Kitobni o'qish: ««Контрреволюционер» Сталин. По ту сторону марксизма-ленинизма»

Name: «Контрреволюционер» Сталин. По ту сторону марксизма-ленинизма
ISBN: 978-5-6049758-0-0

Shrift:

Посвящается всем многочисленным философам, поэтам, священникам, ученым, экономистам, художникам, писателям, историкам, политикам, режиссерам, инженерам и всем, чьи мысли, образы и озарения мы собрали в эту книгу. Благодарим!

Научные рецензенты:

Анисин Андрей Леонидович, д. филос. н.

Беляков Анатолий Владиславович, к. филос. н.

Как мы относились к Сталину?

Удивляет, что в 2023 году ещё приходится разоблачать какие-то мифы о Сталине… Казалось бы, всё уже сказано за последние 20 лет… Но народ у нас многочисленный, 150 миллионов, и просыпается он долго, медленно.

Вообще период «возвращения Сталина», появление разнообразных книг и исследований, начался сразу же после его очернения. Напомним, что у нас в отношении Сталина было несколько волн восприятия.

Сначала, собственно, была эпоха Сталина.

Потом наступила эпоха Хрущёва – эпоха очернения, когда состоялся известный XX съезд и так называемая «оттепель».

В эпоху Брежнева господствовало, скорее, нейтральное отношение, была некая заморозка, когда про Сталина, как про умершего, предпочитали говорить либо хорошо, либо ничего. Правда, на самом деле, «хорошо» не было. Сталин с трубкой появлялся в каких-то фильмах, что-то там многозначительно говорил, но потом куда-то исчезал. Но его нельзя было цитировать, на него нельзя было ссылаться. Памятники ему не вернули, но и очернителей не поощряли и даже высылали из страны, как например, Солженицына.

Потом наступил горбачёвский период в 1980-е годы – это время страшного тотального, просто дичайшего очернения Сталина. Поколение тех, кто постарше, конечно, это прекрасно помнит, а те, кто моложе 30 лет, конечно, в силу возраста этого не могут помнить и понять.

В то время не было интернета, средством массовой информации служили газеты, журналы и телевидение. Каждый день в почтовых ящиках у людей появлялись одна-две газеты, кто-то выписывал и больше, кроме того, люди любили выписывать и читать журналы. Нужно сказать, что вся эта пресса тогда была битком забита критикой Сталина и разнообразными мифами о нём. Казалось бы, на дворе 80-е годы, Сталин давно умер, так чего вдруг всех понесло его обсуждать? Как бы то ни было, это был открытый кран, из которого лились рекой всякие небылицы, а ведь нужно учесть, что Советский Союз был на тот момент самой читающей страной в мире. Именно в такой атмосфере и формировалось в 80-е годы целое поколение антисталинистов…

Ни для кого не секрет, что люди больше и активней читают всё-таки в молодом возрасте, то есть это и подростки, и молодежь, и люди чуть постарше, а пожилые и старики читают меньше, так как всё-таки уже больше доверяют прожитой жизни, своему жизненному опыту, да и других дел у них невпроворот. Поэтому в 80-х годах, вплоть до начала нового десятилетия, именно на людей в возрасте до 30–35 лет обрушилась критика Сталина, а ведь это большой пласт нашего народа, который получил антисталинскую закваску.

Интенсивность очернения была такой, что у людей сформировалось, по сути дела, целое антисталинское мировоззрение. А мировоззрение – это такая штука, что если ты вытаскиваешь один кирпичик из общей кладки стены, то вся стена не разрушится. Поэтому сколько угодно можно спорить с этими людьми, которые формировались как личности в конце 80-х годов, разоблачать какие-то отдельные мифы, тыкать их носом в какие-то факты и говорить «посмотри, здесь же вранье на вранье, вот подтверждающие документы, что всё было совсем не так» – это абсолютно бесполезно. Такой человек скажет: «Ну хорошо, в этом конкретном месте не так, но зато в другом-то это так». Будешь говорить про другое место, что здесь «тоже не так, что здесь тоже сплошное вранье», хоть ты тресни, но он скажет в ответ: «Ну и что? Зато в другом случае…» После того, как ты ему докажешь в третий раз, что и здесь было вранье, то он просто перестанет с тобой спорить и скажет: «Да всё же ясно и так. Всё равно Сталин – страшный злодей с его репрессиями, он установил тоталитарную систему, в конце концов рухнувшую. Если бы “советская” (почему-то равно “сталинская”) система была хорошей, то она бы жила, победила бы всех, но она же рухнула. Она же кончилась? Историческая практика доказала, что ничего в этом хорошего не было. И люди, которые тогда жили, об этом вспоминают, да и партия всё видела… Почему руководство страны отказалось от сталинизма? Наверное, не просто так. Не может вся страна быть дураками. Все отказались, значит, правильно сделали». В общем, спорить бесполезно, потому что человека уже сформировал настолько плотный вал критики, который, продолжался и все 90-е годы, то есть, 15 активных лет.

Более того, и в «нулевые годы» была принята программа по десталинизации, и антисталинские фильмы демонстрировались 15 лет по нашему телевидению.

Идет, например, рядовой сериал под названием «Тальянка». Начинается он с того, что нашего летчика, который был сбит где-то в Италии, вернули из плена, и когда он пересекает советскую границу, то первым же делом его избивают до полусмерти чекисты… Зачем все эти кадры? Немцев даже до полусмерти не избивали! Есть книжка немецкого летчика Клауса Фритцше, который был сбит и попал к нам в плен. Так вот, когда его поймали, действительно, один из наших бойцов ударил его по лицу во время пленения. После этого подошел офицер и этого бойца, ударившего немца-фашиста, арестовали. Именно с этого воспоминания начинается книга Клауса Фритцше «Вынужденная посадка», в которой он много рассказывает о том, как его вообще поразило отношение русских к военнопленным. Он-то думал, что его просто на куски разрежут и съедят, как, собственно, геббельсовская пропаганда утверждала. Он рассказывает про сталинские лагеря, которые он воспринимал вообще как курорт. Пленный немец с девушками нашими блудил, воровал и делал себе мебель во время нахождения в лагере, занимался художественной самодеятельностью, читал книжки, гулял по полям и лугам… Вот так немецкий летчик сидел в лагере, в страшном ГУЛАГе¹, про который Солженицын нам много чего написал…

За время открытой антисталинской пропаганды, собственно, исчезла «самая читающая страна на Земле», резко сократились тиражи газет, журналов, попросту говоря, людям было не до этого в 90-е годы. Поэтому, когда в то же время стали появляться первые исследования и первые книги, которые начали опровергать всё, что связано с антисталинской пропагандой – этого никто не заметил!!!

Именно тогда в журнале «Социологические исследования» (далее «Социс») в начале 1990-х годов были напечатаны публикации В. Земскова, который стал самым авторитетным историком среди тех, кто занимались сталинскими репрессиями. Земсков получил доступ во все архивы так называемого ГУЛАГа. Всё досконально исследовав, он в научный оборот ввел правдивые цифры, связанные со сталинскими репрессиями.

1. За 33 года с 1921-го по 1954 год всеми возможными судами было приговорено к смерти 642 980 человек по политическим мотивам.

2. С 1934-го по 1947 год в лагерях умерло 963 766 человек, включая уголовников. Если учесть, что политических было от 12 %, как, например, в 1937 году, до 38 % как в 1947 году, то можно предположить, что непосредственно к приговоренным к смерти добавится ещё около 250 тысяч «политических». Если увеличить временную амплитуду, так же от 1921-го по 1954 год, то, скорее всего, надо будет удвоить эту цифру. Таким образом, мы получим всего погибших не более 1 миллиона 300 тысяч человек. При этом говорить о том, что все они были невиновные – абсурдно. Наверняка по-настоящему невиновных был какой-то процент, несколько тысяч человек.

3. Осужденных (не расстрелянных!) на разные сроки за 33 года по политическим мотивам оказалось 3 миллиона 777 тысяч 380 человек.

4. Число осужденных ГУЛАГа в среднем было 1,5 миллиона человек единовременно, лишь ближе к 1950-м годам оно поднималось до 2,5 миллионов человек максимум, и то благодаря тому, что тут и уголовники, и шпионы, и предатели, и дезертиры, и вредители, и диверсанты, и мародеры, и проч. При этом надо помнить, что уголовники в общей массе заключенных всегда составляли от 60 % до 90 %!

5. И наконец, не имеет под собой основы миф, что «вся страна построена заключенными, их рабский труд сделал индустриализацию» и проч. Из ГУЛАГа в народное хозяйство привлекалось чуть больше 2 миллионов человек, а трудоспособного населения в СССР тогда было свыше 70 миллионов, труд зеков – капля в море. Есть даже цифры, что их вклад в ВВП² никогда не превышал 4 %.

6. Все данные Конквестов, Коэнов, Медведевых, Кургановых, Солженицыных, Разгонов, Антоновых-Овсеенко и других, превышающие реальные цифры в 5—10–50 раз, – чистой воды фальсификации, которые подстроены сознательно для того, чтобы представить СССР не меньшим, а даже большим злом, чем Гитлер.

Вот такие цифры. Кому-то они покажутся страшно большими, кому-то страшно маленькими, но чтобы понять их истинный смысл, воспользуемся старой поговоркой: «всё познается в сравнении».

Например, такое сравнение: только за время реформ Ельцина избыточная внеплановая смертность в России составила 3 миллиона! Но Сталин-то к войне готовился, увеличил ВВП в три раза и великую державу создавал и создал, и войну выиграл. А Ельцин за что 3 миллиона положил? За то, чтобы ВВП стал в два раза меньше?

Или вот ещё одно чудесное сравнение: на сегодня в США в заключении находится порядка 2,4 миллиона человек. Население США больше, чем население сталинского СССР, на одну треть. Если взять, что в среднем в ГУЛАГе находилось в год по 1,5 миллиона человек, то получится, что в США сидячих сегодня на душу населения столько же, сколько при Сталине. Там, где у нас в разные годы цифра была больше – это оправдано, дело было послевоенное, всегда есть куча мародеров, дезертиров и предателей. Но почему никто не пишет сейчас про американский ГУЛАГ? Где американские Солженицыны? Почему им не дают Нобелевскую премию? Не будем напоминать вообще про кровь американской истории, про десятки миллионов убитых негров и индейцев, это дело прошлое, но вот сейчас на планете существует ГУЛАГ, и все молчат!

Итак, из 1 млн 300 тыс. расстрелянных и умерших в лагерях людей какой-то процент был наверняка «невиновными». Допустим, что это даже 10–20 % (вопреки разговорам, будто расстреливали «ни за что», надо сказать, что следствие велось очень тщательно: простого доноса, тем более для расстрела, не хватало, как и простого признания). Таким образом, невинных может быть за все 30 лет до 200 тысяч человек. Максимум. А вот США за две бомбардировки в Хиросиме и Нагасаки уничтожили 250 тысяч человек. Действительно невинных мирных жителей. Вдалеке от фронта. И это за два дня. А не за 30 лет. И никто не считает Трумэна символом тоталитаризма и жестокости.

Публикации Земскова были напечатаны в научных журналах и разошлись по всему миру. Во всех университетах профессора, которые действительно серьёзно занимаются этим периодом времени в нашей истории, цитируют и ссылаются только на Земскова, как на абсолютно принятый авторитет. В этом вопросе на всех остальных авторов, типа Солженицына, ссылаться нельзя, в том числе на публикации 80-х годов, авторами которых были Лев Разгон, Максудов, Антонов-Овсеенко, Рой Медведев, Конквест. Ссылаться на них сейчас в научной работе о Сталине просто некорректно, потому что это была, оказывается, просто ложь и пропаганда.

С тех пор прошло уже 30 лет, но до научного мира постепенно всё дошло как до жирафов. Скажем, уже через 10–15 лет, в нулевых годах, все всё знали, по крайней мере, научный мир точно знал правду, а вот до огромных пластов населения это не доходило, тем более, до всего остального мира, до Украины или до Европы.

Популярные книги с разоблачением мифов про Сталина стали появляться в конце 90-х и в начале нулевых годов. Опять же, что значит популярные? Это популярно написанные книги, четкие, бравые и понятные большинству, в общем, без каких-то особых научных изысков, но тем не менее правдивые. Эти книги, однако, всё равно расходились тиражами в 3, 5, 10 тысяч. Если из крупных вспомнить, то, наверное, это книги Сергея Георгиевича Кара-Мурзы, но у него антисоветские и антисталинские мифы рассматривались вместе, зато и тиражи были большие, которые в общей совокупности, наверняка, были больше 100 тысяч. Для сравнения: газета «Аргументы и факты» («АИФ») во времена «перестройки» имела тираж 33,5 млн экз. и вошла в книгу рекордов Гиннесса. Только «АИФ» регулярно читали 100 млн советских граждан! Что удивляться тому факту, что сейчас мы встречаем 60-летних людей, которые были молоды в то время и которым тогда промывали мозги, и видим, что их духовное и умственное развитие сформировалось и остановилось на журнале «Огонёк» редактора Коротича, ярого антисталиниста!

Интернет ещё появился, и массовым он стал только к концу «нулевых». В это же время популярность Сталина стала резко расти, его историческая фигура стала набирать вес. В различных конкурсах, типа «Имя России», Сталин стал неизменно входить в тройку победителей. В итоге, сейчас подавляющее большинство населения, 75 процентов, относится положительно к Сталину, как к исторической фигуре России…

Казалось бы, пик популярности Сталина уже достигнут, и он вернул себе заслуженное место в нашей истории, как один из тех исторических деятелей, кто по праву входит в тройку, в пятерку самых величайших фигур российской истории. Людей, категорически настроенных против Сталина, которые входят в оставшиеся 10–15 процентов населения, не переубедить ни в чём. Это дети того упертого поколения, которые до сих пор живут идеалами журнала «Огонёк». Казалось бы, историческая справедливость восстановлена! Должен схлынуть интерес к Сталину, но он только продолжает расти, а вопросы, связанные с ним, как мы видим, поступают постоянно.

Вызывает уважение, что наш народ хочет докопаться до истины, что он чувствует загадочность в этой фигуре и хочет её раскрыть. А ведь действительно, Сталин – фигура загадочная, и чтобы её понять, нужно как луковицу чистить, снимая слой за слоем, мифы и «факты» и видя, что не всё оказывается так, как ты думал в начале.

Почему сталинизм не отпускает?

Массовый и неослабевающий интерес к Сталину, в особенности в момент кризиса с внешним миром, принуждает нас включиться в процесс, чтобы понять природу этого интереса и предложить свой ответ на вопрос: если Сталин победил – почему сегодня не всегда и не везде используются его победительные технологии?

Далее этот вопрос преобразуется так: почему Сталин победил при помощи своих технологий в невыносимых условиях, – а его последователи проиграли во вполне сносных условиях уже построенной системы СССР?

Как гениальный кадровик, который, создав из секретариата в три человека гигантскую кадровую машину, не сумел подготовить ни одного преемника, который бы сохранил дело его жизни и в том числе его честное имя?

И как получилось, что гигантская держава на полмира всего за тридцать лет после его смерти пришла к самоубийству, пропустив во власть абсолютного антипода Сталина – Горбачёва?

Если так, что же можно взять (или невозможно) из сталинского опыта? Или его нет, а значит задраить люки и забыть?

Проиграл ли Сталин историческую конкуренцию с Троцким? Ведь сегодня факт, что троцкизм имеет мировое распространение, почитание, миллионные тиражи книг, а самого Сталина не публикуют даже союзники внутри страны? Приглашали же и Троцкий, а затем поствоенные союзники Сталина в проект построения Мирового Государства, начиная с включения в Бреттон-вудскую финансовую систему – отказался. Зря? Был бы «в тренде»! Как и был до отказа от вступления в Бреттон-вудский клуб. Был хорошим во всем мире, появлялся на обложке «ТАИМ» – и вдруг получает Фултонскую речь Черчилля! Допустил ошибку? Были бы сейчас на месте Китая мировым заводом.

Не отпускает нас и исторический контекст: Сталин – это гигантское достижение страны или ошибка народа и русской истории? Это – великое звено в нашей истории, предмет гордости, или повод для закомплексованности? Если ни то и ни другое – то что?

Нужно ли защищать Сталина, если он сам себя не смог, по сути, защитить, если тень его неудачи ляжет на нас? Не дискредитируем ли мы себя защитой Сталина – особенно, если начинаем придумывать липовые победы и достижения, превращая его в мёртвый канон?

Далее, нужно объяснить, в чём причина тяги к нему, может быть это форма некоего мистического мессианства, и Сталин закладывал некое ещё нам непонятное будущее с мистической верой в русский народ? Во всяком случае, по общему признанию – сталинизм, образ Сталина, его победы – одна из скреп страны. Причём неважно, в негативном или позитивном толковании. Примеры невероятной результативности масс, фантастических прорывов в экономике, неподражаемого карьерного роста миллионов людей, показавших немыслимые интеллектуальные и творческие достижения в предельные сроки в жутких условиях северных широт – до сих пор не дают покоя воображению социологов: а разве возможно это Невозможное? А сталинская технология принуждения к гениальности масс вообще не имеет аналогов и сильно до сих пор травмирует либеральный мир, который надеется только на творческую свободу. Сталин показал, что творческая несвобода в предельных формах может дать гениев из низов народа больше и быстрее, чем свобода.

И потом, что делать со сталинским опытом в Китае, который со времен Мао, открытого ученика Сталина, пестовался в Поднебесной почти с копийном виде? Как же так, у Мао и такого же ученика Сталина, выпускника Университета трудящихся Востока имени Сталина, Дэн Сяопина получилось сохранить, по сути, Сталинизм, а в СССР нет? Может, Россия не доросла до сталинизма или оказалась непригодной для него? Или дело в неумении нашем хранить Имена нашей истории? Ведь даже в мире все почитают Дэн Сяопина как автора «китайского чуда», но мало кто помнит, что 2000 трупов, – демонстрантов, расстрелянных из танков на площади Тяньаньмэнь в 1989 году – это дело его рук. Памятников Дэну масса, а у Сталина только скромный бюст на Красной площади…

Наконец, одна из важнейших задач, которую нам решать – четко определить – сталинский период легитимен, законен для нашей истории, или это то, что по требованию вольной общественности, надо забыть и не вспоминать как страшный сон, вычеркнуть из истории и проклясть навсегда. Ведь то, что происходит «ползучая» возвратная легитимация, узаконивание Сталина, очень беспокоит наших «добрых партнёров». Пробуждение сталинских кодов, которые он же пробудил в народе в период мобилизации, – не самое ли главное озадачивание в головах наших партнеров? Один американский публицист сказал: «Самое страшное для нас в сталинизме – это пробуждение в русских страсти к достижению Невозможного».

Может быть, Сталин заставляет нас постоянно возвращаться к нему некой магией, тайной, которую он унёс с собой, а мы сегодня пытаемся её постичь. И пока не постигнем, будем постигать. И может быть, в этом постижении Сталина постигнем и себя?

Пока ясно, что нам не интересно ни огульное приятие Сталина, ни огульное проклятие.

Поп-версия вождя

Самое примитивное понимание Сталина, которое при этом кажется «положительным», заключается в том, что Сталин:

– «навел порядок», что он был «жёстким мужиком»;

– что «сейчас он бы всех коррупционеров загнал бы за Можай», что он умел разбираться, так сказать, с «врагами народа», с «чиновниками»…

– а также «он был за простых людей», «ходил в одних сапогах и в одном френче всю жизнь». Именно «такой народный правитель нам и нужен».

– Сталин был «учеником Ленина», который тоже был «простой». Причём, если другие, Троцкий и Бухарин, Зиновьев и Каменев, сформировали некие «уклоны» от Ленина, то Сталин это «чистый, беспримесный ленинизм». Сталин – это Ленин сегодня. Если бы Ленин не умер, он бы делал, то же, что и Сталин. В конце концов, сам же Сталин это и говорил…

– Сталин «построил социализм», а «социализм это бесплатное образование, медицина, всем – пенсии, на которые можно было жить»…

– Сталин заставлял всех работать, это жёстко, неприятно и не выгодно, но народ ленив, да ещё и время было военное, поэтому надо было силу и жестокость применять, пусть это примитивно и феодально-рабовладельчески, зато эффективно…

Конечно, огромное количество симпатий по отношению к Сталину относятся именно к такому его примитивному и ложному пониманию, к такому дискурсу, который на самом деле настолько же не соотносится с действительностью, как и остальные карикатуры, которые на Сталина были написаны, но со знаком минус.

С этим карикатурным образом Сталина будет спорить эта книга.

Списки сталинских резиденций известны. Их в два раза больше, чем у Путина. Существует масса документов, всевозможных отчетов комендатуры Кремля и воспоминаний очевидцев, показываются такие элементарные черты быта, как, например, знаменитые сталинские застолья, которые отличались, скажем так, валтасаровой и раблезианской неумеренностью. Привозили зажаренных кабанов, осетрину, всевозможную икру, вино и водку и так далее. Всё это изобилие выставлялось с избытком на стол, приходили люди, пировали… Потом скатерти просто собирались за четыре угла и складывались вместе со всем недоеденным… И так происходило довольно часто…

Таким образом, говорить о том, что люди в Кремле ели полбу, грызли ленинградские блокадные сухари и запивали их водой, не приходиться. Всё это, ещё раз повторим, фигурирует в различных отчетах и в воспоминаниях. Аскетическая жизнь вождя – это легенды, которые создают всего лишь некий романтический образ… Сталин любил большие кабинеты с высокими потолками, красное дерево, зеленое дорогое сукно, роскошь в интерьере, хорошую обстановку, удобные и дорогие вещи не первой необходимости. А вот, скажем, Царь Николай Первый действительно спал на железной кровати, укрываясь солдатской шинелью, ел щи и кашу, не пил вина… В Гатчинском дворце жил Александр Третий, в низких комнатах с очень скромной обстановкой, которая развеселит сейчас любого олигарха… Но про царей не знает никто, а то, что после Сталина осталась одна шинель, повторяет всякий…

Конечно, были у Сталина и лучшие в мире автомобили и любовницы, и прочие атрибуты «элитного потребления», как сейчас говорят. Но в том-то и дело, что дело не в этом! Обращать на это внимание и придавать этому значение – это быть быдлом, которое со своего хамского уровня пытается понять величайшую фигуру мировой истории! Как говорил Гёте, «для лакея нет героя, но не потому что герой не герой, а потому, что лакей это лакей». Все эти мещанские разговоры о том, у кого сколько дач и ковров и попытка с этого уровня что-то понять в Сталине – это даже не верхний слой луковицы.

Да, и чтоб два раза не вставать, не только сам Сталин далеко «оторвался от народа» и «смотрел на жизнь из окна персонального автомобиля», но и его окружение…

Сталинская элита, то есть, собственно, профессура, инженеры, военные, партаппарат, художественная интеллигенция и так далее, конечно, жила очень даже неплохо. Все эти многокомнатные квартиры, комнаты под библиотеки, площади под мастерские, загородные дачи, соцпакет от профсоюза и особые санатории и спецпайки… Верхушка жила о-го-го по сравнению с тем, как жил народ. Разрыв был очень большим, по крайней мере, никак не меньше, чем сейчас между нашими «олигархами» и простыми людьми. Так что, при Сталине, в отличие от хрущёвских времен, ни к какому «равенству» не стремились…

Можно разоблачить много подобных мифов, но не лучше ли взяться за главный: а был ли в СССР вообще «социализм» или нет? Если мы пойдем ещё глубже, будем дальше эту луковицу раздевать, то обнаружим ещё более глубокую историю. Может быть, Сталин никакой не социалист и не коммунист? Можно, проанализировав его практику и многие другие вещи, обнаружить, что он был глубоко чужд и Ленину, и Марксу, и вообще социализму и коммунизму. А вдруг то, что он делал, то, что он строил, все его действия повторяют и копируют то, что до него, до Сталина, делали очень многие люди, очень многие великие государственные деятели, которые не были ни социалистами, ни коммунистами, ни либералами? Они даже консерваторами не назывались, потому что великие государственные деятели были до появления этих ярлыков в виде либерализма или консерватизма!.. Многие великие люди в практике, в политике, в экономике, в человеческой истории уже делали то, что потом делал Сталин, только они не знали, что, оказывается, они «социализм» строят.

Таким образом, снимая слой за слоем, заходя в глубину Сталина, обнаруживаешь, что это очень загадочная фигура, в которой много чего спрятано.

Какими чернилами писал Сталин?

Здесь сразу же возразят и скажут о том, что если взять 13 томов сочинений Сталина, то в каждом абзаце вы обнаружите: «мы большевики», «мы коммунисты», «настоящий коммунизм – это то-то», «настоящий социализм», «Ленин завещал нам это», «марксизм требует, чтобы было то-то». Мол, не надо говорить, что Сталин не был марксистом, если в 100 процентах его сочинений, во всех 13 томах, которые он написал, он везде пишет, что «я марксист», «мы – ленинцы», «мы – большевики» и так далее. Что вы придумываете? Что вы тут нам рассказываете, что он не марксист? Хайи хотите словить вопреки очевидным вещам? Строй в стране по всем конституциям и документам был социалистический, в каждой газете, в каждой статье об этом говорилось.

А кто-то мудро скажет: «Хорошо, давайте сойдемся на том, что Сталин не был “чистым” последователем Маркса и Ленина, но он был всё-таки марксистом, сам себя осознавал марксистом и развивал марксизм внутри. Он-де просто дал некую свою версию марксизма! Да, своя версия марксизма была у Троцкого, у Ленина, была у самого Маркса, была у какого-нибудь Бернштейна, Каутского, Корша, Лукача, Блоха, Грамши, Маркузе, был, в конце концов, евромарксизм, да и Мао Цзэдун, в конце концов, был марксистом. Соответственно, есть и сталинская версия марксизма. Вуаля!³ Поэтому давайте хоть на этом сойдемся».

Этот этап – следующий слой луковицы, и было время, когда мы тоже были с этим согласны. Мы тоже считали, что сталинизм – это просто одна из версий марксизма, довольно практическая, специфическая, конкретноисторическая, но тем не менее это одна из версий марксизма. Однако сейчас мы знаем, что это не так.

Но мы хотим всё-таки настоять, заглядывая несколько глубже, и высказать версию, противоречащую всему, что написал Сталин, версию или тезис о том, что Сталин на самом деле был не марксистом, а был, в не меньшей степени – антимарксистом.

Здесь могут сказать, что мы придумываем что-то слишком экзотическое с нелепой претензией на то, что «Сталина знаем лучше, чем сам Сталин», и более того, «за Сталина придумываем то, чего у него нет», а следовательно, все его утверждения в этой книге ни на чем не основываются.

Действительно, любой, кто нас будет критиковать, может взять любой том из собрания сочинений Сталина, открыть его, ткнуть и сказать: «Здесь написано “мы марксисты”, “мы социалисты”. Вот, пожалуйста, работы Сталина “Марксизм и вопросы языкознания”, “Марксизм и национальный вопрос”. А вы что предъявите нам в доказательство того, что он не был марксистом, кроме своих каких-то домыслов?»

Да, есть такие ситуации, в которых ты не можешь ничего предъявить по определенной причине. Проиллюстрируем это очень забавным замечательным анекдотом, который приводит Славой Жижек – современный философ, левый интеллектуал: «Едет из Югославии в Советский Союз человек в командировку на какую-то длительную работу. Знаете, югославы же строили в Советском Союзе какие-то здания, заводы, и жили здесь подолгу… Он договаривается с женой: “Еду в Советский Союз, а там же страшный тоталитаризм, везде спецслужбы, вездесущие агенты КГБ, которые за всеми следят, естественно, всё прослушивается и прочитывается. Поэтому давай так договоримся с тобой: когда я буду тебе писать письма про советскую жизнь, то, если письмо написано синими чернилами, всё написанное в нём правда, а если письмо написано красными чернилами, то в нем написана ложь. Договорились? Таким образом я буду тебе жизнь описывать, а ты будешь понимать, хорошо мне там живется или плохо”. Он уехал и вскоре приходит в Югославию от него письмо. Написано оно синими чернилами, значит, правда. “Здравствуй, моя Меланья. Я живу в Советском Союзе хорошо, просто замечательно. Общежитие прекрасное, как пятизвездочная гостиница. Кормят прямо на убой, до отвала с утра до вечера. Мы ходим и в кино, и в театры, и в прекрасные музеи. Здесь полная свобода, и люди здесь никого не бояться. Никаких шпионов и КГБ нет, всё это ерунда. В магазинах всего навалом, еды завались, стоит всё дешево. Просто рай! Я не нашел никаких недостатков. P. S. Пожалуй, единственный недостаток – нигде не могу купить красных чернил”».

Понимаете, в чём состоит парадокс этой всей истории? Давайте ещё раз попробуем провести эту параллель между всеми этими 13 томами сочинений Сталина, его выступлениями, речами, его деятельностью и этой историей. А что, если весь этот «сталинский марксизм» – это и есть 13 томов, написанные синими чернилами, но при невозможности использовать красные чернила?

Почему нет никакой возможности взять красные? Югослав из анекдота сказал бы: во-первых, их просто не продают. Если у нас в Советском Союзе что-то не производят и не продают и это дефицит, то ты реально это нигде не купишь. Пришел в магазин, а продавщица тебе говорит: «Красные чернила? А мы таких и не видели. Вот все чернила какие есть. Они только синие бывают, фиолетовые. Красные? Нет, мы таких даже и не видели». Если советская промышленность их не выпускает, то ты оказываешься в дурацкой ситуации. Ты никак не можешь сообщить своей жене на родину, что всё, что ты пишешь, с двойным дном, это ирония, это всё нельзя понимать напрямую: и про то, что прилавки здесь завалены колбасой и сыром ста сортов, что мы тут чёрную икру едим, что у нас тут и продукты дешевые можно купить без очереди и так далее. Если бы это было написано красными чернилами, как они договорились, то тогда было бы всё понятно, но написано-то синими. Получается, что ключ ко всему письму лежит в последней фразе. Она единственная – правдива во всём письме. Но как отличить? И те фразы, и эта написаны синими «правдивыми» чернилами! Ведь было сказано, что синими чернилами пишется «правда», но на самом деле – там написана неправда, а правдой является единственная строчка о том, что «здесь нет красных чернил». Эта строчка дает указание, она переворачивает всю договоренность, которая была между этими супругами. Теперь супруга понимает, что всё, что написано синим, за исключением этой последней строчки, является неправдой, что нельзя понимать напрямую всё, что написано похвального в письме. Более того, сама необходимость писать восхваления и указывать в постскриптуме, что чернила имеют значение – указывает на то, что договаривались они не зря и люстрация писем тоже существует.

Что если со всем этим гигантским корпусом сталинского марксизма, со всеми этими томами собрания сочинений, выступлений, дело обстоит точно так же? Это марксизм, который написан синими чернилами, вроде бы, правдиво и искренне, а с другой стороны, где-то внутри него скрываются отдельные, написанные тоже синими чернилами, кусочки, такие же, как этот маленький постскриптум в письме из Советского Союза в Югославию? Везде есть «марксизм», все эти дежурные фразы типа, «как Маркс правильно сказал», «как говорил товарищ Ленин», «как Маркс требовал от товарищей рабочих», «как Ленин говорил нам, большевикам», «давайте жить ленинскими нормами». А потом неожиданно проскальзывают какие-то приписочки: «Настоящий марксизм – диалектический, живой, а не мёртвый, поэтому мы должны его развивать», «большевики никогда не были догматиками». Грубо говоря, сначала указание на то, что если бы товарищ Ленин был жив, он бы согласился с тем, что здесь мы сейчас правильно делаем, а потом идет прямо противоположное тому, что предлагал Ленин в своих работах и что делал на практике. Раз! – и какое-то легкое переворачивание. Потом в другом месте переворачивание, в третьем, в пятом, и вот такие переворотики, такие «постскриптумы» встречаются частенько. Одна беда – у Сталина нет красных чернил. «Ленин бы сказал…, но вот, к сожалению, нет подходящей цитаты Ленина, но он бы сказал именно так, он бы так сделал».

Интерес к Сталину не утихает, это правильно. Нам нужно ещё углубляться, нам нужно ещё изучать и изучать. Должны появиться новые серьёзные книги о Сталине, которые бы изучали именно этот глубинный пласт сталинизма, досконально исследовали не только коммунистическую трескотню, не дежурные формулировки, а как раз те самые оговорочки, разные пометочки, эти примечания и постскриптумы с точки зрения того, что это его бессознательный крик «у меня нет красных чернил». Эти подмигивания Сталина, эти его лукавые ухмылки и прищур глаз сквозь дым от его знаменитой трубки – это как раз то, что нужно изучать и отделять. Тогда мы будем понимать, что такое настоящий сталинизм.

Враги Сталина, особенно из лагеря марксистов и особенно троцкистов, постоянно упрекают Сталина в том, что он переиначивал Ленина и Маркса, использовал их в своих целях, грубо манипулировал цитатами… и приводят этому многочисленные доказательства. Враги здесь видят более остро, чем друзья Сталина.

От осинки не родятся апельсинки

Мы, наверное, все с вами знаем из своей педагогической практики, из воспитания детей, собственных и чужих, что есть такая закономерность: ребенок будет делать не так, как вы ему говорите, а так, как вы сами делаете. Если, грубо говоря, отец курит, а сыну дает подзатыльники, когда его поймали с сигаретой в подростковом возрасте, со словами «не кури», то эти запреты не сработают. В конце концов, сын вырастет, в 18 лет сходит в армию и вернется оттуда уже курящим, но отец уже и подзатыльник ему не даст, а сын, как правило, всю жизнь продолжит курить. Конечно, бывают какие-то исключения, важна ещё позиция матери и другие какие-то вещи, но чаще всего будет именно так. Как говорится, от осинки не родятся апельсинки, яблоко от яблони не далеко падает. Дети в значительной степени похожи на своих родителей именно в том смысле, каковы родители есть, как они себя ведут, как они делают, чем интересуются, у них имеется какой-то общий круг микро-практик. В значительной степени воспитание как раз замешано на подражании, так это происходит и у животных, и у людей. Что родители при этом говорят ребенку, какие нотации читают, значительно меньше влияет на то, какой личностью этот человек станет. Именно поэтому многие воспитательные концепции строятся на том, чтоб воспитать самого родителя, сделать его идеалом или примером для ребенка, а не на том, что просто говорить ему какие-то правильные вещи, которые взрослые сами же нарушают.

Так вот, возвращаясь к советской реальности и к Сталину. В Советском Союзе очень хорошо было проявлено, что как раз и служило объектом критики со стороны так называемых диссидентов, поразившее всё вокруг, чудовищное лицемерие и двоемыслие, прежде всего, лицемерие власти. Это называлось начётничеством, и даже критиковалось самими советскими властями, потому что игнорировать его было нельзя.

Люди собирались на собраниях и провозглашали бессмысленные чеканные формулировки: «…как нас учит товарищ Ленин и наша ведущая коммунистическая партия…» и так далее. Выходил очередной оратор и, как какой-то пономарь, который в церкви монотонно читает Псалтирь, бубнил на канцелярите звучные лозунги. Включаете любую передачу на ТВ и слышите этот вечный «одобрямс»: «навстречу съезду», «наши хлеборобы и наши комбайнёры выдвинули встречный план», «увеличим яйценоскость к празднику великого октября», «намолотим, удои и надои, выдадим на-гора» и так далее. Чеканные формулировки, которые кочуют из газеты в газету в течение многих лет.

Существует огромный набор этих мантр. Если ты хочешь быть в обществе успешен, сделать карьеру, то ты этот канцелярит просто выучиваешь и, умея на нём говорить, попадаешь в партийную среду, в среду начальников. Обычные наши советские рабочие люди, конечно, на этом языке в быту нигде никогда не разговаривали, но они видели, что начальники говорят на этом языке, на этом арго. Как у бандитов есть своя феня, так и у партийной элиты свой – «советский язык». Обычные люди презирали их за это, потому что считали лицемерами. Тот, кто делает советскую партийную карьеру, тот выучил эту шелуху, ничего не значащие слова, и за счет этого, а не за счет труда – продвинулся, «умеет по бумажке шпарить».

Это стало в советское время предметом разных шуток-прибауток. Антисоветчики, собственно, на этом и строили все свои моральные осуждения. Дескать, посмотрите на эту ложь. Солженицынское «Жить не по лжи!» – выросло отсюда. Вокруг сплошные маски, комсомольские профили, отчеканенные «из дерьма и стали», как писал Венечка Ерофеев.

Можно вспомнить Высоцкого, который неоднократно высмеивал советские штампы, а ещё лучше Галича с его искрометно юмористической песней «О том, как Клим Петрович Коломейцев выступал на митинге в защиту мира».

У жене моей спросите, у Даши,
У сестре её спросите, у Клавки,
Ну, ни капельки я не был поддавши,
Разве только что – маленько – с поправки!
Я культурно проводил воскресенье,
Я помылся и попарился в баньке,
А к обеду, как сошлась моя семья,
Начались у нас подначки да байки!
Только принял я грамм сто, для почина
(Ну, не более, чем сто, чтоб я помер!),
Вижу – к дому подъезжает машина,
И гляжу – на ней обкомовский номер!
Ну, я на крылечко – мол, что за гость,
Кого привезли, не чеха ли?!
А там – порученец, чернильный гвоздь,
«Сидай, – говорит, – поехали!»
Ну, ежели зовут меня,
То – майна-вира!
В ДК идет заутреня
В защиту мира!
И Первый там, и прочие – из области.
Ну, сажусь я порученцу на ноги,
Он – листок мне,
Я и тут не перечу.
«Ознакомься, – говорит, – по дороге
Со своею выдающейся речью!»
Ладно – мыслю – набивай себе цену,
Я ж в зачтениях мастак, слава Богу!
Приезжаем, прохожу я на сцену,
И сажусь со всей культурностью сбоку.
Вот моргает мне, гляжу, председатель:
Мол, скажи свое рабочее слово!
Выхожу я,
И не дробно, как дятел,
А неспешно говорю и сурово:
«Израильская, – говорю, – военщина
Известна всему свету!
Как мать, – говорю, – и как женщина
Требую их к ответу!
Который год я вдовая,
Всё счастье – мимо,
Но я стоять готовая
За дело мира!
Как мать вам заявляю и как женщина!..»
Тут отвисла у меня, прямо, челюсть,
Ведь бывают же такие промашки! —
Этот сучий сын, пижон-порученец
Перепутал в суматохе бумажки!
И не знаю – продолжать или кончить,
В зале, вроде, ни смешочков, ни вою…
Первый тоже, вижу, рожи не корчит,
А кивает мне своей головою!
Ну, и дал я тут галопом – по фразам,
(Слава Богу, завсегда все и то же!)
А как кончил —
Все захлопали разом,
Первый тоже – лично – сдвинул ладоши.
Опосля зазвал в свою вотчину
И сказал при всём окружении:
«Хорошо, брат, ты им дал, по-рабочему!
Очень верно осветил положение!»…

Эта песня написана Галичем, как и весь цикл песен о «герое Соцтруда» Коломейцеве (привет, кстати, его клону-однофамильцу из КПРФ, выступающему сейчас в Государственной Думе точно так же) не в 80-е, когда рушился СССР, а в конце 60-х. Это культура всего руководства, всей партийной тусовки, огромной партийной номенклатуры, которая уже полностью таковой была в 1960 годы. Более того, Булгаков в образе Швондера из «Собачьего сердца» описал это уже в 20-х!!! А вспомним Остапа Бендера в «Золотом теленке», который составил для журналиста Ухудшанского универсальный генератор передовиц и фельетонов для советской печати, состоявший из этих бесконечных «взвейся-развейся»…

А ещё потом спрашивают: подождите, товарищи, а как же Сталин не оставил после себя замечательных искренних наследников, настоящих коммунистов, большевиков, так сказать, честных борцов за коммунистическое дело, с горящими глазами, а практически сразу же после него к власти пришли подонок на подонке? Может быть, кто-то типа Берии был ещё настоящим наследником, да и то у разных исследователей возникает масса всяких вопросов по нему. А вот Никитка Хрущёв и рядом с ним всякие бюрократы, какие-то «каменные задницы», «суконные рыла», как говорил Гоголь. Там были не только какие-то Булганины, Маленковы и прочие, которые как раз сдвигали ладоши с каменными лицами, произносили эти формулировки про Ленина, про то, как нас учит партия, про «решения – в жизнь» и так далее.

По сути дела, все они – непосредственные дети Сталина. Как же у него такие дети-то получились?

А это как раз потому, как сказано выше, что есть закономерность в педагогике. Дети получились ровно такие, потому что папа был такой, потому что всё окружение Сталина и, соответственно, дальше вниз по цепочке до каких-нибудь председателей обкомов, райкомов и прочих, вся эта номенклатура, вся эта гигантская элита считывала не то, что говорится, а считывала то, как это говорится… Всё, что Сталин говорит во всех этих 13 томах, не совсем серьёзно, это нужно читать, как «написанное синими чернилами, потому что нет красных чернил». Они все стали такими начётчиками и лицемерами, потому что Сталин был в этом смысле (!!!) начётчиком и лицемером. Нужно понимать, что мы сейчас его ни в коем случае не осуждаем, а говорим это лишь для того, чтобы было четко понятно, что Сталин относился к этому корпусу лозунгов именно, как к корпусу лозунгов. Он относился ко всей марксистской идеологии исключительно, как к идеологии, как к ритуальным словам, которые нужно сказать, потому что нужно их сказать. Сталин по своему образованию – священник, жрец. «Как начал ты, так и пребудешь», – говорил Гельдерлин, образование определяет мышление на всю жизнь. Сталин видел, как на проповедях и в религиозных сочинениях манипулируют библейскими и евангельскими фразами, словами святых и пророков… Сталин видел, как его соратники и враги особенно легко вворачивают к месту и не к месту цитату из Маркса иди Энгельса, как это делали наставники в его семинарии. «Со всеми я был всем», – учит Апостол Павел, выученный в иудейской проповеднической школе. Если ты идешь к рабочим, значит, ты должен рабочим говорить, что «рабочий класс – это гегемон истории, что наше государство – первое в мире государство рабочих и крестьян, которое, наконец-то, освободило нас от жёсткой эксплуатации, господствовавшей во времена царизма. Наши деды и прадеды были там рабами, а теперь свободный человек свободно трудится» и так далее.

В реальности, понятное дело, крепостной крестьянин иной раз меньше работал, чем промышленный рабочий или тот же крестьянин за трудодни во времена Сталина. То есть, с точки зрения характера и интенсивности труда, никто на диване лежать не стал, да и некогда было лежать, да и, слава Богу, что никто не стал лежать… Да, плоды труда не отчуждал капиталист или помещик, хотя и дворянин, кровь за Отечество проливавший, и капиталист своими капиталами рисковал, торговые схемы какие-то придумывал и прочее, оба они имели право на доход. Допустим, теперь никто у рабочих и крестьян не отчуждает плоды их труда, а что же они все живут точно так же, или хуже, чем жили при капиталистах и помещиках? Да, страна была отброшена назад революцией и гражданской войной, да, потом новая война, потом опять восстановление. А раньше войн не было? Чтобы люди не начали задавать себе такие вопросы, пока ещё годилась идеология, с которой совершали революцию. Можно списывать на войну, да и это и вправду так… Но потом люди будут задавать вопросы и тогда понадобится новая идеология или новая теория, которой нет, но которая нужна. В конце жизни Сталин повторял это.

Ещё раз: Сталин относился к марксизму-ленинизму как человек, который понимал, что это набор догм, идеологем, проповедей и так далее, которые действительно нужно выучить, знать и применять на всех съездах, субботниках, митингах, в своих работах, так же как это делали раньше священники с цитатами из Святого Писания.

Писательница и поэтесса Олеся Николаева, жена священника о. Владимира (Вигилянского), в одном из романов рассказала историю про то, как у её героини были какие-то свои духовные проблемы и она поехала за советом к сильному старцу куда-то в Псково-Печорский монастырь. Поскольку она сама – матушка, да и в церкви уже очень давно, по пути ей пришло озарение. Она села, и сама написала ответы на те вопросы, которые должен ей был священник дать. Она настолько уже книжек, заповедей, проповедей в церкви начиталась и наслушалась, что, в общем-то, прекрасно понимала, что ей ответят. К примеру, «ты, дочь, гордыню свою умерь», «кто ты такая, чтобы осуждать такого-то человека», «это тебе Бог испытание попустил» и так далее. В общем, есть десяток формул, которые в таких случаях будут говорить. И вот она написала сама себе записки, прочитала их, успокоилась и вернулась обратно, не стала старца беспокоить, потому что чего-то другого и нового, собственно, он ей бы и не сказал.

Мы недаром здесь проводим параллель между Церковью, церковными формулами, формулировками, которые оттачивались в течение тысячелетий. Мы знаем, что одни и те же проповеди звучат на протяжении столетий по определенным дням, что есть ритуалы, катехизисы, есть стандартные ответы на вопросы. Если вы посмотрите на соответствующую рубрику в газете или в интернете, например, с ответами священника на вопросы, то вы увидите, что они везде довольно типовые. Не подумайте, что мы здесь обвиняем Церковь. Это суть любой структуры, так и должно быть. Это в каком-то смысле правильно для всех этих организаций.

В данном случае разговор идет о Церкви, чтобы провести параллель между ней и этим большим коммунистическим дискурсом, запечатленным в томах собраний сочинений Ленина, Сталина, Маркса, Суслова, Брежнева, в толстых книжках с решениями съездов и пленумов, в статьях в журнале «Коммунист». Вся элита должна была всё это читать и учить. Различные брошюры типа «Три источника и три составных части марксизма», «Задачи союзов молодежи» Ленина начинали зубрить уже со школы… Памятки настоящего пионера, кодексы строителей коммунизма, клятвы комсомольца… Точно так же, как есть в Церкви катехизис, есть большой корпус текстов отцов церкви «Добротолюбие», например, есть сочинения Иоанна Златоуста и Исаака Сирина, Феофана Затворника и Игнатия Брянчанинова, которые все современные священники обязаны прочитывать, и невозможно, чтобы они их не знали.

Почему эта параллель между Церковным Писанием и марксизмом корректна? Потому что Сталин совершенно сознательно строил по модели Церкви и монастыря – Советский Союз. Более того, он сам свидетельствует об этом, на страницах романа Достоевского «Братья Карамазовы», который читает и оставляет пометки. Об этом мы расскажем ниже.

Слова… Слова…

Если кто не убедился ещё, что Сталин ко всей марксистской трескотне относился с иронией (по-гречески – ирония – означает употребление слова в несобственном смысле, как в словах «шибко умный ты, как я погляжу!»), – ох уж эта знаменитая сталинская ирония и юмор сквозь прищур глаз, то вот ещё одно свидетельство, от генерала Штеменко.

«И. В. Сталин вдруг спросил:

– А как думает молодой начальник Генерального штаба, почему мы разбили фашистскую Германию и принудили ее капитулировать?

…Оправившись от неожиданности, я подумал, что лучше всего изложить Сталину его собственную речь перед избирателями, произнесенную накануне выборов в Верховный Совет СССР 9 февраля 1946 года. Я сформулировал положение о том, что война показала жизнеспособность общественного и государственного строя СССР и его большую устойчивость. Наш общественный строй был прочен потому именно, что являлся подлинно народным строем, выросшим из недр народа и пользующимся его могучей поддержкой… Говорил о промышленной базе, созданной за годы пятилеток, о колхозном хозяйстве, о том, что социализм создал необходимые материальные возможности для отпора сильному врагу. В заключение сказал о высоких боевых качествах нашей армии, о выдающемся искусстве советских военачальников и полководцев.

Терпеливо выслушав меня до конца, И. В. Сталин заметил:

– Всё, что вы сказали, верно и важно, но не исчерпывает всего объема вопроса. Какая у нас была самая большая численность армии во время войны?

– Одиннадцать миллионов человек с небольшим.

– А какой это будет процент к численности населения?

Быстро прикинув в уме численность перед войной населения – 194 млн, я ответил:

– Около 6 процентов.

– Правильно. Но это опять-таки не всё. Нужно учесть и наши потери в вооруженных силах, потому что убитые и погибшие от ран бойцы и командиры тоже входили в численность армии…

Учли и это.

– А теперь, – продолжал Сталин, – давайте подсчитаем, как обстояло дело у Гитлера, имевшего с потерями более чем 13-миллионную армию при численности населения в 80 миллионов человек.

Подсчитали. Оказалось – больше 16 процентов.

– Такой высокий процент мобилизации – это или незнание объективных закономерностей ведения войны, или авантюризм. Скорее, последнее, – заключил Сталин. – Опыт истории, общие законы ведения войны учат, что ни одно государство не выдержит столь большого напряжения: некому будет работать на заводах и фабриках, растить хлеб, обеспечивать народ и снабжать армию всем необходимым. Гитлеровский генералитет, воспитанный на догмах Клаузевица и Мольтке, не мог или не хотел понять этого. В результате гитлеровцы надорвали свою страну. И это несмотря на то, что в Германии работали сотни тысяч людей, вывезенных из других стран…

Немецкие правители дважды ввергали Германию в войну и оба раза терпели поражение, – продолжал Сталин, шагая по балкону. – Подрыв жизнеспособности страны в первой и второй мировых войнах был одной из причин их краха… А какой, между прочим, процент населения был призван кайзером в первую мировую войну, не помните?

Все промолчали. Сталин отправился в комнату и через несколько минут вышел с какой-то книгой. Он полистал её, нашел нужное место и сказал:

– Вот, девятнадцать с половиной процентов населения, которое составляло в 1918 году 67 миллионов 800 тысяч.

Он захлопнул книгу и, снова обратившись ко мне, сказал:

– На Гитлера работали сотни тысяч людей, вывезенных в Германию и превращенных, по существу, в рабов. И всё-таки он не смог в достатке обеспечить свою армию. А наш народ сделал невозможное, совершил великий подвиг»⁴.

Вот он, сталинский подход в действии. Четкое разделение цифр и фактов, весьма научное, и трескотни из газеты «Правда» или речи перед избирателями…

В самом деле, а почему собственно, бы и не сказать народу, то, что было сказано в узком кругу генералов? Почему перед избирателями одно, а в генеральном штабе – другое? Не поймут? Да нет, не бином Ньютона… Тем более и речь-то идет о том, что власть берегла народ, оказывается, в отличие от Гитлера… Однако стилистически, так сказать, эти рассуждения не годятся и не подходят потому, что они лишены марксистской идеологии, которая обязательна и ритуальна для предвыборных речей. Там надо сказать, что именно «советский народ», «государство рабочих и крестьян» является победителем и именно потому победитель, что он «провел социалистические преобразования» перед войной…

А ведь эта идеология – совершенно троцкистская и противоположная тому, что думал и делал Сталин. Мы видим, что троцкизм жил и после войны, более того, и сам Сталин был вынужден выступать в популистском и троцкистском духе.

Поясним, причём тут троцкизм. Троцкизм это радикальный разрыв с предшествующей историей, с традицией, в которой остаются эксплуататоры и эксплуатируемые. Предшествующая история – вся сплошной мрак, в котором ничего не стоит того, чтобы взять его с собой в новый мир.

Никаких героев, нравственных ценностей, проверенных временем… все они дискредитированы тем, что служили эксплуатации. Тем более для троцкизма ненавистны всяческие институты типа государства, и сопутствующий государству патриотизм. Орудие в руках господствующего класса должно быть захвачено, повернуто против эксплуататоров, а затем, когда они будут уничтожены, отброшено. И если и государство следует защищать, то только социалистическое, то есть то, которое является тем самым орудием в борьбе с прежним миром и реакционными классами.

Вот троцкистское стихотворение, выражающее эту позицию.

Я предлагаю Минина расплавить,
Пожарского.
Зачем им пьедестал?
Довольно нам
Двух лавочников славить,
Их за прилавками
Октябрь застал.
Случайно им Мы не свернули шею.
Я знаю, это было бы под стать.
Подумаешь,
Они спасли Рассею!
А может, лучше было б не спасать?

Джек Алтаузен. Погиб в 1942 году в бою под Харьковом.

Надо было, как предлагал Смердяков у Достоевского, и с Наполеоном не сражаться, и тогда «умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила бы к себе. Совсем даже были бы другие порядки». Да и во все иные времена защита Отечества не имела никакого смысла с точки зрения этих «марксистов». Позиция Ленина во время Первой мировой, о «превращении империалистической войны в гражданскую» и о желательности «поражения царизма войне» из этой же серии… Да и сегодня всякие троцкисты, типа Константина Семина, рассказывают нам, что русские не победят и не должны побеждать, потому что сражаться за «яхту Абрамовича» не имеет смысла…

Сталин уже тогда (!!!) в Первую мировую войну не разделял позиции Ленина. Выступая за рабочих, а не за идеалы марксизма, Сталин четко понимал, что в случае поражения России жизнь рабочих ещё больше ухудшится. Господи, как просто! Но Ленину это не понятно, потому что у него другие критерии и мерки: его «рабочие» интересовали только как элемент марксистской теории, в которую он верил, как фанатик, верил в то, что она поможет, эффективна, как теория, приводящая к власти…

В 30-е годы Сталин начинает программу реабилитации героев русской истории. Александр Невский, Александр Суворов, Минин и Пожарский – это те, на ком воспитывается молодое поколение…

И вот, он же произносит речь о том, что победили мы благодаря тому, что народ у нас советский и мы провели предварительные социалистические преобразования, а социалистическая система показала свою эффективность в сравнении с капиталистической…

Сталин понимал, в отличие от троцкистов, великую роль исторической инерции и поэтому даже самих троцкистов и их риторику использовал, для того, чтобы не спорить с этой инерцией, а поддерживать её, плавно замедляя. В этом и есть гений Сталина-руководителя, он был с историей на ты, чувствовал и понимал её, не был оторванным от жизни теоретиком, готовым за свою теорию погубить живую жизнь… И кто-то после этого говорит, что Сталин был марксистом… Для Сталина ни одна теория не стоила того, чтоб быть её фанатиком. Сталин слишком часто разочаровывался в разных идеологиях, чтобы доверять безоглядно хоть одной из них.

Гуманитарии часто замечают, что всевозможными сектантами часто становятся именно технари. Как это получается? Гуманитарий учится в университете, на первом курсе прочитывает Платона и у него «открываются глаза», он, наконец-то, начинает понимать, как устроен мир. Он ходит, как ошалевший, и объясняет всё, что вокруг происходит, платоновскими категориями. Но дальше он читает Аристотеля и видит ещё более логичную систему, которая ещё лучше всё объясняет, но она, правда, не бьётся с Платоновой. Потом на 2–3 курсе он прочитает отцов церкви и узнает истины христианства, потом его поразит буддизм, потом к концу учебы он будет обожать уже Канта, Гегеля, а, в конце концов – не Маркса даже, а циничного Ницше. Влюбиться в какую-то теорию для него уже после всех его влюблённостей, это как проститутке потерять голову от цветов и шоколадки…

Технарь же ничего этого не знает, но свято место в душе пусто не бывает и без мировоззрения жить нельзя. Поэтому стоит ему прочитать хоть одну мировоззренческую книгу, будь то Бхагавадгита, будь то Сайентология, будь то Маркс, будь то Поппер, он становится фанатичным сектантом её и приверженцем, так как она «всё объясняет» в мире. Глупец не подозревает, что такие объясняющих идеологий – море, это свойство любой метафизики.

Ленин с его фразой «учение Маркса всесильно, потому что оно верно», есть пример такого узколобого недоучки, прочитавшего одну книгу… Кое-как образованный (какое образование может дать юридический экстерн, сразу же и забытый?), почти не работавший по специальности⁵, он запоем читает модные тогда книги только марксистской традиции, потому как зачем читать другие, если здесь и только здесь собрана вся истина?

Переживший вовлеченность в христианское богословие, и разочаровавшись в нём, переживший влюбленность в марксизм и самого Ленина и разочаровавшись в нём, увидевший, как ловко жонглируют марксистской фразой в своих интересах и выворачивают всё наизнанку, доказывают всё что угодно, Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин и вспомнивший в этой связи свою семинарскую юность и претензии к христианским богословам, Сталин уже никогда не мог больше влюбиться в теории. Нельзя вернуть себе интеллектуальную девственность. Сталин стал философом в греческом смысле слова. Софос – мудрец и философ – любитель мудрости, отличаются, по остроумному замечанию Гегеля, так же как пьяница и ценитель вина. Софос – мудрец, любит мудрость как пьяница любит вино, он зависим от него, пьет без меры, и без разницы, что именно пить, не может никогда напиться и дуреет. Ценитель вин, разбирается в сортах, годах и урожаях, никогда не теряя нюх. А нам говорят, что Ленин учитель Сталина… Смешно.

Сталин действует как партизан внутри марксизма и социализма. Недаром он и в войне очень любил партизанское движение, а партизанским отрядам уделял огромное внимание, считал очень важной боевой силой, важной составляющей победы, кстати говоря, которой они и были на самом деле. И сам он значительной степени был таким партизаном внутри марксизма, таким Штирлицем, который за счет этого же марксизма, через марксизм, этот же марксизм изнутри выворачивал, реформировал, превращал где-то в мёртвую труху, выхолащивал, а где-то наполнял совершенно другими смыслами.

Почему Сталина отодвигали в конце жизни от дел всё больше и больше? Потому что он уже находился, так сказать, на отдыхе, где много размышлял и как раз думал о том, как постепенно выходить из той системы, заложником которой он был. А он был именно заложником этой марксистской трескотни. Революция в этой огромной стране, в Российской империи, была совершена под знаменами Маркса, Ленина, свержения капитализма, буржуазии, олигархов, помещиков и так далее. Всё! Ты находишься в этой системе, ты из неё никуда. Ты не можешь прийти и сказать: «Ребят, это всё была ошибка, всё было неправильно». Тебя вся эта система вынесла на самый верх, ты находишься внутри неё и ты её возглавляешь! У тебя есть только ручка с синими чернилами. У тебя есть только этот дискурсивный аппарат. У тебя есть только шелуха этих лозунгов. Ты можешь говорить только об эксплуатации, о коммунистах, о новом строе, о новом мире, о людях свободного труда, о злых и страшных буржуях, которые нас раньше угнетали и так далее. Других чернил тебе не дали. Это всё, о чём ты можешь писать, это твоя данность. Ещё Аристотель отмечал в «Риторике», что оратор, который не говорит то, что уже знакомо людям рискует быть освистанным. Как минимум. Все мы рассказывали сказки детям и внукам и замечали, что они любят слушать два раза знакомую сказку, а не новую и тщательно следят, чтобы не было исправлений и ошибок в старой сказке. Так и народ.

В общем, у тебя есть Ленин, культ которого ты сам создал, чтобы спрятаться за него, для более эффективного руководства – живи с этим. Попробуй из имеющихся у тебя четырех букв «ж», «о», «и» и «а» сложить слово «счастье» – вот тебе такой пазл.

Более того, на тебя устремлены миллионы глаз, которые в тебя инвестировали все надежды и говорят: «Он, главный, сейчас он всё сделает, всех врагов уничтожит, коммунизм построит и счастье», и так далее.

Нужно при этом выкрутиться так, чтобы действительно построить, а не развалить, как некоторые требуют, всё окончательно, даже снести память о страшной угнетающей Российской империи, а действительно начать строить что-то божественное, что-то хорошее, действительно, строить храм для людей, в том числе создать государство, империю, при этом не нарушая того, заложником чего ты оказался, не нарушая этого дискурса.

И он берется за эту задачу. Он взял из этих четырех букв «ж», «о», «и» и «а» и сложил слово… Правда, не «счастье», так как не удалось достигнуть коммунистического счастья, но он за время своего правления сложил другое слово – слово «победа».

Устаревшая сталиниана

Уникальность новых книг о Сталине спустя десятилетия – в том, что живость Сталина сегодня факт и попытка его мумифицировать в сознании масс не дает результата. Открытие новых фактов о Сталине впечатляет таким количеством неизвестного свидетелям, но известного нам, что сталиниана советских и времен, увы, почти неинтересна. Несмотря на то, что это вроде бы писалось с позиции свидетелей.

Вот К. Симонов «Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине». Ну что говорить? Неинтересно почти всё. Причина налицо: полное отсечение глубины вопроса. А нам нужно – как раз в глубину! Там корневая система сталинизма! Которая прорастает и сегодня.

Вот сложная ситуация с Штеменко. С его увольнением в 1952 году. Сталин отзывает Василевского в сторону.

Цитата «После этого мы ушли. Первый ушёл Штеменко. Потом мы с Соколовским. Штеменко так и не сказал за всё заседание ни слова. Когда я, уходя последним, уже был в дверях, Сталин позвал меня обратно. Я зашёл, поняв, что он хочет говорить со мной, с одним из нас троих.

– Чтоб вы знали, товарищ Василевский, почему мы освободили Штеменко. Потому что он всё время пишет и пишет на вас, надоело. Поэтому решили освободить.

Так Сталин объяснил мне тогда причины снятия Штеменко. Впоследствии я мог убедиться в правильности его слов, держа в руках документы»⁶.

Что дают эти свидетельства? Это слова Василевского Симонову. Что это нам дает, кроме иллюзий? Что это дает по существу вопроса – конфликта Штеменко и Василевского? И волнует вопрос качества транскрипции этого конфликта писателем, пусть и с погонами, Симоновым? По сути, ничего. Мы сразу идем к ошибке в оценке действий Сталина. И это вроде бы слова и тексты свидетелей событий, знающих Сталина лично.

Мы полагаем, что в свидетельстве событий больше подлога, чем в раскрытии Логики Истории и раскрытии истинных Идеологем и мотивов действий исторического лица. Или мы полагаем, что свидетель не имеет ангажированности? Как раз наоборот! – Как раз свидетель и заперт в тиски ангажемента! Вот Симонов пишет о Жукове и передает слова Жукова (причем без рефлексии). Стыдно читать. Что это, если не примитивная агитация за Жукова против Сталина? Вот фрагмент, где Жуков рассказывает, как он воспитывает Сталина.

Цитата: «Уже в тот период, когда я стал заместителем Верховного Главнокомандующего и между выездами на фронт иногда по месяцу, по два работал в Москве, я однажды сказал Сталину, что все его ближайшие помощники, я в том числе, издергались и измотались до последней степени.

Он с некоторым удивлением спросил: “Почему?”

Я сказал ему, что, когда он работает по ночам, мы тоже в это время работаем. И пока нам не становится известным, что он уехал и лег спать, мы не уезжаем и не ложимся спать. А утром, когда он спит, у нас самое горячее время, мы вынуждены работать. Он встает в два часа и начинает работать, а мы, уже проработав к этому времени всё утро, находимся в любую минуту в готовности к его вызову. Так идет день за днем, месяц за месяцем. И люди измотаны этим.

Пока я ему всё это говорил, он несколько раз переспрашивал меня, уточнял, даже выразил удивление тем, что никто не ложится спать, пока не лег он. Потом сказал:

– Хорошо. Обещаю вам, что больше не будут звонить вам ночью.

И действительно, с того дня до самого конца войны он ни разу не позвонил мне позднее двенадцати часов ночи. Один раз позвонил ровно в двенадцать, но свой разговор со мной начал с вопроса: «А вы ещё не ложились спать, товарищ Жуков?» Я сказал, что нет, только собираюсь. Он задал какой-то деловой вопрос, не из числа самых существенных, и, сразу закончив разговор, сказал: «Ну, прощайте, отдыхайте»⁷.

Только наивный может сделать из этого вывод, что Сталин воспитывался Жуковым. Сегодня мы знаем весь путь Жукова – от военного до интимного – и можем совершенно однозначно сказать, насколько Сталин иронически относился к Жукову как военачальнику и человеку. Но у Симонова этого скепсиса другой стороны нет, – так зачем нам такая сталиниана? И признать, что Сталин использовал Жукова строго в «топорных» миссиях, Симонов тоже не сможет. Наоборот – в словах Жукова о Сталине Сталин предстает таким стратегом, как и он, Жуков, но только Жуков «кое-что» понимал и в тактике.

Цитата: «Личные эмоции уживаются в этих записях с несомненным стремлением к той справедливости в оценках, которая, как мне кажется, вообще присуща Жукову, несмотря на всю резкость, а порой и непримиримость его характера».

<Жуков>: «В стратегических вопросах Сталин разбирался с самого начала войны. Стратегия была близка к его привычной сфере – политике, и чем в более прямое воздействие с политическими вопросами вступали вопросы стратегии, тем увереннее он чувствовал себя в них.

В вопросах оперативного искусства в начале войны он разбирался плохо. Ощущение, что он владеет оперативными вопросами, у меня лично начало складываться в последний период Сталинградской битвы, а ко времени Курской дуги уже можно было без преувеличения сказать, что он и в этих вопросах чувствует себя вполне уверенным.

Что касается вопросов тактики, строго говоря, он не разбирался в них до самого конца. Да, собственно говоря, ему как Верховному главнокомандующему и не было прямой необходимости разбираться в вопросах тактики»⁸.

При этом Жуков не сшивает два плюс два, противореча себе в следующем фрагменте.

Цитата: <Жуков>: «Куда важнее, что его ум и талант позволили ему в ходе войны овладеть оперативным искусством настолько, что, вызывая к себе командующих фронтами и разговаривая с ними на темы, связанные с проведением операций, он проявлял себя как человек, разбирающийся в этом не хуже, а порой и лучше своих подчиненных. При этом в ряде случаев он находил и подсказывал интересные оперативные решения.

К этому надо добавить, что у него был свой метод овладения конкретным материалом предстоящей операции, метод, который я, вообще говоря, считаю правильным. Перед началом подготовки той или иной операции, перед вызовом командующих фронтами, он заранее встречался с офицерами Генерального штаба – майорами, подполковниками, наблюдавшими за соответствующими оперативными направлениями. Он вызывал их одного за другим на доклад, работал с ними по полтора, по два часа, уточнял с каждым обстановку, разбирался в ней и ко времени своей встречи с командующими фронтами, ко времени постановки им новых задач оказывался настолько хорошо подготовленным, что порой удивлял их своей осведомленностью»⁹.

Так владел Сталин всё-таки оперативным мастерством или нет? Принимал тактические решения или нет? Что мы можем почерпнуть из двух противоположных заявлений Жукова? Вроде да, но вроде бы и нет?

Амбивалентность сталинианы крайне вредная штука, как показано на этом примере, где не появляется человек, который свершил то, что свершил. Именно поэтому нам не интересны ни слепые крайности обвинительной сталинианы, ни слепые крайности оправдательной, ни амбивалентной сталинианы.

Мы хотели бы основать новую сталиниану, которая бы стала заниматься Субъектом истории, а не Отражением чьих-то ангажементов. И самый очевидный способ – вникнуть в убеждения Субъекта Истории, в идеологемы, которые имели генеративный характер. Это дает нам возможность не скользить по поверхности, не понимая, почему Сталин говорил одно, а делал другое, а понимать глубину замысла и его реализации. В конце концов, нам, потомкам, это и важно понять: Сталин это наше национальное достояние или историческое недоразумение или что-то ещё? Чему учить наших детей – продолжать дело Сталина или разбазарить его на ярмарке убогих амбиций?

Прежняя сталиниана на этот вопрос ответа не дает.

А для чего нам нужно понимать, что такое настоящий сталинизм? Эпоха Сталина и сталинизма была одним из высших достижений российской истории, а наша Великая Победа действительно производит впечатление самой главной победы в русской истории. Да, был мощнейший взлет везде и во всём, что только ни возьми. И практики, которые были связаны с хозяйствованием, и гигантский научный взлет, и культурный мощнейший расцвет. Было восстановление религиозной жизни, развитие искусства, техники, которая уже потом, после смерти Сталина, выведет нас в космос, даст нам мирный атом. Также было сделано огромное количество и других заделов, например, в биологии с её огромными планами по преобразованию природы. Куда ни глянь – везде всё бурлило, всё делалось правильно и все планы были правильными, как показал позже опыт. Просто поразительно, что практически все решения, которые Сталин принимал в совершенно разных областях, оказываются эффективными и дальновидными.

Поэтому мы должны эти практики Сталина освободить от трескотни и шелухи, от того, за чем они спрятаны, собственно, от этой лексики социализма, марксизма, ленинизма, должны начать это всё реально изучать и обращать внимание не на те слова, которые там говорятся, а на то, что реально делалось, не на то, как это всё оформлялось потом в документах или решениях сьездов, а на определенные механизмы принятия решений, которые там, несомненно, применялись.

Ведь не может Сталин быть специалистом во всех абсолютно вопросах: и в архитектуре, и в музыке, атоме и экологии. Но во всех отраслях, а государство всегда работает как гигантский механизм, оно работает эффективно. Где-то когда-то какая-то идея появлялась. Как получалось, что она появляется? Как получается, что её кто-то схватывает? Какой путь она проходит до того момента, когда она утверждена и потом воплощается в жизнь? Эти все моменты, эти все практики нужно просто превратить в алгоритмы. В конце концов, так же в алгоритм превратить способы обсуждения и принятия решений в военной области. Как это делалось, как происходило планирование военных операций на фронтах? Всем известно, что были какие-то зеленые столы, что по ночам они сидели над картами, Сталин трубку курил, но как конкретно принимались решения, и что было критерием оценки качества предложений. Экономия средств? Неожиданность для врага? Может быть, какой-то комплекс критериев? Есть куча мемуаров разных полководцев. Конечно, много лжи и самопиара в этих мемуарах, поэтому нужно тоже внимательно смотреть, сопоставлять, вычленять одно, второе, третье. Такого рода исследования есть, но их мало, и ещё предстоит основную работу проделать. Если мы хотим постичь высший этап нашей истории и её высшего руководителя, мы должны эту работу проделать, для того чтобы воспользоваться этим ценнейшим опытом.

Сталин и карьера

Надо с оппонентом говорить на его языке. Так советуют нам эти самые оппоненты. Мы – за. Но начнем с переадресовки вопроса: почему либеральные авторы не оценивают Сталина в либеральном же духе – с точки зрения его личной успешности, например?

Либеральные мыслители любят слово «карьера».

И ненавидят имя Сталина. Это странно. Мы как-то спросили, а как вы оцениваете Сталина с точки зрения как раз либеральной – с точки зрения личной карьеры, его личного успеха?

И вот тут происходит зависание.

Действительно, если взять сталинскую карьеру – она не имеет аналогов по крутизне. Его восхождение из низа до мирового верха покоряет тем самым «социальным динамизмом», о котором толкуют «успешники».

Невзрачный внешне осетин (то есть даже для грузин, среди которых он жил, человек «второго сорта», что уж говорить о русских) с вечным акцентом, с лицом, изуродованным оспой, руками одна короче другой… По некоторым источникам, мать в молодости была гулящей женщиной и, как многие такого рода женщины, в зрелости и старости ударилась в религию, чтоб замолить грехи; отец – сапожник, неопределенных занятий, бил жену и сына, потом был убит в пьяной драке или пропал без вести, как бродяга. Юный Сталин проводил время среди хулиганов.

Многократно ссыльный, поднадзорный, не особо здоровый сделал карьеру самого знаменитого человека в мире на XX век, может быть, самого значимого человека этого века, а может быть, и в истории (!), признанного даже «Таймом» дважды человеком года, с невиданной доселе властью – это как с карьерной точки зрения? Миллионы публикаций, тысячи книг не иссякают до сих пор. Эта книга не исключение.

А мы добавим, что в придачу к своей карьере он вытащил из полного аута не фирму, а целую страну, которая на 1920 год была в полном кровавом социальной тупике, раздираемая гражданской войной, – до победы в 1945-м над объединенной Европой?

Почему нет такого подхода? Ведь «аналоги» закончили – проиграв все. Наполеон разорил Францию, ополовинил её (тогда как рождаемость даже в войну при Сталине только росла!), проиграл конечные битвы – и он в почете не только во Франции, но и в мире! Его чудесное восхождение, которое просто устлано трупами, до сих пор чуть ни пример для подражания. При этом давно уже не секрет, что Наполеону очень сильно помогали тайные друзья, к примеру, с Тулоном, с которого началось его политическое восхождение. То есть, говоря языком успеха, у Сталина был крайне низкий старт, тогда как у Наполеона как дворянина, пусть и периферийного, достаточно высокий. Но почему Сталин не становится эталоном личной карьеры у либералов? Почему он не в пропагандистском эталоне у карьеристов? Где бизнес-тренинги, которые учат секретам жизненной стратегии Сталина? Почему с утра до вечера его биографию не изучают коучи?

Далее, сколько у него карьер было по профилю? Либеральные люди в качестве эталона любят говорить о карьере финансиста и выдвигать в качестве критерия финансиста – выживание в финансовых кризисах. Сталин создал финансовую систему, которая выжила в войну. У нас нет продвинутых работ по финансовой стороне дела в войну по понятной причине – она идеологически была «не очень». Но сегодня другие времена и можно открыть вопрос о гигантской сложнейшей финансовой системе войны. Мы, к примеру, поражаемся, как деликатные финансовые конфликты, которых было много, не стали препятствием для Победы. А ведь это как раз тот самый кризисный критерий, который так любят либеральные «успешники».

Помимо финансовой, Сталин сделал десятки разноотраслевых карьер! Как учёный-идеолог, которого штудировали миллиарды (!), как публицист, которого читал весь мир и вдохновлялся на подвиги, как организатор миллиардов человек, как дипломат, даже как оратор (!), которого слушали залы, не шелохнувшись, как законодатель, как проектный специалист, как успешный кадровик, в конце концов!

Наконец, как военачальник.

В этом вопросе есть экспертная проблема. Даже генералы, воевавшие с ним бок 6 бок, давали разные оценки. Есть и проблема начала войны. Но если взять кристально объективных военачальников, вроде Рокоссовского и подавляющей массы воевавших генералов, оценка Сталина как военачальника была наивысшей. Есть и живые рядовые свидетели. Один из соавторов этой книги помнит спор дедушки и бабушки о Сталине, когда дедушка четко формулировал: «если бы не Сталин, мы бы проиграли и нас бы уже не было». Дедушка соавтора прошел все четыре года войны – от первого до последнего дня – то есть знал и позор отступления, и эйфорию победы. И эта фраза была твердо озвучена в 60-е годы, после 20 лет осмысления, когда многие под давлением власти шестидесятников изменили позицию. Он – нет.

Кто же посоревнуется с карьерой Сталина?

На языке либерального карьериста карьера Сталина вообще не имеет аналогов. Особенно с учетом того, что у него не было никакой стартовой поддержки – продвигать своего помогают все, а он генерировал себя, свою команду на ходу, с нуля, и полностью самостоятельно. То есть он многое взял своими мозгами и талантами. Классический либеральный «селф-майд-мэн» – человек, сделавший себя.

Более того. Понятие личности – почетнейшее в лексиконе либерального сознания. И выражение Культ Личности можно вполне вписать в религиозное сознание либералов. Так была же личность! – это же очевидно. Почему это упорно не замечается? Почему он не пример для подражания у либеральной массы? Почему же либеральные оппоненты не обращают внимания на этот аспект Сталинской фигуры и его судьбы?

Мы удивляемся тому, что коучи и бизнес-тренеры не проводят семинаров по методикам Сталина, хотя он круче любого Стивена Джобса и Илона Маска. То есть к Сталину нет чисто рационального отношения.

Мы удивляемся так же, почему к Сталину массово нет и чисто иррационального религиозного отношения. Известно, что не глупый человек Гегель всерьёз, глядя на Наполеона, скачущего по улицам Иены, называл последнего – воплощенным Богом. В самом деле, человек из таких низов – на такие верхи – без помощи Бога взлететь не способен. Но и у Сталина и старт был невыгоднее и конец успешнее, Сталин вообще не имеет аналогов в истории по везучести. Казалось бы – вот предмет для поколения действительно воплощенного Мирового Духа, предмет для изучения каждого шага, каждой фразы, причём, трепетного изучения, как священного… Но ничего такого нет и близко!

А значит – мы ещё очень далеко от Сталина, мы ещё слишком малы для него, мы хотим его мерить мерками обычного человека. Пишем биографии… Хотя тут даже агиографии вряд ли будут подходящим жанром.

Большевизм Сталина против Огюста Бланки

Когда мы вычленяем идеологемы для формулирования сталинизма как идеологии, то часто впадаем в теоретическую предвзятость – то есть в крайние оценки с позиции теории, не отдавая себе отчёт с позиции практики. Это касается понятия большевизма, несомненно, для нас негативной категории, который строит систему на непрофессиональной массовке, что не может не привести к массовому обману масс – причём по определению, кто большевизм бы ни проводил в жизнь – хоть Сталин, хоть Рузвельт – не меньший большевик, чем Сталин.

Но что мы будем делать, если массовка есть, и она работает только как организованное большинство? Да, всегда непрофессионально, да, всегда на свою голову, но как организованное большинство, которое организуется только фантомами и обманом.

Сталин был реалист и просто ничего не стал сочинять – взял большевизм предыдущей религиозно-организационной системы монархического царизма. Но тем не менее Сталин был большевиком в очень важной теоретико-практической части, которая не касалась царизма, а сейчас подзабыта и на неё мало кто обращает внимания. Но по тем временам педалирование на понятии «большевик» имело огромное значение и не совсем то, что мы сейчас предполагаем (управление большинством). Речь шла о большинстве не только как субъектно-правовой категории в решениях и подчинении меньшинства, а движущей силе истории.

Дело в том, что в борьбе с Троцким понятие «большевик» было у Сталина системообразующим и вот почему. Троцкий, хотя марксист, был несомненным последователем Огюста Бланки. Если писать о троцкизме как идеологии, то бланкизм, несомненно, составляет его часть. Именно против неё боролся Сталин.

Это крайне важное разделение. В чём же его суть?

Огюст Бланки – французский социалист. Социализм для него цель. Не ново. Но вот технологии были другими.

Первая позиция бланкизма: к социализму ведет только террор. Террор нужен для двух вещей: расшатать систему, вызвать негативную реакцию верхов, которые обрушатся на низы, тем самым вызывая революционную бурю. Как видим, логично – и вся дореволюционная практика в России работала именно как бланкизм. Как видим, для этой технологии даже не обязательно быть левым. Либерал Навальный требовал «шатать Россию», чтобы власть обрушила репрессии на низы, а именно из «пострадавших от власти» выйдут наиболее злые оппозиционеры. Поэтому хорошо, что «менты винтят на митингах», чем больше «винтят» – тем больше сторонников…

Вторая и самая главная: организовать террор и прийти к власти, взять власть, может только организованное, яростное (не рыхлое и не сомневающееся) меньшинство. Потому что создать небольшую террористическую организацию реально, а большой фронт (партию) нет. Самые мощные технологии – вязать кровью. Нечаевская организация, которая потом была изображена в романе «Бесы» Достоевским, была именно бланкистской. Именно те времена были разгаром бланкизма. И если кто-то полагает, что в России это направление было маргинальным, ошибается: писатель-бланкист П. Ткачёв был несомненный лидер молодежного сознания в те времена. Да и сам размах террора (тысячи (!) убитых чиновников и служащих от Царя, министров, губернаторов до мелких околоточных) говорит сам за себя.

Третье. По понятным причинам террористическая группа меньшинства может быть только тайной и нелегальной. Это значит, что не только организация, но и способы управления её могут быть только тайными, а значит произвольными, грубо говоря, незаконными.

Четвёртое: в социализм людей можно загнать только страхом и силой и держать социализм можно только страхом и силой в рамках персональной, а значит личной военной диктатуры (называй её хоть диктатурой пролетариата), у которой совершенно развязаны руки.

Как видим, даже небольшой абрис бланкизма делает Сталина чуть не святым. Как говорится, многое познается в сравнении. Но проблема в том, что бланкизм, по сути, именно та технология, которая и привела к революции:

1) террор;

2) дестабилизация страны;

3) антагонизация верхов и низов;

4) заговор верхов;

5) развал государства;

6) гражданская война и интервенция;

7) жестокая диктатура.

Тогда гораздо меньше были интересны аморфные коммунизм и социализм как цели, гораздо важнее методы и движущие силы. Такой маразм: цель отошла в сторону и была битва только вокруг средств.

Поэтому возникла не очень хорошая ситуация: Сталин категорически отрицал заговорщическую версию революции – но она состоялась благодаря бланкизму и его фигурантам – Троцкому и Свердлову. Последний символ бланкизма был и остается до сих пор мало исследованный – Яков Свердлов, классический террорист, заговорщик и диктатор. Сталин возненавидел Свердлова ещё в ссылке, которую они совместно отбывали.

Поэтому акцентирование на идеологеме большевизма у Сталина было сверхпринципиальным – оно означало отказ от экстремизма, терроризма, заговоров, военной диктатуры, но обращение к массовому сознанию и «творчеству» масс. Сейчас эти выражения смешны, но по тем временам имели категорическое значение серьёзного идейного поворота – от диктатуры армейского начальника к идеократии – власти идеологии и идеологам, жрецам, кем, собственно, Сталин и был.

Косвенно жёсткий отказ от террористического меньшевизма был началом отказа от перманентной революции. Поэтому Сталин свой большевизм выставлял как главную идейную доминанту.

Это выводит нас на реквалификацию двух исторических событий.

1. II съезд РСДРЦ где было разделение на большинство и меньшинство по анекдотическому признаку – результатам голосования. Есть очень основательное подозрение, что это было разделение именно в отношении бланкизма. Именно поэтому термин прижился. Ведь спустя пару лет тот же Ленин попал в меньшинство, но это не «переименовало» партию. Ленинцы остались «большевиками» потому что отрицали силовую диктатуру меньшинства и выступали за идеологическую индоктринацию большинства.

Почему институты марксизма-ленинизма не любили тему бланкизма тоже понятно – все (!) меньшевики-бланкисты… стали после революции членами ВКП (б) и… заложили новый заговор.

2. Заговор Троцкого в тридцатых имел несомненный бланкистский оттенок – во всех деталях. Тогда нужно чётко определять его как бланкиста. И тогда многое встанет на свои места.

Если дополнить бланкизм решением финансового вопроса, то ясно, что те же банкиры дадут небольшие деньги скорее на заговор, от которого можно получить хотя бы шантажный эффект, чем огромные – на воспитание массового большинства. Это говорит о том, что бланкизм был и остается мощнейшим идейно-технологическим течением в современном мире – все «цветные» революции шли строго по формату Бланки.

А значит борьба за «просветлённое большинство» Сталина тогда имело форму многостороннего вызова.

Это не меняет нашего отношения и к большевизму, но понимание его фатальности после разрушения и демонтажа систем приходит.

Почему нужно противопоставить сталинизм марксизму

И не потому, что нет ничего общего, несмотря на цитатные маневры, а потому что сталинизм есть идеологическая реальность, воплощённая в исторические формы и результаты, а марксизм остался просто суммой идейных провокаций. Важно то, что нет никакой генетической связи одного и другого, несмотря на клятвы и памятники. У Сталинизма совершенно иная генетика, нежели у Маркса.

Но зачем на этом настаивать сегодня? Время прошло. Но странность в том, что именно эти две фигуры вышли в актуалитет, далеко задвинув и Ленина, и Троцкого. Чем это объяснить? Объяснить можно только одним: и то, и другое актуально не только как проблема, но и как проекты, которые живут до сих пор. Во-вторых, дело не в лицах, а идеологемах, которые как раз начинают жить, когда авторы уже за чертой жизни. А проблема упирается в идейное банкротство «гения» и идейную результативность «тирана». Именно поэтому нам и сегодня надо определяться, по какому пути мы идем.

Так как сталинизм трактовался как искажение марксизма с обвинительным креном, есть смысл вообще отделить одно от другого и заявить, что Сталинизм никакого отношения не имеет к Марксизму. В этом случае Марксизм не станет обеляться тем, что его кто-то зачернил, и тем самым требовать возврата для чистоты эксперимента: мол, раз не получилось, должно получиться в другой раз в хороших руках. В конце концов, ясно, что у Сталина получилась не то, что заявлял Маркс. Это очевидно. Это значит нужно просто отринуть Маркса как фантомата, тогда то, что получилось, будет связано с тем, кто создавал свою основу. Доказывая полную ничтожность, плагиатность, вторичность и мошенническую природу марксизма, мы просто его выбраковываем как факт идейной истории: это была ложь, обман, на которую повелись массы, так как ведется человек на призраки. Конечно, Маркс, осознавая призрачность проекта, не обманывал, называя всё своими именами («призрак бродит по Европе»), но факт есть факт: массы самообманулись.

Основной вывод такой: Сталин не мог испортить Маркса, потому что последний и так был сплошная порча. Сталинизм – оригинальное учение, в большой части основанное на русской имперской традиции, а Маркс – производитель идейных соблазнов и провокаций.

Если отделить Сталинизм от Марксизма, и сталинизм перестанет быть искажением, а значит неудачей марксизма, то он займет своё место как имперская практика Советского периода, идейная легитимность которого будет чёткой и внятной. Не будет нужды оправдываться в том, что искажение марксизма было в таких-то интересах, временным, а значит изначально нелегитимным. Напротив, мы чётко говорим: сталинский период – это поступательный Сталинизм с вытеснением марксизма (причём и в версии и Троцкого) целиком и полностью, а поздний СССР – вытеснение сталинизма. И тогда история сталинского СССР – это не история дисквалификации и делегитимации того, что принято за основу, а формирование новой основы, которая и состоялась в новой форме легитимации.

Почему необходимо именно противопоставление? Чтобы подчеркнуть отсутствие генетических связей, которые всегда будут ставить последующее в зависимость от предыдущего. Если этого не будет, то возникнет другая генетическая связь – с той же имперской традицией, которая практически полностью была взята Сталиным на вооружение. Его заслуга состояла в переводе имперской традиции на другой язык – сначала чтобы никто ничего не понял, а потом чтобы никто ничего не изменил. По сути, сталинизм состоял в собирании и транскрибировании имперской традиции при небольших идейных и процедурных вставках.

Возьмем такой центральный для марксизма вопрос, как вопрос о собственности. Кстати, уже то, что он центральный, и по нему определяется, какая сейчас общественно-экономическая формация, это уже выдает буржуазность мышления Маркса, его идеологию вайшья¹⁰. Собственность во главу угла ставят только буржуа, кшатрии ставят – власть, брахманы – истину. Так вот, Маркс нигде метафизически и онтологически не обосновывает, на чём вообще держится право собственности. Неважно пока какой: частной или общественной.

У Гегеля всё было понятно. В его мире, в мире абсолютного идеализма, дух властвует над материей, материя и природа определены как «бытие-для-другого», то есть для духа. Грубо говоря, коровы созданы, чтоб людям, венцам творения, молоко давать. Именно потому, что дух выше материи, он может ей владеть.

Он может её, во-первых, потреблять и потребление – это уже самая очевидная собственность, без всякой юридической казуистики и закрепления в законах, дух.

Во-вторых, может формировать природу посредством труда, ибо труд это дух, а не материя, дух может даже просто обозначить материальную вещь как свою и всё.

И, наконец, в третьих, дух может расстаться с вещью, отчуждать её, дарить, тем самым показывая истинную свободу и власть над вещью. Дух не ведет себя как обезьяна, которая засунула руку в горшок с бананом и не может её разжать и выпустить банан. На возможности отчуждения и держится обмен и рынок.

Вся эта концепция логично вытекает из идеализма Гегеля. Нельзя просто взять эту концепцию и «отбросить идеализм» или поменять детали, но не затронуть сам идеализм. Если ты материалист, и считаешь, что материя первична, то ты должен, наоборот, признать право собственности вещей и природы на твой дух (!), на то, что они тебя потребляют(!), тебя формируют, тобой владеют (!) и тебя могут поменять или подарить (!). Была бы интересная концепция, но ничего подобного Маркс нигде не пишет. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года», у него есть слабая попытка отрефлексировать тот факт, что дух нуждается в материи, а существо, которое не имеет предмета вне себя – «невозможное существо», но эта попытка вышла крайне противоречивой. Критикуя на каждой странице «отчуждение», Маркс пытается зафиксировать его навечно, заявив о невозможности его снятия. Но даже в этой ситуации дух и материя – равноправны, хотя детали этого равноправия остались навсегда непродуманными, ибо Маркс ушел от высокой и глубокой философии уже в 30 лет и никогда не возвращался к ней.

Его реформа концепции собственности состоит в том, что он отрицает внутри гегелевской схемы только собственность отдельных лиц, частную собственность, по той причине, что труд носит общественный характер, а частное потребление этому противоречит. То есть Маркс ведет себя как обычный идеалист, но идеальным субъектом у него выступает общество, а не абстрактный индивид. Всего-то! Идеализм никуда не девается. И никакого Гегеля Маркс не переворачивает.

Более того, Гегель бы с ним согласился даже, но в отношении интеллектуальной собственности. И он выступал против «авторского права» и проч., потому что не может быть собственности на дух! Духовные вещи, например, культурные артефакты мы не потребляем, например, мы их не уничтожаем в использовании. Скорее, они делают нас тем, кто мы есть, например, выученный язык, прочитанные книги, освоенные технологии… А вот материальные вещи мы потребляем и в одиночку, и коллективно. Если бы потребление материальных вещей индивидуально было невозможно, человек бы и позавтракать бы не смог и даже глоток воздуха вздохнуть из окружающей природы. Поэтому право частной собственности, которое, якобы, отрицает Маркс, на самом деле постоянно вылазит в марксизме через окно, будучи выгнанным через дверь. Например, в СССР, заявляли марксисты, нет частной собственности, но есть… личная. И не надо, мол, нас, коммунистов упрекать в том, что мы хотим обобществить жен, детишек и портки… На самом деле, коммунистам пришлось смириться с тем, что частное потребление, а значит и частная собственность неуничтожимы.

Кроме того, Маркс говорит о неких противоречиях, которые возникают с вопросами собственности. Если пролетарий, например, формировал вещь, а потом вещь достается капиталисту, то есть ли тут справедливость? Да, есть, ибо капиталист тоже собственник вещи, на них знак его воли, в том числе через признание других воль, через обозначение её своей в соответствующих документах. И, в конце концов, пролетарии и капиталист обмениваются, один отчуждает продукт труда в пользу другого, другой – платит зарплату, отчуждает коллективный труд, овеществленный в деньгах. Да, договоры и обмены бывают неравноправными и несправедливыми, но тут важен сам факт свободного обмена, а не принудительного отчуждения. Неэквивалентность обмена, даже системная, это эмпирический факт, а не онтология. Так же как наличие одноногих людей (пусть даже все они по какой-то причине вдруг станут инвалидами) не опровергает того, что по своей идее и природе человек – двуногое существо. Маркс борется с не устраивающей его эмпирикой, а не самой онтологией Гегеля.

Если же мы взглянем на сталинский подход к этому вопросу, то стоит напомнить, что в российской империи и народ, и мышление философов и богословов изначально утверждало, что земля, например, «Божья», и у всех она только во временном пользовании. И даже потребление происходит только с божественного попустительства. То есть, когда Маркс говорит о преимущественных правах коллективного субъекта, он всего лишь «изобретает велосипед», который давно изобретен был в русской общине и вообще в христианской экономической мысли. Об этом Марксу, кстати, постоянно толковали русские марксисты, и лишь русофобия мешала ему услышать их. Всего собственник – Бог, его воплощения – в церкви, в государстве, в общине, и с его разрешения и попущения есть и частная собственность и потребление. Данное тебе во владение ты ответственно хранишь и истинный хозяин с тебя спросит за то, как ты употребил данное тебе: преумножил, или зарыл талант в землю. Этот старый православный экономический подход без каких-то особых изменений и практиковал и исповедовал в реальности Сталин, забирая божьей властью (государство как «образ Бога» у Гегеля) у того, кто что-то использует неумело и неэффективно, а не на основе судов и признания «священного позитивного писанного права собственности». Бог дал – Бог взял, государство дало – государство взяло. И даже индивидуальное потребление регламентировалось – сверху решалось, что именно, какой номенклатуры, и сколько, кто будет потреблять и почему.

Отдельная история с отчуждением – Сталин поощряет, как это раньше делала и церковь, безвозмездное дарение, героический самоотверженный труд, альтруистическое перевыполнение планов. Человек должен был продемонстрировать власть духа надо материей, покорить природу (какой идеализм!) и самому быть непривязанным к материальному. Быть аскетом, как монах, помогать другим… Там, где Маркс требует справедливого и эквивалентного обмена и оплаты за труд, уничтожение прибавочной стоимости, Сталин поощряет практику полного отчуждения этой прибавочной стоимости от её создателя в пользу коллектива, государства, общества. Покупай облигации, отдавай премии в фонд победы, ходи на субботники, жертвуй своим временем и жизнью, не прося ничего взамен! Сам Сталин дает пример со своей сталинской премией, взятой из его зарплаты… Торжество разнузданного идеализма и презрения ко всему материальному как синониму именно буржуазности! А нам ещё говорили, что официально в СССР господствовал материализм… Да, Ленин, ничего не понимая в том, что происходило и будет происходить, заявлял, что марксизм – это материализм, причём, материализм Гольбаха и Дидро, старый, примитивный, вульгарный. И это зубрили в советских школах и университетах. Но сталинская практика была в том, что материя презиралась в лучших религиозных и идеалистических традициях. Накапливать, жить в комфорте, гнаться за вещами при Сталине считалось неприемлемым и буржуазным. При Хрущёве и Брежневе вещизм и буржуазность, и в целом материализм в мировоззрении стал преобладать… Противоречие лежит и кричит уже в основной формуле философии марксизма: «марксизм это идея, которая утверждает, что первична не идея, а материя». Такая идея сама себя отрицает. Маркс и Ленин так далеко не копали, а Сталин постепенно понял неизбежный конец «марксизма-материализма» и сказал: нам нужна теория, без теории нам смерть.

Истоки марксизма: Гегель и Маркс

Нет никаких следов того, чтоб Маркс знал кого-то из философов, кроме Гегеля и гегельянцев. Например, судя по всем его работам, Маркс никогда не притрагивался к Канту, Лейбницу и т. д. С точки зрения истории философии – Маркс несмотря на все его «переворачивания» Гегеля – гегельянец. Это трудно объяснить не философу. Но давайте попробуем проиллюстрировать на чём-то более материальном. Есть среди музыкантов такой анекдот:

Студент консерватории факультета композиторов жалуется другу:

– Конец, года, а мне надо сдавать дипломный проект – сочиненную симфонию…

– Что ты паришься, – советует друг, – возьми симфонию профессора, перепиши её задом наперед и сдай!

– Пробовал, – отвечает студент, – Прокофьев получается…

Можно было бы сказать, что Маркс переписал Гегеля задом наперед. Но и это было бы не так. Где-то он действительно взял куски и перевернул, где-то просто упростил и вульгаризировал, где-то выкинул из гегелевских симфоний целые части, а другие сыграл на губной гармошке вместо скрипки… Даже далекий от музыки человек на слух понимает, что музыка Баха и Бетховена бесконечно различна, так же различна музыка Вагнера и, например, Шостаковича. Вот так же, как вершины, стоят в философии Лейбниц и Кант, Гегель, Ницше, Хайдеггер… Маркса среди этих вершин нет, он «вариация на тему гегельянства». Это, кстати, прекрасно понимали в позднем советском марксизме, но публично говорить это было, конечно, нельзя… Джакомо Казанова сказал однажды: «Бойтесь человека, который прочитал одну книгу». Это в полной мере относится к тем поклонникам марксизма, которые, кроме Маркса, ничего не читали. Зачем? Ведь Маркс же «всё объяснил». Все остальные – либо говорят иное, а значит, не заслуживают того, чтоб их читать, либо говорят то же самое, а значит, зачем они, если есть Маркс? Так же считал в отношении корана Амра ибн аль-Ас, сжигая Александрийскую библиотеку.

Маркс, по примеру своего отца-юриста, поступил в Боннский университет изучать юриспруденцию, затем переехал в Берлин, где изучал наряду с правом и философию. Там, по его признанию, он был пленен «причудливой дикой мелодией» философии Гегеля. Закончив университет экстерном, Маркс диссертацию писал уже по философии, защитив её, однако, в Йенском университете. Несмотря на то, что диссертация формально посвящена Демокриту и Эпикуру, основная её мысль вовсе не об античных авторах. Схоластическое преподавание любит всё классифицировать, вот и в данном случае, разные философы из разных эпох, объединялись в университетских курсах как «атомисты» только на основании того, что и тот и другой используют понятие «атома». По этой же причине о них взялся писать и Маркс, но жёстко противопоставил друг другу. При этом, Демокрит был поставлен в параллель современному механистическому материализму, а Эпикур, с его теорией клинамена (спонтанного отклонения атома) был, скорее, сторонником свободы и революционером. Большие отрывки в диссертации посвящены Гегелю и анализу его глобальной, описывающей всё, системы. А так же современной ситуации, при которой из этой системы нельзя выбраться. Берешь ли ты мир, и воюешь против теории, берешь ли ты теорию и воюешь против мира, ты всё равно в системе, потому что мир – это мир этой теории, а теория – это теория этого мира. Выпрыгнуть можно только через спонтанное отклонение, по сути, через революцию, некое иррациональное действие. Эта голая (!) иррациональная революционность, на манер логики «человека из подполья» Достоевского («свету провалиться, а мне чай пить!»), привела Маркса в круги диссидентов-младогегельянцев, а после того, как он стал издавать и либеральную газету, к собственному диссидентству и эмиграции. Судьба же диссидентов с континента, как правило, заканчивается в Лондоне, который заинтересован в том, чтоб разрушать континент. Так же у Маркса появился спонсор и друг – английский (!!!) предприниматель немецкого происхождения – Энгельс.

В течение нескольких лет Маркс пытался отделаться от влияния Гегеля, отчаянно критикуя его с позиций материализма Фейербаха. В свою очередь, самого Фейербаха он критиковал с опорой на Гегеля. Так зарождалось то, что позже получило название «диалектического материализма». Гегель не устраивает Маркса идеализмом. Идеалы суть отчужденные качества живой жизни. Идеализм и религия – лишь ложное сознание. Однако ложное, точнее его возникновение, может быть объяснено только противоречиями в самой живой жизни, а это трактует политэкономия. Собственно, философские работы Маркса заканчиваются, как и попытки разобраться с Гегелем. Экономические же отношения имеют свою историю и иерархию. А вот при их изучении и объяснении уже используется гегелевский аппарат.

Для объяснения того, какое место Маркс занимает по отношению к Гегелю, мы сделаем небольшой экскурс в его философию истории.

Различные философы выдвигали различные теории власти и идеалы, пока, наконец, великий Г.В.Ф. Гегель не сказал, что философия не должна довольствоваться творением пустых идеалов и мечтаний. Если философы изучают сущность всего сущего, то уж наверняка эта сущность не настолько бессильна, чтобы просто витать где-то в воздухе и никак не воплощаться в действительность. Идея не есть простое благое пожелание или требование «как должно всему быть», идея есть сущность, а сущность себя являет! Следовательно, если мы хотим, например, найти сущность власти, то мы не должны городить химерические идеальные общества, утопии, теории, в которых все счастливы, а потом сравнивать действительность с этими утопиями и брюзжать, что такая-сякая действительность теориям, видите ли, не соответствует. Если мы хотим найти сущность власти, мы должны посмотреть: а кто и как действительно господствует и получает власть? Кто это делает и почему? Что оказывается решающим, какое качество помогает? Найдя это, мы найдем и сущность господства. Кто имеет это искомое качество, тот и должен быть господином.

И вот представим себе, говорит Гегель, двух свободных людей, чьи интересы пересеклись по поводу завладения какой-то вещью, или они по какому-либо вопросу имеют разное мнение. Кто настоит на своём, а кто уступит? Самый богатый, самый умный, самый сильный, самый знатный? Нет, тот, кто готов идти до конца, кто готов отдать жизнь, тот, кто за своё убеждение или амбицию готов пойти на смерть, тот, кто ценит свою волю выше жизни, тот, кто может даже и умрет, но умрет свободным, то есть самостным, желающим, чтобы верх взяла его воля. В конце концов, что такое свобода, если не демонстрация независимости духа от тела и возможность при необходимости этим телом пожертвовать? Так кто же властвует и достоин властвовать?

Ответ таков: самый брутальный, тот, кто готов рисковать, кто готов играть на самую большую ставку в игре, кто играет со смертью. Он, играющий со смертью, неуязвим, потому что его невозможно напугать. Считается, что нет ничего страшнее смерти, но её-то он и не боится. Кто становится рабом? Тот, кто говорит «я – пас», тот, кто не готов поднять ставку до уровня игры на жизнь, кто считает, что жизнь дороже, чем та или иная вещь, за которую идет спор, или то или иное убеждение.

Проигрывает тот, кто, в конце концов, считает, что жизнь дороже воли, самости, той или иной собственной амбиции. Кто считает, что лучше уступить: не стоит убеждение или вещь того, чтобы за неё так рисковать. Тот, кто не готов заплатить жизнью за свободу, тот её и не достоин, а значит, он пользуется свободой ровно до первого господина и в тех границах, которые господин ему отведет. Или уж пусть сам становится господином, или гибнет. В своей первой серьёзной работе «Феноменологии духа» (и конечно, в других работах) Гегель специально посвящает целый раздел диалектике взаимоотношений господина и раба, ибо всё, что описано выше, это только слишком абстрактный взгляд на проблему. Давайте и мы проследим все хитросплетения отношений во всех подробностях.

1. Итак, некий свободный встречается с другим свободным. Уже это удвоение отрицает мою свободу, потому что на самом деле, если хочешь уничтожить вещь – удвой её, утрой, умножь, и она потеряется, перестанет быть уникальной, личностной, оригинальной. Поэтому тот, кто противостоит мне, должен признать мою свободу, я хочу быть признанным в качестве свободного. Но вот в чём шутка: точно такие же «чувства» испытывает и противоположный мне свободный. Чтобы доказать свою свободу, каждый хочет снять свободу другого. Это способ и убрать соперника, и проверить на прочность себя, удостовериться в себе, доказать, что свобода не призрак, раз она может разделаться с иной свободой. Вот вам и поединок.

2. Ну, вот ты решил рискнуть жизнью, пошел на смерть за свою свободу и ты… убит. Поэтому твоя свобода кончилась, не успев начаться. Рабом ты не стал, но и свободным тоже, ибо трудно назвать свободным коченеющий труп. Это открывает нам, что само по себе бестолковое и бесшабашное поведение, связанное с риском для жизни, не есть ещё проявление свободы. Эдак можно всех самоубийц записывать в герои. Но герой и самоубийца, очевидно, разные люди. Даже полностью противоположные, ибо самоубийство часто как раз трусость. Герой идет на риск там, где есть шанс на выживание и победу, самоубийца, наоборот, не оставляет выживанию шанса, отдается на волю случая, судьбы, снимает с себя ответственность, бежит от невыносимости тяжелой ситуации. «В этой жизни помереть нетрудно, сделать жизнь значительно трудней», – как сказал поэт… Как от великого до смешного один шаг, так и от трусости до мужества расстояние не больше. Они могут быть очень похожи внешне, но бесконечно далеки по сути. Более того, надо понимать, что та самая отчаянность и брутальность не может быть чистым безрассудством, потому что глупость уж точно не способствует победе. Воля, которая во что бы то ни стало хочет реализоваться, должна уметь иногда отступать, иногда считать, что лучше проиграть бой, зато выиграть войну. Известный расчет входит в понятие воли. Особенно, «длинной воли». Большое дерево растет долго, так и длинная воля – не дергается на каждую встречную провокацию, может и уступить, и притвориться. Но идем дальше.

3. Теперь рассмотрим вариант, когда ты рискуешь жизнью за свободу, так же рискует другой, но на этот раз везет тебе, и ты убиваешь соперника. С чем же ты остаешься? Ты ничего не доказал, потому что твой визави умер свободно, как герой, и получается, что ты убил героя. К тому же твоя свобода осталась не подтверждена и не признана. Её некому признавать. То есть всё вернулось к тому, с чего начиналось, только на новом этапе. Поэтому поединок, который заканчивается убийством, – не цель. Важно сломить волю и разум соперника, поэтому само по себе физическое убийство или увечье это только аргумент в изменении воли и разума. То есть важно ещё выиграть «информационную войну», войну в голове соперника, чтоб не умер как герой, а сдался. Если две суверенные воли готовы постоять за себя и пойти до конца и им такое удалось продемонстрировать, убийство и не нужно. Наоборот, возникает момент взаимного признания. Стороны с уважением расходятся, и каждый остается при своей территории. Они могут заключать договора чести, дарить друг другу подарки, идти на демонстративные уступки, показывая уважение, а заодно и власть над вещами, давая понять, что не в той или иной амбиции было дело, а в самом принципе. Вежливым считается отвечать на уступку уступкой и на подарок подарком. Как у Киплинга в стихотворении «Запад есть Запад, Восток есть Восток». Так не возникает зависимости. Тот, кто не может отдариться, должен идти и воевать, чтобы забрать себе то, что принадлежало убитым. Поэтому поединки смертельные, хоть они и не самоцель, будут возникать, пока есть на Земле суверены духа.

4. Совсем иное дело, когда из двух вступивших в поединок кто-то, в конце концов, покоряется, то есть демонстрирует, что может идти только до определенного предела, не готов за себя постоять. Один идет на смерть до конца, до упора, другой испытывает страх смерти, говорит себе, что он не самоубийца, что смертью лично себе свободу не купишь и… сдается. На милость победителя. Итак, возникли господин и раб. Отныне раб не имеет собственных цели и ценностей, он всецело принадлежит воле господина.

5. Но на что можно употребить раба? Иногда его можно послать воевать вместо себя. Но он будет плохой боец. Ведь он потому и стал рабом, что дорожил жизнью, трусил. Следовательно, другой господин может перепокорить его. Нет, воевать и рисковать жизнью по-настоящему дальше остается делом господина. Раб же занимается обеспечением жизнедеятельности господина. Он холит лошадей, носит и делает оружие, растит хлеб и доит коз, трудится, обрабатывает сырой материал природы. Весь продукт его труда полностью принадлежит господину. Господин сам решает, сколько оставить рабу, это его право. Как правило, остается столько, сколько нужно для воспроизводства жизни раба и поддержания его здоровья. Остальное потребляется господином.

6. Дело господина – война, риск жизнью, защита уже имеющихся рабов от других господ, покровительство рабам, суд над ними, разбор их проблем, а также завоевание новых рабов. В промежутках между всем этим – потребление произведенного продукта труда рабов. Поэтому только господам, а не рабам, разрешается носить оружие, только господам, а не рабам, разрешается служить.

7. Раб, как мы видели, создается страхом. Но страх содрогает личность и приводит в движение дух, а движение духа – начало мудрости. Тот, кто заглянул в Ничто, способен сопоставить Ничто и Сущее, положить их на разные чаши весов, а значит, задать вопрос: «Почему вообще есть Сущее, а не Ничто, ведь могло бы ничего не быть, ведь Ничто легче и проще?» Тот, кто задал этот вопрос о «почему», об основании сущего, получает выход к сущему-в-целом, объемлет его. Отвечая на этот вопрос, он получает мировоззрение. Причём мировоззрение, непоколебимое никакими событиями внутри сущего, ведь вопрос о сущем-в-целом так глубок, что охватывает и будущее, и бывшее, и величайшее, и мельчайшее. Мировоззрения могут быть различны, но все они универсальны, применимы ко всему, объясняют всё.

8. Далее, раб трудится, то есть формирует материю природы. Каждая природная вещь имеет две стороны: с одной стороны, она нечто самостоятельное, с другой стороны, дух может, приложив усилия, сделать её тем, чем хочет. Раб сталкивается с самостоятельностью вещи, перерабатывает её, а господин сталкивается уже с несамостоятельной стороной вещи, он преимущественно потребляет. Переработка вещи отсрочивает потребление, раб научается терпеть отсрочку между желанием и удовлетворением. Кроме того, постоянно подчиняя себя воле господина, он научается господствовать над своими вожделениями и желаниями, он копирует господина, интериоризует его. Постепенно раб сам становится господином, пока ещё только господином себя.

9. Наоборот, господин, который всё меньше воюет и всё больше потребляет, избаловывается. Он капризен, получает всегда всё готовое, не терпит отсрочек в удовольствиях. Он не снимает форму вещи, обрабатывая её в труде и, следовательно, не умеет ничего делать, так как умение и есть владение техниками, то есть снятыми формами. Он становится всецело зависимым от раба. Более того, само его господство держится, по большому счету, только на том, что у него есть рабы. Он называется господином только в противоположность рабам. Убери противоположность, вместе с ней уберется и другая: если убрать ночь, не будет и дня. То есть господство, основанное на рабстве, не самостоятельно, оно не самодостаточно. Господство не независимо, а наоборот, зависимо. Оно само есть рабство. Мы видим, как господин и раб поменялись местами. Раб, обрабатывая вещи природы, научается господствовать, господин, деградируя, всё больше зависит от раба, попадает в рабство к рабу.

10. Раб, почувствовавший себя господином, видит господина только с той стороны, которой тот к нему повернут, со стороны потребления, он представляется всего лишь паразитом. О военной стороне дела, о риске жизнью, об охране жизни раба речи не идет, это «само собой разумеющаяся услуга». Поэтому раб всё больше презирает господина и стремится избавиться от его господства. Но он пока не умеет держать оружия, он труслив. Поэтому сила в количестве. Рабы побеждают, потому что их больше. Восстания, как правило, случаются в минуту слабости и неготовности господина. Бунты и заговоры никогда не бывают честным вызовом на поединок, они всегда предательские, всегда подлые, всегда исподтишка.

Вообще путь к свободе всегда путь неблагодарности, ведь господин есть тот, кто дает. В частности, он дал рабу самое большое, что раб ценит – жизнь, но раб платит восстанием. Чего иного можно ждать от раба? У него нет чести и славы, он не приобретал её в поединках и не защищал её, он не знает, что это. Возможен другой вариант освобождения: господин умирает сам внезапно от чрезмерного потребления, либо поверженный другим господином. Тогда этот другой воспринимается как освободитель. Наконец, третий вариант освобождения: господин может сам освободить раба. В любом случае для раба всё кончается свободой.

11. Для господина тоже всё кончается свободой. Господин, в конце концов, осознает, что его признание господином со стороны раба не есть истинное признание, в этом признании нет никакой чести. Настоящее признание господин может обрести, если его признает другой господин. Тот, кто не признан другим господином, сам ещё не вполне господин. Более того, только тот, кто не имеет рабов и не зависит от них, может быть признан настоящим господином. Настоящий господин самодостаточен и не зависит от обслуживающего класса. Таким образом, настоящий господин есть господин, признанный другим господином, и оба они, будучи самодостаточными, уже не имеют рабов. Это один из главнейших факторов, толкающий господ к освобождению рабов.

12. Раб, который видел господина только с потребляющей и господствующей стороны, не имеющий опыта господства, становясь свободным либо в результате освобождения своим господином, либо чужим, либо в результате бунта, первым делом пытается воспроизводить внешнюю неистинную сторону господства, а именно: сам пытается вести себя как господин, как это он себе представляет. Он, прежде всего, пытается завести себе рабов (сладко, если это будет прежний господин), заставить других трудиться, и начинает потреблять. Это может затянуться достаточно надолго, пока не потребуется нового освобождения и понимания всеми сторонами, что настоящее господство есть взаимная признанность господами, а не рабами, что настоящее господство – это самодостаточность и самообеспеченность, самостоятельность и независимость от рабов.

13. Что написано в пунктах с 1 по 5, есть, по Гегелю, принадлежность к дикому «естественному состоянию». Что написано в пунктах с 5 по 10, мы привыкли называть «феодализмом». То, к чему мы приходим в самом конце, а именно: взаимной признанности всех господ господами, без всякого рабства, это новая история и «современное государство». В «современном государстве» изначально человек признан в качестве свободной личности, он имеет права, в его отношении действуют законы и проч. Если восточная деспотия знала свободу Одного Господина, а все остальные были рабами, если античный и средневековый мир знал свободу Некоторых Господ, и его государства всё же держались на рабстве, то новый мир и новые государства – это государства, где каждый гражданин есть господин, где каждый есть князь, где все господа. Это государства, состоящие из одних только «монархов», которые тем более свободны, чем более самодостаточны, поскольку у них нет рабов. Но всем воздаются «королевские почести»: то есть все друг с другом вежливы, все принимают участие в управлении государством и его жизни, включены в него через профессии, сословия и проч. Ежели кто ведет себя ещё как в диком состоянии, то есть не видит в других гражданах свободных людей (например, преступники), то и в нём отказываются видеть свободного и либо приводят его существование в согласие с его сущностью (лишают свободы), либо уничтожают. Он рискует жизнью, хочет умереть за свою незрелую неистинную свободу? Пожалуйста, вот ему эта возможность! Поэтому Гегель признает смертную казнь.

14. Казалось бы, всё: совершенная система. Но остается вопрос: что происходит с этим «современным государством», если оно сталкивается на международной арене с другим государством? Нанесение оскорбления одному члену государства есть нанесение оскорбления всему государству. Здесь действует принцип «один за всех, все за одного». А оскорбления могут быть нанесены легко, ведь противное государство может быть ещё из феодальной эпохи или незрелое, ищущее рабов. А может, это другое «свободное государство свободных граждан», и тогда мы возвращаемся к пункту 1, с которого начался разбор, то есть к поединку между двумя свободными не на жизнь, а на смерть. Только теперь мы имеем дело не с отдельными личностями, а с целыми государствами. А судьи над ними нет, все межгосударственные институты именно межгосударственные, а не надгосударственные, то есть существуют, пока сами государства их признают. Итак, в этом заключается громадная проблема. Мы бы с радостью могли решить её, если бы просто для государств повторили бы ту же историю, ту же диалектику, что и для личностей, и заявили бы, что в итоге, дескать, на Земле должно существовать некое «государство государств», в котором все государства будут признаны, наделены правами, будут нести свою функцию… Но…

15. Однако государства окончательно самодостаточны и «не нуждаются в признании, как в нём не нуждается Солнце» (так Наполеон сказал о Франции), никакое международное право не в силах ничего сделать… И слава Богу. Гегель говорит, что если бы не этот факт, не было бы войн, а ведь только войны позволяют умирать за свободу и защищать её. Без войн государства бы упали духом, подобно тому, как озеро зарастает тиной, превращается в болото без ветра. А кто кого победит, кто исчезнет с лица Земли и из истории, кто останется – это дело Абсолютного Духа, то есть Бога, а не человечье, это судьба народов в их истории.

16. Впрочем, сама история уже закончилась, утверждает Гегель. Что означает эта загадочная фраза? А то, что диалектика господства и рабства, которая описана выше, просто не имеет продолжения, она закончена. Нет ничего иного, кроме как встречи двух свободных, их столкновения, превращения в господина и раба, деградации господина, освобождения раба, создания государств и войн «свободных государств» между собой. Всё, дальше мысли развивать некуда. Чем же человечество будет заниматься в дальнейшем? Гегель далек был от мысли представлять «конец истории» как некий обрыв. А всю дальнейшую историю все народы, которые ещё считаются дикими, то есть находятся в «естественном состоянии», будут подтягиваться к народам, находящимся в авангарде (немцам, французам, англичанам). Эти дикие народы, проходя через стадии рабства и господства, будут, наконец-то, совершать свои освободительные революции, и, в конце концов, превращаться в «свободные государства свободных граждан», которые периодически будут воевать.

А поскольку нецивилизованных народов много, процесс подтягивания арьергарда к авангарду может занять несколько столетий. Главное, что сам авангард уже никуда не двинется. Совершеннее и лучше современного свободного суверенного государства свободных граждан всё равно уже ничего нет. Подтягивать дикарей до высокого уровня силой Гегель тоже не рекомендует. Наполеон уже давал конституцию испанцам, те не смогли принять её, хотя она была лучше, чем то, что они имели раньше. Нужно, чтобы законы вырастали из народных нравов медленно и верно. А это процесс долгий. Значит и окончание истории – процесс тоже долгий.

17. Отдельно стоит сказать о России, которая, по Гегелю, осталась вне истории. Когда-то авангардом был Восток, там впервые произошла великая революция, то есть переход от «естественного состояния» к государству. Потом лидером истории были античные народы, понявшие, что свободен не один, а многие, и придумавшие демократические и правовые институты общения свободных между собой. Потом лидерами истории стали европейские и, прежде всего, германские народы, усвоившие истину христианства о свободе каждого и перенесшие её в политику. А поскольку дальше ничего не будет происходить, кроме подтягивания отставших народов к передовым, то Россия, равно как и Африка и проч., никогда не будет «исторической», то есть «делающей историю» страной. Когда состязание закончено и финишная лента сорвана, неважно кто прибежит вторым, десятым или тридцатым. Наполеон уже прибежал. Остальные обречены на то, чтобы его копировать. Копии могут быть лучше оригинала, даже обязаны быть лучше, так как они уже имеют возможность не впадать в ошибки предшественников, учитывать их уроки и всё делать совершенным образом, но всё равно это будут копии. Казалось бы, Россия, в отличие от Африки, где и господа и рабы изнежены, где бананы растут на деревьях и не надо трудиться, наоборот, через труд должна была одной из первых прийти к всеобщему господству и освобождению. Множество войн и нашествий так же должны дать много людей духа. Но, видимо, во всём нужна мера: слишком тяжелые условия столь же не хороши, как и слишком мягкие. Россия оказалась так же привязана к своему антиматериалистическому, господскому духу, как Африка к своему рабскому и телесно-материальному. В истории было много мыслителей, которые утверждали, что африканцы являются рабами «от природы». Особенно таких «доказательств» было много в период XVIII–XIX веков, когда поднималась мощная волна движения за отмену рабства. Противники такой отмены много говорили о рабских качествах африканцев, их предназначении служить белым господам, и обосновывали это в том числе климатом. Однако Россия, как самая северная страна мира, должна была стать в центр дискуссии о том, что в ней «от природы все господа», но такой дискуссии в такой форме не возникло.

Да, было много написано о «природной агрессивности русских», о воинском доблестном духе, об извечных имперских амбициях России, о том, что русские «ленивы» и их, в отличие от негров, нельзя заставить работать даже на себя. Но назвать вещи своими именами, а именно сказать, что русские таковы потому, что они все природные господа, никто не догадался. Западу эта тема невыгодна, а сами наши публицисты лишь повторяли западные клише о себе. Кроме того, западный образ господина, как индивидуальной личности, противоречит русской форме общежития. Суровые условия в России вынуждают жить общинами, чтобы умножать силы за счет интегрального эффекта, поэтому идея самостоятельности в смысле независимости ни от кого здесь не прошла. Россия не смогла перейти к обществу, где единицами будут свободные личности. Но ведь община существует во взаимной признанности её членов. И это ничуть не противоречит модели современных обществ и государств. Гегель умер раньше и не имел возможности прочитать наших народников. Но даже если бы он их прочел, скорее всего, сказал бы, что народ, «состоящий из одних господ», так же неистинен, как народ, состоящий из одних рабов, потому что истинный господин самодостаточен и не имеет рабов, а «русские господа», являясь конечно, господами, одновременно являются и рабами самим себе, рабами друг другу, и поэтому замкнуты друг на друга, не в силах разорвать связь и стать самодостаточными личностями, истинно современными господами. Если в Африке все рабы, и даже тот, кто управляет – раб, то в России все господа, и даже тот, кто подчиняется – господин. Получается, что в России произошло отрицание схемы «господства – рабства», но без «снятия», если использовать гегелевский термин. Противоположности не воплотились в двух разных классах, а интериоризовались в каждого члена общества, и при этом экстеризовались так, что сущностью человека стал не «абстракт, присущий отдельному индивиду, а совокупность общественных отношений» (как скажет Маркс в одном из «тезисов о Фейербахе»). Для Гегеля же дух всегда воплощается только в личность, и именно личность он видит вершиной прогресса. Пафос разочарования в России как стране, которая уже не войдет в историю, унаследовал и обучавшийся в Германии первый русский «западник» философ – Чаадаев. Зато наши народники прекрасно дополняли гегельянцев марксистов.

18. Всё это Гегель, в общем и целом, в разных работах изложил 200 лет назад. Будь он жив, то, взирая на бурные XIX и XX века, сказал бы, что ничего выходящего за рамки его метафизики не произошло. Все революции, освободительные и национально-освободительные войны и есть процессы избавления рабов от рабства, становления их свободными. Другие конфликты – это конфликты суверенных свободных государств, обычная толкотня локтями. Не случилось ничего нового! Вот, скажем, переход человечества от природного состояния «войны всех против всех» к феодальному (эпохе господства и рабства) – была революция, революция нешуточная! Или переход от состояния господства и рабства (деградация господ и освобождение рабов и их взаимное признание друг друга свободными) это тоже была революция ого-го! Целый этап в истории! А сейчас что случилось? Где переход к чему-то новому? К какой-то новой форме? Как и предсказывалось, основное содержание эпохи – это продолжающийся последний этап, то есть продолжающееся освобождение человечества, продолжающаяся эмансипация… Особенно бы порадовала Гегеля американская гражданская война, война за то, чтобы вопреки экономической эффективности люди освобождались от владения рабами только потому, что иметь рабов просто недостойно господина. Гегель, скорее всего, приветствовал бы и революцию в России, если бы она была просто избавлением от сословий, настаиванием на господском положении всех.

19. Недаром Фукуяма написал свою знаменитую статью «Конец истории», где, по сути, повторил сказанное Гегелем: в истории ничего нового больше не произойдет, только подтягивание арьергарда к авангарду – современным эмансипированным обществам. Надо обладать тупостью, пошлостью и бездарностью Поппера, чтобы считать Гегеля неким прислужником власти. На самом деле Гегель всю жизнь был настоящим последовательным либералом (то есть тем, кто считает сущностью человека свободу и на этом строит все социальные теории и историософию). Он даже приезжал специально пожать руку умирающему наполеоновскому генералу. В 1808 году Гегель был одним из немногих немцев, кто приветствовал приход Наполеона. В патриотическом угаре его голос звучал как голос «диссидента», «пятой колонны», «предателя», «западника», «вольтерьянца». Бог свободен, значит истинный либерал должен верить в Бога. Государство возникло как свобода одного, развивалось дальше как свобода некоторых (Греция, Рим) и пришло к тому, что служит защите прав и свободы всех. Значит, истинный либерал должен быть государственником. Собственность есть проявление свободной воли и власти человека как свободного существа над вещью природы, собственность делает свободным. Значит, истинный либерал должен быть за собственность, против всяких коммунизмов. Так что и либералы и государственники одинаково являются «гегельянцами», часто сами того не зная, равно как и многие «прогрессисты» с «консерваторами». И оттого-то так трудно классифицировать самого Гегеля. Его, который объемлет целое, стараются сделать частью себя же самого: то либералом объявят, то фашистом, то коммунистом. А он просто всё это вместе взятое. Ведь главный принцип его диалектики в том, чтобы признавать истину за всем сущим, только понимать и устанавливать границы. Все люди правы, но в кругу определенных феноменов, когда какой-то принцип начинает вылезать в чуждые ему сферы, он из истинного превращается в ложный.

Маркс, безусловно, был гегельянцем. Маркс признает тот же взгляд на историю человечества, что был изложен выше, но последний этап, государство свободных личностей, называет коммунистическим, так как там все люди не только господа, но и братья, так как нет рабов и господ, нет и экономической эксплуатации, хоть прямой, хоть денежной. Ведь, по Марксу, дело в том, что Гегель поторопился объявить современные ему общества свободными. «Господство политическое» сменилось «господством экономическим». Закрепощенные рабы сменились экономическими рабами-пролетариями. Вот когда не будет хозяев и наемных, а все будут акционерами единого хозяйственного механизма, тогда уже можно говорить об истинно современном обществе. Маркс говорит, что сами термины «господин» и «раб» имели смысл, когда была их противоположность. Когда диалектика закончена, и свободные личности признают друг друга, возникают братство и товарищество свободных коммунаров. Когда процессы эмансипации человечества будут доведены до конца, то войн не будет, так как все свободные народы признают свободу других. Маркс отказывается говорить о «конце истории», наоборот, история только начинается, потому что теперь истинно-свободные люди будут творить её «по законам красоты».

Начиная с середины XIX века, классический либерализм и сам начинает впадать в кризис. Да, конечно, молодежь и интеллигенция стремились быть «прогрессивными» и «современными» в плане политических свобод и разного рода эмансипаций, но гораздо моднее и современнее было быть… социалистом или коммунистом. Весь мир видел успехи капитализма, весь мир видел успехи науки и промышленности, весь мир понимал, что прогресс неумолим, и весь мир стал понимать, что и капитализм так же уйдет, как ушел мир, который был до капитализма. Тот, кто первым покажет, что это будет за мир, кто нарисует призрак будущего, кто заполнит вакантное место могильщика капитализма, тот обречен на великую любовь всех прогрессивных людей. К. Маркс прекрасно составил свой «Манифест». Он спекулировал на том, что совсем недавно видели все вокруг – как буржуазия расправилась с феодализмом. И показывал, что абсолютно та же судьба ждет буржуазию. Пролетариат не придумывает ничего нового, он просто продолжает дело, начатое буржуазией, и уже скоро без неё. То, что пролетариат берет с буржуазии пример во всём, сквозит в каждой строчке «Манифеста». Ничто не вечно, не вечно и нынешнее состояние истории. Наоборот, говорит Маркс, только теперь начинается самое интересное, только теперь человечество вступит в «царство свободы». История прежде развивалась принудительно, как судьба, согласно изложенной выше «диалектике господина и раба». Теперь кончилась эта диалектика вместе с господством и рабством, кончилась история как рок, началась история, в которой человечество само себе хозяин, само делает себя. Человечество за время своей истории показало всё, на что способно. Методом проб и ошибок оно нащупало правильный путь: теперь будущее поколение избавлено от необходимости искать самому, можно взять готовые «методы» (по-гречески, methodos – «методос» – дорога-колея), готовые «техники» (по-гречески techne – «технэ» – искушенность, опыт, которому можно научить, который можно алгоритмизировать).

Собственно прогресс свободы и эмансипации в истории и определяется тем, насколько тот или иной народ или человек уже способен мыслить технологически и методологически. Кадры и техника есть производительные силы – базис общества, всё остальное – надстройка. Сам Маркс, вслед за Гегелем, говорил о «естественном состоянии», а вот состояние «господства – рабства» для него было разнообразным. Признавались азиатская, наиболее откровенная форма «господства – рабства», чуть более прогрессивная античная форма, ещё более продвинутая феодальная, европейская форма, и… современная капиталистическая форма, которая всё ещё есть господско-рабская модификация, правда, замаскированная. Гегель поторопился назвать современные ему государство и общество обществом свободных людей. Кроме политической эксплуатации и политического «рабства – господства», надо убрать экономическую эксплуатацию. А сделать это способен нынешний современный раб, пролетарий, который, трудясь, становится свободным, в отличие от капиталиста-господина, который деградирует, потребляя. Вот когда процесс настоящей эмансипации закончится, тогда и будет всеобщее счастье, коммунизм.

По отношению к России Маркс был ещё большим русофобом, что и Гегель. Сотни цитат из собрания сочинений Маркса и Энгельса могут это подтвердить. Маркс презирал славянство вообще и русских в частности. Писал десятки статей о Крымской войне, о внешней политике России и проч. А вот характерная и очень актуальная (замени Польшу на Украину) цитата, произнесенная во время учреждения первого интернационала в Лондоне (!). Кстати, на самом деле, это был митинг в поддержку Польского восстания в России. Но, «чтоб два раза не вставать», провели и митинг за свободу поляков и учредили… интернационал: «Бесстыдное одобрение, притворное сочувствие или идиотское равнодушие, с которым высшие классы Европы смотрели на то, как Россия завладевает горными крепостями Кавказа и умерщвляет героическую Польшу, огромные и не встречавшие никакого сопротивления захваты этой варварской державы, голова которой в Санкт-Петербурге, а руки во всех кабинетах Европы, указали рабочему классу на его обязанность – самому овладеть тайнами международной политики, следить за дипломатической деятельностью своих правительств и в случае необходимости противодействовать ей всеми средствами, имеющимися в его распоряжении; в случае же невозможности предотвратить эту деятельность – объединяться для одновременного разоблачения её и добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами»¹¹.

Однако, если быть точным, внутри марксовой концепции, в отличие от Гегеля, появляется шанс для России ещё успеть войти в историю. Коль скоро современные государства – это ещё не конец, ещё господско-рабская форма, то Россия может скакнуть в царство свободы, обойдя Запад на повороте. Сам Маркс поначалу скептически к этому относился, но в конце жизни русские марксисты его скепсис поколебали. Чем черт не шутит? Действительно, русские общины (правда, не феодальные, а уже освобожденные) могут соответствовать коммунистическому идеалу. Именно этой версии придерживался и Ленин в споре с меньшевиками. Да, Маркс говорил в принципе, что революция может произойти в развитых странах, где много пролетариата, в странах, которые прошли буржуазную стадию и движутся к новой стадии истории. Но не Маркс ли говорил, что сам пролетариат становится революционным только потому, что он выброшен из общества и, как Архимед, переворачивающий Землю, будучи вне общества, может перевернуть его? Но самым маргинальным пролетариатом будет не пролетариат промышленных стран, потому что с ним-то как раз капиталисты делятся наворованными в колониях прибылями. Самым маргинальным, а значит, и революционным будет пролетариат, который находится на задворках капиталистической системы, которая уже не делится на страны, а является мировым целым. Поэтому революция случится не в богатых странах, а в слабом звене мирового капитализма – в России. Правда, по Ленину, конечно, роль этой революции – перевернуть весь мировой капитализм, а не только российский… Сталин же пошел ещё дальше: для него отстёгивание от мировой капиталистической системы означало шанс на построение коммунизма в отдельно взятой стране.

Итак, мы можем видеть, что марксизм – вариация гегельянства, поэтому то, что XIX и XX века прошли под знаком марксизма, только укрепило бы Гегеля, будь он жив, во мнении, что он видит предсказанное им же долгое окончание истории, понятой как прогресс свободы.

Маркса представляют как некоего новатора в философии, как великого человека, который дал человечеству, откуда ни возьмись, путь в светлое будущее, так что даже история разделилась на время «до Маркса» и «после Маркса». Ведь после марксизма, и, как говорят, по причине его появления, возникли мировые революции, возникли страны с новым общественным строем, рухнула колониальная система, шли мировые войны…

На самом деле, всё было предопределено предшествующим ходом истории, в которой данные баталии – это эпизод.

Маркс кладет в основу логики истории не свободу, а эволюцию техники и производительных сил, однако, в отличие от Гегеля, не показывает диалектики этой эволюции. Техника или производительные силы эволюционируют от чего и к чему? И почему именно так? Post factum можно показать, к чему и почему, но предсказать – нельзя. Тем более что техника вообще оказывалась не самостоятельным феноменом, а она подчинена логики свободы, потому что техника освобождает человека, и она и развивалась, собственно, по Марксу, только для того, чтобы освобождать человека от физического труда и давать ему свободное время для творчества. «Вкалывают роботы, счастлив человек» – как пелось в песне из советского детского кинофильма. Да и в понятие «производительных сил» надо включать не только машины и коммуникации, а самого человека, с его свободой и всеми иными способностями.

Таким образом, марксова «логика истории» оказалась в плену у гегелевской, оказалась всего лишь её вариацией. Эволюция свободы у Гегеля подчинялась закону логики, или даже математики. От единичности – через особенность – к всеобщности. И поэтому, постигнув этот закон, можно было заранее предсказать, куда будет вести логика истории. Знаменитая метафора В. Беньямина насчет горбатого карлика, который сидит внутри «шахматного автомата» и играет за куклу, – как раз про «исторический материализм» – куклу, внутри которой прячется гегелевская теология.

Современная либеральная мысль свела всю философскую западную количественную традицию анализа власти от Платона и Аристотеля до Гегеля к противостоянию «демократии» и «диктатуры»: шесть понятий (демократия, республика, аристократия, олигархия, монархия и тирания) для либералов – слишком много и сложно. Но и Маркс свел качественный анализ власти, известный тысячелетия (!!!), дающий пять понятий (брахманы, кшатрии, вайшья, шудры и далиты) всего к двум: противостоянию шудр и вайшья, буржуазии и пролетариата, кшатриев объявил «инструментом в руках господствующего класса», брахманов – «интеллигентской прослойкой», далитов – подвидом шудр (люмпены – подвид пролетариев). В XX веке А. Грамши и Франкфуртская школа, конечно, подвергли ревизии такое понимание интеллигенции и настояли, что коммуникация, а следовательно, и отвечающая за неё интеллигенция, ни чуть не менее, а даже более важна, чем экономика, производство и целерациональная деятельность. Марксист Милован Джилас реабилитировал и государство (кшатриев), доказав, что оно ничуть не меньше подпадает под марксово определение класса, чем все иные классы.

Но в популярной пропаганде до сих пор налицо примитивизация теорий власти и у либералов, и у левых. Но если консерваторы хотят быть конкурентоспособны, то им надлежит перестать думать, что самый консервативный консерватизм упирается в религию, например, в христианство. Надо идти ещё дальше назад, к истокам, которые богаты, а не вперед, в будущее, которое бедно. Надо идти к исконной индо-европейской философской матрице, это и есть путь всякого мудрого консерватизма, в противоположность поверхностному либеральному прогрессизму.

Собственно, цель истории только тогда и будет достигнута, когда будет эксплицировано всё богатство её начала. Истинными прогрессистами поэтому выступают как раз консерваторы, идущие к истоку, историки, а не футурологи.

Так же как Гегель верно сказал, что все моменты власти, которые находит количественный подход, присутствуют всегда (невозможно государство без первого лица, без элит и без народа), точно так же и моменты власти, обнаруженные при качественном анализе, присутствуют всегда (невозможно государство без жрецов, вождей, куркулей, обслуги, преступников). А уже тем более, невозможно «бесклассовое общество», точнее, чем оно является, мы расскажем ниже. Можно сколько угодно говорить, что в самых капиталистических странах правят капиталисты, но на самом деле реальная власть везде у «политического класса», то есть современных кшатриев… Определенные перекосы в системе могут быть, и эти перекосы как раз могут зависеть от исторических моментов и от геополитического положения того или иного государства. Скажем, в России в силу специфики географического положения и постоянных войн преувеличенное значение имело сословие воинов, а класс вайшья всегда был в подчиненном положении. И так можно посмотреть специфику каждой страны.

Рассмотрим все виды властей не в различных странах и пространствах, а во времени, то есть – в истории. Мы можем наблюдать, что по мере роста человеческой популяции, по мере усложнения политической системы и по мере роста разделения труда в экономике, происходит всё большая и большая дифференциация как самих вари, так и их общественных ролей, происходит изменение их мест в обществе. Понятно, что в более древних обществах, варна брахманов играла более весомую роль и по своему положению стояла выше всех. Так и было в древние времена. Власть жрецов и шаманов, пророков и старейшин часто включала в себя и распорядительную власть, и хозяйственную и все остальные, – они регламентировали каждый шаг жизни племени.

Однако в дальнейшем первая скрипка и первая роль и сам титул «власти» переходят к кшатриям. Если вождь, монарх, главный кшатрий, это ещё ритуальная фигура, сакральное тело и одной половиной принадлежит кшатриям как главный чиновник и воин, а другой половиной – к миру священного и божественного, символического, то остальные бояре – это уже чистые кшатрии, без примеси всякой мистики. Этот период принято связывать с основанием государств. Собственно, зримые и понятные государственные системы – это и есть выделившиеся для управления кшатрии-воины. Чисто шаманский и жреческий период – это период первобытно-общинного строя, а эпоха государств – это уже период рабовладения и феодализма. Понятно, что резко все не меняется. Жрецы никуда совсем не исчезают в первых государствах, но они занимают свое место рядом с кшатриями и чуть даже ниже их. Часто, как например, в Средневековье, во время споров об инвеституре, власть качалась от одной варны к другой, от Папы Римского к императору и наоборот. И только позже, в эпоху абсолютизма, и в эпоху «просвещенных монархий», жрецы, то есть церковь, были максимально отодвинуты от управления. Понятно, что теократические государства есть и сейчас. Это Иран, Саудовская Аравия в значительной степени, Ватикан, Северная Корея. Там у власти брахманы-идеологи, однако, это скорее исключения из правила. Рождение и создание государств все мыслители считали огромным прогрессом и новым шагом в истории человечества. Гегель вообще заявил, что поскольку государство это «образ Бога», то только с возникновения государства собственно и началась история человечества. Почему оно образ Бога? Потому что оно прекращает войну и хаос, а учреждает мир и порядок. Однако, если смотреть правде в глаза, символический порядок учреждали и шаманы в первобытных обществах, а войны и преступления с появлением государств не прекратились совсем. Поэтому «образами Бога» правильнее считать всё-таки первые культы и культуры (которые породили пророки и жрецы), пусть и общинные.

Однако Новое время считается временем крушения феодализма и старых государственных систем, особенно во главе с символьными фигурами – монархами, которым теперь рубили головы. Государства совсем эмансипировались от класса брахманов, были объявлены «светскими», бывшие жрецы отошли не только от власти, но вообще превратились в разнообразную «культурную элиту» и «научную и творческую интеллигенцию», а само государство стало как бы «безголовым». Зато декларировалось, что оно обслуживает интересы класса собственников, а именно буржуазии или «третьего сословия», сословия капитала, варны вайшья, которые стали выстраивать систему своего представительства в государстве. Тогда-то и возникли разговоры о том, что «кто платит, тот и заказывает музыку», избирательного права удостаивались только собственники-мужчины, налогоплательщики, образованные и прочие джентльмены. Иждивенцы и слуги, то есть шудры, не имели права голоса. Для того чтобы прежние властители-кшатрии с их мечом не отнимали злато, их сделали выборными, причём, на ограниченный срок, да ещё и подотчетными парламенту, депутатов которого всегда легче подкупить, а сами выборы легко организуются через СМИ¹², которые в свою очередь были объявлены свободными, то есть доступными для подкупа. То есть власть была реорганизована так, чтоб быть удобной для вайшья, как ведущего теперь класса-гегемона. Буржуазные революции сломили феодализм, и капитализм – то есть власть сословия вайшья, – посчитали, что на этом случился «конец истории», как провозгласил, например, Гегель.

Однако уже Маркс пусть не в терминах ведических, а в терминах классов, увидел, что история отнюдь не закончилась. Маркс понимал, что для вайшья, капиталистов, главное – это право собственности. Для кшатрия собственность не имеет значения, он пришел с мечом и сказал: «было твоё, стало моё!». Вайшья так жить не может, ему нужны гарантии, что никогда ничего не отнимут, а собственность священна. Поэтому Маркс позицию вайшья, то есть «священное право собственности», положил в основу всей своей теории и исторического процесса и строения современного ему общества. Однако Маркс решил заглянуть в историю дальше. «Оружие, которым буржуазия ниспровергла феодализм, направляется теперь против самой буржуазии». Чем ознаменовался приход нового мира? Тем, что, во-первых, демократические партии повсюду победили либеральные, и отныне избирательного права добились все – и женщины, и бедные, и рабочие, и крестьяне. Гражданин теперь – каждый, а не только собственник. Власть теперь не только у платежеспособных вайшья. Кроме того, кшатрии (то есть государство) теперь обслуживают весь народ независимо от происхождения и богатства. Брахманы, то есть интеллигенция, объявляется прослойкой, которая тоже служит либо шудрам, либо вайшья.

Это, конечно, упрощение. Все варны существуют всегда, и до конца их коррумпировать и свести к обслуживающей роли невозможно, они будут брать своё в силу природы вещей. Да, СССР объявил о диктатуре пролетариата и ставил государство как «инструмент господства рабочего класса», но совсем скоро «проклятая каста», как назвал её Сталин, номенклатура-кшатрии взяла власть в свои руки. Как это происходило, хорошо описали М. Джилас и М. Восленский.

Шудры принесли свою этику и свои ценности. У брахманов – этика поиска истины, Бога, добра и красоты. У кшатриев – этика славы, служения, долга и силы. У вайшья – этика денег и прибыли, часто несправедливых, то есть тайных, неравновесных, эксплуататорских договоров, где один в плюсе, а другой в минусе за счет некоторых преимуществ. У шудры – этика техники, справедливости и прозрачности, этика равновесных договоров, когда нет эксплуатации одних другими, а все эксплуатируют всех. Поэтому эпоха шудр – это эпоха индустриального и социалистического общества. «Диктатура пролетариата» в СССР это только одна из форм нового типа государства и нового типа отношений вари. Социалистическое общество это не только СССР – это всякое, где есть социальные гарантии государств и где начинается эпоха акционерных обществ, где нет четкого собственника и где собственник и рабочий – могут быть одним лицом. То есть элементы социализма есть повсюду: в Китае, в США после войны и тем более в Европе с её моделями евросоциализма и шведскими экспериментами. Эпоха шудр – это эпоха торжества машины и бюрократии, торжества тождества и тавтологии. Это мир, описанный Ф. Кафкой в его «Замке». Это мир, который М. Хайдеггер описал в многочисленных статьях по поводу пришедшей эпохи господства техники, а Э. Юнгер четко схватил в книге «Рабочий». Нависла страшная опасность порабощения сущности человека комфортом и техникой!

Хайдеггер призывает пользоваться техническими приспособлениями, «оставаясь при этом свободными от них, так что мы сможем отказаться от них в любой момент» – только так мы не позволим технике закабалить нас, опустошить нашу сущность. Это отношение «одновременно “да” и “нет” миру техники» он называет «отрешенностью от вещей».

Хайдеггер как бы хочет сказать, что «самурай без меча, то же самое, что самурай с мечом, только без меча», но наоборот. Что-то типа, «философ с компьютером, это то же самое, что философ без компьютера, только с компьютером». Маркс первым в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» говорил об отчуждении человеческой сущности. Теперь же, сто лет спустя, возникает целая отрасль философии: «философия техники». И эти процессы идут ещё дальше. На горизонте – так называемая «прямая демократия». Без всяких депутатов-посредников! Потому что «депутаты» – это реликт ещё либеральной системы вайшья, когда правили представители. Все граждане теперь должны управлять напрямую через интернет и другие технические сервисы.

Однако мы должны понимать, что эпоха шудр тоже проходит, и ее должна сменить и меняет эпоха далитов, чандалы, неприкасаемых. Её черты уже здесь. Если ещё пятьсот лет назад профессии передавались веками внутри каст и цехов из поколения в поколение, сто лет назад были трудовые династии, ещё пятьдесят лет назад имело смысл слово «профессия», потому что она приобреталась на всю жизнь, то сейчас все мы по нескольку раз в жизни успеваем поменять профессии: побывать и наемными рабочими, и бизнесменами, часто и государственными служащими или военнослужащими, и свободными творческими личностями. Мы и брахманы, и кшатрии, и вайшья, и шудры. Все мы не идем определенным путем, а значит все мы – далиты.

Далиты мы ещё и по другой причине. В принципе, далит – это тот, кто когда-то сбился с пути своей касты по причине страсти, то есть не смог быть в нормах и ценностях своей касты, по причине какого-то греха – отпал. Отклонился, продемонстрировал девиантное поведение. Мы сейчас все дети страсти и греха. Потому что огромное количество неполных семей, например. Сто лет назад разводами заканчивались всего 5 процентов от всех браков, сейчас это уже почти 80 процентов. А это порождает изувеченных морально детей, и в дальнейшем – взрослых с перекошенной нравственностью, сознанием, психикой. В результате Второй мировой войны мы потеряли миллионы мужчин, и дети воспитывались в неполных семьях. Потом эти дети, неумеющие жить в нормальной семье, стали воспроизводить уродство уже в собственных семьях, семьи стали неполными в результате разводов…

Каждая варна – это какой-то вид связи и коммуникации: сообщество ученых, людей культуры, религиозное братство, военное братство у кшатриев и система у чиновников. Несмотря на конкуренцию, даже вайшья – это, прежде всего, коммуникация в виде договоров и технологических цепочек. И, конечно, коллективистами выступают шудры-рабочие, потому что коллективно устроен технологический процесс, он держится на разделении труда, поэтому среди рабочих все – товарищи. Отпадение от коллектива, то есть то, что превращает человека в далита, есть разрыв и уничтожение любых социальных связей, и начинается он с обесценивания связей семейных и родовых. Далит – это принципиальный эгоист, ему никто не нужен. Поэтому в далитских обществах начинает сокращаться рождаемость. Только в России за последние 60 лет было сделано 300 миллионов абортов. И мы хотим хорошей жизни, думаем, что страна населена нормальными людьми, и мы заслуживаем лучшего? Понятно, что в Индии абортов, наверное, больше, а в США или Швеции есть свои проблемы с нравственным воспитанием. Европа легализовала однополые браки… В исламском мире тоже происходит нечто, что плодит головорезов и террористов, а это ничуть не лучше, чем избирать геев президентами. Говорят, что наступающий мир – это мир социальных сетей. Название «сеть» на самом деле, как новояз, скрывает свою противоположность. Ибо сети не связывают людей, а провоцируют в обществах гражданскую войну. Каждое сообщество в сети устроено так, что можно удалять несогласных и оставлять только «свои отражения». Так возникают секты лунатиков, которые не видят и не понимают соседние секты и даже расчеловечивают их. Нет никакой площадки, где люди бы научились вести диалог с Другими. Наоборот, всеобщая виртуализация привела к тому, что в оффлайновом мире даже семьи предпочитают во время семейного обеда сидеть в гаджетах.

Мир differance Деррида наступает, мир отклонений. Хайдеггер и Кафка боялись утопии бюрократии, общества машины и тоталитарного ада. Сталин и Берия в это время мечтали о коммунизме, при котором – сокращенный рабочий день, «вкалывают роботы», а человек занят творчеством. Но уже Маркузе чуял новый класс и говорил о маргиналах, богеме, протестных студентах, проститутках и прочих «подонках общества». То есть далитах. Потом пришли Фуко, Делез и Деррида и заговорили о меньшинствах… Не мира шудр надо бояться, а мира далитов, который гораздо страшней. Нам грозит другое. Не то, что миром будет править «тайная ложа», а то, что будет править «явная лажа». Неуправляемый мир, без всяких пирамид власти, хаос первозданный, миллионы номадов, разрушающих все вертикальные структуры: йоги-террористы, революционеры-трансгендеры, квест-скулшутеры, акционисты-самоубийцы, маньяки-кибер-панки, пассивные некрофилы, мигранты с отредактированным геномом, шоу-бомжи, блогеры-патологоанатомы, копро-дизайнеры, роботы-гуру, чиновники-технофобы, космонавты-дауншифтеры и прочая, прочая, прочая. Это что-то типа «бесклассового общества», о котором говорил Маркс, но от которого пришел в ужас даже Маркузе, увидев практики свободной коммуны в Западном Берлине…

Мотивы Сталина

Почему Сталин всё-таки пошел в Октябрь 1917 года? – ведь поначалу он принял Февральский переворот! Много непонятного. Нам объясняют: комплексов у Сталина было много, вот и пошёл. Это удобная всё объясняющая версия – объяснить всё комплексами, психологией. И странно, ищутся объяснения в закрытых источниках, догадках, предположениях, но никто не ищет в источниках открытых. Между тем эти источники не только объясняют мотивы, но и дают кирпичи к идеологии сталинизма.

Вот одна из статей. Причём вменить манию власти невозможно – это статья 1917 года, 19 августа. Нет ещё ничего. Но позиция есть. Причем явлена четко, аргументировано, и ярко. Видно, что как писатель Сталин был, как минимум, вровень с другими революционерами. Сам писал.

Если дать общий смысл идеологемы, заявленной в статье, то его можно вместить в слово, которое позже придумал Зиновьев, – антизападнизм.

Сталин ещё в 1917 году был явным антизападником, причем в форме наименее приятной для Запада – анти-кредиторской.

Вторая часть: презрение к тем, кто идет на поводу у западнизма и кредитомании, в частности к г-ну Милюкову.

Вот текст (самое значимое выделим):

Иосиф Сталин

АМЕРИКАНСКИЕ МИЛЛИАРДЫ

Результаты Московского совещания выясняются.

По сообщению «Русских ведомостей» (17 августа, вечерн.):

«Вчера состоялось заседание ЦК партии народной свободы. С докладом выступил Милюков, предложивший членам ЦК обменяться взглядами по вопросу о результатах Московского совещания. Ораторы единодушно высказывались в пользу принципа коалиционности. Большинство участников заседания сошлось на том, что Московское совещание дало максимум того, чего можно было ожидать».

Итак, партия г. Милюкова удовлетворена. Она за коалицию.

«Московское совещание, – пишут оборонцы, – было победой демократии (т. е. оборонцев?), которая сумела в переживаемые трагические минуты выступить как подлинная государственная сила, вокруг которой сплотилось все (/), что есть на Руси живого» («Известия», № 146).

Очевидно, партия оборонцев тоже удовлетворена. По крайней мере, делает вид, что удовлетворена, ибо она также за коалицию.

Ну а правительство? Как оно оценивает Московское совещание?

По сообщению «Известий» (№ 146). «общее впечатление членов Временного правительства» таково, что «совещание было в истинном смысле слова государственным. В общем линия и внешней, и внутренней политики правительства одобрена, Экономическая программа правительства не встретила возражений. В сущности, не было нападок и на земельную политику правительства».

Словом, правительство также довольно совещанием, ибо и оно, оказывается, за коалицию.

Дело ясное. Налаживается коалиция трех сил: правительства, кадетов и оборонцев.

«Честную коалицию» под фирмой Керенский-Милюков-Церетели можно считать пока что обеспеченной.

Таков первый результат Московского совещания.

В условиях капитализма ни одно предприятие не может обойтись без капитала. Составившаяся ныне коалиция, во главе которой стоит правительство, – самое крупное предприятие в России. Ни одного часу, ни одной минуты не может оно существовать без соответствующих капиталов. Особенно теперь, в условиях войны, требующей неисчислимых средств.

Спрашивается:

На какие капиталы намерена существовать новая (совсем новая!) коалиция?

Послушайте «Биржевку» (вечерн., 17 августа):

«Ближайшим результатом работ Московского совещания, в особенности симпатии, проявленной к этому совещанию со стороны американцев, как передают, явилась возможность заключить на заграничном рынке 5-миллиардный государственный заем. Заем будет реализован на американском рынке. Благодаря этому займу будет выполнена малая финансовая программа Временного правительства».

Ответ ясен. Коалиция будет существовать на американские миллиарды, за которые придется потом отдуваться русским рабочим и крестьянам.

Американская империалистическая буржуазия, финансирующая коалицию русской империалистической буржуазии (Милюков!), военщины (Керенский!) и мелкобуржуазных верхов, лакейски услужающих «живым силам» России (Церетели!), – вот она, картина нынешнего положения.

«Симпатии» американского капитала к Московскому совещанию, подкрепленные пятимиллиардным займом, – не этого ли добивались господа, созвавшие совещание?..

Когда-то говорили в России, что свет социализма идет с Запада. И это было верно. Ибо там, на Западе, учились мы революции и социализму.

С началом революционного движения в России положение несколько изменилось.

В 1906 году, когда революция еще развивалась в России, Запад помог царской реакции оправиться, ссудив ей 2 миллиарда рублей. И царизм действительно окреп тогда ценой нового финансового закабаления России Западом.

По этому случаю замечали тогда, что Запад свозит в Россию не только социализм, но и реакцию в виде миллиардов.

Теперь раскрывается перед нами более красноречивая картина. В момент, когда русская революция напрягает силы для отстаивания своих завоеваний, а империализм старается добить ее, американский капитал снабжает миллиардами коалицию Керенского-Милюкова-Церетели для того, чтобы, обуздав вконец русскую революцию, подорвать разрастающееся на Западе революционное движение.

Таков факт.

Не правда ли: Запад ввозит в Россию не столько социализм и освобождение, сколько кабалу и контрреволюцию.

Но коалиция есть союз. Против кого же направлен союз Керенского-Милюкова-Церетели?

Очевидно, против тех, кого не было на Московском совещании, кто бойкотировал это совещание, кто боролся с совещанием, т. е. против революционных рабочих России.

«Честная коалиция» Керенского-Милюкова-Церетели, финансируемая американскими капиталистами, против революционных рабочих России, – так, что ли, господа оборонцы?

Так и запишем.

«Пролетарий», № 6 от 19 августа 1917 года.

Статья красноречива и однозначно показывает позицию Сталина ещё в 1917 году:

1) антизападная;

2) антикредитно-антикабальная;

3) антивременщическая, презирающая отечественных кредитоманов, что предполагало уже тогда установку на свои силы, которая вполне ожидаемо вылилась в основу сталинизма – построение того, что называли социализмом, а проще, без вывертов, государственности в одной стране.

Притом обратим внимание, что уже на этом этапе возникает антагонизм с Лениным, который уже был в наёме, и с Троцким, который, в отличие от Ленина, который после революции отдавал долги, просто содержался и после революции вплоть до его изгнания в 1927 году.

Мы не говорим уже о том, что на тот момент радикально отличались судьбы: Сталин приехал из многолетней ссылки, а Троцкий на круизном лайнере из США, а Ленин в пломбированном вагоне из «швейцарий» – оба после весьма благолепных лет комфортной революционной работы. Разница весомая, хотя и не только этим объясняется презрение Сталина и к тому, и к другому.

Контрреволюционер?

Самым очевидным консервативным признаком идеолога ещё во времена Бёрка было негативное отношение к революции. Здесь нам и намекают, что участие Сталина в революции Октября 1917 года, конечно, не яркое и не решающее, но имело место, а посему он не зря причислял себя к революционерам. И даже если у него были специфические задачи связи с военными силами, поддерживающими свержение Временного правительства, вывод просится однозначный – он не был флагманом этого процесса.

То, что Сталин вынужден был затем в силу обстоятельств и массовых эмоций вести двойную игру, на миру оставаясь революционером, на деле реставратором державы, строителем новой страны, очевидно. Для доказательства мы конечно можем привести пример решительного роспуска Коминтерна и отказ от Мировой Революции, по отношению к которой Русская революция Октября 1917 была лишь фрагментом, этапом, почти недореволюцией.

Но есть более строгое соображение именно по Октябрю 1917 года. Оно заключается в вопросе: а в какой революции участвовал Сталин и с какой целью? Была ли эта цель революционной?

В 1990-х годах у нас разгорелась локальная дискуссия о том, сколько революций было в Октябре 1917 года? Не в смысле события, а движущих сил. Именно они дают имя событию. Ведь было ясно уже тогда, что эту революцию никак нельзя назвать пролетарской, поскольку количество участников разных сословий, настроений, убеждений, идеологий, форм собственности, агентурных задач было неимоверным. Уже тогда было ясно, что доля собственно пролетариата в ней крайне мала.

Серьёзную работу по депролетаризации Октября 1917 года, мы считаем, провел коллега А. Пыжиков, доказав колоссальное участие в ней религиозных староверских общин и владельцев общинного капитала. Доказано решающее участие в октябрьской революции высшего офицерства и генерального штаба, а это, как ни крути, один из центральных, особенно, во время войны органов государства. Государство само себя «революционизировало»? Или это были силы, которые хотели уничтожить последствия предшествующей, февральской революции? То есть контрреволюционные силы? И если мы говорим о февральской революции, то, может быть, правильно говорить не об октябрьской революции и не об октябрьском перевороте, а об октябрьской контрреволюции?

Картина становится более объективной, а значит более сложной. То есть с точки зрения участников и их задач в Октябре 1917-го было множество «революций». Так вот у Сталина была своя революция, которую смело можно назвать контрреволюцией.

Даже если взять официальную фабулу Октябрьских событий 1917 года – это было свержение Временного правительства. Но что такое Временное правительство? Это – февральские как раз революционеры (!), то есть, грубо говоря, по стандартам марксизма свергатели настоящей, царской власти. Но эти временщики все поголовно числили себя именно революционерами. А кто пришел на службу Керенскому? Тысячи левых эсеров во главе с символом революционного терроризма и бомбизма Борисом Савинковым! Причём занял он сразу совсем не рядовое место во властной иерархии! Иначе говоря, Временное правительство было самое что ни на есть леваческое и революционное! И как истинные революционеры они сразу обозначили свою сменяемость! Само самоназвание говорило о их временной роли. Чего свергать? Зачем? Они сами уйдут.

Более того, даже советская историография признала Февральскую революцию – именно революцией, не отдавая себе отчет, что если Октябрь 1917 года был против результатов революции февраля 1917 года, то октябрь 1917 по определению становится Контрреволюцией! С точки зрения февральского переворота Октябрь 1917 года имел все признаки контрреволюции с совершенно очевидными реставрационными признаками.

Нам можно получить обвинение в словесной эквилибристике, но мы уже привели в пример тот факт, что Сталин проявил свою позицию именно в течение 1917 года как однозначно антифевральскую. А суть, если можно так сказать, феврализма была в массовом привлечении иностранного капитала в страну и её страшное закредитовывание, которое можно назвать финансовым поглощением. Так вот крайнее неприятие иностранного финансового империализма в России – доминанта сталинских статей. А проводником иностранного империализма в России выступило – подчёркиваем, революционное! – Правительство Керенского.

Такая революция для Сталина была неприемлема.

И было второе убеждение Сталина, которое сделало его контрреволюционером.

Образцом всех революций считалась Французская, у которой был главный исход – бонапартистская диктатура. Первым этапом было свержение Главы страны, затем стремительное гильотинирование (или расстрел) противников революции, а затем воцарение Бонапарта с его кастовым слепым исполнительством в деле борьбы с всегда непопулярным в народе постреволюционным анархизмом. Опасность бонапартов в том, что они приходят к власти в рамках ложной контрреволюции, символом которой является до сих пор 18 брюмера Наполеона. Вроде бы генерал сверг плохих анархических революционеров в пользу народных чаяний в виде диктатуры. Внешне так. Но что по результату? Обескровленная и убитая Франция. С точки зрения национальных интересов ложная контрреволюция может считаться самым опасных исходом самой революции. Именно с Наполеона Франция стала затухать политически, экономически, социально и национально. Если бы француз наполеоновской эпохи приехал сегодня в Париж, а потом ещё и обнаружил, что у Франции не осталось ни одной заморской территории, за которые, кстати, Франция билась триста лет, то он бы проклял Наполеона самими резвыми и непристойными словами.

Сталин был крайним противником бонапартизма именно как слепой, реактивной и тайно подчиненной силы, которая не считает рек крови и готова на любые непродуманные действия, которые в касте считаются героическими. Сталинская нелюбовь к бонапартизму покажет дальнейшая история. И не только с Тухачевским. Но, к примеру, и с Жуковым, у которого, как показала дальнейшая история, был несомненный комплекс бонапарта со склонностью, скажем так, менять свои убеждения и привязанности. Так вот надо понимать, что выдвинув «Корниловскую военную программу» в августе 1917 года и озвучив её на Правительстве, генерал Корнилов фактически предал Керенского, из рук которого власть получил в июле. Это тоже важная деталь, которую Сталин знал о бонапартах.

То есть бонапарт нависал над Россией в виде корниловского мятежа. Корниловский мятеж – это не просто мятеж, это исполнение французского сценария, который вполне укладывался в теорию перманентной революции с её революционными войнами. Не дадим забыть, что Наполеон завоевывал Европу и шел на Россию с освободительными, почти революционными лозунгами!

«По совпадению», Лавр Корнилов ближе всего был по типажу с Наполеоном. Корнилов пользовался огромной любовью у солдат, в армии вообще. Более того, Лавр Корнилов был несомненный герой России как участник и японской, и германской войн, даже как ученый-исследователь. Все мыслимые награды. И он в июле 1917 года был объявлен Верховным Главнокомандующим русской армии! То есть почти пошаговый наполеоновский сценарий.

А потом так называемый корниловский мятеж – 18 брюмера Корнилова. Со всеми признаками французской ложной контрреволюции! Этот момент мало исследуется, но бона-парт всегда идет на ложную контрреволюцию при захвате власти, поскольку недовольство народа постреволюционной анархией на тот момент становится преобладающим. А так как ложная контрреволюция – дело сложное и не совсем военное, её организуют силы, которые потом берут бонапарта, скажем мягко, в сопровождение. Юмористическая история с якобы-написанием Наполеоном Кодекса своего имени живописует хитрости этого формата бонапартизма.

Любой сведущий, а Сталин был сведущий, понимал, что Корнилов попал в чужие руки и готовит военный переворот. Причём, было понятно, что бонапарт – лицо сменяемое. Не будет Корнилова – будет условный Крымов или Краснов. А это значит, что Сталин Октябрь 1917 года воспринимал ещё и как антибонапартистскую контрреволюцию! Недопущение успеха брюмера Корнилова или ему подобных – тоже контрреволюция.

Решающим аргументом в деле понимания Сталина как контрреволюционера может стать Троцкий. Он целую книгу об этом написал – «Преданная революция». Само название говорит о том, что Троцкий писал обвинение.

Но если посмотреть на книгу сегодняшними глазами – так эта книга, по сути, восхваление Сталина как консерватора и реставратора империи. О чём мы собственно и ведем речь. Но было и прямое столкновение Сталина и Троцкого именно в парадигме революционер-контрреволюционер. У нас в советской историографии очень не любили вспоминать неудачный переворот Троцкого в 1927 году – а это ведь была по факту и формату именно марксистская революция против власти – в данном случае Сталина. И Троцкий действительно воплощал Революцию, а Сталин – Контрреволюцию. Причём Троцкий настолько чувствовал свою силу, что даже призвал иностранные войска поддержать приход в России к власти «истинных революционеров»!

Вывод можно сделать такой. Сталин в октябре 1917 года был в первую очередь контрреволюционером, антибонапартистом – то есть у него был «свой Октябрь» – контрреволюционный и реставрационный.

Ленин и Сталин

Вспомним по этому случаю советский анекдот, который кто-то забыл, кто-то вообще Советский Союз и советские анекдоты не знает. А в то время были в ходу самые разные анекдоты про чукчу. Предполагалось, что чукчи – невежественные люди, живущие далеко в провинции, ничего незнающие, что, сразу скажем, абсолютно не так. Чукчи – это очень мощное племя и, кстати говоря, никогда их русские не могли победить. Наоборот, были случаи, что чукчи наносили русским поражение, кроме этого и все окружающие племена держали в страхе… Зря свысока на них поглядывали как на недалеких провинциалов… Теперь анекдот. Чукча съездил в Москву, вернулся домой, и его спрашивают: «Ну расскажи, однако, что в Москве видел?» Он отвечает: «Вы знаете, Карл Маркс и Фридрих Энгельс – это, оказывается, не четыре человека, а два. А Слава КПСС – вообще не человек».

Этот анекдот высмеивает, конечно, советское начётничество, когда постоянно звучали эти лозунги «Карл Маркс, Фридрих Энгельс…» и так далее. Люди вообще не понимали, что эти лозунги обозначают. Они жили своей жизнью: кто-то на заводе работал, кто-то на Чукотке оленей пас, рыбу ловил, но всё это нужно было делать под крики «Слава КПСС!», рассказывать про какого-то неведомого Маркса и Энгельса.

Вот у нас намёртво также вбито в голову до сих пор, что Ленин и Сталин – это тоже как один человек. Если и были в марксистском проекте некие отклонения от ленинского курса, но они связаны не со Сталиным. Вот, дескать, Ленин совершил революцию, он правильный курс держал, а были отклонения у Троцкого, который предлагал мировую революцию делать. У Бухарина был другой уклон, который предлагал чуть ли не реставрировать капитализм. А вот, дескать, Сталин придерживался ленинского курса, был настоящим «ленинцем», поэтому Ленин и Сталин как-то связались воедино. Собственно, Сталин – это такой «Ленин сегодня».

Для опровержения этого мифа Олег Матвейчев записал несколько роликов с историком Николаем Сапелкиным. Ролики так и называются «Ленин VS Сталин», их легко найти в интернете в разных сетях и аккаунтах Матвейчева или на канале Николая Сапелкина «Светозар». Здесь же мы попытаемся сделать резюме этих лекций.

Легенда, что «Сталин – это Ленин сегодня», это «продолжение Ленина во времени», Ленин умер, но продолжился в Сталине, конечно, не имеет под собой никаких оснований и противоречит вообще всем фактам, каким только может.

Начнем с того, что Сталин и Ленин практически всегда друг к другу плохо относились. Есть письма Ленина, которые демонстрировали это с 12-го года, когда, вообще говоря, Ленин Сталина хоть как-то стал отражать, поскольку Сталин вошел в Русское бюро, в руководство партии. Тогда были конфликты из-за публикаций. Сталин возглавлял газету «Правда» в качестве главного редактора. Ленин присылал свои статьи, но примерно треть этих статей Сталин не печатал. Соответственно, Ленин требовал, чтобы их печатали. А те, что печатали, то только за гораздо меньшие деньги, чем, например, статьи Максима Горького. Всё это, конечно, вызывало у Ленина приступы недовольства. Он говорил, что это саботаж, и называл в письмах позицию Сталина «глухим сопротивлением». В конечно итоге, Ленин сделал всё, чтоб заменить Сталина.

Ленин демонстративно дружил с теми людьми, с которыми враждовал Сталин. Малиновский или Свердлов были у «старика» в любимчиках, а Сталин был с ними в жёстком конфликте. Причём, даже когда было официально доказано, что Малиновский – это провокатор, агент царской охранки, из-за чего Малиновскому пришлось даже уйти из Государственной Думы, Ленин всё равно продолжал с ним дружить и выгораживать. Про Сталина же, когда тот был в ссылках, Ленин вообще забыл, во всяком случае, не уважал его настолько, что забыл его фамилию. У Сталина, пока псевдоним еще не сильно прижился, было несколько разных кличек и псевдонимов, поэтому Ленин назвал его «чудесным грузином»: «Где там у нас был такой чудесный грузин, который писал по национальному вопросу? Забыл, как его зовут. Как фамилия этого чудесного грузина?»

Вот такое было отношение к Сталину до самой смерти Ленина, до знаменитого «Письма к съезду», которое было написано с подачи Крупской. Сталин запрещал ей нарушать режим, который был у Ленина по предписанию врачей. Она же нарушала: газеты ему читала, новости ему рассказывала, сплетни. Сталин поругался с Крупской, а Крупская напела Ленину про него гадостей, после чего в «Письме к съезду» Сталин был охарактеризован как «грубый» человек, чего никогда вообще не водилось за Сталиным. Сталин в партийной среде и по отзывам даже русских, которые помнят его в ссылке, всегда выступал как балагур, шутник, кавказский тамада, улыбающийся до ушей, а также центрист, смягчающий любые крайние позиции. Поэтому характеристику Ленина о Сталине как о грубом человеке никто потом всерьёз и не воспринял, поэтому его и не отправили в отставку.

Таким образом, с момента знакомства, более того, ещё в 1906-м году на съезде РСДРЦ когда вообще впервые Ленин и Сталин увиделись, они сразу конфликтовали по так называемому «аграрному вопросу».

Итак, Ленин всё время относился к Сталину или свысока, или его не замечал, или дружил с его врагами, или считал, что он саботирует его работу, его указания, обижает его жену… Никоим образом о каком-то «наследовании идей», об уважении, о том, что это «мой ученик», близко не было и речи. Не осталось ни одного упоминания о таком отношении ни в письмах, ни в чьих-то воспоминаниях и т. д.

Со стороны Сталина аналогичная ситуация. Хотя Ленин считался огромным теоретиком, мы легко обнаружим, что всегда Сталин спорит с Лениным. 1906 год – спор по аграрному вопросу. 1912 год – споры, которые выше были упомянуты по поводу статей Ленина, в которых тот склочничал со своими врагами, но которые рабочему классу были абсолютно неинтересны и непонятны. Именно поэтому Сталин их не печатал или печатал по низкой цене, чтобы тираж газеты не упал из-за этих всех базарных разборок.

Дальше история с Малиновским. Сталин ненавидел Малиновского-провокатора и бланкиста Свердлова, а Ленин, наоборот, их выдвигал, приветствовал и покрывал все грехи.

Затем разногласия по теме оборончества, когда Ленин желал поражения правительства в Первой мировой войне, а Сталин этого не желал и даже по данным некоторым исследователей хотел пойти добровольцем на войну (вопрос дискуссионный, нет фактов ни у одной из сторон: одни говорят, что Сталина хотели призвать насильно, но он из-за увечий оказался негодным, другие настаивают, что на мобилизацию он пришел сам).

Были также разногласия по ленинскому принципу «чем хуже, тем лучше». Например, улучшение жизни рабочих, как считал Ленин, это вредно, потому что рабочие тогда не будут революционными. Пусть рабочие лучше голодают, тогда они скорее революцию сделают. А Сталин выступал за то, чтобы рабочим становилось лучше.

Были знаменитые расхождения по национальному вопросу, когда Сталин выступал за Советский Союз как единое унитарное государство с национальными автономиями, а Ленин за федеративное государство, так сказать, за будущие Соединенные Штаты Европы, прообразом которого должен стать Союз советских республик с правом выхода и «коренизацией». Кроме крупнейшего расхождения по национальному вопросу, можно говорить о расхождениях даже на какие-то сугубо личные темы. Например, Ленин, когда страдал от болезни, просил, чтобы ему дали яд. Сталин проинформировал об этом ЦК и сказал, что яд давать ни в коем случае нельзя, потому что самоубийство вождя плохо скажется на имидже партии, как минимум. Самоубийство является грехом для народной массы и, возможно, что и сам Сталин это считал грехом, в отличие от Ленина, который это грехом отнюдь не считал.

Есть свидетельство Суслова, идеолога позднего Советского Союза, который прекрасно знал в молодости Сталина и общался с ним. Суслова удивило, о чём он и написал, что у Сталина к Ленину было враждебное отношение. Он недаром об этом написал, потому что тоже, наверное, предполагал, исходя из краткого курса истории ВКП(б), что Сталин – это продолжатель дела Ленина. Но когда он столкнулся с тем, как на самом деле относится Сталин к Ленину, это его настолько поразило, что он об этом оставил воспоминание.

Итак, оба человека субъективно относились друг к другу негативно, причём если Ленин это делал, скажем так, просто свысока, так как Сталин был для него существом низшего порядка, то Сталин скрывал своё отношение и склонен был чуть что подчиняться Ленину или из-за дисциплины, или, делая вид, что его Ленин переубедил, присоединялся к его позиции, оставляя свое мнение, как говорится, при себе, но потом саботировал и глухо сопротивлялся…

Почему у них было такое отношение друг к другу? Да просто потому, что это действительно два разных человека во всём, которые не могут сойтись. У них настолько всё разное, опыт, образование, воспитание, образ жизни, насколько это вообще возможно. Мы можем на нескольких пунктах это продемонстрировать.

Начнем с происхождения и детства. Ленин вырос в дворянской семье. Да, его отец выслужил потомственное дворянство своей работой и дорос, как говорили бы сегодня, до министра образования уровня региона. Но дело в том, что мать Ленина была его отцу, что называется, не чета, была дворянкой уже во втором поколении. Она родилась в доме 74 по Английской набережной в Санкт-Петербурге, в доме, который принадлежал Джеймсу Вилье, английскому шпиону, масону, человеку, которому несмотря на нахождение на российской службе английский монарх пожаловал статус баронета, лейб-медику трех российских императоров, в покушениях на которых он при этом участвовал. Он состоял в заговоре против Павла и потом гримировал его изуродованное тело, а позже имел отношение к странной смерти Александра Первого. Семейство Бланков дружило с Вилье. Атмосфера этого семейства была «западнической». Во всяком случае, ничего удивительного нет в том, что потом у Марии Бланк рождаются дети цареубийцы и революционеры. Впрочем, деду Ленина его антигосударственные взгляды не помешали стать статским советником и помещиком. Мать Ленина унаследовала имение Кокушкино от своего отца. Более того, до самой смерти мать получала деньги с этого имения, так сказать, эксплуатировала крестьян. В том числе, на эти деньги жил и сам Ленин, то есть мать отправляла ему за границу деньги с этого имения. Кстати, и Крупская получала от своих родственников подобные доходы.

Эта разночинская семья была пропитана «революционной интеллигентностью», ведь доктора – типичные интеллигенты-разночинцы. Даже не типичные, а эталонные. В семье по очереди говорили на английском, французском и немецком языках, таким образом, она была откровенно западнической. Столетняя традиция нелюбви к России. Семья Ульяновых настолько её культивировала, что из неё вышли все революционеры, причём дошло до такого, что старший брат, Александр Ульянов, готовил покушение на царя, за что был позже казнен, а младший брат, Владимир Ульянов, становится потом одним из лидеров революционного движения России. Собственно говоря, Мария и Дмитрий Ульяновы тоже потом присоединились к этому движению, пусть и на более скромных ролях. Просто такая образцово антигосударственная «пятоколонная» семья для Российской империи, дворянская семья с культом иностранных книг, с культом французских философов, с культом чтения оппозиционной, диссидентской литературы, того же Чернышевского, которого Ленин боготворил, эмигранта Герцена (Ходорковского тех времен) и тому подобных. Недаром Ленин, как только попадает в университет, сразу же увлекается оппозиционной литературой, начинает читать социалистов, марксистов и так далее. Кто бывал в Ульяновске в нескольких домах, где жила семья Ульяновых, – а они часто переезжали, – может сказать, что это полноценные особняки, где семья занимала несколько комнат (кабинет, с прихожей, с так называемой людской, куда приходили многочисленные посетители отца, со своими прошениями, жалобами, касающимися образования, приёмная была в этом доме; далее, была спальня родителей, гостиная, кухня, детские комнаты, комнаты для прислуги), были хозяйственные постройки и прочее. Таким образом, «барское» существование было у семьи Ленина с летним отдыхом у дедушки в поместье среди собственных холопов.

Теперь посмотрим, как жил Сталин. Он родился не просто не в дворянской семье, а родился в семье крайне бедной. Мать была поденщицей, то есть она нанималась кому-то что-то постирать, где-то убраться. Отец – сапожник. Считалось, по одним данным, что он страдал алкоголизмом, погиб в пьяной драке. По другим данным, считалось, что он умер где-то под забором, когда ушел из семьи, просто от какого-то переохлаждения. Про мать, опять-таки по некоторым данным, говорили, что в молодости она была женщиной легкого поведения, что, собственно, отец Сталина ей простить не мог, бил её… Потом, как многие подобные женщины, мать ударилась в религию, замаливала грехи. Опять же, достоверных данных о детстве Сталина не существует. Может быть, всё это было не так, но в любом случае, это была нищая семья на окраине Российской империи, не в одном из центральных городов, как Симбирск – крупнейший мощнейший город, даже не в Тбилиси, а в Гори. Сталин родился не в русской, и даже не в грузинской семье, а в семье национального меньшинства даже для Грузии, поэтому был даже не второго сорта человек, а третьего сорта, потому что был огрузиненным осетином. Сейчас ДНК-анализ внуков Сталина показывает, что у него была гаплогруппа G, которую имеет абсолютное большинство осетин. Это не грузинская гаплогруппа. Если она и есть у грузин, то её осетины и привнесли грузинам. Да и Джукаев, Дзукаев, Дзюгаев – это распространенные фамилии, которые имеет каждый десятый осетин. Русского языка Сталин не знал и разговаривал по-грузински. Он был искалеченным, так как попал под повозку, у него были сросшиеся пальцы на ноге, лицо всё в оспинах, одна рука не разгибалась до конца и казалась короче другой, то есть такой орк с самого дна, водивший дружбу с местными подростковыми бандами.

Сталин не был принят в училище, потому что не знал русского языка, но он год изучает русский и потом поступает в церковное училище. Акцент у него сохранился на всю жизнь. Потом, когда научился читать, зачитывался романами про разбойников и абреков, то есть в них видел свой идеал. Не Вольтер, как в семье Ульяновых, в оригинале…

Теперь смотрим дальнейшую жизнь, возвращаясь к Ленину. Ленин экстерном закончил юридический факультет Казанского университета. Образование экстерном это заочное образование и не дает настоящего погружения в предмет. Собственно, это подтверждается тем, что Ленин потом по юридической специальности почти никогда нигде и не работал. То есть законы Российской империи он вызубрил, сдал экзамен и забыл, потому они потом ему уже были не нужны. Он посвятил свою жизнь карьере политика, журналиста, литератора, как, собственно, он себя и называл. Образование его довольно некачественное. Да, учился в гимназии, следовательно, какой-то гимназический минимум выучил, но экстерном полученное юридическое образование – это, конечно, не серьёзно. Если мы посмотрим на творения Ленина, то заметим, что всю жизнь он был совершенно глух к великим произведениям искусства. Одно то, что он любитель Герцена и Чернышевского, о многом говорит. Это уровень, скажем так, его литературного вкуса и литературных притязаний. Для него Пушкин или Достоевский – это уже сложновато. Даже в произведениях Толстого, которого он читал и немного уважал, он видел только социальные вопросы, а психологию и философию он абсолютно не замечал. Ленин погружается в вульгарную марксистскую поп-литературу. Кто бы что ни говорил про то, что он писал какие-то «философские произведения», надо знать, что эти философские произведения на самом деле убожество и позорище. Лучше бы это всё сожгли, чтобы его не позорить – вождя мирового пролетариата, потому что он такие вещи пишет в своих философских произведениях, которые с точки зрения философии не выдерживают и уровня первого курса любого философского факультета.

1.Государственное (Главное) управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключений (существовало в СССР с 1934-го по 1956 год). – Прим. ред.

2.Валовой внутренний продукт. – Прим. ред.

3.От франц, voila («вот так вот»). – Прим. ред.

4.Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. – М., 1989. – С. 557–559.

5.Владимир Ульянов в 1892–1893 гг. работал помощником у присяжного поверенного (адвоката) А.Н. Хардина (1842–1910) в Самаре (мелкие уголовные дела, «казенные защиты»). – Прим. ред.

6.См.: Симонов, К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. – М.: АПН, 1989.

7.См.: Симонов, К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. – М.: АПН, 1989.

8.См.: Симонов, К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. – М.: АПН, 1989.

9.См.: Симонов, К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. – М.: АПН, 1989.

10.Третья по значимости варна (каста) древнеиндийского общества, состоявшая из торговцев, землевладельцев и ростовщиков. – Прим. ред.

11.Маркс, Карл. Учредительный манифест Международного товарищества рабочих, основанного 28 сентября 1864 года на публичном собрании, состоявшемся в Сент-Мартинс-холле, Лонг-Эйкр, в Лондоне (Англия, 21–27 октября 1864). // К. Маркс и Ф. Энгельс. – Сочинения. – М.: Государственное издательство политическое литературы, 1960. -T. 16.-С. 11.

12.Средства массовой информации. – Прим. ред.

Bepul matn qismi tugad.