Kitobni o'qish: «Россия и Китай. Две твердыни. Прошлое, настоящее, перспективы.»

Рецензенты:

Кондрашин Виктор Викторович, д. ист. н.

Перцев Александр Владимирович, д. филос. наук

© А.В. Беляков, 2017

© О.А. Матвейчев, 2017

© Книжный мир, 2017

Предисловие

18 марта 2014 г. произошло великое событие: по итогам волеизъявления жителей Крыма республика была принята в состав России. «Крым и Севастополь возвращаются в родную гавань!» – взволнованные слова российского президента открыли новую эпоху в современной российской истории.

Через девять дней, 27 марта, на Генеральной ассамблее ООН по инициативе США состоялось голосование за осуждение России и в поддержку территориальной целостности Украины. Вопреки ожиданиям, за проект резолюции высказалась лишь половина стран-членов ООН – при всем давлении, которое оказывали на них Соединенные Штаты. Отказался осудить Россию и представитель КНР.

В бессильной злобе западные страны ввели против нашей страны целый ряд экономических и политических санкций, надеясь принести ей хоть какой-нибудь вред. В прессе началась кампания по очернению России и ее руководства. Китай же тем временем усиленными темпами развивал с Россией сотрудничество. Только на майском саммите 2014 г. в Шанхае стороны подписали 47 соглашений, в т. ч. крупнейший в истории газовый контракт сроком на 30 лет и сумму 400 млрд долларов!

Тогда наши клеветники завели новую песню: Россия, коль скоро ей отказано в цивилизованном обществе, лишь от безысходности ринулась в объятия к азиатам. И укрепление стратегического союза с Китаем – мера вынужденная, а союз этот – неравноправный, по причине превосходящей экономической мощи Китая, и временный – в силу коренного различия наших национальных интересов и «исторических обид», о которых у китайцев, якобы, еще свежа память.

В пропагандистской кампании против России задействован весь арсенал ксенофобских предрассудков и вредных полунаучных мифов. Разоблачить их – наша задача.

Мы, авторы книги, бывали в разных городах Китая – и достаточно давно, и совсем недавно, видели жизнь его народа изнутри, знаем настроения в китайском обществе не по журнальным статьям и можем свидетельствовать об исключительной доброжелательности китайцев к России.

Да и сама многовековая история наших взаимоотношений доказывает, что союз между нашими странами – не сиюминутный, не тактический, но основанный на богатых традициях. Именно об этом – наша книга.

Глава 1
Гигант за великой стеной

«В Китае все жители китайцы, и сам император – китаец».

В этой шутливой фразе великий сказочник Андерсен, сам того не предполагая, выразил общее отношение европейцев к Китаю. Об этой стране даже самые тривиальные истины надо проговаривать особо. Потому что это – Китай, страна, настолько отличающаяся от всех прочих, что в ней решительно все может обстоять не как у людей.

Отношение европейцев к Китаю – причудливая смесь из изумления, страха и высокомерия. Это со всей очевидностью демонстрируют голливудские фильмы, где китаец – это обязательно хитрый, склонный к предательству узкоглазый человечек с тарелкой лапши в руках и со склянкой яда в кармане. Он живет если не в Китае, то уж точно не среди людей – в городской резервации чайна-таун, в живописных трущобах среди бесчисленных бумажных фонариков. Он непременно член Триады, либо же платит ей дань.

Подобное отношение к великой китайской нации обнаруживается не только на уровне потребителя киножвачки, оно бытует даже среди серьезных ученых. Долгое время Китаю отказывалось даже в праве изучаться наравне с «настоящими» цивилизациями.

По словам академика Василия Струве, западные историки «замыкались в кругу средиземноморских стран, оказавших непосредственное влияние на культуру европейских народов» (т. е. Египта, Вавилонии, Персии); история же Индии и Китая «не включалась в историю других народов древности»¹. Один из крупнейших французских востоковедов Гастон Масперо закрепил это разграничение и в терминологии, отделив от стран дальней Азии так называемый «Классический Восток», историю которого он рассматривал не иначе как введение к истории европейских народов. Характерно, что в фундаментальном труде Масперо «Древняя история народов Востока» не нашлось ни строчки для Китая, равно, впрочем, как и для Индии².

Западным ученым Китай представлялся своего рода «вещью в себе», недоступной для понимания европейца и обретающейся в стороне от столбовой дороги развития цивилизации. Предельно четко эту точку зрения выразил Гегель, утверждавший, что «Китай и Индия находятся еще, так сказать, за пределами всемирной истории, как предпосылка тех моментов, лишь благодаря соединению которых начинается животворный исторический процесс»³.

Западным ученым Китай представлялся своего рода «вещью в себе», недоступной для понимания европейца и обретающейся в стороне от столбовой дороги развития цивилизации.

И даже признаваемый европейцами приоритет Китая в важнейших изобретениях не являлся, по их мнению, аргументом в пользу цивилизованности и высокоразвитости Поднебесной. «Китай задолго до нас знал книгопечатание, артиллерию, воздухоплавание, хлороформ, – писал Виктор Гюго. – Но в то время как в Европе открытие сразу оживает, развивается и творит настоящие чудеса, в Китае оно остается в зачаточном состоянии и сохраняется в мертвом виде. Китай – это банка с заспиртованным в ней зародышем»⁴.

Столь обидная для великой китайской культуры дискриминация коренится в пресловутом европоцентризме, согласно которому все народы, цивилизации, религии, великие изобретения появлялись на свет лишь тогда, когда попадали в поле зрения европейца. Европоцентризм – это своего рода исторический солипсизм; и если жители западной окраины гигантского евроазиатского континента не знали о Китае до времен падения Римской республики, то его просто и не существовало.

Поднебесной империи и впрямь не повезло: несмотря на свою древнюю и высокоразвитую культуру, она чрезвычайно долго была изолирована от цивилизаций Запада. Жители Древнего Египта, Вавилонии, Индии рано научились преодолевать естественные преграды, отделявшие их от других народов, и вступать с теми в экономические и культурные связи. Уже в III в. до н. э. египтяне совершали морские экспедиции в Пунт (нынешняя Сомали) и торговали с Сирией. Индийцы во II тыс. до н. э. имели контакты с Месопотамией, а в VT в до н. э. «открыли» для себя Древнюю Грецию. Сами греки приблизительно в XII в. до н. э. достигли берегов Колхиды, отстоявших от Эллады за три моря, а в VII–VT в. до н. э. добрались и до Западной Сибири⁵.

Китай занимал положение куда менее благоприятное, будучи отделен от западных соседей огромной пустыней, почти непреодолимыми горами и «буферной зоной» из воинственных кочевых племен. Препятствием для налаживания контактов с другими странами являлся для Китая и Тихий океан – почти до 100 г. до н. э. китайцы не совершали по нему дальних походов, ограничиваясь каботажным судоходством. Кроме того, такие походы вряд ли могли познакомить жителей Поднебесной с культурами, хоть сколько-нибудь сопоставимыми по уровню с китайской – Япония же стала известна китайцам лишь в середине I в. н. э.⁶

Географические факторы, а также отсутствие вокруг Китая других очагов цивилизации предопределили формирование в китайской культуре такого феномена, как «синоцентризм». Представление о центральном положении в мире жизненного пространства китайского народа и верховенстве над соседними территориями сложилось еще в древнейшую эпоху Шан-Инь (ок. 1523 – ок. 1028 гг. до н. э.) Верховенство это обеспечивает верховный правитель древних китайцев. «Именно модель правителя, представление об его мироустроительных функциях легли в основу китаецентристской концепции мира задолго до появления этнической отчужденности, членения по схеме "мы – они"»⁷.

Географические факторы, а также отсутствие вокруг Китая других очагов цивилизации предопределили формирование в китайской культуре представления о центральном положении в мире жизненного пространства китайского народа и его верховенстве над соседними территориями.

К эпохе Чуньцю-Чжаньго (VII–III вв. до н. э.) относится появление самоназвания Чжунго (中国, «Срединное государство»). Сам иероглиф 中 (чжун), происходящий от изображения стрелы, попавшей в цель, то есть в центр, и обозначающий средоточие силы, спокойствие, предельно наглядно выражает срединное положение Поднебесной. За пределом центра все находится в движении, чем дальше от центра, тем больше разброда и сумятицы. Центр – покоен. Как и полагается «пупу Земли». Иероглиф 国 (го), обозначающий государство, пишется как «князь, окруживший себя стеной», надо понимать, что, в том числе, от чужаков и варваров.

中国

Самоназвание Китая «Чжунго» («Срединное государство») состоит из двух иероглифов. Иероглиф «чжун» («середина», центр»), изображает стрелу, попавшую в цель. Иероглиф «го» («государство») – «князя, окружившего себя стеной».

Отныне китайская ойкумена делится по схеме «мы – они» (хуа ся⁸, живущие в центре Поднебесной – и «варвары», обитающие на ее окраинах). По ориентации по четырем сторонам света «варвары» получили названия и, мань, жун, ди и. Характерно, что одним из главных признаков варваров считалось отсутствие в их рационе хлебных злаков. Таким образом земледельцы Поднебесной противопоставляют себя кочевникам и охотникам, которым отказывается во всякой цивилизованности. Английский ученый Джон Кинг Фэйербэнк заметил, что представления китайцев о мире в целом сформировались в эпоху, когда сопредельные с Китаем народы находились на качественно более низком уровне, чем китайцы. Поэтому последние воспринимали свою культуру не как китайскую, а как единственную⁹.

С тех пор всякий образованный хуа ся прекрасно знал, что Земля есть правильный квадрат, подвешенный за четыре конца и словно куполом накрытый всесильным Небом. В самом центре земного квадрата покоится Китай – Чжунго, Срединное государство. Другое его название – Тянъся, Поднебесная. В ее центре находится «сакральный алтарь» императорского дворца, связывающий «круглое небо» с «квадратной землей». Отсюда правит миром наместник Неба на Земле – Великий Император, Сын Неба, Тянъцзы, Сидящий лицом на юг¹⁰. Его власть – единственная универсальная основа, связывающая мир воедино, а его трон – средоточие силы, цивилизованности и тех законов, по которым существует вселенная. Эти законы действуют с убывающим эффектом от центра к периферии. Соответственно, самые дальние от центра народы являлись и наименее цивилизованными, лишенными благодати участия в их судьбах Сына Неба.

Синоцентристская доктрина получила свое отражение в доктрине Конфуция (551–479 гг. до н. э.), ядром которой было учение о ли («правила») и жэнь («человеколюбие»). В нем учитель Кун стремился совместить государственность и человечность, предлагая распространить принцип отношений в большой семье на все общество и осуществить это с помощью традиционного для Китая ритуализированного этикета – правил ли («благопристойность», «этикет», «ритуал»). Этот этикет становился не только семейной, но и государственной нормой. Однако распространялся он лишь на собственно китайцев, хуа ся; «варвары» же пусть живут по каким угодно понятиям.

Конфуций жестко противопоставляет китайцев и «варваров», что отражено, в частности, в книге Лунь юй. «Учитель сказал: "Если даже у <варваров> и и ди есть свои правители, им никогда не сравниться со всеми ся, лишенными правителей"» (Лунь юй, III, 5)¹¹, – сообщается в III книге канона. Здесь Конфуций сравнивает три этноса: варваров и, живущих на востоке, варваров ди, живущих на севере, и всех ся, т. е. хуа ся, китайцев, поучая, что последние – люди иного, более организованного и высокоморального уровня, и их общество даже без властного управления, само по себе будет функционировать гораздо лучше, гармоничнее, нежели общество варваров, управляемых государем.

Отношение Конфуция ко всему иноземному характеризует отрывок из XIV главы Лунь юй: «Юань Жан в ожидании Учителя сидел, как варвар. Учитель сказал: «В детстве ты не почитал старших, повзрослев, не сотворил ничего полезного, состарился, а все не унимаешься, ведешь себя, как разбойник». И ударил его палкой по ноге»¹².

Представление о мессианской роли Китая, его духовной обязанности просвещения своих соседей сформировалось еще в учении Конфуция

Юань Жан был весьма пожилым человеком, не лишенным эксцентричности в своих поступках. Однажды, узнав о смерти матери Юаня, Конфуций пришел выразить ему свое соболезнование и обнаружил старика сидящим на гробе своей матери и распевающим песни. Кун сделал вид, что ничего не видел и молча удалился.

Что получается? Веселясь над прахом своей матери, Юань нарушал святая святых конфуцианской морали – почитание родителей, и Конфуций оставил его поступок безнаказанным. И совсем другая реакция со стороны учителя последовала, когда он увидел знакомого в варварской позе. Конфуций показал, что уподобление и — куда более страшное преступление.

По словам Леонарда Переломова, «это был один из памятных уроков восприятия чувства этнической обособленности хуа ся, возвышения их над своими этически неполноценными соседями¹³».

Сознание нравственного, культурного превосходства хуа ся над своими соседями являлось моральным оправданием, а также обоснованием идеи обособленности китайцев, их права на духовное превосходство над всей окружавшей их ойкуменой. Логическим следствием этой идеи явилась доктрина о мессианской роли Китая, его духовной обязанности просвещения своих соседей. При этом теоретики конфуцианства не допускали и мысли о возможности обратного процесса, процесса взаимообогащения разных культур.

В III веке до н. э. с расширением внешних контактов «срединных царств» их правители и бюрократия начинали понимать, что соседи обладают некоторыми достижениями, особенно в военном деле, которые были бы небесполезны и им самим. Жизнь поставила перед ними проблему заимствования у северных кочевников искусства массового ведения конного боя, «варварского» оружия, а также одежды – штанов и укороченного халата, которые до этого китайцы никогда не носили. Именно по этому поводу начались серьезные разногласия между представителями двух основных этико-политических школ – конфуцианства и легизма. Если для последователей учителя Куна главным было слепое следование древности с ее чисто внешними атрибутами (вспомним, как Конфуций боялся заимствования «варварской» одежды и манеры сидеть), то у легистов во главе угла всегда стояла выгода. В отличие от конфуцианцев, настаивавших на жесткой позиции по отношению к «варварам», легисты были сторонниками более гибкого и рационального толкования действующей и признаваемой ими политической схемы «мы – они». Они привносили в ее толкование элементы прагматизма, исходя из нужд страны; принцип «выгодности, полезности» должен был играть активную роль во внешней политике «срединных царств», особенно в общении с «варварами».

Легистской идеей активного заимствования заграничных достижений при сохранении китайской самобытности жители Поднебесной руководствовались и в общении с европейцами, которых они «открыли» для себя по историческим меркам довольно поздно.

Древнейшие сведения о непосредственных контактах Китая с европейцами приводит историк Луций Анней Флор. По его сообщению, после победы римлян над Парфией в 39 г. до н. э. все народы на Земле признали Рим владыкой мира и послали ко двору Октавиана Августа своих послов с богатыми дарами. В числе прочих прибыли серы, проведшие в дороге четыре года; уже цвет их кожи указывал на то, что они пришли из другого мира (Flor. II, 34, 62)¹⁴.

Великий шелковый путь, I в. н. э.

Серами римляне называли китайцев, а серской тканью — шелк, с которым римляне познакомились еще до первых контактов с жителями Поднебесной – через парфян, возивших ткань по Шелковому пути. Шелк ценился на Западе в несколько раз дороже золота, а о происхождении его европейцы имели довольно фантастические представления – они были уверены, что шелковые волокна вычесываются из коры или листьев особых деревьев (Verg. Georg. II, 121; Strab. XV, 1, 20).

Шелковый путь, связывающий Китай со странами Центральной Азии и Индией, а позднее – и с Ближним Востоком, Средиземноморьем, Кавказом, Северным Причерноморьем и Поволжьем, был проложен во II в. до н. э., что стало возможным благодаря разгрому гуннов императором Уди в 115 г. до н. э. (эти воинственные кочевые племена были одной из причин изоляции Китая, блокируя его с Севера и Запада).

Великий шелковый путь сыграл большую роль в развитии экономических и культурных связей народов на огромном пространстве от Тихого до Атлантического океанов и послужил проводником распространения технологий и инноваций. При этом почти все технологии распространялись из Китая на запад, а не в противоположном направлении.

Великий шелковый путь сыграл большую роль в развитии экономических и культурных связей народов на огромном пространстве от Тихого до Атлантического океанов и послужил проводником распространения технологий и инноваций. При этом почти все технологии распространялись из Китая на запад, а не в противоположном направлении.

В середине I в. до н. э. в связи с открытием Гиппалом использования муссонов для плавания через открытый океан была налажена морская связь Рима с Индией. От индийцев римляне впервые узнали о Китае – стране, лежащей по ту сторону Эритрейского моря, т. е. Индийского океана. Начавшие морские сношения с Китаем еще во времена династии Цинь (255–206 гг. до н. э.), индийцы называли китайцев сына, это название и переняли у них римляне. Интересно, что китайцы относили название «Чина», или «Махачина» («Дацинь», «Великая Чина»), к Римской империи, также основываясь на неверно понятых словах индийцев.

Во времена Птолемея европейцы считали Китай двумя разными государствами, которые они называли страной серов и страной синов.

Таким образом, для китайцев в Европе существовало два понятия – сины и серы. И они отнюдь не были синонимами. Серы населяли северную часть Китая, о которой греки и римляне узнали со стороны материка (т. е. по Великому шелковому пути). Сины проживали в южной части Китая, о которой греки и римляне узнали по морскому пути с юго-востока, со стороны Индии. Эта путаница, зафиксированная в трудах Клавдия Птолемея, сохранялась в европейских источниках в течение столетий, вплоть до эпохи Возрождения.

Согласно Государственным летописям Восточной Ханьской династии «Хоуханьшу», первыми римскими подданными, посетившими китайскую столицу, были некие музыканты и жонглеры, в 120 г. прибывшие в Лоян ко двору Сына Неба. «Они знали заклинания, умели изрыгать огонь, связывать свои члены и сами их освобождать, переставлять головы у коров и лошадей и танцевать с тысячами шаров»¹⁵, – восхищался безымянный придворный летописец.

«С полным на то основанием китайцы сделали вывод о том, что Запад населен клоунами и пожирателями огня, – не без иронии замечает французский писатель Бернар Вербер. – И прошло много сотен лет, прежде чем у них появилась возможность изменить свое мнение»¹⁶.

В 166 г., как сообщается в той же «Хоуханьшу», в Лоян прибыли люди, назвавшиеся посланниками императора Марка Аврелия. В качестве дани они принесли слоновые бивни, носорожьи рога и панцирь черепахи¹⁷. Подарки эти не показались китайцам особо ценными и вызвали подозрение, что «послы» нечисты на руку.

«С полным на то основанием китайцы сделали вывод о том, что Запад населен клоунами и пожирателями огня. И прошло много сотен лет, прежде чем у них появилась возможность изменить свое мнение».

Путешествия в Китай из Римской империи продолжались до III в.; затем господство над путями мировой торговли и на суше, и на море перешло к персам, позднее началась арабская мусульманская экспансия, и европейцы надолго утратили прямую связь со странами дальней Азии.

Тем не менее, влияние европейской культуры Поднебесная продолжала испытывать. К 635 г. относится первое дошедшее до наших времен известие о появлении в Китае восточно-христианских миссионеров. Историческим источником о прибытии ко двору императора Тай-цзуна монаха-несторианина Олопёна служит каменная стела, содержащая надпись из 1789 слов на китайском и сирийском языках. Нашел ее в 1623 или 1625 г. один крестьянин из Сианя, копая котлован для постройки дома.

О судьбе Олопёна – кто он, откуда пришел и зачем, что с ним стало дальше – стела не сообщает. Однако известно, что усилиями Тай-цзуна уже в 638 г. в Сиане был выстроен великолепный христианский храм, а к 650 г. подобные церкви стояли чуть ли не во всех городах. «Если бы император зашел так далеко, что сам принял крещение, то трудно даже представить себе, какие всемирно-исторические последствия повлекло бы за собой это событие! – пишет немецкий ученый Рихард Хенниг. – Именно в такой стране, как Китай, примеру Сына неба, вероятно, очень скоро последовало бы подавляющее большинство подданных. На особо недоступной для христианства территории Азии к этой религии, возможно, приобщилась бы самая большая держава»¹⁸.

Наивысшего расцвета христианство достигло в Китае к середине IX в., когда в Китае проживало уже более 260 тысяч христиан¹⁹. Однако в 845 г. император У-цзун объявил вне закона христианство (равно как буддизм и другие «чужеземные религии»). Христиане подверглись страшным гонением, а все их церкви были разрушены.

Несторианская стела в Сиане – свидетельство попыток христианизации Китая еще в VII в.

Христианские миссии в Китай возобновились лишь в XIII в. – в связи с получившей широкой распространение легендой о славном царстве и деяниях «пресвитера Иоанна».

При императоре Тай-цзуне (626–649 гг.) китайская империя имела шансы стать самой крупной христианской державой в мире

Впервые царь-священник упоминается в 1145 г. в «Хронике» епископа Оттона Фрейзингенского, дяди будущего императора Фридриха Барбароссы. По его сообщению, пресвитер Иоанн, потомок волхвов, царствующий по-за краями армян и персов, в жесточайшей битве разгромил персидское войско и выступил было на помощь Иерусалимской церкви, однако не смог осуществить задуманного в силу погодных условий²⁰.

Известие о существовании за сарацинскими владениями могущественного христианского царства взволновало европейцев. Но настоящей сенсацией стало появление в 1165 г. подложного письма от имени пресвитера трем самым могущественным владыкам христианского мира – византийскому императору Мануилу I Комнину, папе Александру III и императору Священной Римской империи Фридриху I Барбароссе. Пожелав им здравствовать и уверив в своем благоволении, «пресвитер» называл себя властителем «трех Индий» и подробно описывал свои владения, не забыв упомянуть ни о золоте, добываемом из нор гигантских муравьев²¹, ни о кинокефалах, ни о многоруких людях с четырьмя головами. С наивным задором автор хвастался своим умопомрачительным богатством, мощью своего войска и процветанием государства, где никто не болеет, не голодает и никогда не сталкивается с несправедливостью²².

Цели мистификации так и остались непонятыми (среди возможных мотивов было стремление склонить адресатов к очередному Крестовому походу – мол, если что, есть, откуда ждать могучей подмоги), однако письмо произвело мощный эффект. И если Мануил и Барбаросса проигнорировали послание, очевидно, распознав «липу», то папа Александр III поступил иначе, отправив в 1177 г. со своим лейб-медиком Филиппом ответное письмо «блистательному и великолепному царю индийцев» Иоанну, в котором довольно недипломатично призывал того обратиться в единственно верную католическую веру, подойти под папскую руку и впредь поменьше «кичиться своим богатством и могуществом»²³. Отправленный по ни кому не известному адресу, папский дипкурьер, равно как и его драгоценная ноша, пропали в неизвестности.

Образ собакоголовых людей – кинокефалов – кочевал по книгам путешествий не одно столетие, начиная с рассказа об Индии Ктесия Книдского (IV в до н. э.). А много позже «люди с песьими головами» увековечатся странницей Феклушей из пьесы Александра Островского «Гроза»

Миссии к престолу царя-несторианина на этом отнюдь не окончились. В XIII в. в Европе прослышали о среднеазиатских завоеваниях некого могущественного вождя, ведущего за собой неисчислимое войско, и, разумеется, сразу разглядели в нем легендарного царя-священника, который мог бы стать союзником против мусульман.

Отправленные в Монголию европейские послы и миссионеры выяснили, что к легендарному царю Иоанну эти завоевания не имели никакого отношения. Однако их путешествия фактически заново открыли для европейцев уже было совершенно забытых серое и синов.

Отправленные в 1245 г. папой Иннокентием IV францисканские монахи во главе с Плано Карпини шли в столицу Монгольской империи Каракорум через русские земли, уже захваченные Ордой, посетив по дороге Сарай – ставку хана Батыя в низовьях Волги. В Каракоруме среди многочисленных послов, прибывших принести присягу на верность великому хану Гуюку, монахи встретили и китайцев, коих Карпини описал как людей «очень кротких и человечных» и как «лучших мастеров во всех тех делах, в которых обычно упражняются люди»²⁴.

Вслед за Карпини Каракорум посетил францисканский монах Андре Лонжюмо (1249), а за ним – францисканец же Гильом де Рубрук, посол французского короля Людовика IX «Святого» (1253). Рубрук добирался в монгольскую столицу через крымский порт Солдайя (Судак), узловой пункт в торговле Европы со странами, завоеванными монголами. В своём отчете среди прочих народов он отметил китайцев (катаев), которых он первым из европейцев отождествил с серами античных географов – «ибо от них прибывают самые лучшие шелковые ткани, называемые по-латыни по имени этого народа serici».

Катай и катайцы немало удивили европейского путешественника: «Я достоверно узнал, что в этой стране есть город с серебряными стенами и золотыми башнями. В этой земле есть много областей, большинство которых еще не повинуется Моалам, и между ними [Серами?] и Индией лежит море. Эти Катаи люди маленького роста, при разговоре они усиленно дышат ноздрями; у всех жителей Востока то общее, что они имеют небольшое отверстие для глаз. Катай отличные работники во всяком ремесле, и их медики очень хорошо знают действие трав и отлично рассуждают о пульсе, а мочегонных средств они не употребляют, да и вообще о моче ничего не знают. Я это заметил. … Между ними, в качестве пришельцев, примешаны … несториане и Саррацины»²⁵.

Пожалуй, наиболее известным путешественником средневековья был Марко Поло, негоциант из Венеции, с 1275 по 1292 г. живший при дворе хана Хубилая в Ханбалыке (Пекин)²⁶. В коммерческий поход через весь континент Марко взяли его отец Николо и дядя Маттео, один раз уже проделавшие этот путь. По дороге купцы Поло посещают Иерусалим и Анатолию, наблюдают нефтяные фонтаны в Армении, пересекают Иран, Афганистан, Кашмир, покоряют Памир и через великую пустыню бредут в ставку Хубилая.

Великий хан принял братьев Поло с радушием, особенно поблагодарив их за доставленное ему письмо от римского папы и ценный подарок – масло из лампады у Гроба Господня, а юного Марко, обнаружившего чрезвычайную сметливость и склонность к языкам, вскоре сделал своим доверенным лицом, а вслед за тем и правителем города Янчжоу. За семнадцать лет Марко Поло объездил с поручениями и инспекциями значительную часть тогдашнего Китая, включая Тибет; его наблюдения и свидетельства, собранные в знаменитой «Книге», вдохновляли купцов и авантюристов более поздних времен на поиск новых путей в страны пряностей и роскоши²⁷.

Великий хан Хубилай принимает подарки от братьев Поло

Марко Поло с восторгом описывает невероятные для европейца вещи – бумажные деньги, изобилие шелка, населяющих Катай драконов и саламандр – совершенно, впрочем, упуская из виду такие яркие приметы китайской цивилизации, как иероглифы, книгопечатание, чай, практика бинтования ног женщин и даже Великая китайская стена. Этот факт дал ряду историков основание сомневаться в реальности совершенного Марко Поло путешествия. Так, по мнению британского синолога Френсис Вуд, «воспоминания» Марко Поло базируются не на его личном опыте, а на известных ему описаниях путешествий персидских купцов²⁸.

Другие исследователи, впрочем, уверены, что подобная «невнимательность» венецианца вполне объяснима. Будучи чиновником монгольской администрации, Марко Поло вряд ли жил в самой гуще китайской жизни и мог не знать всех ее тонкостей. Равно как и языка, необходимости учить который, осваивая сложные иероглифы, у него просто и не было. Чай к тому времени был давно известен в Персии и диковинкой для европейских купцов уже не являлся. Вместе с тем, Марко Поло демонстрирует удивительную осведомленность о жизни при дворе Хубилая, и явно не вычитанную из персидских книг. В главе LXXXV, например, приводится подробный разбор злодеяний вельможи Ахмаха и обстоятельств его убийства полководцем Ванху. Те же сведения – до деталей – приводятся в китайских летописях.

И именно от Марко Поло европейцы узнали об организации почтовой службе в империи Хубилая, сети почтовых станций, одновременно являющихся постоялыми дворами. Система почтовых станций (ямов), на каждой из которых всегда стояли наготове до нескольких сотен лошадей, позволяла стремительно доставлять важные донесения на значительные расстояния (до 500 км в день). «Такого величия, такой роскоши не было ни у какого императора, ни у одного короля, да и ни у кого, – уверял венецианец. – На этих всех станциях, знайте по правде, более двухсот тысяч лошадей готовы для гонцов, а дворцов, скажу вам, более десяти тысяч»²⁹.

Восхищенный комфортом ямской системы, Поло не осознавал подлинного значения этого нововведения. Именно на эффективности транспортной и почтовой служб, связавших многочисленные территории в единый механизм, во многом основывалось величие стомиллионной империи Хубилая, простиравшейся от берегов Днепра до Желтого моря. По замечанию французского синолога Жана-Пьера Дрежа, система почтовых станций в Китае не нова: «Ее зарождение восходит к первому императору Цинь и к централизации государства в конце III века до н. э. Но в правление монголов сеть значительно разрослась и распространялась на всю территорию их империи, то есть на значительную часть Азии»³⁰.

Настаивая на высочайшей эффективности системы управления, внедренной монголами на покоренных территориях, выдающийся русский востоковед академик Василий Бартольд решительно опроверг западнический миф о монголах как о дикой разрушительной толпе варваров. «Монголы принесли с собою очень сильную государственную организацию, которая, несмотря на все недостатки, была более стройно выражена, чем прежние государственные системы, – настаивал он. – Везде вы видите после монголов большую политическую устойчивость, чем до монголов…. Московского царства не могло появиться без монгольского ига. … То же самое произошло в Китае, несмотря на его старые традиции. До монголов китайское государство часто распадалось на отдельные части, и даже в момент завоевания монголами было разделено на два государства. Но после монголов, вплоть до новейшего времени, Китай составлял одно целое. Вообще в странах от России до Китая мы видим больше политической устойчивости после монголов, чем до них, на что, конечно, оказала влияние их система управления»³¹.

Глава 2
Соседи по континенту

История непосредственных взаимоотношений российского и китайского государств насчитывает несколько столетий (в 2018 г. исполнится 400 лет миссии Ивана Петелина – первому русскому посольству в Китае). Однако общение между китайской цивилизацией и народами, населяющими сегодняшнюю Россию, взаимообогащение культур и взаимовлияние на идентичность народов началось значительно раньше.

Около десяти лет назад в науках, изучающих древнейшую историю человечества, произошел качественный скачок. К традиционно медленным и колоссально трудозатратным наукам антропологии, археологии и палеолингвистики прибавилась ДНК-генеалогия⁴⁸. Данные о редких, раз в несколько тысяч лет, мутациях в Y-хромосомах, позволяют реконструировать «одиссею человечества» с момента возникновения общего предка до наших дней. Распространенность определенного типа мутаций получила название гаплогруппы. Определенные гаплогруппы можно ассоциировать с народами, известными в истории.

По картине мутаций в ДНК новая наука позволяет воссоздавать миграции человеческих популяций, происходившие в далеком прошлом – до десятков тысяч лет назад – и рассчитывать время этих миграций с точностью до сотен лет. С помощью методов ДНК-генеалогии было, в частности, установлено, что группа носителей индоевропейской гаплогруппы R1a1 примерно 3600 лет назад перешла с Южного Урала в Индию. Вместе с языком переселенцы дали местным народам индоевропейскую религию и космогонию (структурное и содержательное сходство индийских Вед с другими индоевропейскими источниками, от Авесты до греческих теогонии и «Голубиной книги» (сборника восточно-славянских духовных стихов XV–XVI вв., уходящих корнями в далекую эпоху индоевропейской общности), отмечали многие исследователи, в т. ч., Антуан Мейе, Жорж Дюмезиль, Владимир Топоров, Александр Зайцев, Томас Гамкрелидзе, Вячеслав Иванов, Михаил Серяков и др.) Аналогичное вторжение индоевропейцев в течение III–II тыс. до н. э. было в Иран, Грецию и другие территории.

На основе индоевропейской ведической религии и брахманизма сформировался индуизм, одна из наиболее крупных по числу последователей религий мира, а также буддизм, ныне – одна из ведущих мировых религий. В середине I в. буддизм начал проникать в Китай, со временем став одной из наиболее распространенных религий в Срединной империи и во многом сформировав сам национальный характер китайцев, принципы китайской эстетики и основы духовной организации общества. Так опосредованным образом Китай подвергся духовному влиянию индоевропейской культуры.

Дальше других в Центральную Азию продвинулся один из самых загадочных индоевропейских народов – тохары. Остатки их цивилизации и памятники письменности были найдены в Китае, на территории современного Синьцзяна. Их изучение показало, что всего лишь 1000 лет назад здесь существовал архаичный язык, сохранивший реликтовые формы индоевропейской основы и более близкий к языкам западных, а не восточных индоевропейцев, в окружении которых они находились. Было также выяснено, что тохарская культура оказала влияние на китайскую. Факты первых контактов тохарского и древнекитайского языков относятся еще к III в. до н. э., причем заимствование слов происходило как из тохарского в китайский, так и наоборот⁴⁹.

Контакты между Китаем и народами, проживающими на территории современной России, вошли в новую фазу в связи с открытием Великого шелкового пути, северная часть которого проходила через Крым, Кавказ, Северное Причерноморье, Нижнее Поволжье и достигала Южного Урала. Благодаря активным культурным и экономическим обменам на протяжении этой главной магистрали древности и средневековья началось формирование государственных образований, первоначально состоявших из цепочки торгово-военных факторий вдоль основных торговых путей (Волжская Булгария, Хазарский каганат, Русский каганат).

Непосредственные контакты с далеким Китаем начались у России уже значительно позднее. В 1246 г. участники миссии Плано Карпини были свидетелями проходившей в Каракоруме церемонии провозглашения Гуюка великим ханом Монгольской империи, на которой присутствовали в числе «четырех тысяч послов» покоренных чингизидами народов великий князь Ярослав Всеволодович и несколько «вождей китаев»⁵⁰. Очевидно, что там, в ставке великого хана, и могли произойти первые контакты между представителями Руси и Китая – не в этот, так в другой раз: Каракорум русские князья посещали часто и жили там подолгу.

На китайских картах государство русских, алосы, появляется в XIV в. – как северо-западная оконечность Монгольской империи. К этому времени о наших предках в Поднебесной знали уже не понаслышке – в пекинской гвардии был даже отдельный полк, укомплектованный русскими воинами. Впервые о нем упоминает китайская летопись «Юаньши» за 1330 г.

Факт существования в средневековом Китае русского полка удивителен, но вполне объясним. «В ту пору появление русских в Пекине было следствием обычая монгольских ханов набирать в покоренных ими владениях дружины и включать их в свою пекинскую гвардию»⁵¹, – пишет знаменитый русский китаевед XIX в. Петр Кафаров (о. Палладий).

На китайских картах государство русских, алосы, появляется в XIV в. – как северо-западная оконечность Монгольской империи. К этому времени о наших предках в Поднебесной знали уже не понаслышке – в пекинской гвардии был даже отдельный полк, укомплектованный русскими воинами.

Под поселение для Русского полка был куплен большой участок земли между Великой стеной и Пекинской равниной, гвардейцы были снабжены одеждой и хлебом. Последнее упоминание о русской дружине на службе пекинских ханов датируется 1334 г. – дальнейшая ее судьба неизвестна. «Тем не менее, – указывает о. Палладий, – замечателен факт, что русские православные колонии еще в первой половине XIV в. пребывали в Китае, а быть может, и в Маньчжурии, … где чрез несколько столетий после того суждено было снова повеять русскому духу, но уже с иными правами и с надеждой на плодотворную будущность»⁵².

В XV в. Россия начала движение на Восток, стремясь подчинить себе области распавшейся империи монголов. В 1483 г. состоялся первый русский поход на Сибирь. А несколько ранее (1466–1472) состоялось первое русское путешествие в Индию – знаменитое «хождение за три моря» Афанасия Никитина, не принесшее коммерческого успеха (индийские товары оказались неподходящими для России), однако расширившее знания русских о таинственном Востоке. Следующее путешествие в Индию состоялось уже при Петре I, однако миссия Семена Маленького (1696) также не привела к открытию торговли.

Успешнее были действия в Сибири и на границе с Китаем, которые велись казаками. Первым русским послом к пекинскому двору стал Иван Петелин (1618), который привез в Тобольск китайскую грамоту, прочесть которую, естественно, там никто не мог.

Активные попытки установить дипломатические и, как следствие, торговые отношения с Пекином начались после походов Ерофея Хабарова, Афанасия Пашкова и др., приведших к освоению Приамурья и расширению влияния на Маньчжурию. Эпопея мирного завоевания Сибири, когда многие из языческих народов охотно принимали православие и русское подданство, не имела прецедента во всемирной истории. Ясак в виде пушнины, который они выплачивали в казну, был необременительным. Казаки и стрельцы обучали аборигенов земледелию, учили строить теплое жилье, снабжали железными орудиями труда и оружием для охоты. В Сибири и на Дальнем Востоке возникли первые русские остроги – крепости с гарнизонами, защищавшие как русское, так и аборигенное население от набегов чужаков. В результате экспедиций Дежнева, Хабарова, Атласова, Пояркова и других первопроходцев к российскому государству была присоединена огромная территория, охватывающая весь северо-восток Евразии.

Вместе с тем, официальные посольства, отправленные в Пекин во второй половине XVII в., трудно назвать успешными, что было связано со спецификой китайского придворного этикета. Чиновники из «Ведомства церемоний» заставляли прибывающих из разных стран, в том числе и из России, посланцев зарубежных «вассалов» тщательно репетировать, а затем неоднократно – перед грамотой императора, при въезде в пределы империи, перед передними (южными) воротами дворца, перед пустым троном и, наконец, во время аудиенции императора – исполнять обряд коленопреклонения. В случае невыполнения ритуала провинившихся дипломатов высылали из страны. Так было, например, с боярским сыном Федором Байковым, прибывшим в Пекин в 1665 г. и отказавшимся исполнить обряд коутоу, дабы «царской чести не порушить» – вместе с посольством он был вынужден уехать, не повидав императора, и увезти обратно свои подарки⁵³.

Не намного более удачной оказалась и миссия Николая Спафария (1676), также уехавшего ни с чем, однако привезшего с собой познавательнейший и выдающийся в литературном отношении «статейный список» о своем путешествии, содержащий массу сведений об еще неведомом и таинственном в ту поре Китае⁵⁴.

С воцарением Петра I внешняя политика государства концентрируются на западном направлении. Именно с этим связано заключение в 1689 г. Нерчинского договора, по которому к Китаю отходил ряд российских территориальных приобретений, в т. ч. Приамурье, а основанная Хабаровым героическая крепость Албазин подлежала уничтожению. Нередко Нерчинский договор трактуют как политический провал России, объясняют его военной слабостью нашей страны на Дальнем Востоке. Однако русские имели в то время подавляющее военное превосходство над Цинской империей (казачьи отряды добивались побед даже при двадцатикратном численном перевесе маньчжуров). А территориальные уступки объясняются чисто прагматическими мотивами: взамен утраченного Приамурья Россия получала право на регулярную (и сверхприбыльную) торговлю с Китаем, обладавшим огромным рынком.

Первый казенный караван был отправлен из России в 1693 г., а уже в 1715 г. в Пекине была открыта Духовная миссия – посольство России в Китае. Формальным поводом для ее открытия была забота о русских казаках, проживавших в китайской столице с 1685 г. В 1727 г. был подписан Кяхтинский договор, который устанавливал границу с монгольскими землями, определял порядок дипломатических сношений между странами и восстанавливал караванную торговлю с Пекином. В 1731 г. в Москву и в 1732 г. в Петербург прибыли китайские посольства от Иньчжэня. Россия стала первым европейским государством, которое посетили китайские послы.

Россия стала первым европейским государством, которое посетили китайские послы. На илл.: Ефим Виноградов. Вид Зимнего дворца Петра I

Одним из результатов подписания Кяхтинского договора стало создание на русско-китайской границе торгового центра поистине грандиозного масштаба. Оборот торговли через Кяхту достигал 16 млн. рублей, что превышало 10 % от всего внешнеторгового оборота России.

Если учесть тенденцию к самоизоляции Китая от западных стран во второй половине XVIII в., именно Россия из всех стран «Старого света» имела в те времена с Китаем наиболее тесные сношения. С развитием связей усиливалось взаимообогащение культур. Взаимообмен происходил не только в сфере технологий и военного дела, но и на бытовом уровне. Так, именно от русских китайцы узнали о коровьем молоке, которое с тех пор вошло в повседневный рацион их питания: оно появилось в Китае в XVIII в. вместе с казаками-абазинцами, взятыми в плен на Амуре и основавшими русскую колонию в Пекине. Именно они привезли с собой коров.

В свою очередь, русские заимствовали в Китае одну из самых любимых игрушек детворы – куклу Ванька-встаньку (по-китайски – Дамо; это название кукла получила от китайского имени основателя чань-буддизма Бодхидхармы, которого она изображает). На протяжении многих поколений она учила русских детей стойкости.

Если учесть тенденцию к самоизоляции Китая от западных стран во второй половине XVIII в., именно Россия из всех стран «Старого света» имела в те времена с Китаем наиболее тесные сношения.

Огромный интерес к Китаю проявляли российские ученые. В 1760-1780-е гг. появляется ряд важных переводов, опубликованных бывшими сотрудниками Российской духовной миссией в Пекине – И.К. Россохиным и А.Л. Леонтьевым. В 1837 г. в Казанском университете впервые в России началось преподавание китайского языка, а в 1851 г. – и китайской литературы.

Исключительное значение для науки имели переводы и исследования по истории, этнографии, географии и лингвистике Китая, выполненные в первой половине XIX в. Никитой Яковлевичем Бичуриным, более известным современникам под монашеским именем о. Иакинф. В 1819–1851 гг. он создал китайско-русский словарь, опубликовал 14 книг и около 100 статей о Китае, перевел с китайского десятки важнейших исторических трудов. «В трудах Бичурина достижения европейской науки впервые были обогащены достижениями науки китайской, – отмечают академик Владимир Мясников и профессор Ирина Попова. – Он оценил то, что максимально полный охват материала и непреложность факта на протяжении многих веков оставались главными принципами китайской историографии. Ему удалось соединить рационализм и практицизм китайского историописания с западным сопоставительным исследовательским методом. Фактически он был первым европейским ученым, осознавшим подлинное значение китайской гуманитарной науки и признавшим ее равную ценность с западной»⁵⁵.

Отец Иакинф стал первым русским китаеведом, получившим общеевропейскую известность. Его воздействие на отечественную культуру заметно не только в области синологии: например, его рассказы о жизни в Пекине повлияли на замысел утопической повести Владимира Одоевского «4338-й год. Петербургские письма». Под влиянием трудов Бичурина Лев Толстой предпринял попытку перевести на русский язык сокровища китайской мудрости – Дао дэ цзин и Лунь юй — на язык, понятный простому русскому народу.

Весь XIX в. Китай и Россия активно упрочивали двусторонние связи. Апогей этой активности приходится на вторую половину XIX – начало XX в. В 1858 г. был подписан Айгуньский договор, вернувший России часть Приамурья, в 1860 г. – Пекинский договор, по которому России передавался Уссурийский край и ряд льгот на территории Китая.

Свободный от европоцентристских предрассудков, о. Иакинф (Бичурин) впервые дал объективную картину «гражданского и нравственного состояния» Китая. «Я первый раскрыл неверность сведений и неосновательность мнений о сем государстве, укорененных в Европе, – писал он, – и несправедливо думает тот, кто это раскрытие считает защищением».

С 1883 по 1886 г. на территории Маньчжурии существовала т. н. Желтугинская республика – уникальный пример самоорганизации русских и китайцев в общее протогосударственное образование. Уже к 1885 г. золотоносная река Желтуга привлекла на свои берега более 15 тысяч охотников за длинным рублем, в «республике» действовали жесткие законы, пресекавшие преступность, имелось собственное правительство, работали магазины, гостиницы, игорные дома и даже зоопарк.

В 1896 г. был заключен Московский договор о союзе России и Китая против Японии, в т. ч. предоставивший России право на постройку железнодорожной магистрали через Манчжурию (КВЖД), ставшую мощным фактором утверждения нашей страны как тихоокеанской державы. В 1898 г. была подписана конвенция об аренде Россией портов Порт-Артур и Дальний, по сути, превращающихся в российские военно-морские базы. В том же году был заложен Харбин – ярчайший символ российско-китайского сотрудничества. Размах строительства этого города был таким, что его сравнивали со стремительно растущими американскими городами. Всего за несколько лет он превратился в настоящий мегаполис, расположенный на перекрестке водных, сухопутных, железных и торговых дорог и, подобно же Дикому Западу, привлекающий пассионариев со всей Российской империи. Из 100 тысяч жителей более трети составляли русские. Наряду с местной в городе действовали русская администрация и полиция, ходили особые «харбинские» рубли. А после Октябрьской революции Харбин стал одним из главных центров русской эмиграции. До середины XX в. Харбин оставался единственным городом, в котором сохранялись дореволюционный русский уклад жизни и русская культура.

Уже в начале XX в. Харбин – русский город в Китае – представлял собой настоящий мегаполис

Даже в условиях военных соприкосновений с Россией (как было, например, во время Боксерского восстания 1900 г., когда русские войска вошли в захваченный мятежниками Пекин), местное население относилось к нашей стране весьма благодушно: в северном соседе жители Поднебесной видели воплощение конфуцианского принципа справедливости, в отличие от Запада, строящего свою политику по отношению к Китаю на хищничестве и неуважении к традициям.

Эта политика вызывала негодование у такого гуманиста, как Лев Толстой, обращавшегося к китайскому народу со словами поддержки и сочувствия: «Вы жили своей отдельной от европейцев жизнью, ничего от них не требуя и прося только того, чтобы они вас оставили в покое, но они, под самыми странными предлогами, лезли с своими товарами, с своею религией, и как только был какой-нибудь предлог, бросались на вас, как дикие звери, как разбойники, и вырывали у вас то, что им было нужно.

Так шло это уже несколько веков, но не потому, что вы стали иные, а только потому, что их жадность увеличилась, они в последнее время всё наглее и наглее нападали на вас, залезали к вам и захватывали обитаемые вами земли….

Войска Белого царя в Пекине. 15 августа 1900 г.

Поступки против вас европейцев вызывают в нас величайшее, негодование по своей несправедливости и жестокости. Мы всей душой сочувствуем незаслуженным страданиям, которые несет теперь ваш народ, в особенности сострадаем лишенным крова и пищи – миллионам детей, женщин, стариков; возмущаемся против зверств, совершаемых европейцами среди вашего народа, но более всего возмущены той ужасной ложью и клеветой на христианское учение, во имя которого они совершают все свои ужасы»⁵⁶.

В век великих войн и революций – судьбы Китая и России сплелись еще сильнее. Большую часть двадцатого столетия Китай, по сути, шел в фарватере своего северного соседа – в том числе, и по той причине, что Запад высокомерно игнорировал попытки Поднебесной пойти с ним на сближение.

Большую часть двадцатого столетия Китай, по сути, шел в фарватере своего северного соседа – в том числе, и по той причине, что Запад высокомерно игнорировал попытки Поднебесной пойти с ним на сближение.

Интерес к достижениям западной цивилизации появился в Китае уже во второй половине XIX в., когда великая еще недавно держава превратилась в практически бессубъектное пространство, колонию империалистических держав, разделивших ее на сферы влияния. Именно тогда правящая элита инициировала т. н. «политику самоусиления» (1861–1894 гг.), лозунгом которой стал тезис «китайская мудрость для фундаментальных принципов, западная мудрость для практического использования» (тиюн). Политика самоусиления предполагала заимствование Китаем у Запада современных технологий, в первую очередь – военных.

Ряд ученых и политиков (Янь Фу, Кан Ювэй, Лян Цичао, Ху Ши и др.), однако, считали, что вестернизация Китая должна стать абсолютной, охватив все сферы жизни, а от всего китайского необходимо освобождаться как от рабских оков, сдерживающих развитие общества. В презрении к своим традициям, культуре, народу китайские «западники» зачастую превосходили даже самых отпетых российских либералов сегодняшнего дня. «Беда Китая не в том, что он утрачивает свою национальную сущность, а в том, что ее пытаются сохранить, – утверждал, например, философ Ху Ши. – Китай уступает странам Запада не только в материальном и теоретическом отношении, но и стоит ниже других стран в сфере морали, науки, литературы, искусства, музыки. Даже в физическом здоровье мы уступаем людям Запада»⁵⁷.

Куда более взвешенной была позиция лидера движения Тунмэнхой Сунь Ятсена. Несмотря на европейское образование и христианское вероисповедование, Сунь был убежден, что Китай должен идти по особому пути развития, отличному от западного. По его мнению, в основе нового китайского общества должны лежать три народных принципа: национализм (Китай должен был освободиться от гнета маньчжурской династии и империалистических держав), народовластие (монархический строй в стране должен быть сменен республиканским) и народное благосостояние (бедность в стране должна быть побеждена за счет создания индустриальной экономики и обеспечения равенства крестьянского землевладения).

Именно Тунмэнхой стал ведущей политической силой Синьхайской революции 1911–1912 гг., в результате которой была свергнута маньчжурская монархия. Временным президентом Китайской республики стал Сунь Ятсен, однако вскоре ему пришлось передать полномочия генералу Юань Шикаю. В августе 1912 г. на основе движения Тунмэнхой была создана Национальная партия (Гоминьдан), которой было суждено сыграть огромную роль в истории современного Китая.

Юань Шикай играл в демократию весьма недолго – в 1914 г. он распустил парламент, подавляющее количество мест в котором занимали гоминьдановцы. Планы Юаня восстановить монархию и провозгласить себя императором в 1915 г. привели к восстанию военных сначала в южных провинциях, а затем и по всему Китаю.

После смерти Юань Шикая в 1916 г. страна фактически распалась: губернаторы и генералы не подчинялись центральному правительству, располагали собственными армиями, самостоятельно заключали союзы с западными державами. Китай оказался ввергнутым в многолетнюю гражданскую войну.

Подлинным центром объединения Китая в эти трагические годы стал юг страны, где с июля 1917 г. действовало правительство Сунь Ятсена – т. н. Правительство защиты конституции. Поначалу лидер Гоминьдана искал поддержку на Западе, призывая поддержать модернизацию Китая, что, по его мнению, могло бы стать важным фактором мирового прогресса. «Моя идея, – писал Сунь Ятсен, – состоит в желании использовать иностранный капитал для создания социализма в Китае так, чтобы, гармонично сочетая эти две экономические формы, двигая человечество вперед, заставить их действовать вместе и тем самым ускорить развитие будущей мировой цивилизации»⁵⁸.

Однако его призывы остались неуслышанными, и Сунь устремил взор на Советскую Россию.

Летом 1918 г. Сунь Ятсен послал приветственную телеграмму Ленину, в которой выразил надежду на сотрудничество их революционных партий. Налаживанию контактов поспособствовали встречи Сунь Ятсена с деятелями Коминтерна Григорием Войтинским, Хенком Сневлитом и Сергеем Далиным, а также с российским полпредом в Китае Адольфом Иоффе. По результатам бесед с Иоффе в 1923 г. было выпущено коммюнике, в котором было отмечено, что Китай пока не готов к утверждению в нем «коммунизма или советизма», и самой его насущной задачей на данный момент является национальное объединение и приобретение полной национальной независимости, в чем он может рассчитывать на поддержку России⁵⁹.

Эта задача предполагала объединение Гоминьдана в единый фронт с другими прогрессивными силами Китайской Республики, прежде всего, с Коммунистической партией Китая, созданной при непосредственном участии представителей Коминтерна.

Толчком к распространению в Китае коммунистических идей стала Октябрьская революция 1917 г., с энтузиазмом встреченная левой интеллигенцией. Профессор Пекинского университета Ли Дачжао восторженно пророчествовал: «Отныне повсюду будут видны победные знамена большевизма и слышны триумфальные его песни. Прозвучал набат гуманизма. Взошла заря свободы. Будущий мир будет миром красного знамени»⁶⁰.

Другим событием, определившим судьбу Китая, стала Парижская мирная конференция 1919 г., руководители которой – американский президент Вудро Вильсон, английский премьер Дэвид Ллойд Джордж и глава правительства Франции Жорж Клемансо – буквально вытерли ноги о китайскую делегацию, закрепив за Японией права на захваченную ей в 1914 г. провинцию Шаньдун с портом Циндао. Иллюзии периода войны относительно западного «либерализма» развеялись в одночасье: стало очевидно, что Запад по-прежнему относится к Китаю как к полуколонии.

Протест против итогов Парижской конференции вылился в Китае в бурные народные волнения, названные «Движением 4 мая». Именно в этот день 1919 г. на центральной площади Пекина Тяньаньмэнь начались выступления студентов под лозунгом: «Защитим государственный суверенитет». Вскоре в борьбу включились и рабочие, по стране прокатились забастовки, бойкотировались японские товары. В результате китайское правительство было вынуждено освободить арестованных студентов и ушло в отставку, отказавшись подписать Версальский мирный договор с Германией. По словам профессора Шанхайского университета Чжу Сюециня, «Движение 4 мая» ознаменовало самый серьезный поворот в истории Китая в новое время: китайская элита окончательно отвернулась от идей западной демократии и стала считать примером для себя вместо западных стран большевистскую Россию⁶¹.

В 1920 г. при организационной поддержке Коминтерна и лично Григория Войтинского в Китае стали образовываться первые коммунистические кружки. Кружок в Шанхае сплотился вокруг активного участника «Движения 4 мая» Чэнь Дусю; пекинский кружок возглавил Ли Дачжао, в скором времени привлекший к работе своего молодого помощника, сотрудника библиотеки Пекинского университета Мао Цзэдуна. В июле 1921 г. в Шанхае состоялся съезд делегатов марксистских кружков, на котором была основана Коммунистическая партия Китая. Активное участие в работе съезда приняли представитель Коминтерна Хенк Сневлит (Маринг) и Владимир Нейман (Никольский). Партия поставила целью свержение капиталистических классов, установление диктатуры пролетариата и построение социализма. Секретарем Центрального бюро КПК был избран Чэнь Дусю.

Между КПК и Национальной партией было налажено сотрудничество. Сам Гоминьдан в соответствии с указаниями представителя Коминтерна Михаила Бородина был реорганизован по принятому в компартиях принципу демократического централизма. «Русские – люди большого размаха, обширных познаний, поэтому они сумели выработать правильные методы, – пояснял свое решение обратиться к советскому опыту Сунь Ятсен. – Мы должны учиться у России ее методам, ее организации, ее подготовке членов партии, только тогда мы можем надеяться на победу»⁶².

На I съезде обновленного Гоминьдана в 1924 г. были приняты три важнейших установки: союз с СССР – первым в мире государством, порвавшим цепи империалистической эксплуатации, поддержка борьбы крестьянских и рабочих масс Китая и союз с КПК. Последний пункт, в частности, предполагал индивидуальный прием в партию коммунистов. В том же году был создан единый национально-революционный фронт для борьбы с милитаристскими кликами. В Китай были направлены советские инструкторы для подготовки кадров профессиональных революционеров, партия Сунь Ятсена щедро снабжалась деньгами, товарами и оружием. В созданных в Южном Китае офицерских школах советскими военными советниками были подготовлены более 6 тысяч офицеров. Многие члены Гоминьдана направлялись на учебу в Москву – среди них был и Чан Кайши, самый многообещающий офицер из окружения Сунь Ятсена.

«Мы должны учиться у России ее методам, ее организации, – призывал основатель Гоминьдана Сунь Ятсен. – Только тогда мы можем надеяться на победу».

Таким образом, и КПК, и Гоминьдан – партии, которым предстояло сыграть решающую судьбу в истории нового Китая – были взращены Советским Союзом. И хотя Москва не сильно скрывала своей большей расположенности к китайским коммунистам, видя мелкобуржуазный характер Гоминьдана, поддержка оказывалась обеим партиям в равной степени. Тем более что союз с партией популярного в Китае Сунь Ятсена уже сам по себе укреплял позиции КПК. Отправляясь в деревни и на фабрики от имени Гоминьдана, коммунисты вели там свою агитацию и приобретали все больше сторонников.

В 1925 г. после смерти Сунь Ятсена во главе правительства и партии встал недавно вернувшийся из Москвы Чан Кайши. Под его командованием объединенные силы гоминьдановской Национально-революционной армии и китайских коммунистов в 1926 г. начали знаменитый Северный поход, намереваясь объединить страну военным путем. НРА многократно уступала по численности армиям противника, однако благодаря активной помощи Советского Союза (как оружием и самолетами, так и военными специалистами, которых возглавлял Василий Блюхер) уже в 1927 г. власть Чан Кайши признал почти весь Китай.

И КПК, и Гоминьдан – партии, которым предстояло сыграть решающую судьбу в истории нового Китая – были взращены Советским Союзом.

В апреле 1927 г. Чан Кайши, которого беспокоила растущее влияние Компартии, принял решение о физическом уничтожении ее сторонников. По договоренности с главой Гоминьдана члены т. н. Зеленой банды, вооруженные властями иностранных концессий, начали в Шанхае резню красногвардейцев, в результате которой погибло около 5 тысяч человек. По стране начались массовые аресты и расстрелы деятелей КПК. Коммунисты ушли в подполье.

Разрыв КПК и Гоминьдана привел к десятилетней Гражданской войне (1927–1937). Уступающим в военной мощи коммунистам пришлось отступить на север, в провинцию Шэньси, где был создан т. н. Шэньси-Ганьсу-Нинсяский советский район (Шэньганьнин) со всеми атрибутами суверенного государства – своим законодательством, экономикой, армией, системой образования, валютой. Укрывшиеся в горах Северного Китая, коммунисты во главе с Мао Цзэдуном копили силы для дальнейшей борьбы.

Нелегкое перемирие между Гоминьданом и коммунистами наступило в июле 1937 г., когда Япония вступила в войну с Китаем.

В столице Китайской Республики Нанкине японцы следовали правилу «трех дочиста» – «выжигай дочиста», «убивай всех дочиста», «грабь дочиста».

Зверства японцев не имели аналогов в мировой истории, зачастую превосходя даже зверства нацистов. Лишь во время т. н. Нанкинской резни в конце 1937 г. японцы уничтожили свыше 300 тысяч мирных жителей и военнопленных, что превосходит число жертв бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Японские солдаты даже не тратили пуль – они отрубали китайцам головы мечами, закалывали их штыками, травили собаками, закапывали заживо в землю, обливали бензином и сжигали, вспарывали животы, выворачивая внутренности наружу. Насиловали всех – даже девочек-подростков и старух. По воспоминаниям очевидцев, по Янцзы нельзя было проплыть на лодке – мешали десятки тысяч трупов⁶³.