дочь Катю.
После смерти Павла уже перебравшаяся в Лондон мадам Жеребцова получила от английского правительства оговоренную для заговорщиков сумму. Но авантюристка не торопилась делиться этой суммой с мятежниками. Она, соблазнённая внушительным количеством денег, попросту оставила их при себе. Жеребцова была уверена, что никто из убийц российского императора не отважится требовать у нее заслуженного вознаграждения.
И вот время потихонечку шло, а требователи законных денег из России все никак не объявлялись. Да и Жеребцова явно и не торопилась возвращаться Россию, боясь и вполне благоразумно разбирательств по поводу заговорщицких денег. Естественно не ехала в Петербург и княгиня Разумовская со своей дочерью.
Но вот как-то на одном из светских приемов Катю увидел родственник Винтворта – граф Рокингемский, Джордж Стоун и влюбился в русскую красавицу как безумный. Он стал преследовать ее по всей Европе. Граф исправно ухаживал за девушкой четыре года, одаривал ее дорогими подарками, пел серенады, посвящал оды. Но Екатерина не сдавалась и вскоре вернулась в Россию вместе с матушкой. Возобновились пылкие встречи Кати и Дмитрия. Но ненадолго.
В 1806 году вспыхнула война с французами, и корнет Алабин в составе своего полка отправился в заграничный поход против войск Наполеона Бонапарта. Состоялась и последние свидание Кати и Дмитрия. С взаимными клятвами, слезами и обещаниями. Сердца влюбленных разрывались от горя.
Едва Алабин отбыл вместе с своим полком в герцогство Варшавское, в город Вильна, как в Петербург в роли помощника английского посла приехал граф Стоун. Но эта должность была официальным прикрытием тайной миссии графа. На самом деле Стоун прибыл в Россию как доверенное лицо короля Георга Третьего и в качестве военно-дипломатического агента, для того чтобы добыть как можно больше секретных документов и ценных сведений о боеспособности, местах дисклокации и общем количестве российской армии.
И как только граф Рокингемский оказался в столице России, то с новой силой возобновились его настойчивые ухаживания за княжной Разумовской. Полились потоком в ее адрес восторженные речи и пылкие признания в любви, засияли золотом и бриллиантами щедрые подношения, заблагоухали цветами, помадами и духами и другие роскошные подарки и стали чуть ли не каждый день дружной птичьей стаей отправляться в гостиную Екатерины Павловны радовать глаз хозяйки. И граф, в конце концов, добился княжны! В этом ему неоценимую помощь оказала княгиня Разумовская: она настояла на том, чтобы дочь вышла замуж за английского аристократа. А любимой маменьке Катя перечить не стала.
А Алабин в это время, ничего не зная о замужестве Екатерины Павловны, храбро сражался на полях Европы против Наполеона, получая за это заслуженные награды. Дмитрий был дважды легко ранен: в руку и ногу. И один раз легко контужен. Через некоторое время после заключения Тильзитского мира полк вернулся в Петербург. Как на крыльях летел Дмитрий в Россию, чтобы лицезреть свою избранницу, и… тут такой удар для Алабина! Милая ему сердцу Катя вышла замуж за какого-то английского графа и в связи с началом войны между Россией и Англией поспешно уехала в Европу. Алабин чуть не тронулся в уме от такого известия. И чуть не умер от такой душевной боли. Дмитрий переживал потерю любимой ужасно и пообещал друзьям не жениться больше никогда.
Кого только Зинаида Ивановна не сватала сыну потом. И дочку графини Яковлевой, и дочку княгини Шляховой, и даже племянницу голландского посла Де Брока. И все напрасно. Уперся Дмитрий и все тут: не нужны ему эти барышни, и вообще никто из женского столичного общества не нужен, да и чужеземных красавиц не надобно, он только к Екатерине Павловне питает самые нежные чувства. И этой безответной и мучительной любви ему хватит на всю оставшуюся жизнь.
Екатерина три года не была в России, и вот она приехала. Но, к сожалению не одна, а с мужем. Алабин все это время писал ей длинные и полные страсти письма. Но она, то отвечала на них, то на некоторое время полностью игнорировала. А это молчание так убивало поручика! Правда Катя никогда не забывала поздравить Дмитрия с самыми важными для любого человека праздниками: Рождеством, Новым годом, днем его Ангела и т. д.
Как долго Алабин не видел Екатерину! Интересно, какая она стала? Похорошела, подурнела? И как пройдет их встреча? Будет ли Катя рада ему, станет ли с ним разговаривать или сделает вид, что они почти незнакомы. А может, заметив поручика, она быстро раствориться в толпе и будет целый вечер избегать его? Кто знает? На эти все вопросы и должен был ответить предстоящий бал и виновница грез гвардейца – Екатерина Разумовская-Стоун. Если конечно она там будет присутствовать. По слухам, должна.
…Алабин снова повернулся к матери.
– Ну-с матушка, я отправляюсь на бал. Что передать твоей наипрекраснейшей подруге – княгине?
– Какая она мне ныне подруга, эта хитрая лиса? После того как она так некрасиво и непорядочно поступила с тобой, и тем самым со мной, выдав чуть ли не насильно свою Катьку за британца, она престала быть оной. Не желаю к ней ездить и видеться с ней не желаю, и у себя дома не потерплю ее присутствие. Вон ее пригласительные карточки лежат на столике, каждый месяц присылает – а что толку?! Не поеду к ней, не поеду. А помню, как она мило улыбалась и говорила мне: «Ваш Митя, такой статный и красивый офицер! Такой он замечательный! Прекрасную партию составит ему моя красавица Катюша». А затем свою Катюшу пристроила к чужеземному графу. Сильно я обиделась на нее тогда. До сих пор пребываю в этом дурном состоянии, когда речь заходит о ней и ее продажной Катьке. Никогда ей этого не прощу. Никогда.
– Да, полноте, матушка. Обижаться на людей – себе дороже. Обида со злостью копиться внутри нас и оттого разъедает вовсе не чужой организм, а наш. Приходит к нам хандра и болезни и все от обиды на других людей. Бог с ней, с княгиней. Небеса в итоге рассудят, кто был прав в той ситуации. Хотя, по правде говоря, я тоже до сих пор не могу смириться с обидой, учиненною мне Катей: ведь она право могла ответить «нет» этой британской выскочке – графу Стоуну, пусть даже ее маман и принуждала к сему. На то была ее собственная воля, и ничья более.
– Они обе хороши. И княжна и княгиня. Яблоко от яблони недалеко падают. Лицемерие у них всегда в крови.
– И все же я передам от вас, матушка, добрые пожелания княгине, а то как-то несообразно и неприлично с этикетными обстоятельствами получиться, если я ее встречу на ассамблее.
– Как тебе заблагорассудиться, сынок… А может ты не поедешь на торжество? Что-то сердце у меня неспокойное. Там же будет присутствовать твоя ненаглядная Катька и ее супруг. Как бы чего-нибудь не произошло из-за нее. Я так переживаю за тебя, ангел мой Митенька. Всякий раз, когда ты покидаешь родной очаг, материнская душа о тебе начинает болеть.
– Не переживай, матушка, ничего не случиться со мною на этом бале. Есть у меня голова на плечах и разум в ней присутствует… Итак, я поехал. Жди меня поутру. И ложись спать.
– С богом, сынок! – едва не всплакнула Зинаида Ивановна: она так сильно переживала за свое чадо и любила его, что слезы постоянно наворачивались на глаза, а порой и лились ручьем.
Нет, не будет она сейчас перед сыном ронять слезы, после в своей спальне от души поплачет.
Алабин, накинув на широкие плечи шинель с пелериной и бобровым воротником, на своем возке и со своим кучером Герасимом уже спешит на Невский проспект на встречу со своей ненаглядной Катенькой. Там недалеко от Сенатской площади выситься роскошный трехэтажный особняк княгини Разумовской с высокими мраморными колонны, барельефами, статуями и каменными львами у парадной.
И вот высокие ворота с ажурными железными узорами открываются, и Дмитрий Михайлович въезжает во двор. У парадного подъезда он высаживается, а Герасима отправляет домой. Домой Алабин может вернуться, либо взяв извозчика, либо на санях товарищей. Знакомый с давних пор Алабину седой швейцар приветствует его и открывает перед ним большую парадную дверь. Слуги его встречают как своего: они не раз видели поручика в этом здании. Дмитрий оставляет в гардеробе у лакея свою шинель, саблю и шляпу.
Широкая мраморная лестница, покрытая красной ковровой дорожкой, ведет наверх. По бокам ее стоят огромные красивые вазы, зеркала и скульптуры древнеримских и древнегреческих богов и полководцев. На стенах висят старинные картины.
А теперь перед глазами Алабина предстает огромный и роскошный зал. Паркетный дубовый пол начищен и блестит. Везде идеальная чистота. Свет хрустально-позолоченных люстр и бра в десятки тысячей свечей ярко освещает просторное помещение. Все кругом сияет, блестит и сверкает! В воздухе витают флюиды веселья, хорошего настроения и торжества. В зале – толпы гостей в пестрой вечерней одежде. Везде шум, гам, нескончаемый смех и разговоры. Невероятно праздничная атмосфера!
Княгиня Разумовская стоит вместе с дочерью и с наигранной улыбкой встречает дорогих гостей. Всех она рада видеть сегодня и приветствовать. Только всех ли? Так или иначе, но напускная улыбка не покидает ее щедро подрумяненного и припудренного лица. Княгине уже сорок семь и есть что скрывать в своей внешности. Например, множество морщин и дряблую кожу. С любезным выражением лица и притворными радостными восклицаниями знатная дама встречает и Дмитрия. У Алабина перехватывает дыхание, и сердце замирает от немого восторга! Рядом с княгиней ее дочь – Екатерина Разумовская-Стоун!
Как же Катя расцвела – просто чудо! Даже поэт в самых восторженных тонах не смог бы описать внешность этой русской Афродиты! Посудите сами: красивые ярко-синие глаза, лучистые, и завораживающие, красиво изогнутые умопомрачительные брови, длинные бархатные ресницы, чувственный красиво очерченный рот, жемчужная улыбка. Черные роскошные волосы оттеняют смуглую чистую и здоровую кожу. Изящная шея, красивые плечи, красивые руки, тонкая талия, великолепная фигура и услаждающая мужской взгляд походка.
Екатерина Павловна явилась на этот вечер в модном жемчужном английском платье с высокой талией, глубоким декольте и короткими рукавами с буфами. Край платья и лиф украшали вышитые алые розы. Длинные кожаные перчатки до локтя скрывали ее оголенные руки. Ее ноги украшали изящные остроносые атласные башмачки без каблуков, которые были завязаны узкими лентами вокруг лодыжек. В руках ее был модный перламутровый веер с полем из вышитого батиста и модная новинка бальных вечеров – ридикюль с нашитыми розами. Ее изящную длинную шею украшали отменные жемчужные нити.
Ее черные волосы были разделены на прямой пробор и закреплены на затылке в виде высокого пучка. Причёска дополнялась золотой фероньеркой, усыпанная драгоценными камнями и с красивым крупным аквамарином посредине. В ушах ее красовались золотые серьги, к концу которых были прикреплены золотыми нитями сапфиры, александриты и лазуриты.
Да, она действительно богиня и затмевает свое красотой всё женское общество на приеме. И какая модница! Многие дамы с завистью рассматривали великолепное платье графини, ее прическу, аксессуары, ахали и перешептывались: вот, мол, как нынче заграницей барышни одеваются!
Глаза бывших возлюбленных встретились. Екатерина Павловна растеряно улыбнулась и потупила взгляд. Она, как и Дмитрий, была сильно смущена и взволнована: простил ли бывший возлюбленный ее измену или нет? И что он сейчас ей скажет? Какие слова?
– Митя, душа моя! – театрально воскликнула княгиня. – Ты все мужаешь, становишься все красивее. Вот и моя Катенька тоже цветет. Правда, Митенька, она стала еще прелестнее, чем прежде?..
Катя вспыхнула алым румянцем и вдвое энергичнее замахала веером.
– Весьма затруднительно с этим утверждением спорить, милая княгиня. Екатерина Павловна затмевает всех петербургских барышень своей красой. Не сыскать, наверное, на свете художника, пусть даже самого знаменитого и искусного, который бы смог описать такую дивную красоту.
Щеки Кати еще больше порозовели от таких комплиментов. Княгиня понимающе улыбнулась.
– …Давно ты ее, ангел мой, Митенька не лицезрел. Ты все в сражениях да в битвах. Храбро и весьма отчаянно, как должно бравому русскому офицеру-гвардейцу, сражаешься за наше прекрасное Отечество. Ты герой, несомненно, герой!.. А как там моя распрекрасная подружка Зинаида Ивановна поживает? Отчего она не прибыла на мою ассамблею? А то посплетничали бы с ней как в старые добрые времена, поиграли в карты, полакомились бы ее любимыми кондитерскими шедеврами от Брезуа, попили бы заморское кофе.
– Нездоровиться что-то матушке моей. Нижайший вам поклон от нее, дорогая Мария Андреевна.
– Благодарю. И ей поклонись в ноги, сынок, от моего имени… Ну, поворкуйте, голуби мои, поворкуйте, а мне надобно к гостям. Право, вам есть о чем поговорить после долгой разлуки…
Княгине было неловко находиться долгое время рядом с Алабиным. Она испытывала некоторое угрызение совести: ведь это она разрушила счастье и лучшие надежды поручика, выдав свою дочь за графа Стоуна. Хотя прекрасно знала, что и Катя и Дмитрий давно любят друг друга. И знала, что поручик страшно обижен на нее за это. Как и его мать, Зинаида Ивановна. Но княгиня не делала трагедии из этого. Подруга подругой, а счастье дочери превыше всего. Что поделать, Катя богатая и родовитая невеста и ей нужен не менее богатый и знатный муж. А что Алабин? Его род небогат и не знаменит. И всего одно имение в Тверской губернии и двести душ крепостных. А у графа Рокингемского два старинных замка, особняк с самым длинным (сто восемьдесят пять ярдов) фасадом в Англии и занимающий территорию около двух с половиной гектаров, а также один из красивейших английских парков в шестьдесят гектаров, включающий множество замечательных сооружений, такие как: декоративные пирамиды, гроты, мостики, портики с колонами. И денег у Стоуна как у Креза. И положение высокое. И связей по всему миру. Нет, не годиться Алабин в женихи Кати, пусть даже он самый распрекрасный человек и герой боевых сражений. Граф Рокингемский, а не поручик – вот кто самая лучшая партия для Екатерины Павловны.
Княгиня растворилась в толпе гостей, а бывшие влюбленные остались подле друг друга. Алабин пристально смотрел на Катю, невольно любуясь ее красотой, а она под этим немым и бурным натиском опустила глаза и молчала. Наконец поручик спросил у графини:
– Екатерина Павловна, отчего вы одна на балу? А где же ваш… суженый?
– Он скоро прибудет. У него покамест безотлагательные дела в посольстве.
– Ясно… А вы получили мое последнее письмо, Екатерина Павловна? От десятого февраля сего года?
– Да, получила.
– А отчего Вы не ответили мне? Я весьма ждал вашего послания, и, право, крайне огорчился вашему длительному и убивающему все чувства молчанию.
Графиня Стоун смутилась и ничего не ответила.
– Как там мой ангел-хранитель поживает? – поинтересовался Алабин.
– Со мной, на груди, – опять потупила глаза Разумовская – А мой медальон у вас?
– Что за излишний вопрос, графиня?! Безусловно же у меня на шее вместе с крестом. Ведь я не предаю любовь как некоторые…
Боль промелькнула в Катиных глазах, она обидчиво поджала губы.
– Дмитрий Михайлович, немедленно прекратите, слышите… Вы прекрасно знаете, как я к вам отношусь. Скажите, вам доставляет наслаждения мучить меня такими жестокими упреками? This is terrible!1
Алабин смутился и сразу перешел на интимное «ты».
– Покорнейше прости, Катя, как это все глупо, ужасно. Попрекать тебя прошлым – сие весьма дурно. Просто как-то вырвалось с языка. Я не знаю, что происходит со мной. Когда я вижу тебя, то становлюсь малым дитем. Теряю в одночасье разум, в голове полный сумбур, и она идет кругом. Порой не знаю, что и сказать тебе. Возможно, оттого и несу всякий вздор… Катенька, прости, если сможешь…
Графиня оттаяла и грустно улыбнулась.
– Прощаю… Я не могу на тебя долго сердиться.
– И ты по-прежнему меня любишь?
– Митя, ты опять говоришь, пардон, за резкое слово, какую-ту чепуху. Разве ты сам не знаешь ответ на свой вопрос?
– Тогда я хотел бы встретиться с тобой, Катюша. Наедине, без посторонних взглядов.
Графиня замешкалась с ответом и после минутной паузы снова перешла на «вы».
– Вы же понимаете, Дмитрий Михайлович, что сие невозможно. Мой долг велит не поддаваться чувствам. Я замужняя женщина.
Алабин подхватил ее вежливый тон.
– Вы же знаете, Екатерина Павловна, что никто в этом мире не любит вас сильнее и искрение чем я. И вряд ли тебя будет любить. Для вашего англичанина вы красивая игрушка, он любит вами гордиться и хвастать. Лишь я обожаю вас по-настоящему: всем сердцем, умом, душой, каждой клеточкой моего организма. Оттого мне и нужна встреча. Всего одна встреча…
– Сие невозможно, Дмитрий Михайлович, и не просите…
– Очень прошу, Екатерина Павловна…
– …Меня смущает ваш бурный натиск Дмитрий Михайлович. Давайте покончим с этим разговором. Может статься, вы пригласите меня на танец?
– С удовольствием! Ангажирую вас на вальс, Екатерина Павловна. Сей танец отныне за мной, не так ли?
– Конечно же! Какие могут быть сомнения!
Разумовская согласно кивнула и в великом волнении отошла к своей самой близкой подруге Анастасии Щегловой – вдове майора Александрийского гусарского полка Семена Щеглова, погибшего при Фридлянде.
Катю взбудоражил разговор и просьба Алабина. Ее разрывали противоречивые чувства. С одной стороны она хотела оказаться в объятьях своего бывшего возлюбленного, а с другой… она боялась потерять свою репутацию и стать объектом насмешек высшего света, не только Петербурга и Москвы, но и всей Европы. Боялась графиня также и страшной мести своего супруга. Но… вновь ожившие чувства затмевали разум. И она пока колебалась.
Алабин оглядел заполоненный пестрою толпою зал…
Сегодня на балу присутствовало много друзей и сослуживцев Дмитрия: поручик Михаил Лунин, штабс-ротмистр Сергей Волконский, переведенный к кавалергардам из Екатеринославского кирасирского полка, прославленный европейскими журналистами газетчиками ротмистр Евдоким Давыдов, его братья и другие.
Евдоким, как и Алабин, тоже отличиться под Аустерлицем. Он был тяжело ранен (пять сабельных, одна пулевая и одна штыковая рана) и попал к французам в плен. Наполеон Бонапарт, посетив лазарет, где лежал Евдоким, имел с кавалергардом интересную беседу, которую и описали все европейские газеты.
Компанию гвардейцам составлял бывший кавалергард, а ныне гусар и старший брат Евдокима, гениальный поэт, адъютант князя Багратиона и герой битвы при Прейсиш-Эйлау, курносый, кучерявый и невысокого роста поручик Денис Давыдов. Его шеф – генерал Багратион любил рассказывать всем, что благодаря смелости и хитрости его адъютанта был выигран один бой. Давыдов в одиночку бросился на отряд французских улан и увлек их за собой. Неприятель, преследуя его, отвлекся и не заметил, как в тыл им зашли русские гусары. За это сражение Денис получил орден Святого Владимира четвертой степени, бурку от шефа и трофейную лошадь.
Рядом с Давыдовыми стоял их двоюродный брат, тоже бывший кавалергард, а ныне полковник Гродненского гусарского полка Александр Давыдов. На балу присутствовал даже полковой командир кавалергардов – генерал Николай Иванович Депрерадович со своими сыновьями. Не хватало на вечере только шефа их полка – Федора Петровича Уварова.
Дмитрий со всеми поздоровался. Лунин – темно-русый кареглазый офицер с продолговатым лицом и пышными бакенбардами – кивнул в сторону Екатериной Разумовской.
– Никак не забудешь ее, Алабин? А она похорошела. Видимо европейский воздух благотворно действует на ее умонастроение и красоту.
– Да, расцвела, Миша, но, увы, не в моем саду.
– Ce n’est rien!2. Держись, Алабин, может так статься, что капризная госпожа фортуна повернется к тебе лицом, и ты снова будешь с Екатериной Павловной вместе.
– Вот только лишь оной надеждой и живу. Сия надежда не дает мне потонуть в море жизни. Она порой согревает и будоражит мой ум и душу.
– Не теряй духа, – одобряюще похлопал его по плечу поручика Лунин. – Мы все тебе страшно завидуем. Как она сморит на тебя! Какими счастливыми глазами. И сияет как солнышко лучистое. Поверь, Алабин, со стороны видно многое. А все ее «нет» и колебания – это просто элементарное женское жеманство. Давай, не робей, Митя! Кавалергарды, вперед!
– Да уж, кавалергарды точно вперед…
– Она напоминает мне, господа, «Прекрасную Ферроньеру» кисти легендарного Леонардо да Винчи, – вступил в разговор Денис Давыдов. – Она действительно прелестница и затмевает своей красотой почти все наше женское общество на этом изумительном празднике.
Лунин усмехнулся.
– Давыд, не буди зверя в Алабине. Ты же прекрасно заешь, как Митя горячо обожает свою графиню и разорвет любого, кто на нее посмотрит. Или вызовет на дуэль.
– Посему я, Лунин, как человек трезвой памяти и здравого смысла чрезвычайно боюсь подступиться к графине Разумовской-Стоун, а то действительно мы поссоримся с Митей. А я не хочу терять лучшего друга.
– Но, все же, Алабин, разреши нам пригласить твою звезду на танец. Весьма просим, – попросил поручика полушутя полувсерьёз Лунин.
Дмитрий польщено улыбнулся.
– Господа, право, вы делаете из меня такого отпетого Отелло, что мне просто становится невыносимо. Друзья, послушайте, что я вам скажу. Я вам доверяю мою принцессу. Лучше вы, а некто иной, будите танцевать с Екатериной. Но, правда, знайте и помните всякий раз, я доверяю мою даму сердца лишь на время. Остальной период на балу она предоставлена мне. Я ее три года не видел. Если вы, мои верные друзья, не прислушаетесь к моим словам, то я по-настоящему превращусь в венецианского мавра.
– Благодарим, месье Алабин, за вашу неслыханную щедрость! – забавлялся Давыдов. – Твоя Эвридика будет похищена нами на пару танцев. Иначе зачем мы пришли на эту ярмарку тщеславия?
– Это точно! – поддержал гусара Лунин.
– Но только, умоляю вас, друзья, не ангажируете мою божественную Афродиту на вальс! Сей чудесный танец она обещала мне. И здесь уже шутки в сторону!
– Помилуй, Дмитрий, мы даже не претендуем на него, – чуть не хором воскликнули офицеры. – Нам достаточно полонеза или мазурки.
Сергей Волконский и Евдоким Давыдов присоединились к бравой компании. Штаб-ротмистр Волконский обратился к Денису Давыдову.
– Я к вашим услугам, ваше сиятельство! – бодро принял вызов Алабин. – Где и когда?
– Мой племянник, сэр Эдвард Стоун, будет моим секундантом, и посему известит вас о месте и часе дуэли. Сегодня вечером.
– Хорошо… Но одно условие…
– Какое, милостивый государь?
– Все должно быть в тайне, граф. И наши переговоры, и место дуэли и сам поединок, независимо от его исхода. И сокрытие причины смерти дуэлянта. Зачем нам огласка, ваше сиятельство? Случиться она – и меня непременно сошлют в Сибирь, на каторгу. А вас больше не пустят в Россию. Ни в качестве помощника посла, ни в качестве просто заезжего гостя.
– Разумеется сэр. Я сам против огласки. Она ни к чему… Но выбор оружие за вами, поручик. Ведь это я потребовал от вас сатисфакции.
– Благодарю, граф, за благородный жест. Знайте, милостивый государь: я выбираю пистолеты.
– А предпочел бы шпагу, поручик. Как говорите вы, русские, пуля – дура, клинок – молодец!
– Штык – молодец, – поправил посланника Алабин. – Так говаривал наш великий полководец – фельдмаршал Александр Васильевич Суворов.
Стоун отмахнулся:
– Ах, поручик, не все ли равно, клинок или штык, смысл для меня один, все это – холодное оружие. И я чту его. И вот почему. Если из пистолета можно случайно попасть в своего визави, то точный укол шпаги зависит от мастерства дуэлянта. И другое наблюдение: если пистолет при отсыревшем порохе дает осечку, то клинок не дает осечек, он рубит и колет в одночасье!
– Посему и быть, сэр. В качестве резервного оружия мы возьмем шпаги. Если мы не разрешим наш спор с помощью пистолетов, то в дело вступят наши острые клинки. Согласны, ваше сиятельство?
– Very good6, – кивнул Стоун. – А еще нам не худо бы привлечь к поединку некого доктора, который, как вы говорите русские, умел бы держать язык за зубами. И сие право я предоставляю вам, поручик. У вас есть на примете такой врач?
– Не беспокойтесь, граф, он всенепременно отыщется. Я вам обещаю.
– Well7, поручик. В таком случае, завтра, в одиннадцать часов утра, к вам прибудет мой племянник со своим другом. А вы соблаговолите пригласить к себе домой ваших секундантов. Они и обговорят все детали поединка.
– Хорошо, ваше сиятельство, как раз к этому вышеуказанному времени подтянется и мои секунданты – поручики Лунин и Давыдов. Вы имели честь видеть их на балу у княгини Разумовской.
– Excellent, sir!8 Все решено! – воскликнул удовлетворённый ответом гвардейца Джордж Стоун.
– До встречи, граф!
– До встречи, поручик!..
Враги расстались. Но лишь до поры до времени. Вскоре им предстояло сойтись в смертельной схватке, где ценным призом для победителя должна будет послужить рука и сердце первой красавицы Европы – Екатерины Разумовской-Стоун.
Глава 2. Роковая дуэль
Как только Алабин отослал матушку под надуманным предлогом к ее родной сестре, в его особняке на Екатерингофском проспекте появился друзья – Михаил Лунин и Денис Давыдов. А вместе с ними прибыл и полковой доктор кавалергардов – Терентьев Федор Фомич. «Месье Эф» или «Эф-Эф» как шутливо его называли гвардейцы.
Поручик пригласил своих приятелей в гостиную поближе к горящему камину. Не смотря на весенний месяц март, дом все еще обогревался с помощью печей и каминов. Как радушный хозяин Алабин угостил своих друзей кружкой горячего пунша.
– Это чтобы вы согрелись, господа, – объяснил Дмитрий. – Март нынче необъяснимый, то солнце пригревает и сосульки капают, то снег выпадает и опять становиться холодно. А дома и вовсе сегодня мерзляво.
– Сие верно, – согласился с сослуживцем Лунин. – Март в этом году совсем не весенний. Вот и сегодня поутру снежок по столичным улицам разбросало.
– Ничего, после полудня солнце возьмет свою силу и от снега ничего не останется, – уверенно произнес Давыдов и тут же осведомился у Алабина. – Митя, а каким оружием вы с графом договорились драться?
– Прежде всего в дело пойдут пистолеты, а ежели спор благополучно не разрешиться, то тогда наши персоны соизволят перейти на рапиры.
Лунин и Давыдов оживились. Денис заявил:
– Поединок, коли он состоится на шпагах, будет весьма занимателен. Алабин мастерски владеет клинком. И не раз выигрывал фехтовальные состязания среди гвардейских полков.
– И стреляет Алабин отлично, – подчеркнул Лунин.
– Граф – тоже. А между прочим, как я слышал, посланник – лучший фехтовальщик в Англии.
– Что же, тогда повезет сильнейшему.
– И самому меткому.
– Нет, господа, у кого череп крепче, – пошутил доктор.
Михаил подержал веселый тон Терентьева.
– Для этого Алабину пригодился бы его кавалергардский шлем, но по правилам дуэли сие категорически неприемлемо.
– А ради равных условий мы и на графа наденем кавалергардскую «голубку». Кстати, твою, Лунин, ты напрасно улыбаешься, – заразился всеобщим весельем Давыдов.
Приехал племянник графа – надменный молодой человек лет двадцати двух и его друг, офицер флота. Эдвард Стоун был тоже блондином, как и его дядя. И такой же важный и манерный. Алабин пригласил иностранцев присоединиться к его друзьям у камина.
Устроители поединка в мирной, неспешной и доброжелательной беседе обговорили место встречи. Немного покурили. Англичане – сигары, а русские – трубки. Попили кофе и чай с ликером «Бенедиктин» и «Шартрёз». Через пятнадцать минут после чаепития секунданты доверенного лица Джорджа Стоуна откланялись.
Предварительная встреча перед поединком была назначена в восемь утра следующего дня в трактире «Северный странник» на выезде из Петербурга. В заранее оговорённое время участники должны были прибыть на место и подтвердить свое намерение драться или решить дело полюбовно. Опоздание более чем на десять-пятнадцать минут не допускается. Если один из противников будет задерживаться на большее время, прибывшая первой сторона имеет право покинуть место встречи, при этом опоздавший считается позорно уклонившимся от дуэли и, следовательно, проигравшим и обесчещенным.
А сам поединок должен был состояться в районе Черной речки – в излюбленном месте всех столичных дуэлянтов.
* * *
И вот наступило утро следующего дня.
Русская дуэльная братия прибыла в ресторацию «Северный странник» намного раньше, чем английская. Поэтому господа офицеры вкупе с доктором решили попить чая. С ватрушками, фруктами и сладостями. После чаепития участники дуэли в ожидании своих противников разделились по интересам.
Алабин остался сидеть за столом и принялся нервно и отрывисто рисовать карандашом на салфетках какие-то человеческие фигурки и портреты. В одном из нарисованных женских профилей не трудно было угадать милое личико Екатерины Разумовской. Поручик видимо думал о ней. Но мысли о тревожащем его сердце предмету постоянно возвращались к предстоящей дуэли, и было видно, что кавалергард заметно волнуется.
Спокойный как всегда Лунин вместе с не менее безмятежным доктором Терентьевым принялись играть в бильярд. И сразу в тишине ресторации резко защелкали по зеленому сукну деревянные кии, застучали, загрохотали шары из слоновой кости, и время от времени стал слышаться торжествующий возглас Лунина: «Вот сюда иди, голубчик, вот сюда!» и редкое и сердитое восклицание Терентьева: «Да сколько можно, сударь?!» «Доктор Эф безнадежно проигрывал кавалергарду в «однобортный карамболь».
Давыдов, с любопытством понаблюдав за игрой товарищей, снял со стены гитару и запел. У него явно было хорошее настроение:
К коням, брат, и ногу в стремя,
Саблю вон – и в сечу! Вот
Пир иной нам бог дает,
Пир задорней, удалее,
И шумней, и веселее…
Ну-тка, кивер набекрень,
И – ура! Счастливый день!
Прозвучал последний аккорд и Давыдов воскликнул:
– Алабин, если ты поставишь на место этого английского хлыща, то шампанское за мной! Слово гусара! Главное не убивай своего противника, лишь только немного проучи: зачем нам европейский скандал. За убитого посольского чина, хоть и враждебного государства, тебя Митя по головке не погладят, и нам несдобровать с Луниным. Впрочем, как и нашему Эф-Эфу. Лучше тебе, Митя, подстрелить его сиятельство в ногу или ранить шпагой, и то несерьезно. С него хватит и оного урока. Пущай отведает русского гостинца! А то эта заморская фанаберия вечно нос подымает. И всегда не по праву!
Лунин подхватил:
– Ты прав, Давыд. С англичанина достаточно и малой крови. Главное поставить на место этого хвастуна и позера. Ох, и напьемся мы, господа, прямо здесь в этой ресторации. А после поедем к мадам Вегер и к ее цыпочкам.
– А, может, статься к цыганам? – поправил друга Давыдов. – Разгуляемся на славу, песни попоем, потанцуем да наслушаемся ромал до одури!
– Там посмотрим.
– Для начала надобно довести дело до победного конца, а после будем веселиться, – резонно заметил Дмитрий. – Не будем, друзья мои, делить шкуру неубитого медведя.
– Не переживай, Алабин, мне везет на дуэлях. Ainsi, vous gagnez et son combat9.
Дмитрий знал, что Лунин – настоящий бретер. Он передрался на дуэлях почти со всеми своими сослуживцами-офицерами, кроме Алабина. Но обычно Лунин стрелял в воздух, хотя его противники пытались убить его наповал. До чего везуч он был! Впрочем, и другой его друг, Денис Давыдов, тоже являлся записным дуэлянтом и не раз был удачливым в поединках подобного рода.
Так что Алабину с такими мастерами стрелкового дела не страшна была любая дуэль. Всегда товарищи-бретеры помогут советом и делом.
– Я конечно сильно не переживаю, уже пятая дуэль за карьеру, но что-то не естся и не пьётся, – слукавил Алабин. – Кусок в горло не лезет.
Давыдов с улыбкой произнес:
– Каким бы ты не был записным дуэлянтом, а перед каждым новым поединком в душе всегда будет присутствовать хоть небольшое, но простейшее человеческое волнение. В любом случае это шалят нервишки. Ведь человек существо эмоциональное и ранимое. Со мной такое тоже происходит, хотя в моей жизни случалось дуэлей поболе, чем у тебя, дружище. Мандраж – сие вполне здоровое и нормальное явление. Изволь-ка лучше отведать фруктов, Митя. Яблоко, например, или грушу. Они дают полезную энергию и не отяжеляют желудок перед схваткой.
– Пожалуй, я послушаюсь твоего совета, Давыд.
Поручик взял из вазы румяное ароматное яблоко, откусил его и вяло пожевал. Все-таки присутствуют в его душе некие переживания за исход дуэли. Как она сложиться? Благополучно или нет? Вчера он не мог долго заснуть. Все думал о будущем. Матушка его, Зинаида Ивановна, не перенесет, если что-то с ним случиться. А Катя – тем более. Хотел написать прощальное письмо Кате, но передумал: плохая примета. Немного вздремнул, а к четырем часам утра пробудился. Затем чисто побрился, надел чистую белоснежную рубаху и походный однобортный мундир черного цвета. Через час пожаловали Лунин, Давыдов и Терентьев. Они не заходили в особняк Алабина, а ждали в кибитке на улице. Поручик тайно вышел из дома и сел в сани к друзьям. Вот так он и приехал сюда в трактир. Навстречу неизвестности и судьбе.
Давыдов повесил на стену гитару, посмотрел на часы и недоуменно выпалил:
– Господа, уже восемь часов! Где же наши визави, черт побери?! Ау!
– И то верно, пробило уже восемь. Где этот британский выскочка?! Ужели устроил нам обыкновеннейшую ретираду? – воинственно высказался Лунин.
– Да, господа, а где же наш английский Гектор? – поддержал офицеров доктор Терентьев. – Убоялся нашего Ахиллеса? Право, смешно…
– Струсил, – коротко подытожил Давыдов.
И вдруг хлопнула входная дверь. Зашел Стоун, его племянник и тот же флотский офицер, что был на переговорах в особняке Алабина. Противники холодно раскланялись друг другу.
– Граф, не желаете ли отобедать? Или крепкого кофе? – вежливо предложил Алабин. – Я соизволю немного подождать.
– Нет, у меня мало времени, сэр. Мне предстоят дела государственной важности, и их подобает выполнить в срок. И непременно выполнить. Да и ваша русская пословица гласит, что перед смертью не надышишься. У нас есть похожее выражение, поручик: «You can’t save the day at the eleventh hour»10. Так что за дело, господа.
Давыдов во всеуслышание сказал хозяину заведения:
– Любезный, оставь всю нашу трапезу, как есть, мы скоро приедем. И вот еще одна просьба, голубчик, шампанское охлади бутылок дюжину, мы вернемся с победой и будем гулять. Вот аванс, остальные деньги потом.
Стоун достойно выдержал словесное психологическое давление адъютанта Багратиона. Ни один мускул не дрогнул на лице посланника. Граф был собран и внешне спокоен. Видно было, что он очень серьезно настроен на поединок. А трактирщик радостно засуетился и закивал офицерам: мол, не беспокойтесь, господа, все будет в порядке. Хозяин «Северного странника» был, несомненно, счастлив: поутру он уже получил прибыль от этой офицерской компании и в скором времени ожидал от нее еще больший барыш.
Все участники тайного предприятия вышли из ресторации, сели в свои кибитки и поехали выбирать место дуэли.
У Черной речки секунданты облюбовали одну опушку, где было мало снега. Лунин и Давыдов стали отмерять дистанцию…
Денис выбрал исходную точку и, воткнул свою саблю в слегка оттаявшую почву, остался на месте, а Лунин отошел от него десять шагов вперед по прямой и воткнул в землю уже свой клинок…
Итак, сабли в этом поединке должны послужить импровизированными барьерами, то есть теми точками дальше которых противникам нельзя производить выстрел. Секунданты отмерили от этих барьеров еще по десять шагов в обе стороны и вогнали в снег по каретному фонарю. А это послужит исходным местом для дуэлянтов. Именно отсюда они должны будут сближаться со своим визави и стрелять на поражение. Или в воздух. Но это как кому честь велит. Или совесть.
Производя подготовку дуэльного ристалища, Лунин и Давыдов вкупе с Терентьевым чересчур много смеялись, шутили между собой и время от времени подначивали Алабина. Со стороны могло показаться что товарищи Алабина приехали в район Черной речку не для того чтобы устроить дуэль, а прогуляться по весенним проталинам.
Офицеры были беззаботны, оживлены и радостны. Почему-то они все были в полной уверенности, что поединок закончиться в пользу Дмитрия. И это всеобщая беспечность немого расслабляла и Алабина.
Бросили жребий кому стрелять первым. Повезло Дмитрию. Он угадал, какой стороной упадет монетка.
– Господа, не желаете ли вы примириться? – обратился к противникам Лунин. – Ваше сиятельство?.. Поручик?..
– No! Never, no way! – c вызовом откликнулся Стоун. – It’s impossible!11
– Нет! – тоже решительно ответил Алабин.
– Тогда за дело, господа! – воскликнул Михаил. – Давыд, давай!.. Прошу и вас, милостивый государь, сэр Эдвард Стоун. Соблаговолите подойти к нам.
Доктор подал Денису Давыдову прямоугольный и тяжелый ящичек из орехового дерева. Гусар протянул его Лунину. Михаил из позолоченного ушка ящичка извлек позолоченный крючочек, поднял крышку, и взору присутствующих предстала парочка прекрасных и идентичных друг другу дуэльных пистолетов.
– Выбирайте, господа, оружие! – распорядился Михаил.
Племянник Стоуна выбрал пистолет под номером «1», Лунину достался под номером «2». Секунданты зарядили оружие и подали Алабину и Стоуну. Противники заняли свои позиции. Алабин поцеловал крест и медальон, и перекрестился.
– Господи, спаси и сохрани меня…
Стоун тоже обратился за божьей помощью, подняв глаза к яркому весеннему небу и прошептав какую-то краткую молитву.
– Поручик, начинайте! – торжественно объявил Лунин.
Дмитрий, немного не доходя сабли-«барьера», остановился…
Убивать графа Алабин передумал: доводы Дениса Давыдова подействовали на кавалергарда отрезвляюще. Если поручика посадят в Шлиссельбургскую или Петропавловскую крепость или еще хуже – отправят на каторгу, то он никогда больше не увидит свою даму сердца – Екатерину. Поэтому Алабин решил просто проучить обидчика. Для этого поручик целился в ногу Стоуна, надеясь его ранить, но рука в последний момент дрогнула, и кавалергард промазал.
Пуля ушла в землю совсем близко от графского сапога, окантованного липким снегом.
Граф торжествующе поглядел на противника: дескать, сегодня фортуна не на твоей стороне, любезный, и отныне твоя драгоценная жизнь у меня в руках, и я не промахнусь, милостивый государь, и не надейтесь! Стоун выровнял пистолет…
Поручик остался на месте в ожидании своей участи. Сердце его от волнения сильно стучало… Он не должен умереть, не должен. Только не сегодня. Иначе к чему это вся дуэль? К чему его мечты о Екатерине? Всевышний не позволит свершиться такой вопиющей несправедливости. И еще поручик верил в слова Лунина: «Не переживай, Алабин, мне везет на дуэлях. Ainsi, vous gagnez et son combat».
Алабин приободрился.
«Катюша, я останусь жить лишь только ради тебя. Я люблю тебя!» – мысленно прокричал Дмитрий.
Стоун медленно подошел к своему барьеру, тщательно прицелился и хладнокровно выстрелил… Алабин ощутил сильный и болезненный толчок на уровне живота.
«Попал!» – промелькнуло в голове у Дмитрия. И тут же удивился: «Но отчего я пока жив?»
Стоун недоуменно посмотрел на противника: он же попал в поручика, почему тот не падает? Все секунданты и доктор тоже пребывали шоке: в чем тут дело? Пуля явно попала в бок Алабина, но он остается на месте? Что за чудеса небесные?! Или может гвардеец скрытно одел под рубашку легкую кольчугу. Но тогда это ухищрение супротив дуэльных правил и офицерской чести. Пока все гадали о необъяснимом происшествии, не менее изумлённый своей живучестью Алабин принялся ощупывать место попадания: а где же кровь? Дмитрий догадался залезть в карман и сразу понял причину его чудесного спасения: свинцовый заряд угодил в его золотые часы!
Дмитрий торжествующе вытащил разбитые часы, показал всем присутствующим и возликовал:
– Слава богу, господа, все обошлось, пуля попала в часы! Они спасли меня от неминуемой гибели! А вы весьма метки, граф!
Стоун с досады бросил пистолет на снег.
– What the hell! You are very lucky, sir!12 – раздраженно вскричал граф.
Хваленая английская выдержка лопнула как мыльный пузырь. Эмоции на этот раз одержали верх над заморским аристократом.
– Oh, devil!13 – чуть не сломал от великой досады свою дорогую и изящную трость его племянник: он так отчаянно переживал за дядю!
– Я же говорю, что я везуч! – воскликнул Лунин. – А это распространяется и на моих друзей. О, благодарю мой ангел-хранитель за твое покровительство! И прилежно молю тебя! Ты меня просвети и от всякого зла сохрани, к благому деянию наставь и на путь спасения направь! Аминь!
– Чудеса! – обрадовался Давыдов. – Браво, Митя!
– Мистика! – почему-то выпалил доктор.
Алабин выбросил часы в сугроб около огромного столетнего тополя.
Лунин снова предложил спорщикам:
– Может статься, вы, господа, все же помиритесь, и мы все вместе вернемся в трактир и отметим нашу дуэль великолепным французским шампанским?! Так сказать, выпьем за русско-английскую дружбу! Я так люблю ваших великих поэтов Скотта и Байрона! Особенно лорда Байрона и его «Часы Досуга»! Так как, господа?
– Нет! – резко отрезал Стоун. – Я не намерен прощать своего соперника и буду сражаться до полной сатисфакции, или я не граф Рокингемский!
Лунин пожал плечами.
– Нет, так нет… Давыд, принеси шпаги…
Теперь Денис Давыдов принес остро заточенные клинки с круглыми гардами, и противники снова выбрали оружие.
– Да, становиться все интереснее и интереснее, – сказал Лунин. – Правда, дуэль затягивается.
– Да, поединок затягивается, – улыбнулся Давыдов. – А мне все сильнее и сильнее хочется холодного и шипучего напитка искусных французских виноделов. Мне уже порядком поднадоел этот спектакль.
– Право и мне оного желается, Давыд, скорее бы его Алабин проткнул как утку.
Солнце хорошо пригревало, его лучи несли на землю весеннее тепло. Граф скинул сюртук, Алабин – мундир. Оба остались в белых сорочках, но натянули на руки черные кожаные перчатки с раструбами.
Алабин рассек воздух несколькими фехтовальными па, разминая кисть руки.
– Господа, начинайте! – громогласно объявил Лунин и отошел в сторону.
Противники сдержанно отсалютовали шпагами друг другу и встали в позицию. Граф больше тяготел к французской школе фехтования, поэтому принял соответствующую позу: отклонил корпус немного назад, правую руку согнул в локте, левую поднял вверх и выставил вперед шпагу почти горизонтально. Алабин придерживался русского стиля фехтования: прямой корпус, левая рука за спиной шпага выставлена вперед, но под углом.
Клинки скрестились и сталь зазвенела. Стоун сделал разведывательный выпад – Алабин отразил его. И тут же поручик проверил графа хитроумным приемом – Стоун его молниеносно разгадал.
Вжик, вжик, вжик! – завязались фехтовальные шахматы. Каждый пытался перехитрить соперника на ход, на два, а то и на три. Силы были равные, и никому из бойцов не удавалось нанести решающий укол. Поочередно плетя хитроумные комбинации, кружа, атакуя и отступая, дуэлянты залезли в мокрый снег по колено. Драка в глубоком снегу оказалось энергозатратной, но результативной. Граф оцарапал поручику плечо, а Алабин ткнул его шпагой пониже локтя… Вот и пролилась первая кровь! Она точилась из ран дуэлянтов капля за каплей, падая на снежное покрывало.
Лунин скомандовал:
– Господа, выбирайтесь из снега и займите старые позиции! Ваше принципиальное разбирательство весьма затруднительно в таких условиях!
Дуэлянты встали на прежние позиции. Оба тяжело дышали и вытирали пот со лба. Они медлили с атакой, стараясь немного передохнуть и набраться сил. Но Михаил поторопил их.
– Commencez, messieurs!14 – решительно дал команду Лунин.
Дуэлянты активно задвигались. Клинки снова скрестились в яростной схватке, да так, что посыпались искры.
Граф, пытаясь поразить поручика прямо в сердце, поскользнулся на ледяной присыпанной снегом кочке и оцарапал лишь грудь противнику. Алабин показал Стоуну шпагой, мол, поднимайтесь граф, поднимайтесь.
– Чур, не считается, ваше сиятельство! В следующий раз будьте ловчее! Возможно, вам повезет! – насмешливо крикнул Алабин. – И не лежите долго на снеге, в противном случае вы можете простудиться!
Стоун не на шутку разозлился на кавалергарда. И по многим причинам. Во-первых, его задела реплика противника. Во-вторых, взбесило свое нелепое падение. И, в-третьих, граф был раздражен тем, что до сих пор не может поразить соперника. Честь английского посланника была невероятно задета и оскорблена. Англичанин внутренне собрался и что-то задумал…
Он ловко поднялся на ноги и снова ринулся в атаку!..
Вжик, вжик…
И вот обманное движение, и резкий стремительный выпад! Он был настолько молниеносным и резким, что поручик не сумел его отразить – и сразу острая боль пронзила грудь поручика.
В глазах Дмитрия тут же потемнело, и слабость накрыло его с головой.
– Алабин, что с тобой?! – услышал последние слова Лунина поручик и потерял сознание…
* * *
Дмитрий открыл глаза…
Возле него суетился доктор Тереньтев. В руках у него был кусочек бинта, пропитанный нашатырным спиртом. Видимо резкий и сильный запах бесцветной жидкости и привел в чувство Алабина. Рядом стояли бледные Лунин и Давыдов. И матушка. Зинаида Ивановна в ужасе смотрела на раненого сына, тихонько плакала и заламывала руки. Дмитрий облегченно вздохнул. Его, оказывается, привезли домой. И он жив. Хвала Всевышнему! Рана была его искусно перевязана Терентьевым, и жизни поручика ничего не угрожало.
– Уф, слава царице небесной, наш Митя пришел в себя! – повеселел Давыдов.
– Аллилуйя, он жив! – взбодрился Лунин.
– Господи, ты услышал мои молитвы! – оживилась Зинаида Ивановна и на ее глазах вмиг высохли слезы.
Все дружно и троекратно перекрестились.
– Тебе несказанно повезло, Алабин! – сказал Давыдов. – Во-первых, ты остался жить. А во-вторых, никто покамест не узнал о нашей дуэли. Граф Стоун и его секунданты хранят гордое молчание: они знают, какие последствия их ожидают в случае огласки поединка. Правда, ради того, чтобы обезопасить всех нас от гнева вышестоящих особ и подстелить соломку, мне с Луниным пришлось рассказать все Депрерадовичу. Он встретился нам по пути. Николай Иванович сначала попенял нам за сию провинность, но затем пообещал нас заслонить и сокрыть наш проступок. Для лиц несведущих придуманы две версии твоего временного отсутствия в полку. Первая версия проста как перст: ты, Митя, простудился и заболел. Коли станут глубже копать, то на авансцене разбирательств появляется другая версия: ты и Лунин фехтовали и дурачились, и Михаил якобы случайно уколол тебя. Вот такой коленкор, Митя. Неплохо придумано? А самое главное, все уловки согласованы с вышестоящим начальством. Мы сильно рисковали, поведав Николаю Ивановичу о наших приключениях, но сей риск оправдался. Так что пока ни о чем не беспокойся, мой друг, и выздоравливай.
Алабин кивнул.
– Давай выздоравливай! – пожал руку поручику Лунин. – Не сегодня-завтра мы тебя навестим.
– Держись, Митя! Мы еще повоюем! – сказал Давыдов. – Жди нас снова в гости.
– Поправляйтесь, милостивый государь, Дмитрий Михайлович, пейте лекарства и пилюли. И главное поменьше вам нужно волноваться! Да поболее положительных эмоций! – пожелал на прощание раненому доктор Терентьев.
– Благодарю вас друзья, что вы спасли меня и привезли домой. Без вашей помощи я бы пропал. Прощайте…
Друзья откланялись, а матушка вместо того чтобы пожалеть сына принялась его отчитывать:
– Ах, ты, олух царя небесного! Что ты сотворил! Ты чуть не погубил себя! Из-за сей подлой изменщицы! Ах, эта Катька! Имеет мужа да к тебе еще лезет! Играется с тобой как с котенком! А ты, дурачок взрослый, бегаешь за ее привадами! Да была бы она хоть красива собой, а то тоща как хлипкая береза – гляди преломиться надвое! И глазища как блюдца! Так и зыркает ими! Господи, чем она тебя приворожила?! Какими заговорами?! Какими ужимками? Ты из-за нее чуть не отправился на небеса к Всевышнему! Закружила она тебе голову – а сама опять в Англию свою укатит. Нужен ты ей сто лет! Изменница! И глазастая вертихвостка! Да такая, коих свет еще не видывал!
– О, господи, матушка, престаньте Катю чернить! Я ее люблю – и довольно скверных и пустых слов! Коли нужно я и на самом деле умру за нее! Как в первый, так и в сотый раз!
– Ты с ума сошел от ее чар, сынок! Сегодня же оправлюсь к знахарке, чтобы дала отворот тебе от непутевой Катьки…
– …Матушка не смей! Не смей это делать, в противном случае я покончу с собой! Я…
И тут Алабин потерял сознание. И только в этот момент Зинаида Ивановна пришла в себя и забыла о ненавистной Екатерине Разумовской. Она не на шутку испугалась и побледнела. И принялась трясти сына за плечи.
– Митя, что с тобой?! Ты жив?! Что же я, старая дура, накричала на сыночка дорогого, а у него снова и случился приступ! Эй, Пелагея, эй Герасим! Бегите за доктором, покамест он далеко не уехал. Ежели не догоните, то тогда до нашего врача, Василия Петровича, доскочите, пусть прибудет незамедлительно! Скажите, Дмитрий Михайлович помирает!..
Герасим стремглав умчался выполнять распоряжение Зинаиды Ивановны, а Пелагея принялась хлопотать вместе с барыней у кровати Алабина…
Через полчаса прибыл семейный доктор Алабиных – Разуваев Василий Петрович. Он и привел в чувство поручика. Больше Зинаида Ивановна не отчитывала сына и даже не упоминала в разговорах имя Екатерина, психическое и физическое здоровья дорогого, любимого и единственного сына была ей дороже. Нельзя ее чаду волноваться понапрасну.
Вечером Зинаида Ивановна принесла сыну письмо от его любимой и сказала:
– Хотела спрятать сию эпистолу, не показывать. Но не такая я уж подлая и коварная чтобы письма от непутевой Катьки к тебе жечь или таить. Почитай, может настроение у тебя появится. Пришло к нам час назад с нарочным.
Алабин сразу ожил. Заблестели радостно глаза, заиграла на лице счастливая улыбка.
– Матушка, дорогая, любимая, ты вернула меня к жизни! Эта весточка посильнее всяких лекарств! – воскликнул поручик и в избытке чувств расцеловал Зинаиде Ивановне руки.
Она умилилась, прослезилась, и тоже пришла в прекрасное расположение духа.
– Вот и славно, больному стало лучше! Оставляю тебя наедине с твоими грезами. А я ухожу по хозяйственным делам. Коли что-то понадобиться, звони в колокольчик. Пелагея и я рядом. Да, Пелагея принесет тебе куриный бульончик с вареным яичком и укропчиком свеженьким, попей его для здоровья ради. Силушки тебе надо набирать.
– Хорошо, матушка! Ступай…
Барыне ушла, а Алабин в великом нетерпении и волнении дрожащими пальцами вскрыл конверт… Вот они строчки, написанные дивной рукой Екатерины. Поручик был готов расцеловать каждую строчку этой эпистолы.
«Митенька! Солнце мое!
Мое сердце трепещет от страха! Я знаю, что ты дрался на дуэли с моим мужем и тяжело ранен. Боже праведный! Я умру от горя, если ты погибнешь. Но как это вышло? Я же умоляла тебя не сориться с графом. Но право ты не послушался меня! Через три дня уезжаю. Извини, но не могу тебя проведать. Граф меня никуда не отпускает. Ни под каким предлогом. Больше мы наверное никогда не увидимся? Я дала клятву, если все закончится благополучно, я не буду искать встречи с тобой, даже если я приеду в Санкт-Петербург. Ради твоего же блага и здоровья. Прости! Но на письма стану отвечать. Покамест граф жив, о встречи больше не проси! Целую тебя и люблю. Люблю, люблю, люблю…
С нижайшим поклоном твоя Екатерина».
Поручик хотел вскочить, но упал на кровать. Он был явно еще хил для того, чтобы подняться с постели. Алабин предпринял еще одну попытку встать, но снова потерпел неудачу. Голова кружилась, в глазах мелькали «мушки». Обильный пот покрывал все его тело, а само нутро пронизала сильная слабость. Нет, не судьба ему встать с кровати. Но где взять силы для квелого организма?
Матушка говорила Дмитрию, что нужно непременно усилено питаться для восстановления здоровья и по многу часов спать. Говорят, во сне силы восстанавливаются быстрее. Что же это вполне ценный совет! И Алабин этим воспользуется. Вдруг он еще успеет увидеть Катю перед отъездом в Англию, ведь впереди еще целых три дня. И ради этой цели Алабин стал кушать. Правда, через силу, но все же ел: наваристые бульоны с курицей и говядиной, горячий холодец с чесноком, рыбные и мясные котлеты, фрукты. И много спал. И эти старания принесли свои плоды: Алабин набрался сил, и его самочувствие заметно улучшилось. Дмитрий даже стал вставать с кровати и ходить по комнате. Чему естественно радовалась его матушка и многочисленные слуги: Дмитрий Михайлович шел на поправку.
* * *
Это день не заладился с самого утра. Поручик лежал на кровати и его мучили сильные головные боли: то были последствия старой контузии, полученной Алабиным на поле сражения при Аустерлице. Но Дмитрий не стал тревожить просьбами ни матушку, ни слуг: пусть думают, что он пока почивает.
Bepul matn qismi tugad.