Kitobni o'qish: «Орбита жизни. Судьба и подвиг Юрия Гагарина»
© Куденко О. И., правообладатели
© ООО «Издательство Родина», 2024
Сообщение ТАСС
…В эфире раздается подрагивающий от волнения, широкий и торжественный голос Юрия Левитана:
– Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС! «О первом в мире полете человека в космическое пространство.
12 апреля 1961 г. в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль спутник „Восток“ с человеком на борту.
Пилотом космонавтом космического корабля спутника „Восток“ является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич.
Старт космической многоступенчатой ракеты прошел успешно, и после набора первой космической скорости и отделения от последней ступени ракеты носителя корабль спутник начал свободный полет по орбите вокруг Земли.
По предварительным данным, период обращения корабля спутника вокруг Земли составляет 89,1 минуты; минимальное удаление от поверхности Земли (в перигее) равно 175 километрам, а максимальное расстояние (в апогее) составляет 302 километра; угол наклона плоскости орбиты к экватору 65 градусов 4 минуты.
Вес космического корабля спутника с пилотом космонавтом составляет 4725 килограммов, без учета веса конечной ступени ракеты носителя.
С космонавтом товарищем Гагариным установлена и поддерживается двухсторонняя радиосвязь. Частоты бортовых коротковолновых передатчиков составляют 9,019 мегагерца и 20,006 мегагерца, а в диапазоне ультракоротких волн 143,625 мегагерца. С помощью радиотелеметрической и телевизионной систем производится наблюдение за состоянием космонавта в полете.
Период выведения корабля спутника „Восток“ на орбиту космонавт товарищ Гагарин перенес удовлетворительно и в настоящее время чувствует себя хорошо. Системы, обеспечивающие необходимые жизненные условия в кабине корабля спутника, функционируют нормально.
Полет корабля спутника „Восток“ с пилотом космонавтом товарищем Гагариным на орбите продолжается…»
Семья, в которой он родился
Кто же он, этот человек, которому первым из трех миллиардов жителей Земли довелось подняться в космос? Теперь весь мир знает подробности его биографии, знает, что он родился 9 марта 1934 г. в селе Клушино Гжатского района Смоленской области.
Родословная Юрия Алексеевича Гагарина до удивления типична. Многие в его судьбе могут узнать свою.
Семья, в которой он родился, – самая что ни на есть обычная, рядовая, крестьянская. Отец космонавта – Алексей Иванович Гагарин – смутно помнит свое детство, прошедшее в старом исконном русском краю, на Смоленщине. Один надел земли – две сажени на всю семью. А семья – большая. Шестеро братьев и сестра. С шести лет он в подпасках, в шестнадцать лет начал плотничать. Так и жил до тех пор, пока не встал на ноги…
Не легче складывалась судьба и у матери Юрия – Анны Тимофеевны Матвеевой. Ее отец – Тимофей Матвеевич – десятилетним мальчонкой попал с той же Смоленщины в Петербург. Каким только делом не пришлось ему там заниматься, зарабатывая на жизнь! Он расчесывал щетину для кресел, разносил товары, был мальчиком на побегушках. Тимофею было шестнадцать лет, когда старший брат Ефим определил его на гвоздильный завод, а в 1892 г. попал Тимошка на Путиловский, сперва в паровозо-механическую, а позже в шрапнельную мастерскую.
Здесь, на Путиловском, в 1905 г. Тимофей Матвеев участвовал в революции. Он едва уцелел 9 января, когда царь расстрелял путиловцев у Нарвских ворот…
Тимофей Матвеевич Матвеев (дед Ю. А. Гагарина) со своей женой Анной Егоровной и детьми. Во втором ряду (слева направо): Николай, Сергей, Анна (будущая мать Гагарина, стоит с цветком), Мария; в первом ряду – Ольга
Через девять лет Тимофей Матвеевич получил на производстве тяжелое увечье. Подлечившись, он смог работать только сторожем.
Тяжело жилось многодетной семье. Сергею Матвееву, сыну Тимофея Матвеевича, было всего лишь пятнадцать, когда он тоже пошел по стопам отца. Сперва он – мальчик проходной конторы на заводе, а с 1915 г. – ученик токаря турбинной мастерской. Ровно год проработал Сергей в турбинной мастерской: 1 марта 1916 г. его уволили за участие в забастовке. Через неделю ему удается устроиться на верфь, но 31 октября Сергея увольняют и отсюда. В его учетной карточке появляется пометка: «Приему не подлежит: забастовка октябрьская».
Увольнению Сергея предшествовал обыск у Матвеевых.
В архивах жандармского управления сохранились документы, скупо повествующие об этом событии. В ночь с 27 на 28 октября 1916 г. трое жандармов и дворник ворвались в квартиру № 3 дома 12 по Богомоловской улице, где ютились Матвеевы и их земляк Дмитрий Кузьмич Зернов. Перерыли весь дом, распороли подушки, скинули с этажерки книги, вытащили из-под больного Тимофея Матвеевича матрац, вытряхнули из матраца солому, шуровали в печке, простукивали стены…
Ничего предосудительного они не обнаружили. И не удивительно: Сергей, предчувствовавший угрозу обыска, буквально накануне надежно спрятал запрещенную литературу. Подпольные брошюры и листовки были упакованы в железные, обложенные изнутри войлоком коробки и скрыты под металлической обшивкой печки. Сестра Аня вместе с младшим братишкой помогала Сергею. Однако отсутствие улик не спасло их соседа. Назавтра Дмитрий Зернов был схвачен полицией и отправлен по этапу в Иркутск… Матвеевых чудом миновала такая же участь.
В годы революции и гражданской войны Сергей Тимофеевич сражался на фронте. Умер он от тифа. Тимофей Матвеевич тяжело болел. Известие о гибели сына совсем подкосило его. В 1918 г. семья принимает решение уехать из Питера на родину – в деревню Шахматово Гжатского уезда Смоленской губернии.
Анне Тимофеевне, теперь старшей из детей, пришлось принять на свои плечи все заботы по хозяйству: отец по-прежнему недужил, а мать еле управлялась в доме.
В двадцать втором году вся семья переболела тифом. А год спустя жизнь взяла свое: полюбила Аня Матвеева молодого плотника Алексея Гагарина из соседнего села Клушино. Нельзя сказать, чтобы статным был он, однако и душевный и хозяйственный парень. «Золотые руки у Гагарина», – так говорили о нем на селе. И слесарить умел, и пахать, и печку сложит, и дом срубит… Говорил он не красно, да работать умел. Словом, сыграли свадьбу, и переехала Анна к Алексею.
Анна Тимофеевна работала и дояркой, и свинаркой, и телятницей, и в полеводстве, – любая работа была ей с руки; что нужно было, то и делала. Тем временем в семье подрастали ребятишки.
Так Алексей Иванович и Анна Тимофеевна проходили трудные жизненные университеты. У отца два класса церковноприходской школы и многие годы крестьянской жизни. Они-то и выковали его характер. Волевой, скромный, трудолюбивый и сердечный человек, Алексей Иванович и детям своим старался привить эти качества. А детей в семье было четверо: старший сын Валентин, дочь Зоя и еще двое сынишек помладше – Юрий и Борис.
Дом Гагариных стоял на самой околице села, у шоссе, ведущего на Гжатск. Летом за садом зеленели луга – пестрое море пахучих цветов. Хорошо бегать босиком по росистой траве, интересно играть в лапту, в прятки, в казаки-разбойники, в мяч! Хорошо ловить раков на речке или молча лежать на спине среди ромашек и колокольчиков и смотреть в высокое голубое небо, которое с отчаянным писком разрезают стрижи…
В детстве у Юры было много друзей. И среди ребятишек и среди взрослых. Особенно дети любили дядю Пашу, брата отца. Нравилось Юрию, когда дядя Паша оставался у них ночевать. Тогда мама разрешала Вале и Юре спать на сеновале вместе с дядей Пашей.
О чем только не говорили они длинными летними вечерами!
Ароматно пахло свежее сено, с лугов тянуло прохладой, в сиреневой сумеречной дымке медленно скрывался алый солнечный диск… А дядя Паша рассказывал ребятам о разных интересных вещах. И про диковинных животных, и про охоту, и про дальние страны. Как то ясной звездной ночью зашел разговор о других планетах… Дядя Паша сказал ребятам, что таких солнц, как наше, должно быть, много и что где-то далеко-далеко, возможно, есть и другие планеты, похожие на Землю.
Страшное слово «война»
Летом 1941 г. Алексея Ивановича свалил неведомо где подхваченный тиф. Долгие недели пролежал он в больнице. Юрий скучал без отца. А едва отец вернулся, бледный, ослабевший после сыпняка, – в жизнь страны ворвалось страшное слово «война».
В воскресенье, 22 июня, отец приковылял домой из сельсовета на редкость встревоженный (хромал он еще с финской), с порога крикнул:
– Началась война с Германией!
Малыши только по играм да по фильмам знали, что такое война, но тут сразу поняли, что произошло что-то серьезное.
А вскоре они собственными глазами увидели войну. Это было в сентябрьские дни, когда Юра впервые переступил порог школы. Фашисты уже прорвались к Вязьме. Где-то совсем близко шли бои. Порою доносились приглушенные отзвуки канонады. Ребятам было не до учебы: все только и говорили что о боях, которые гремели почти рядом.
Весь сентябрь и октябрь шли дожди. Только изредка, пробивая низкие, тревожно нависшие облака, показывалось солнце. Приближение осени чувствовалось во всем: пожухли листья придорожных тополей, выцвела, побурела трава, высокое небо словно выгорело и стало холодно белым. В небе то и дело вспыхивали воздушные бои. Ребятишки с интересом наблюдали за ними.
А через Клушино днем и ночью подгоняемые приближающейся канонадой шли беженцы. Надрывно мычали давно не доенные коровы, блеяли овцы. Злые пастухи в изорванной одежде, в пыльных, стоптанных сапогах часто останавливались у дома Гагариных и просили напиться. Беженцы толкали перед собою повозки и детские коляски с нехитрым скарбом. Босые, закутанные в многочисленные одежды, детишки хмуро тянулись за повозками, их замурзанные лица не выражали ничего, кроме усталости.
Порою на восток проносились запыленные санитарные автомобили с красными крестами в белых кругах, потрепанные штабные «эмки», проходили колонны красноармейцев. На худощавых нахмуренных лицах был отпечаток боли и злости.
Навстречу им – на запад шли другие части. Порою по ночам гремели танки и тягачи с полевыми орудиями.
Но больше шли на восток: армия отступала.
Юрий не сразу понял смысл всего происходящего. Взрослые говорили мало. Как-то дядя Паша заговорил об эвакуации. Юрий спросил, что это за слово.
– Уезжать, значит, надо. Стадо колхозное угонять, чтобы не досталось врагу. Вот завтра утром и погоним…
– И ты уходишь? – недоверчиво спросил Юрий.
– Надо и мне, за скотиной присмотр нужен, чтобы падежа не было. Погоним в Ивановскую область.
В этот вечер Юрий еще раз ощутил всю серьезность положения. Война впервые отнимала у него близкого человека.
А ночью до Клушина особенно отчетливо доносились перекаты артиллерийской дуэли. Где-то совсем близко, может в Федюкове, трепетало багровое зарево пожаров. Порою воздух разрывали сухие пулеметные очереди.
По большаку плотно шли колонны солдат в измятых и перепачканных глиной шинелях. Многие из красноармейцев были ранены. Бинты – в крови и глине.
Рано утром Анна Тимофеевна погнала в Гжатск колхозных свиней. По пути встретила соседей. Те ей сказали, что в городе фашистские войска.
Когда стало темнеть и начал накрапывать мелкий, промозглый дождик, отец вошел на террасу и тихо сказал матери:
– Собирай, Нюра, добро, надо трогаться и нам.
– Куда же мы на ночь глядя пойдем с детишками-то? Может, не сделают они нам ничего?
– «Не сделают…» Слыхала, Минск разбомбили?.. А там поди тоже мирные жители были. Гитлер, он никого не щадит. Одно слово – фашист, ирод!..
Мать торопливо уложила детей спать и начала собираться.
А утром короткий, беспокойный сон неожиданно оборвали дальние автоматные очереди. Вслед за этим на околицу бесшумно въехали вражеские велосипедисты. А за ними в Клушино ворвался отряд мотоциклистов и автомашины с солдатами.
Солдаты выстроились посреди села, и высокий офицер что-то долго и отрывисто им кричал. Потом строй распался, и солдаты группами по три четыре человека двинулись по улице. То в одном конце села, то в другом сухо, словно рвали парусину, трещали выстрелы: опасаясь засады, фашисты стреляли в темные сараи и подвалы. Если попадалась курица, то ее тоже настигала очередь из автомата.
Ребята спрятались в саду, Юрий смотрел на улицу и время от времени докладывал брату, что там происходит. Все было необычно. Небольшой отряд шел по улице. Ребята впервые так близко видели живых врагов. В тонких мундирах зеленовато мышиного цвета, враги были мало похожи на тех белогвардейцев, которых показывали в кино. Загорелые, с закатанными рукавами, с автоматами на груди и пистолетами на животе, они громко переговаривались и проходили мимо, покуривая сигареты или насвистывая веселые песенки. Один наигрывал на маленькой губной гармошке. Юрий впервые видел такую. Но вот офицер что-то скомандовал, и от отряда отделились трое.
– К нам свернули. Идут сюда, – доложил Юрий.
Не успел он отбежать, как жалобно скрипнула и отлетела калитка, а через секунду тяжелые сапоги застучали по ступенькам крыльца. Юрию из-за кустов смородины было видно, как один из фашистов первым поднялся на крыльцо, за ним пошли два других. Затем он услышал сквозь приоткрытую дверь, как солдат что-то говорит отцу. Валентин подошел к самому крыльцу, а потом сказал:
– Говорит, жить здесь будут солдаты. Велел дом освободить.
Но вот Валентин отпрянул от крыльца и встал за дерево.
Мимо, о чем-то весело переговариваясь, прошли немцы. Один из них аккуратно притворил за собой калитку и защелкнул крючок. Потом что-то написал мелом на столбе.
Когда фашисты ушли, Алексей Иванович позвал детей в дом. Отец был мрачнее тучи. Юрий не знал, чем он так рассержен: мальчуган еще был захвачен происходящим…
– Из дома нас выгоняют, ироды, – тихо сказал отец. – Пока выкопаем землянку, будем жить на чердаке. Валюшка и Зоя, берите лопаты, а ты, Юрик, тащи из-под терраски кирпичи и доски. Пойдем себе новый дом делать. И ты, мать, давай собирайся!.. Пока не поздно, забери что есть из продуктов. Вишь, как оно поворачивается… – Отец сокрушенно махнул рукой.
«Выходит, – думал Юрий, – отдай им свой дом, а сам иди жить где придется…»
– Да побыстрее, ребятки, – добавил отец, – сказали: вечером придут на постой.
Захватив в сенях топор и пилу, отец заковылял на террасу.
Весь день они трудились в саду, а вечером тихо поднялись на чердак. Ночью Юрий просыпался, тревожно прислушиваясь к монотонному шелесту дождя, к отрывистым крикам часовых, к шуму и лязгу машин на дороге. Отец стонал во сне, маленький Бориска беспокойно ворочался. Юрий раздумывал обо всем, что видел и слышал.
Впечатлений было много в этот странный день. Только что здесь были наши, и вот теперь фашисты, враги… Все это плохо укладывалось в мальчишеском сознании.
Перед глазами стояло красное, толстощекое лицо молодого гитлеровского солдата, которого он видел вечером. Тот сидел на крыльце и чистил автомат. Тонкие белые усики его двигались, как у кота, грызущего только что задушенного воробья. Прищурившись голубым глазом, солдат смотрел в черный ствол автомата и снова начинал его чистить тонкой складной металлической палкой, на которую он намотал кусок ваты, вырванной из их одеяла (мать сложила его на сундуке, а Зоя не успела унести на чердак).
Бориска с любопытством наблюдал за ним. Вдруг солдат положил автомат и, строго нахмурив рыжие брови, быстро выбросил вперед руку, вытянув пистолетом указательный палец. «Пиф-паф!» – крикнул он, и испуганный Бориска зажмурился от неожиданности. Юра молча подошел и, взяв брата за руку, увел его в сад. А солдат, посмеиваясь, что-то быстро пролопотал и, достав из кармана кусок сахару, кинул его Бориске. Борька было протянул руку, но Юрий так сильно дернул его в сторону, что брат чуть не упал.
– Не надо нам его сахара. Пойдем, мать сладкой свеклы даст!
И два маленьких человека почти бегом кинулись в мокрые кусты крыжовника, где отец крыл горбылями землянку. «Как собаке кинул, – думал Юрий. – Не надо нам твоего сахара!» Злые слезы навернулись на глаза. Мокрые ветви стегали по лицу. Когда они подошли к отцу, Юрий строго сказал брату:
– Не смей никуда ходить. Давай нам помогай! – И взялся за лопату.
Он ожесточенно рыл мягкую землю, перевитую розовыми корнями ягодника, и бросал ее на бревна до тех пор, пока ладони не покрылись волдырями и отец не сказал, что пора спать. Мать напекла картошки, согрела чаю и дала им по ломтику пареной свеклы. Когда все в доме затихло, они неслышно пробрались на чердак…
Ночью Юрий проснулся. Шел дождь. Перед глазами стояло лицо врага. Веселое, красное от загара. Тонкие усы шевелились, как у сытого кота…
Отец не спал.
– Ты чего возишься? Скоро придут наши. – Он обнял Юрия рукой за худое плечо и, притянув к себе, накрыл одеялом. – Спи. Надо спать.
Непонятное еще чувство страха за младшего братишку овладело всем его существом. Раньше Юрий мог за него заступиться, а теперь он знал, что чужие люди с автоматами были сильнее, чем соседские ребята. Это Юрий почувствовал только сегодня.
…Землянку соорудили быстро. Строили ее наскоро. Отец твердо верил, что наши скоро придут, и долго в ней жить не собирался.
Алексей Иванович строго-настрого запретил ребятишкам выходить из землянки, если рядом немцы, боясь, что солдаты их обидят.
Но однажды, когда в печурке кончились дрова, Юрий вылез наружу и, крадучись, подошел к забору. Вокруг было холодно и сыро. Дров в темноте не сыщешь. Поэтому он решил отломить от забора доску, а потом, уже в землянке, расколоть ее. Ржавые гвозди не поддавались, доска скрипела, но даже удары ногой не могли сломать ее. Пока Юрий с ней возился, он не заметил, как сзади кто-то подошел.
Сильный удар отбросил Юрия в сторону. Он вскрикнул, но не заплакал.
К счастью, подоспела мать, видно, хватившись Юрия.
– Скажи своим щенкам, не подходить к дому! – недовольно буркнул солдат вдогонку Анне Тимофеевне, молча уводившей Юрия в землянку.
На лице у сына была ссадина, но он не плакал: ненависть его пересилила боль и обиду.
А между тем один за другим шли мрачные дни оккупации. Длинными осенними вечерами отец с матерью разговаривали о зверствах фашистов. Об этом доходили слухи из соседних деревень.
Сидя на чурбаке, отец помешивал угли в печурке а тихо, чтобы не разбудить детей, рассказывал:
– В Туманове, слышь, всех молодых гестапо угоняет. Всем, кто работать может, велят явиться, на учет берут. С шестнадцати лет, что ли. На окопы да на картошку, говорят, посылают. А кто постарше, тех и вовсе – в эшелоны и в Германию на работу…
Мать тревожно вслушивалась в его слова, а потом говорила:
– Как бы до Зойки с Валюшкой не добрались. Ведь заметут.
– А ты им скажи, чтобы никуда не показывались. Дома сидели. А Валька пусть у Паши поживет, все одно дом пустует.
– Скажи… Все равно найдут. Знают ведь, что почти взрослые.
То и дело по селу волнами прокатывались обыски. Порою в ночи глухо разносились одиночные выстрелы и короткие автоматные очереди. Ползли зловещие слухи о расстрелянных и повешенных, об угнанных в неволю колхозниках и замученных пленных. Жить стало невыносимо.
…В стародавние времена был у Алексея Гагарина товарищ, сын сельского мельника. Не так чтобы крепко дружили, но играли всегда вместе. И самым любимым местом их игр была ветряная мельница. Крутые скрипучие лестницы уходили в полумрак, затянутый паутиной… Узкие трещины в досках, через них косо бьет золотистый солнечный свет… Они напоминали крепостные бойницы. Когда мельница работала, все внутри скрипело и скрежетало; тогда тут сытно и тепло пахло свежей мукой и машинным маслом.
Словом, лучшего места для игр в деревне не найдешь. Играя, Леша невольно наблюдал за работой мельника. А позже пришлось и самостоятельно на мельнице поработать. Словом, постиг он и это нехитрое ремесло. И вот теперь гитлеровцы проведали об этом. Алексея Ивановича вызвали к коменданту. Разговор был коротким.
– Будешь работать на мельнице, Гагарин!
– Да где же мне работать, я же инвалид, ни к какому делу негодящий! Куда мне мешки таскать? И так еле живой после тифа…
– Мешки будут носить солдаты, ты будешь только молоть. Я лично буду выдавать двадцать литров бензина на день, и без моей записки – никому! Будешь следить за порядком. Случись что – у нас разговор короткий… Ясно?
И повели Алексея Ивановича под конвоем на мельницу. Старую ветрянку оккупанты разрушили. И вместо крыльев приладили привод от автомобильного мотора.
Работы было немного. Но зато теперь легче будет кормить семью. Все же возле зерна, и отруби и мука бывают… И только жгучая злость, бессильная ненависть к врагу не давала ему работать спокойно. Однажды немец-моторист поставил автомат к стенке и пошел в амбар. Алексей Иванович взял оружие, повертел в руках. Сейчас бы дать очередь и бегом… Но куда убежишь? Кто будет кормить семью мал мала меньше? Да и кому он нужен с таким ветхим здоровьем? Партизана из него не получится. Даже до Карманова не добежишь…
Как-то на мельницу пришла хозяйка коменданта, приволокла пшеницу. Льстивым голосом попросила размолоть.
– Где записка от коменданта? – подчеркнуто официально спросил Гагарин.
– Да ладно, Алексей Иванович, принесу потом!
– Принесешь, тогда и будем дело делать! Без приказа – не велено!
– Ах, не велено, шкура большевистская! Ты с кем говоришь? Да я только слово молвлю – в порошок тебя сотрут! Как другим, у кого дети да партизаны, мелешь, а мне так отказ?! Ну, погоди!..
Через полчаса за ним пришли. Толкнули в спину автоматом. Повели на конюшню. Был у фашистов свой палач в Клушине – бывший штурмовик. Писарь указал на лавку.
– Раздевайся и ложись лицом вниз. Десять розг! Учись уважать друзей немецкого народа!
Стиснув зубы от унижения, неуклюже подогнув больную ногу, Алексей Иванович вытянулся на лавке.
Костлявыми коленями писарь больно сжал ему голову. В углу в банной шайке с соленой водой мокли розги. Краем глаза Алексей Иванович видел, как палач, не спеша рассекая воздух, пробуя на изгиб, выбирает самую тонкую и гибкую.
«Тянет время, гад. Ну, ну, куражься! Все равно наша возьмет! Вам еще не так придется быть битыми. Отрыгнется вам и эта порка!»
Розга, как раскаленный шомпол, обожгла тело. Методично падал удар за ударом:
– Восемь.
– Девять.
– Десять!
Писарь толкнул его к стене:
– Одевайся!
Ни стона, ни выкрика не вырвалось из плотно стиснутых губ. Наклонив голову у притолоки, Алексей Иванович вышел из конюшни. С облегчением и надеждой посмотрел на хмурое небо. Прислушался. Ему казалось, что где-то далеко-далеко перекатывались громовые раскаты. Снова прислушался. Нет, все тихо…
…Через полтора года добровольца шведа и добродушного усатого немецкого солдата, которые были «еще ничего», как говорил отец, в их доме сменил полный ефрейтор-автомеханик. В сарае он оборудовал мастерскую по зарядке аккумуляторов для машин. Звали его Альбертом. Белобрысый баварец, в пилотке с наушниками и в синей куртке, целыми днями возился в сарае или копался в моторах тупоносых приземистых автомашин, которые теперь часто останавливались у их дома. В первые дни и он казался человеком вежливым и спокойным. Отец даже подумал, что этот мастеровой не такой, как все фашисты. Но зимой, вскоре после того, как через их село прошла разбитая эсэсовская дивизия, его словно подменили. Он стал злым, часто его видели пьяным.
Как то Бориска подошел к его мастерской и, остановившись у работающего движка, с интересом присматривался к стучащим и подрагивающим механизмам.
Альберт вынес из сарая аккумулятор. Поставил его на землю и, посмеиваясь, что-то сказал мальчугану. Бориска его не понял. Тогда баварец с улыбкой подошел к нему и быстро схватил за серый вязаный шарфик. Мальчуган вскрикнул, но уже через мгновение был повешен за шарфик на яблоневый сук.
Юрий услышал крик и подбежал к дереву. Фашист стоял, широко расставив ноги, и заливался от смеха. Он что-то говорил и показывал рукой на Бориску. Мальчонка уже не плакал, а хрипел. Лицо его побледнело, глаза выкатились. Он дергался, пытаясь освободиться, но туго завязанный шарф затягивался все сильнее.
Юрий остолбенел. Кровь отхлынула от лица. Он прыгнул к гитлеровцу и зубами вцепился ему в руку. Черной тенью мелькнула фигура матери, бросившейся прямо к дереву. Альберт отшвырнул Юрия и загородил ей дорогу. Затем стиснул за плечи и начал дико пританцовывать. Мать резко рванулась, порвала рукав ватника. В это время офицер, соскочивший с только что подъехавшей машины, окликнул Альберта. Тот отпустил мать и побежал навстречу офицеру. Пока офицер что-то говорил Альберту, мать сняла Бориса с сука и начала быстро развязывать ему шарф, расстегивать пуговицы пальто. Затем схватила его в охапку и потащила к землянке. Юрий побежал следом. На глаза навертывались слезы обиды. Но Юра не заплакал. Он чувствовал лишь непонятную дрожь во всем теле и до боли сжимал кулаки. Он не мог вымолвить ни слова и успокоился только тогда, когда Бориска, грустно улыбнувшись, заснул на лавке…
Так в сердце Юры Гагарина поселилась ненависть к врагам.
Теперь все чаще и чаще приходила мысль бежать на фронт, украсть у фашистов автомат или карабин и бить их наповал. Он даже начал обдумывать, как лучше осуществить свой план, но ни Альберт, ни его помощники не оставляли оружия без присмотра, и Юрию никак не удавалось выполнить то, что он задумал. Ребятишки рассказывали ему, что где-то недалеко, в смоленских лесах, воюют партизаны во главе с Дедушкой, что порой они портят фашистам машины. И Юрий, не говоря никому ни слова, тоже решил мстить врагу.
Как-то отец застал его за странным занятием. Юрий орудовал молотком и клещами, выгибая до неузнаваемости новые вершковые гвозди, купленные весной в магазине. Юрий сперва изгибал гвоздь под острым углом, а затем еще два раза сгибал острый конец, но теперь уже в другую сторону. Получалось своеобразное шило на треугольном основании. Отец не сразу сообразил, для чего Юрий переводит добро. Только позже Алексей Иванович догадался, что если на накатанное шоссе положить такую штуку, то она наверняка проколет и покрышку и камеру… Он усмехнулся, но ничего не сказал сыну.
В сумерках Юрий уходил на шоссе подальше от дома и разбрасывал свои гвозди. А иногда, когда не было поблизости гитлеровцев, он выбрасывал на дорогу бутылки, которые солдаты после очередной попойки аккуратным рядком ставили на террасе. Бросал он их не очень сильно, так, чтобы непременно оставались целыми и донышко и горлышко. Затем выходил на дорогу и на ходу небрежно ногой перевертывал осколки острым краем кверху. А потом часами из кустов наблюдал за дорогой. И когда машина, проносясь на большой скорости, прокалывала камеру, довольный уходил домой.
* * *
…С каждым днем над деревней все чаще и чаще проносились самолеты с красными звездами на крыльях. Тогда где-то за лесом у моста начинали отрывисто лаять зенитки, а затем глухо ухали взрывы. Юрий радовался: врет Альберт – жива Москва. Не разбита Красная Армия. Скоро она вернется на Смоленщину!
Однажды самолеты прошли над самой деревней, и утром Юра во дворе нашел листовку. На ней была картинка: ворон сидит на груде черепов, и морда у него, как у Гитлера, с челкой. Под картинкой написаны какие-то слова. Зоя прочла листовку и сказала, что фашистская армия разбита на Волге. Триста тысяч человек взято в плен. Это была первая радостная весточка с Большой земли. Отец аккуратно сложил листовку и сунул ее в печку. Никогда еще за все эти долгие месяцы Юрий не видел его таким радостным. В тот вечер отец часто улыбался, вспоминая разные смешные истории. И хотя боялись люди откровенно разговаривать о делах на фронте, нет-нет да и услышит Юрий слово «наши». Он видел, как при этом светились радостью исхудавшие, потемневшие от голода лица, распрямлялись плечи.
Через день фашисты собрали митинг, вывесили в селе траурные флаги. Значит, верно: здорово им дали!
Теперь все чаще и чаще доходили вести о том, что началось наступление и под Москвой. И все знали: скоро, очень скоро придут наши!
Но в эти дни, когда освобождение казалось таким близким, в деревню прибыл отряд эсэсовцев. В своей черной форме они напоминали зловещих воронов. «Транзитные» немцы, как тут говорили о полевых частях, не внушали таких опасений, как эти захребетники.
Ощущение чего-то особенно недоброго и неотвратимого поселилось в Клушине.
И мать и отец строго настрого наказывали ребятам днем не выходить из землянки. И все-таки фашисты вспомнили о Зое и Валентине. Их забрали и, подталкивая прикладами, потащили в комендатуру. Немного обождав, Юрий побежал следом.
Алексей Иванович Гагарин, отец Ю. А. Гагарина
В центре села собралось много молодежи. По краям площади стояли эсэсовцы с овчарками и солдаты с автоматами на груди. Наконец, всех построили в колонну по четыре человека в ряд, сделали перекличку и повели за околицу. Женщины заплакали. Душераздирающие крики послышались вокруг. Рыдала и мать, глядя вслед детям, а затем, не выдержав, бросилась вдогонку. Юра видел, как фашист оттолкнул ее и она, едва не упав, остановилась, закрыв лицо платком.
Стиснув зубы, Юрий молча глядел вслед удаляющейся колонне, а потом подошел к матери, прильнул к ней лицом, потащил ее за рукав домой. Дома, чтобы утешить жену, отец говорил, что ребята скоро вернутся, а Юрий уже твердо знал – из неволи нет возврата. И все-таки где-то в самой глубине его души теплилась надежда, что он их снова увидит…
А жизнь шла своим чередом. Однажды в дом постучалась нищенка. Анна Тимофеевна, зачем-то зашедшая сюда, насыпала ей две горсти муки, дала пару картофелин.
Альберт это увидел.
– Зачем даешь? Это русиш шпион! – И щелкнул предохранителем автомата.
Дверь захлопнулась.
«Зверь, истинный зверь!» – подумала Анна Тимофеевна, спускаясь с крыльца.
…Как-то ночью, когда Юра уже дремал, в землянку тихо вошли два человека в белых полушубках с тускло поблескивающими автоматами на груди. Автоматы были не такие, как у фашистов, а с круглыми дисками. Люди о чем-то шепотом поговорили с отцом и так же неслышно, как и вошли, исчезли.
Утром отец тихо и как бы между прочим спросил: видел ли Юрий что-нибудь ночью?
Юрий сознался, что видел.
– Наши были, разведчики. Были и сплыли. Как во сне. Ты смотри, об этом никому не говори. Понял?
Да, Юра понял! Понял, что ему, возможно, впервые доверена большая тайна. И от сознания этого было необыкновенно радостно. Он молчал, хотя так хотелось всем рассказать – особенно друзьям ребятишкам, – что это были наши, что Красная Армия совсем рядом!
И действительно, наутро стала отчетливо слышна близкая канонада. В тот день на запад все чаще строем шли наши самолеты, перерезая бомбовыми ударами коммуникации в тылу врага. Где-то рядом слышалась стрельба. Партизаны были в Карманове и в лесах за городом. Поэтому активные бои прошли километрах в шести от безлесного Клушина. Только недалеко от них, километрах в четырех, гитлеровцы заминировали домик в лесу. При наступлении там взорвалось несколько человек.
Вечером Альберт погрузил на приземистую грузовую машину лежавший у сарая тес, купленный Гагариными в самый канун войны, запер двери дома и сказал вместо прощания:
– Унзере хаузе – фу-фу!
Но облить дом бензином и поджечь он не успел. Подошли другие машины, и фашисты уехали.
Ночью вновь у дома остановилась серая тупорылая машина. Возле старой березы вражеские саперы сложили плоские мины, похожие на зеленые миски. В доме поставили телефон и ушли на дорогу. К Гагариным зашли соседи. Они были сильно встревожены.
– Как бы не стали жечь. Вон вокруг все полыхает… Давайте уж держаться вместе! Мы у вас пока посидим.
Заварили морковного чаю.
Бледные с мороза, в дом снова вошли саперы.
– Чаю!
Теперь они по-хозяйски осмотрели все углы. На кровати за занавеской увидели Алексея Ивановича. Он болел, давно уже не вставал и оброс черной бородой.
– Партизанен?!
– Что вы, что вы! Это хозяин!
Напились чаю, забрали телефон и опять ушли на дорогу. В 12 часов из-за плетня раздалось три одиночных выстрела.
– Сообщают своим, что кончили минировать. Значит, если снова сейчас не придут, – все. Пойди, Нюра, посмотри, что они там?
Анна Тимофеевна приоткрыла дверь на крыльцо и увидела, как на дороге зашуршала по насту, воровато скрываясь в ночи, машина…
В ту ночь так и не ложились спать. Лампы не зажигали. Сидели молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Часа в четыре отец слез с кровати, взял из сеней фанеру и крупными буквами велел написать: «Держите правее. На дороге мины».
Утром с этой дощечкой он вышел встречать наших. Юрий видел, как, остановившись у самого их дома, рослый полковник в каракулевой папахе крепко обнял и расцеловал отца.
А затем по дороге мимо их дома хлынул поток войск. Шли танки, каких Юрий еще никогда не видел, автомашины с затянутыми брезентом плоскими рамами, все их почему то называли «катюшами», колонны солдат…
* * *
После ухода гитлеровцев во всем Клушине осталась одна корова, один петух и пять кур. Петуха, как святыню, носили по всей деревне от избы и до избы. Однако куры все равно не неслись, видно, петуха сильно напугали военные действия…
Ни лошадей, ни машин, ни тракторов в селе теперь не было. Женщины пахали «на себе». И семена в поле, и товар в магазин, и солому, и бревна – все возили, впрягшись в телегу либо в сани.
И все же война схлынула со Смоленщины! Как трава зелеными стрелками пробивается из – под жухлой листвы, как деревце, разламывая асфальт, топорщится, раскрывая почки навстречу свету, так и жизнь на древней русской земле возрождалась, побеждала, брала свое. Люди вылезали из землянок. Резали автогеном сгоревшие танки. Убирали из лесов мины. Закапывали блиндажи. Рубили срубы. Посылали ребятишек в школы…
Юрий заметно вытянулся за два трудных года. Он повзрослел, недетская серьезность порою проглядывала во взгляде. Он даже немного научился читать и с большой охотой снова пошел в школу. А в школе жизнь была совсем не такая, как до войны. Теперь тут, в их классе, было всего две книжки, маленьких, но пухлых – «Устав гарнизонной службы» и «Боевой устав пехоты». Других учебных пособий пока не имелось. Считая, складывали не палочки, а пустые винтовочные гильзы, которых ребятишки по первому зову учительницы натащили видимо невидимо.
Любимой Юриной тетрадкой был блокнот, сшитый матерью из разрозненных листков и из обрезков обоев. Мать Юрия была для него живым воплощением бесконечной житейской мудрости, доброты, спокойствия, существом в высшей степени совершенным и трудолюбивым, поэтому все, что делала она для него, всегда приносило ему тайную радость, как и этот блокнот.
Два класса занимались в одной комнате. В первую смену – первый с третьим; во вторую – второй с четвертым. Нечем было писать, порою нечего было и поесть. Но все эти беды мало волновали ребятишек. Во всяком случае, учились они старательно.
…Алексея Ивановича призвали в армию и отправили в Гжатск, где он состоял в охране танкового полка. Но вскоре Гагарина положили в госпиталь: нежданно-негаданно у него обнаружили язву желудка. Поправившись, он так и остался работать в госпитале. Теперь они жили втроем: Юра, мать и Борис.
В это время в село вернулись ребята, которым удалось бежать из неволи. Они рассказывали, что Валентин и Зоя тоже спаслись и служат в Советской Армии. А вскоре в Клушино пришло письмо от Валентина. Он писал, что стал танкистом. А затем – маленький треугольничек от Зои. Она сообщала: «Сражаюсь в кавалерийских частях. С боями продвигаемся на запад».
Юрию пришлась по душе учеба. Он быстро схватывал все, что рассказывала учительница. Особенно ему нравились стихи, короткие, складные строчки, которые запомнить было очень даже просто. К примеру, такие:
Я хочу, как Водопьянов,
Быть страны своей пилотом,
Чтоб летать среди туманов,
Управляя самолетом!
На первом уроке рисования на обрывках обоев он нарисовал самолет.
Научившись читать, Юра начал интересоваться книгами о летчиках, моряках и путешественниках. Вместе со своим другом Валькой Петровым, который немного играл на гармошке, Юрий пел в хоре, позже стал играть в оркестре на трубе. Теперь все праздники он веселил народ и был этим очень доволен.
Голодные послевоенные годы
Когда кончилась война, отца оставили в Гжатске восстанавливать разрушенный город. Алексей Иванович не знал, надолго ли, и решил перевезти туда семью.
Отцу с матерью тяжело было кормить семью в голодные послевоенные годы. Юрий уже успел разобраться, что жизнь в городе была сложнее и дороже, чем в Клушине. Там все какой-никакой, но огородик; то грибов насобираешь, то ягод мать насушит. А тут за каждую мелочь надо платить деньги. Порою с трудом дотягивали до зарплаты. Юрий видел все это и отлично понимал, что пора принимать какое-то решение. Постепенно он пришел к мысли, что путь для него один – получить поскорее специальность, работать и учиться дальше. Учиться непременно.
«Хорошо бы поехать в Люберцы к дяде Саве, – думал Юрий. – Конечно же, брат отца – Савелий Иванович – должен ему помочь устроиться в ремесленное! А там и учат, и кормят, и одевают, и жить где будет…
Ясно, у дяди Савелия жить не придется: у него своя семья, на шею ему садиться никак нельзя! Но ведь в училище, наверное, есть общежитие. Итак, решено!»
Да, но еще надо выбрать профессию. Хорошо бы стать металлистом, как дед. Мама много рассказывала ему про деда Матвея. Юрию очень хотелось походить на деда, быть таким же смелым, научиться подчинять себе непокорный металл, делать из него умные машины. Хотелось, чтобы работа его была трудной и интересной.
Так Юрий пришел к твердому решению: ехать в Москву! Он сказал об этом матери. Неожиданно она заколебалась:
– Конечно, надо бы тебе седьмую группу кончить. Все было бы какое ни на есть образование, а то уедешь да так и останешься недоучкой. Может, год-то как-нибудь протянем? Ты подумай да с отцом посоветуйся. Дома-то все же лучше!..
Нет, Юрия было бесполезно уговаривать: он уже принял решение.
Отец сразу одобрил его идею.
– Вишь, Нюра, прав Юрка то. Была бы возможность, конечно, лучше бы ему семь классов добить. Но ведь трудновато нам. Да и опять рассудить – не к чужим людям едет. Савелий ему попервоначалу поможет встать на ноги, последит за ним. Случай что, и нам отпишет, как там его жизнь пойдет. Будет трудно – вернуться домой никогда не поздно. А в Москве еще никто не пропадал, я так думаю. Одним словом, одобряю я тебя, Юрка! Я знаю, учиться ты все равно не бросишь. Ведь недоумкам нынче дороги нет. В общем, мать, отбивай Савелию телеграмму. Мол, пособи Юрке устроиться на учебу.
Так было решено начать самостоятельную жизнь.
…В семье дяди Савелия его встретили очень приветливо. Двоюродные сестры несколько дней показывали Юрию Москву, а попутно искали объявления о наборе в ремесленное. И однажды нашли.
В училище при заводе имени Ухтомского, что в Люберцах, требовались ученики на токарное, слесарное и другие отделения. Назавтра Юрий вместе с Тоней поехал на электричке в Люберцы.
В училище его огорчили. На токарей и слесарей берут только с семилетним образованием и не предоставляют общежития. Тоня решила пойти к директору.
Отправились вместе. Юрий робко остановился в дверях, а Тоня начала объяснять. Она рассказала «о семейных обстоятельствах» и о том, что дед Юрия был металлистом…
Директор внимательно ее выслушал, а затем сказал:
– Как фамилия? Гагарин, говоришь? Так вот что, товарищ Гагарин, рад бы тебе помочь, но не имею права брать без семилетки по этим профессиям. Мне шею за это намылят…
Юрий сник. «Все ясно, – подумал он. – Тут уж ничего не поделаешь, если нельзя, так нельзя…»
Директор выжидательно посмотрел на него и, когда Юра хотел открыть рот, чтобы сказать: «Прощайте», промолвил:
– А ты как, парень – смелый, Гагарин? – И внимательно посмотрел на маленькую, щуплую фигурку мальчугана.
– Да вроде не трус, – сказал мальчишка и прямо, в упор посмотрел на директора своими серо-голубыми открытыми глазами.
– Тогда есть у меня для тебя сюрприз: можем взять тебя в литейщики. С металлом будешь иметь дело. Но не точить, не резать, а сразу готовые изделия получать. Понял?
Юрий ничего не понял, но директор даже не дал ему подумать.
– Памятник Пушкину в Москве видел? Так это и есть работа литейщиков, они его сделали из бронзы! Вот воск, если его растопить, жидким станет. А там наливай его в бутылку. Остудил, бутылку стеклянную разбил – восковая получилась. Фокус! Так и из металла. Согласен? И общежитие будет, и форма, и заработаешь.
– Литейщиком – согласен.
– Вот и добре! Только учти – работа эта трудная. Тут смелость нужна, ясно? Ну, тогда иди. Завтра с девяти экзамен.
…Юрию выдали черную форму. Первую форменную одежду в его жизни. Новая шинель, гимнастерка, фуражка, широкие брюки и ремень – все это ему очень понравилось. Одевшись, он почувствовал себя подтянутым и красивым, вроде военного. Юрий подумал, что теперь пришла пора распрощаться с детством, во всяком случае, драки, разбитые из рогаток стекла – прощайте навсегда!
Гагарин сбегал в фотоателье и вместе с товарищами сфотографировался на память об этом событии: все же он теперь рабочий. Получив фото, он не сразу узнал себя в лихом ремесленнике: серьезное лицо, белый воротничок, чуть набок фуражка. Действительно, «рабочий класс»!
…В училище работа чередовалась с учебой. Но учеба была только по специальности. Поэтому Юрий решил поступить в школу рабочей молодежи: из школы в самом начале учебного года приходили завуч и учителя.
В письмах к своему товарищу Павлу Дешину Юра рассказывает:
«Извини, что долго не писал, нет ни одной свободной минуты. С утра занимаюсь в ремесленном училище, а вечером учусь в вечерней школе. Но я все-таки кончу школу, так как хочу поступить в техникум. Мастер сказал, что для этого нужно окончить с отличием ремесленное училище…»
«Я так втянулся в учебу, что уже не помню, ответил ли тебе на письмо. Сдаю выпускные экзамены сразу и за ремесленное училище и за седьмой класс. Сейчас два часа ночи, а я все еще занимаюсь».
А вот выдержка из «Характеристики на учащегося Юрия Гагарина»:
«В течение двух лет был отличником учебы, заносился на Доску почета училища. Дирекцией училища Гагарину Ю. А. была объявлена два раза благодарность за отличную учебу и за общественную работу. Кроме того, директором завода объявлена благодарность за хорошую работу в цехе.
Учащийся Гагарин был физоргом группы, добросовестно и точно выполнял все поручения комсомольской организации и администрации училища».
Самостоятельная жизнь
Вскоре в училище ему сказали, что есть путевки в Саратовский индустриальный техникум, на литейное отделение. Гагарин вместе с друзьями отправился к директору.
Директор знал этих учеников. Не один раз ему приходилось перед строем своих питомцев хвалить именно их за успехи в учебе, работе и спорте.
Выслушав ребят, он сказал:
– Хорошее дело надумали. Приветствую всей душой. И помогу вам. Прежде всего, дам направления. Теперь вам, наверное, не помешали бы и бесплатные билеты. Ведь верно? Одним словом, действуйте! Вместе с вами поедет Владимир Алексеевич. Он вам поможет доехать и устроиться на новом месте.
В Москве на Павелецком «убили» целый день. Не сразу удалось достать билеты. А достали – и те не плацкартные. Но ребята не жалели: впереди дальняя дорога, и деньги будут целее.
Поезд мчал их в Саратов. В общем вагоне народу оказалось много. Вошли старушки с узлами и сели на их скамейку.
Юрий встал:
– Устраивайтесь, бабуси, по настоящему, а мы и на третьей полке переспим! – И вышел в тамбур.
«Саратов!.. Что за город такой?» Никто из них не был в нем, и никогда еще не совершали они таких дальних путешествий.
Трое юношей – Гагарин, Петушков, Чугунов – начинали самостоятельную жизнь, ну, а в коллективе это всегда делать легче. Юрий мало думал о том, как их встретят в техникуме: экзаменов им сдавать не придется – все трое окончили школу и училище с отличными оценками. Беспокоило его другое. Теперь он будет далеко от дома, от родных. Никого, кроме товарищей. Ну, да разве это так уж мало?
Юрий прикрыл дверь в вагон и стал внимательно смотреть в окно. В летних сумерках мелькали огни, перелески, заводы…
В Саратове с небольшой привокзальной площади все трое ребят вместе с преподавателем первым делом поехали на трамвае смотреть Волгу. В городе было пыльно, и всем очень захотелось искупаться.
Пристани тянулись вдоль всего берега. Неуклюжие дебаркадеры стояли у пляжа и набережной. Далеко в стороне был виден большой железнодорожный мост и дамба, протянувшаяся чуть ли не до середины реки. Было видно, как по мосту беззвучно спешат поезда.
С набережной открывался вид на широкий плес, залитый солнцем и сверкающий, словно рыба чешуей, множеством серебряных бликов. Серые баржи и коричневые плоты стояли на рейде, мимо них, неторопливо шлепая плицами колес, проплывали рыжие буксиры и белые пассажирские пароходы.
У берега мутная вода несла радужные пятна нефти и щепки, пропитанные мазутом. Чайки, стремительно разрезая воздух, стайками садились прямо на воду или, едва коснувшись ее, взлетали вверх.
От всей этой невиданной картины веяло таким простором, такой широтой, что Юрий почувствовал необычный прилив бодрости. А Саша Чугунов и Тимофей Петушков, казалось, были подавлены величием реки. Они даже не сразу сообразили, в какую сторону несет она свои воды, таким торжественным спокойствием веяло от Волги.
– А ты смотри, Чугун, вон на ту палку и на лодку. Видишь, палка уходит направо. Вот туда и течет Волга.
В стороне от пристаней нашли лодочника, который быстро перевез их на длинный остров, заманчиво золотившийся песком и густо зеленевший. Разделись – и бултых…
Накупались всласть. Помылись с мылом, полежали на солнце.
Ребята уже хотели уходить, как увидели летящий откуда-то из за Волги самолет. Он серебряной стрелой мелькнул над островами и круто пошел вверх, оставляя позади белый след.
– Не плохо бы слетать, – мечтательно заметил Саша, – глянуть сверху на землю, какая она есть…
– Вообще-то дело хорошее, – заметил Тимофей. – Я, честно говоря, пошел бы в летчики. Только как туда записываются – вот бы узнать!
– Ладно, пора, ребята. Пошли! – решительно сказал воспитатель и встал, отряхнув песок.
Этот разговор напомнил Юрию полузабытый эпизод, о котором ему очень захотелось именно сейчас рассказать друзьям.
– Дело было во время войны. В самом начале, – заговорил Гагарин. – Между прочим, тогда-то я первый раз и увидел самолет. Глядим, летят два наших ястребка низко-низко над землей. Один подбит и, видать, еле дотянул до своих. Смотрю, он весь в дыму и падает совсем близко. У нас там болотце такое на лугах. Мы туда. Когда подбежали, видим: самолет уже сел, при посадке он вроде переломился, а летчик, видно, спрыгнул над самой землей, потому что он целый, невредимый ходит вокруг обломков. А другой самолет покружился и пошел на посадку. Ну, мы подбежали, спрашиваем, может, помочь нужно, а летчики молчат и рассматривают целый самолет. И его тоже сильно покалечило. Фюзеляж и крылья все в пробоинах. Ну, буквально изрешечены пулями и осколками. Мы тихонько подошли поближе. Стоим, смотрим. Летчики, видать, злые. Понятно: такое дело… Они осматривают и ощупывают самолет, о чем-то тихо разговаривают. Один из пилотов расстегнул кожаную куртку, и мы увидели на его груди ордена. Честно скажу, это были первые ордена, которые я когда-нибудь видел. В общем я понял тогда; какой ценой люди их добывают.
Ну, мы подошли поближе и тоже смотрим на самолет. А летчики нам говорят: мол, давайте сюда, не кусаемся! Мы подошли.
Один летчик говорит:
«Деревня здесь близко. Может, сходим, переночуем?»
«Нет, оставлять машину никак нельзя, прифронтовая полоса, – говорит другой. И добавляет: – Вот что, пацаны, бегите в лес, тащите дровишек, разведем костер. – А сам достал из самолета консервы и сухари. – Давайте, закусим! Чай, тоже проголодались?»
Принесли мы сучьев, прямо там же на лугу, в стороне от самолета, разложили костер, закусили. Пилоты рассказывали о боях, о том, что пока у фашистов самолеты быстроходнее, и поэтому нашим очень трудно приходится в бою, но дело это временное: скоро придет новая техника, и тогда мы им дадим жару!
Ту ночь я запомнил на всю жизнь. Рядом самолеты, около них – летчики. Они говорили о том, что фашистские войска прорвали фронт, рассказывали о последнем бое, обсуждали свои промахи и удачи. Мы тихо сидели и слушали. А я думал о том, как один из них не бросил в беде товарища и сел на болоте.
В общем мы так и не ушли домой. До самого рассвета просидели на лугу. А утром летчики улетели на том самолете, который был цел.
Юрий ничего не смог больше добавить к своему рассказу…
* * *
Новый город увлек ребят. И надо же было такому случиться, чтобы именно в тот день на одной из улиц им попалось здание с надписью: «Саратовский аэроклуб областного совета ДОСААФ».
Юрий замедлил шаг и кивнул на вывеску:
– Вот бы куда попасть, братцы! Не знаю, как вы, а я бы от счастья был на седьмом небе.
– Успеешь еще и на седьмое! Пока мал еще! – весело отозвался Тимофей.
– Хорошо бы… – неопределенно ответил Гагарин, и лицо его почему-то погрустнело.
Техникум нашли без особого труда. Вместе со своими друзьями Юрий тут же в канцелярии написал заявление. Спешить было некуда, и Юра старательно выводил каждую букву:
«Прошу Вас зачислить меня учеником вверенного Вам техникума, так как я желаю повышать свои знания в области литейного производства и принести как можно больше пользы своей Родине».
Он поставил точку, мгновение подумал, а потом добавил:
«Все требования, предъявленные ко мне, обязуюсь выполнять честно и беспрекословно».
Юрий написал дату – 6.VII.51 г. И подписался: «ученик РУ-10 Гагарин».
Быстро сдали бумаги и отправились в общежитие на Мичуринскую улицу.
До начала занятий оставалось еще больше двух недель. Делать в техникуме было нечего, и ребята вместе со своим воспитателем каждый день после завтрака отправлялись на Волгу. Дни стояли теплые и солнечные. В такой день полежать на песке и поплавать в воде, теплой, как парное молоко, – одно удовольствие…
Ребята заплывали далеко, и у Владимира Алексеевича порою захватывало дух: неровен час, что случится… Потом он терпеливо объяснял своим питомцам, что в незнакомой реке от холода может свести ноги и тогда не выплывешь. Юрий виновато слушал и не спеша шел в воду.
– Чуть-чуть на волне покачаюсь и все… – говорил он и вновь заплывал почти на самую середину широкого плеса.
Остальные двое старались от него не отстать.
– Знаю я это «чуть-чуть»! А ну вылезай немедленно! – кричит воспитатель.
Юрий выходит на песок, приговаривая примирительно спокойно:
– И что вы ругаетесь, Владимир Алексеевич! Мы – люди взрослые. Плавать умеем. А в Гжати, река у нас такая была, мы начинали купаться, как только лед сходил. И ничего, не сводило…
– «Ничего, ничего»! Там ты был дома, а тут я за вас, сорванцов, отвечаю! Больше не пойдешь!
– Ясно, – угрюмо отвечал Гагарин и молча зарывался в теплый песок…
Высоко в небе проносились куда-то за Волгу, за желтые пески и за синие луга, военные и гражданские самолеты. Юрий давно научился отличать одни от других. Его зоркие глаза отлично видели красные звезды на зеленых хвостах военных самолетов…
– Счастливые люди… Летают! Им сверху все, наверно, не так видно, как тут на земле, – мечтательно говорил он и думал: «Обязательно попытаюсь в аэроклуб. Только бы взяли…»
Особенную радость доставило мальчишкам катанье на катере. Воспитатель хоть и поругивал ребят порой за непослушание, все же решил их побаловать напоследок.
– Вот хочу ребятишек покатать, – сказал Владимир Алексеевич мотористу. – Покажи им класс и скорость!
Целый час разрезали они волжский плес вдоль и поперек. Потом катер остановился у противоположного берега. Мальчишки быстро окунулись и – снова в путь. Никогда Юрий еще не испытывал такого радостного чувства – мотор нес их словно на крыльях. Радуга праздничным ореолом светилась в мельчайших брызгах, которые едва заметны были над мощной пенистой волной, круто отбегавшей к корме.
Анна Тимофеевна Гагарина (урожденная Матвеева), мать Ю. А. Гагарина
Юрий с удовольствием взял бы руль, но разве моторист позволит!..
Они стремглав проносились мимо неторопливых пароходов, мимо неуклюжих караванов барж, преодолевающих течение, мимо плотов, а потом, круто развернувшись, ложились на обратный курс. Катер словно летел над водой, глухо ударяя днищем по волнам. А на поворотах у Юры просто захватывало дух. Было и азартно и весело. Он подставлял лицо влажному ветру и, сняв майку, махал ею над головой. Никому. Просто так, от счастья.
Гагарин любил машины, ему нравилось ездить, и в тот день он окончательно для себя решил, что непременно попытается поступить в аэроклуб. Казалось, он уже ощущал счастье самостоятельного свободного полета. Возможно, пока это ощущение больше напоминало игру, но оно было необычайно сильным.
* * *
До начала занятий оставалась еще примерно неделя, и тогда директор техникума дал всем троим, как, впрочем, и другим ребятам, кто уже успел приехать, производственную пробу. Юрию и его друзьям досталось задание – отлить фигурные решетки из чугуна.
– Поглядим, чему вас выучили в ремесленном, – строго добавил директор.
И хотя жалко было расставаться с Волгой, ребята охотно взялись за дело. Через неделю отличные решетки были сделаны.
Так состоялось их приобщение к настоящей работе: в ремесленном отливали шестеренки, колеса, а тут первое большое самостоятельное задание… И Юрий был доволен, что они справились.
А как только все они были зачислены в техникум, – новое боевое задание: ехать в колхоз на уборку урожая.
– Поедете километров за 80 от Саратова. Машины придут завтра с утра, – сказал директор.
«Ну что же, очень даже неплохо. Вроде разминки перед учебой», – подумал Юрий.
В колхозе они работали на току, возили зерно на элеватор в Екатериновку. Незаметно промчались две недели, похожие на летний отпуск. Юрию нравилось в деревне: все здесь напоминало ему о детстве…
Возвратившись в город, Юрий зашел в аэроклуб. Но вернулся в общежитие разочарованный: туда принимали только со средним образованием. «Ясно: даешь учебу!» – решил Юрий.
…Быстро летели дни.
Юрию, члену комсомольского бюро литейного отделения, приходилось немало часов тратить на общественные дела, а в свободное время ребята играли в баскетбол, бегали в кино и на стадион «Динамо», который помещался в конце улицы Сакко и Ванцетти, где был техникум. Баскетбол ему сразу очень понравился, хотя первое время не хватало проворства, да и рост был маловат… Но благодаря тренировкам он скоро начинает играть так успешно, что его назначают капитаном команды. А команда все чаще и чаще выходит победителем в городских соревнованиях среди коллективов техникумов.
Юрий упорно идет к главной цели. В техникуме он по-прежнему отличник. Упрямая восходящая прямая – вот линия его жизни. Но сердце его не грубеет. Он скучает по дому, по родным. С удивительной нежностью Юрий пишет матери:
«Мама! Я люблю тебя. Люблю твои руки, большие и ласковые, люблю морщинки у твоих глаз и седину в твоих волосах… Никогда не беспокойся обо мне».
Какая-то особая поэтичность, подсказанная сердцем, есть в этих словах, возможно навеянных романом А. Фадеева о бесстрашных молодогвардейцах. Это нетрудно понять: в техникуме Юрий много читает. Ч. Диккенс и Л. Войнич, Б. Полевой и Г. Уэллс, Л. Толстой и Ж. Верн, М. Горький и Н. Островский появляются в его библиотечном формуляре.
Юрий словно одержим жаждой знаний. Если бы можно было за год проходить два три курса, он бы прошел. И все же бывало и так, что уроки приходилось делать наскоро. Однажды Юрий небрежно написал изложение. Он надеялся его переписать. Но получилось по-другому.
Юрий был в этот день дежурным. Когда Нина Васильевна Рузанова вошла в класс, он вытянулся у доски и скомандовал:
– Встать! Товарищ преподаватель, учащиеся группы присутствуют на уроке литературы в полном составе. Дежурный по группе Гагарин.
– Хорошо, Гагарин, садитесь. Садитесь, ребята! Приготовьте домашние задания, – сказала Нина Васильевна и пошла по рядам.
Чем ближе подходила она к столу Юрия, тем больше ему становилось не по себе.
Конечно, ее наметанный взгляд сразу все заметил:
– Разве это план, Гагарин? Я вас не узнаю. И «не хватает» в данном случае пишется отдельно. А где «Заключение и выводы»?
Юрий чувствовал, как краска приливает к лицу. Он встал, опустив голову, и твердо сказал:
– Этого больше не повторится, Нина Васильевна! Работу переделаю.
И Юрий сдержал слово. Хотя, если говорить откровенно, больше всего Гагарин любил не литературу, а физику – науку конкретную и точную. В техникуме физику вел Николай Иванович Москвин, старик, которому было уже за восемьдесят.
Ребятам было известно, что Николай Иванович – автор нескольких научных работ, человек больших и разносторонних знаний. Поэтому ученики его слушались и уважали. Не удивительно, что физический кружок, который он вел, пользовался в техникуме особой популярностью. Занимался в этом кружке и Юрий.
Сохранился примечательный документ – докладная записка, написанная прямым, уверенным почерком преподавателя физики.
«Директору техникума т. Коваль А. М.
Учащийся группы Л 21 Гагарин в течение 1951/52–1952/53 учебных годов состоял председателем физико-технического кружка, за эти два года сделал три доклада и со знанием дела организовывал самые занятия кружка – ставил на место эпидиаскоп, сделал электропроводку к проекционному фонарю, обучал членов кружка правилам пользования проекционным фонарем и эпидиаскопом.
За указанную работу прошу вынести от лица дирекции ему благодарность с внесением в личное его дело.
15. VI.1953 г. Москвин Н.».
Благодарность в приказе Гагарину была вынесена. Этот приказ сохранился в архиве техникума.
* * *
Николай Иванович впервые пробудил в Гагарине интерес к астронавтике.
Возможно, поэтому читанная раньше небольшая, невзрачная на вид книжка К. Э. Циолковского «Вне земли», которую Юрий снова взял в библиотеке, чтобы подготовиться к докладу на кружке, сейчас вызвала лавину мыслей и вихрь чувств.
Чем больше Юрий вчитывался в простые, понятные фразы, написанные немного старомодным языком, тем больше открывался ему новый мир – мир космоса. Сперва он пропускал все, что непосредственно не относилось к теме его доклада – к ракетным двигателям, но потом книга его увлекла, и он возвратился к бегло просмотренным страницам и, уже не пропуская ни одной строки, внимательно прочитал всю книгу до конца.
Юрий подумал о том, что ракетные двигатели – это уже реальность. Он знал о реактивных минометах «катюшах», слышал о немецких ФАУ-2. Значит, можно создать и большие ракеты, которые понесут человека к другим мирам.
Чтобы получше познакомиться с заинтересовавшим его вопросом, он попросил в библиотеке все, что касалось темы космоса и ракет. Кроме еще двух книг Циолковского оказались лишь тоненькие брошюрки, в которых было много рассуждений, но мало конкретных данных о ракетах и двигателях. Юрий быстро выписывал все, что относилось к теме доклада: «Циолковский и его учение о ракетных двигателях и межпланетных путешествиях».
Читальный зал уже опустел, а Юрий все писал и писал в толстую тетрадь в клеенчатом переплете абзацы, которые он, читая, тихонько отчеркивал ногтем на полях:
«Надеюсь, что XX век увенчает и последнее дело: даст ракетопланы, залетающие за атмосферу и обещающие космические достижения»; «Самое название „ракета“ уже показывает основу космического корабля»; «Действие реактивного прибора мало зависит от окружающей среды. Ракета поднялась бы в безвоздушном пространстве так же хорошо, как и воздухе»; «За эрой аэропланов винтовых должна следовать эра аэропланов реактивных или аэропланов стратосферы».
Юрий перерисовал из брошюры схему реактивного двигателя, выполненную самим Циолковским. Он быстро понял принцип работы двигателя: выбрасывая газы, ракета с той же скоростью как бы отталкивается от них и устремляется вперед. Ей не нужно никакой опоры, никакой среды, чтобы скользить в пространстве, как самолет скользит по воздуху. Значит, все дело в двигателях: если удастся создать такие двигатели, которые дадут достаточное усилие, чтобы преодолеть тяготение Земли, то ракета может улететь очень далеко. Ведь в безвоздушном пространстве она не будет встречать сопротивления, и горючего можно будет почти не расходовать.
Эти азбучные истины были для Юрия цепью открытий. Он сам пришел к ним, познакомившись с популярной литературой. Кажется, все это просто и понятно. Но почему же тогда ему неизвестно о ракетах, которые бы летали к звездам?.. И снова возникал вопрос за вопросом. Циолковский пишет, что уже в XX веке могут стать возможными такие полеты. А может, уже где-нибудь строятся первые большие ракеты? Ведь есть же реактивные самолеты? Он сам видел однажды такой самолет, точнее, его след в голубом небе… Но самолет – это одно, а ракета – совсем другое…
Ворох беспокойных мыслей шевелился у него в голове, когда он дочитал работу Циолковского «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Оказывается, ученый уже давно обосновал возможность овладения человеком всем околосолнечным пространством…
Его раздумья прервал голос библиотекарши:
– Гагарин, сдавайте книги.
Юрий взглянул на часы. Действительно, пора! Как быстро пролетел вечер!.. Сколько новых мыслей вызвали эти книги!
Свежий ночной вечер словно обернул его прохладной, влажной простыней. Над молчаливыми улицами желтыми шарами висели огни фонарей. Изредка по мокрому асфальту проносились машины, разбрызгивая воду. Издалека наплывал перезвон трамваев. Моросил мелкий дождь. Струйки падали Юрию на лицо и неприятно холодили кожу. Он зябко повел плечами и решительно зашагал в общежитие.
Вдруг совсем рядом, в проулке между домами, раздался хлопок выстрела, и воздух с шипением распорола белая ракета.
Юрий вздрогнул от неожиданности. Улыбнулся: «Ребята балуются!» И действительно, за угол стремительно промчались две щуплые мальчишеские фигурки.
А ракета, прочертив в мглистом небе параболический след, вспыхнула в высоте и, потрескивая и разбрызгивая искры, ярко загорелась мертвенно белым, магниевым светом, озарив все вокруг. Стены, крыши домов, мостовая осветились холодным серебристо-зеленым сиянием. Тени быстро поползли вниз, расширились, и снова все стало серо синим: ракета, словно рассыпавшись в воздухе, погасла.
Но Юрий по-прежнему стоял, подняв лицо вверх, где за пеленой облаков скорее угадывались, чем были видны далекие вечные звезды.
«Неужели верно, что к ним можно долететь? – Юрий впервые, вот так наяву, задумался об этом и улыбнулся: – Нереальная фантазия. Вот ведь была ракета и нет ракеты… А может, все таки долетят?»
И назавтра и в последующие дни Юрий снова приходил в читальню. И чем больше читал он Циолковского, тем интереснее ему становилось.
«При больших высотах придется употреблять плотно закрытую кабинку с источниками кислорода и поглотителями человеческих выделений, – писал Циолковский. – Поднятия постепенно зайдут за пределы тропосферы и достигнут… безвоздушного пространства.
Отсутствие там сопротивления воздуха и центробежная сила при скорости движения около 7–8 километров в секунду придадут ракетному аэроплану устойчивое положение вне атмосферы и вне Земли. Прибор делается спутником Земли, маленькой Луной, и устойчивость его такая же, как и какого-нибудь планетного спутника…»
Теперь Юрий выписывал и то, что прямо не относилось к теме его доклада. Он был захвачен множеством новых интересных мыслей великого ученого и хотел непременно все понять, а возможно, и запомнить.
«При кажущемся отсутствии тяжести человек может принять любое направление. Верх будет казаться там, где голова, а низ там, где ноги. Но эта иллюзия со временем пропадает…
Отсутствие тяжести не может повредить человеку…
…Для работ в пустоте и вообще для выхода в эфирное пространство нужны особые непроницаемые для газов одежды, вроде водолазных, с запасом кислорода и поглотителя человеческих выделений».
Рука его устала сжимать карандаш, а он все писал и писал: очень интересно будет рассказать об этом на кружке! Ведь о многом ребята наверняка никогда еще не слышали! Статью ученого Юрий читал как увлекательный приключенческий роман и боялся пропустить что-нибудь самое интересное.
«Скажем еще несколько слов о плане работ, которому должно следовать, чтобы создать небесный корабль».
«А, кажется, начинается самое важное!» – подумал Юрий и вновь схватил карандаш, о котором совсем было забыл зачитавшись.
Юрий полностью переписал основные конструктивные принципы реактивного аппарата. И стал читать дальше.
«Только путем многочисленных и опасных опытов можно выработать систему межпланетного корабля. Все существующие до сих пор проекты только схемы или фантазии».
Юрий дочитал статью до конца и задумался… То, что написано в самом конце работы, показывало сложность всей проблемы. Напрасно он думал, что большую ракету создать просто. Даже великий ученый говорит о тех неимоверных трудностях, которые ждут строителей «небесных кораблей»… «Ну, ничего, мы еще отольем отличный металл и для двигателей, и для рулей, и для корпуса ракет, – думает Юрий. – Надо непременно связать доклад с учебой, со специальностью», – твердо решил он.
Доклад на физико-техническом кружке всем понравился. Но для Юрия этот доклад имел особенный, одному ему понятный смысл: его все неотвязнее и все сильнее преследовала мысль о том, что пора начинать готовиться к службе неба – авиации. Встречая летчика, Юрий теперь улыбался и думал: «Подожди, дай срок, я тоже надену летную форму».
Саратовский аэроклуб
…Четвертый курс был трудным. Все чаще от книг и лекций учащиеся переходили к практическим делам. Техникум послал Гагарина сперва в Москву на завод имени Войкова, а потом в Ленинград на завод «Вулкан» проходить практику в литейных цехах.
Ленинград очень понравился Юре и его товарищам Петрунину и Балашову. И хотя погода в конце февраля и начале марта большей частью была мглистой и сырой, они все же успели за время практики неплохо осмотреть город. Город Ильича, с просторными проспектами, величавой Невой, многочисленными памятниками, поразил Юрия своей осанкой, спокойным величием и неповторимой красотой. В Ленинграде Юрий почувствовал себя взрослым, самостоятельным человеком. Практика на заводе «Вулкан» дала ему возможность по-настоящему ощутить свои силы.
А когда вернулись в Саратов, узнали важную новость.
Прибежал в общежитие Виктор Порохня и кричит:
– Ребя, в аэроклуб принимают четверокурсников!
В тот же день Юрий Гагарин, Виктор Порохня, Петр Семейкин, Иван Логвинов и Михаил Чекунов подали заявления в аэроклуб.
Было очень удобно: аэроклуб совсем близко от техникума и от общежития. Сколько раз потом бегал он сюда из общежития с улицы Мичурина, где за литой металлической оградой было голубое крыльцо с зеленой вывеской, где перед домом шелестел листвой маленький садик со скамейками под ясенями!.. Где так хорошо было готовиться к зачетам!.. И вот уже мелькнули розовые стены, полыхнули закатным золотом широкие окна, в которые смотрится расположенный напротив пединститут, заслонили угловые дома его общежитие, от которого прямехонько бежит дорога на Волгу. Направо вниз, потом налево, и вот он – аэроклуб. Этот старый особняк со стрельчатой башенкой и ветвистыми деревьями за каменной оградой, дом по Рабочей улице под номером 22, быстро стал ему родным. С пыльной, горячей улицы легко взбегал он на второй этаж, и сразу охватывало его привычное сдержанное волнение. Такое же, как позже и на аэродроме.
…Всю жизнь Гагарин брал на свои плечи двойную нагрузку. На последнем, самом трудном курсе техникума он подал заявление на отделение пилотов. Это было 26 октября 1954 г. 13 человек приказом № 82 были зачислены в Саратовский аэроклуб. Четвертым в этом списке стояло имя Юрия Гагарина.
И вот они в аэроклубе. Оказывается, путь в небо гораздо менее романтичен, чем это им думалось. Долгие беседы и теоретические занятия, учебники и инструкции, задачи и изучение материальной части…
Самый сложный раздел аэродинамики – характеристики силовых установок. Этот раздел большинству ребят, и особенно девчатам, давался с неимоверным трудом. Юрий же усвоил его за несколько часов. И преподаватель Петр Владимирович Соколов был очень доволен, когда Гагарин бойко, без запинки, рассказывал о мощности и ресурсе двигателей, о системах моторов.
Между тем зима 1955 г. для Юрия была прежде всего «дипломной». Тема Гагарину досталась большая и сложная: «Разработка литейного цеха крупносерийного производства на 9 тысяч тонн литья в год». Причем мало было написать проект и вычертить чертежи. Предстояло также разработать и описать технологию изготовления деталей и методику производственного обучения в ремесленном училище по изготовлению этих деталей.
Хотя теперь большую часть дня Юрий проводил в библиотеке, вечером он все же отправлялся в аэроклуб. Юрий к этому привык еще раньше – в ремесленном. Он уже давно жил и учился «в две тяги», а иногда и в три четыре: спорт и общественная работа всегда занимали немалую долю его времени…
Работа над дипломом постепенно входила в свое русло. Он уже прочитал всю необходимую литературу и сделал расчеты. Оставалось лишь выполнить чертежи. Но как раз в этот момент началась подготовка к полетам в аэроклубе…
Прежде чем курсанта допускали к полетам, он должен был прыгнуть с парашютом. Свободного времени было мало, а тут два раза подряд они впустую приезжали на аэродром!
– Погоды нет, ребята, и сегодня не будет, – говорил им Мартьянов, инструктор, который отвечал за летную подготовку. – Можете, конечно, подождать, но у меня такое впечатление, что сегодня надежды на погоду мало. Видите, ветерок. При таком ветре вам еще прыгать рано. Вам надо начинать при нормальных условиях.
Для приличия будущие летчики еще некоторое время сидели, ждали, хотя в душе многие были рады, что трудного и опасного испытания на этот раз не будет. Вяло перебрасывались шутками, а когда инструктор снова приходил, вскакивали с мест, но Мартьянов сообщал, что вылет окончательно отменен.
Оба раза Юрий уезжал с аэродрома злой и недовольный. «Прыгать – так бы уж сразу! А чего резину тянуть! И так трудно с дипломом, а тут еще эти пустые поездки!»
Только на третий раз аэродром встретил их хорошей погодой: утро было безоблачное и спокойное. В тот день вместе с ними на аэродром приехали девчата из другого техникума. Они и раньше, вероятно, уже встречались, но Юрий их не запомнил. А сейчас приметил. Да и трудно было не приметить. Бледные, перепуганные, с сонными лицами, они внушали чувство жалости. «Словно совы в зимнем лесу нахохлились», – подумал Юрий, глядя, как девушки неумело тащат ранцы с парашютами. «Неужели и у меня такой же вид?» – подумал он и пристроился к остальным курсантам, вставшим в шеренгу, чтобы выслушать последние советы инструктора.
– Ну как, страшно? – спросил Юрий крайнюю в строю русоволосую девушку с загорелым лицом.
– Конечно, страшно! – откровенно призналась она. – А ты что такой спокойный: прыгал, наверное, уже раз десять, на мастера спорта жмешь?..
– Да что ты, я тоже первый раз.
– Равняясь! Смирно!
Юрий вытянулся.
– Первый тренировочный прыжок с высоты 800 метров, – говорил инструктор, – вы выполняете для того, чтобы лучше усвоить то, что изучали на теоретических занятиях и чтобы получить право летать. Я понимаю ваше состояние. Сам волновался, когда первый раз прыгал. А потом привык. Так и вы привыкнете. Но раз собрались летать, надо научиться и прыгать. Ясно? В воздухе все может случиться, и тогда будет поздно овладевать парашютом. И сегодня мы проверим ваши волевые качества, посмотрим, на что вы годитесь. Взять парашюты!
Юрий поднял ранец и тут же почувствовал, что у него совершенно вылетело из головы, как затягивать карабины. Он попытался их застегнуть, но почему-то замки не закрывались. Он долго приноравливался, пока, наконец, ему не удалось их защелкнуть. Девушка со светлыми волосами и карими глазами смотрела на него, надеясь приладить лямки и карабины так же, как сделает это он, а когда увидела, что и у него это плохо получается, разочарованно сказала:
– Я и правда думала, что ты уже прыгал, а ты сам толком не умеешь… – Она улыбнулась и добавила: – Смотри, по-моему, я верно надела? Маленький, запасный – вперед, а основной – сзади.
Валентин, Борис, Зоя и Юрий Гагарины
– Верно! – живо отозвался Гагарин, и ему стало неловко за свои опасения и страхи. «Девчата боятся больше меня, а делают все как надо!»
Инструктор тщательно проверил заправку парашютов.
– К самолету! – скомандовал он, и все двинулись на летное поле.
Маленький ПО-2, пофыркивая прогретым мотором, стоял неподалеку. Мартьянов быстро поднялся на крыло и сел в кабину.
Самолет побежал по полосе, и вскоре над полем раскрылся кремовый купол парашюта инструктора.
Когда машина подрулила, наступила очередь курсантов.
– Гагарин!
– Я, – бойко ответил Юрий, и внутри у него словно что-то оторвалось.
– К самолету!
Все было впервые – и полет и предстоящий прыжок. Сперва Юрия оглушил рев мотора и свист ветра. Потом он стал думать о том, как ему, должно быть, будет трудно оторваться от самолета. «А вдруг не раскроется парашют или закружится голова?.. Одно мокрое место останется!» – думал Юрий, пока машина набирала высоту. Временами ее встряхивало в воздушных потоках, и Юрий инстинктивно хватался за высокий борт кабины.
Земля все дальше и дальше… Вот уже горизонт накренился и ушел куда то вниз. «Заходит, сейчас прыгать», – подумал Юрий.
– Готов, Гагарин? – услышал он знакомый веселый голос.
– Готов! – твердо ответил Юрий и медленно поднялся.
– Давай, давай! Девчата смотрят, неудобно! Да гляди, сапоги не потеряй! (Мартьянов знал, что Юрию достались сапоги номера на два больше его ноги).
Юрий грустно улыбнулся этой шутке и, стиснув зубы, крепко держась за край кабины, полез на крыло.
– Пошел!!! – резко крикнул инструктор, и Юрий, отпустив ладонь, прыгнул вниз.
Рука судорожно дернула кольцо. Но хлопка не последовало. Юрий забыл, сколько секунд должно длиться свободное падение. Ему казалось, что уже прошла целая вечность. Рука шарит в поисках кольца запасного парашюта и не находит его… Юрий кувырком летит вниз. Земля… Небо… Земля… Небо… И вдруг чувствует, как с перкалевым шелестом и свистом, рванувшись из ранца, вытягивается и с хлопком раскрывается парашют. Вздох облегчения вырывается из груди.
«Все! – думает Гагарин. – Теперь уж все: сесть я как-нибудь сяду. Приземлиться – это проще простого. Главное – ноги вместе!» Да, теперь самое опасное, кажется, уже позади…
Юрий, чуть покачиваясь, медленно плыл над рассветной землей. Сиренево-вороненая, еще ночная Волга уже начала золотиться и посверкивать бликами, в утренних лучах зарозовел город, вспыхнула бледным изумрудом зелень, полная влажной весенней свежести. И только черные, вспаханные поля все еще казались спящими.
Им овладела бурная, ранее незнакомая радость полета. Он был готов петь, смеяться, хохотать… Но он лишь молча смотрел вокруг широко раскрытыми голубыми глазами.
Всходило желтое, отливающее червонным золотом солнце. Оно было странно ярким и ослепительно чистым. Его лучи, ластясь к поверхности земли, озаряли предметы с одной стороны, и светотени были такими контрастными, что казалось, видна была каждая травинка, каждый кустик и столбик…
«Вот так красота! – подумал Юрий и взглянул вниз: – Земля!»
Через секунду резкий толчок встряхнул его. Он инстинктивно поджал колени и потянул стропы. Парашют развернуло, и Гагарин упал на траву. Все. Купол еще немного протащил его по земле и сник. Юрий оправился от падения, осмотрелся и чуть подрагивающими руками стал расстегивать карабин…
Инструктор был доволен приземлением. Он уже почувствовал, что из Гагарина может получиться летчик. И чтобы еще тверже убедиться в этом, Мартьянов решил тут же снова «вывезти» Юрия, вновь испытать его в воздухе.
На всю жизнь остался в памяти Юрия этот полет на ЯК-18.
…Мартьянов закладывал глубокие виражи, клал машину «на крыло», вводил в пике, поднимал ее свечой вверх и снова бросал к земле. Юрий чувствовал себя маленьким и беспомощным, словно горошина, которую катают в коробке. Но когда плечо его касалось борта кабины, он как бы вновь обретал силы. Порою внутри все словно отрывалось, а затем тяжесть сменялась облегчением.
Никогда еще он не испытывал ничего подобного. Юрия сильно болтало, но едва самолет вырывался на горизонталь, Гагарин начинал восторженно и пристально всматриваться в окружающее пространство, зорко разглядывать землю, следить за приборами. Юрий был ни жив ни мертв, но он никогда не признался бы в этом ни инструктору и никому другому. Гагарин ясно понял, Дмитрий Павлович испытывает его: выдержит парень этот калейдоскоп фигур высшего пилотажа – будет летать, попросит пощады – не видать ему неба.
И Юрий не попросил пощады, хотя временами ему казалось, что самолет вот-вот потеряет управление и рухнет на землю. Он смотрел, как, прорезая облака, вибрируют концы крыльев, порой, казалось, слышал, как к рокоту двигателя примешивается скрежет ломающегося металла, но мотор уверенно ревел с новой силой, и самолет делал новую, еще более тяжелую для него, пассажира, фигуру…
Честно говоря, Юрий не мог дождаться того момента, когда будут выпущены шасси и машина наконец побежит по твердой посадочной полосе…
А когда этот момент наступил, он пожалел, что летал так мало: прошло всего несколько минут. Конечно, далеко не весь «набор» фигур пилотажа показал ему инструктор.
Но вот Мартьянов «прожег свечи» и выключил зажигание. Стало тихо, только винт еще по инерции некоторое время вращался.
Инструктор вылез на крыло. Подошел к Юрию.
– Жив?
Юрий утвердительно кивнул.
– Нравится летать?
– Готов летать хоть целые сутки, товарищ инструктор!
А Дмитрий Павлович пристально всматривался в побледневшее лицо курсанта. Его взгляд встретился с усталыми глазами Юрия, скользнул по щекам, которые медленно покрывались красными пятнами. Пот, влажно серебрясь, сочился из под шлема.
– Раз готов, тогда вылезай! Завтра еще слетаем. Приезжай пораньше!
Так для Юрия Гагарина началось тесное знакомство с небом.
* * *
И все же начало самостоятельных полетов Юрий пропустил: в это время в техникуме шли государственные экзамены. В аэроклубе волновались: как же так – комсорг отряда и вдруг не явился на полеты…
Тем временем Юрий отлично сдал экзамены, защитил диплом и получил квалификацию техника технолога литейного производства – мастера производственного обучения. В выписке из сводок успеваемости учащегося IV курса литейного отделения группы Л 42 Гагарина Юрия Алексеевича против 32 предметов стоят пятерки. Только против психологии – 4.
Теперь совесть его была чиста: главного он добился.
И Юрий снова появился на поле аэроклуба.
Его командир звена Сергей Иванович Сафронов, Герой Советского Союза, боевой пилот, знавший Чкалова, строго посмотрел на Юру, когда тот, щелкнув каблуками, доложил:
– Товарищ командир! Курсант Гагарин прибыл после сдачи экзаменов и получения диплома. Разрешите приступить к полетам.
– Как сдал-то, Гагарин? – грубовато небрежно спросил Сафронов.
– Диплом с отличием, товарищ командир! – Юрий протянул Сафронову темную книжечку диплома, где поверху красным было помечено: «С отличием».
– Поздравляю. Приступайте к полетам. И чтобы в дальнейшем было без пропусков.
Это последнее Сафронов добавил так, для острастки, по военной привычке. Если бы Юрий не отвернулся, а взглянул в глаза боевому летчику, то он увидел бы, как лучились эти глаза радостью. Но Юрий уже круто повернулся и, не оглядываясь, двинулся к руководителю полетов.
Гагарин не знал, что он – любимый ученик Сафронова. Не знал он и того, что командиру звена час назад заместителем начальника аэроклуба Виктором Николаевичем Фимушкиным была сделана легкая «пропесочка» за слабую дисциплину у некоторых слушателей.
Bepul matn qismi tugad.
