Kitobni o'qish: «От Голливуда до Белого дома»

Name: От Голливуда до Белого дома
Author: Олег Кассини
ISBN: 978-5-480-00417-5

Олег Кассини

Shrift:

Посвящается Лори Листер, чьи самоотверженность, энергия и талант сделали эту книгу совершенно невозможной… и возможной

Oleg Kassini

In My Own Fashion. An Autobiography

Предисловие к русскому изданию

Во второй половине XX века среди дизайнеров русского происхождения наибольшей популярности добился Олег Кассини – сначала в США, а потом и во всем мире. Он был отпрыском семьи потомственных российских дипломатов с русскими и итальянскими корнями. Отцом Маргерит Кассини, матери будущего дизайнера, был граф Артур Павлович Кассини, в разное время служивший посланником Российской империи в Китае, послом в Испании и США. Именным высочайшим указом от 14 октября 1892 года ему и нисходящему потомству было предоставлено право пользоваться графским титулом, с которым его дед, Виктор Кассини, поступил на российскую службу еще в 1790 году. Отец Олега Кассини, Александр Лоевский, тоже был дипломатом и служил в посольстве России в Дании. 11 апреля 1913 года у Александра Лоевского и Маргерит Кассини родился сын Олег, в 1915 году – сын Игорь, впоследствии известный американский журналист.

Раннее детство мальчиков прошло в Копенгагене, где тогда работал их отец. После октябрьского переворота, потеряв все состояние, семья перебралась во Флоренцию, где знатный титул графов Кассини звучал громко и мог открыть многие двери. Фамилию жены взял и отец семейства Александр Лоевский. Художественно одаренная Маргерит Кассини начала работать во флорентийском шляпном ателье графини Фабрикотти, а потом открыла собственный модный дом Cassini, который наверняка подтолкнул юного дизайнера, наблюдавшего за работой матери, к выбору этой профессии.

Олег рос в прекрасной Флоренции, городе художников и аристократов, впитывая окружавшую его атмосферу творчества. Каждый, хоть раз побывавший в этом городе-музее, не может не полюбить флорентийское искусство, воспитавшее целую школу великих мастеров архитектуры, скульптуры и живописи. Дважды в год Олег сопровождал мать в поездках в Париж, где изучал и зарисовывал новейшие французские модели. Хотя изначально семья планировала для Олега дипломатическую или военную карьеру, он поступил во флорентийскую Академию изящных искусств, старейшую академию живописи в Европе, где его учителем был знаменитый художник Джорджо де Кирико.

В 1934 году Олег Кассини выиграл международный конкурс моды в Турине, представив публике женский костюм с большими пуговицами в стиле «казак». Впоследствии крупные пуговицы станут фирменным знаком многих его моделей и чуть ли не единственным украшением лаконичных костюмов, которые в 1960-е Кассини создаст для Жаклин Кеннеди.

В 1935 году молодой дизайнер получил место художника по эскизам в модном доме Жана Пату. Дом Жана Пату считался в 1920-е и 1930-е годы одним из самых высококлассных домов моды в Париже. Жан Пату был прямым конкурентом Шанель, много работал с трикотажем, шелком и шерстью. Но парижская карьера Олега Кассини не очень задалась, и в 1936 году вместе с младшим братом Игорем он переехал в Нью-Йорк. В 1937 году Олег Кассини открыл в Нью-Йорке свой первый модный салон, полностью основанный на его опыте, приобретенном как во Франции, так и в доме Пату.

В 1939 году состоялось открытие студии мод Олега Кассини уже в Голливуде, где он подписал контракт с кинокомпанией Paramount Pictures на создание костюмов для фильмов, причем со своими потенциальными работодателями он познакомился на теннисном турнире, в котором принимал участие. Первой работой Кассини в Голливуде в качестве художника кино стал фильм «Я мечтала о крыльях» (I Wanted Wings) с красавицей Вероникой Лейк в главной роли. Сначала он получал на студии 250 долларов в неделю и в основном разрабатывал костюмы для актрис фильмов категории B, но карьера молодого дизайнера быстро набирала обороты. В 1940-е и 1950-е Кассини был связан и с другими крупными голливудскими киностудиями и создавал наряды для таких признанных звезд, как Мэрилин Монро, Натали Вуд и Грейс Келли.

Успех сопутствовал дизайнеру и на светском поприще. Олег был интересным спортивным молодым мужчиной с аристократическими манерами, владел несколькими языками, хорошо одевался и очень нравился дамам. А дамы нравились ему. В первый раз он женился в 1938 году на дочери богатого чикагского промышленника Мерри Фарни, эксцентричной и своенравной особе, для которой это был уже четвертый брак. Семейная жизнь пары не задалась и закончилась скандальным разводом со взаимными обвинениями в изменах в 1940 году.

В 1941 году Олег Кассини создал костюмы для фильма известного режиссера Джозефа фон Штернберга «Жестокий Шанхай» (The Shanghai Gesture). Главную роль в нем сыграла актриса Джин Тирни, которая и стала второй женой дизайнера. С тех пор она носила на экране только наряды от Кассини. Родители Тирни были против их брака, и влюбленные сбежали в Лас-Вегас, где незамедлительно поженились, использовав серьги Джин в качестве обручальных колец. У Кассини и Тирни родилось две дочери – старшая, Антуанетта-Дария, к сожалению, была глухой и умственно отсталой из-за краснухи, перенесенной Джин во время беременности. В 1950 году Кассини и Тирни даже появились вместе на экране в фильме «Там, где кончается тротуар» (Where the Sidewalk Ends). Олег исполнил роль дизайнера в эпизоде, а Джин играла модель. Но брак это не спасло, и в 1952 году он закончился разводом. Кассини обещал жене заботиться о дочерях и по завещанию оставил каждой 25 % своего немалого состояния. Остальное досталось его третьей жене Марианне, брак с которой продлился с 1971 года до его смерти.

Олег Кассини получил американское гражданство в 1942 году и пошел добровольцем в армию, где служил сначала в береговой охране, а потом в кавалерии, где ему довелось познакомиться с будущим президентом США Рональдом Рейганом. Он был умелым наездником, не раз подчеркивал, что в нем течет кровь запорожских казаков, и дослужился до чина лейтенанта.

После окончания Второй мировой войны дизайнер увлекся идеей создания готового платья и основал в Нью-Йорке собственную компанию по производству одежды Oleg Cassini Inc., продолжая при этом сотрудничать с кинематографом и бродвейскими театрами.

Олег Кассини умел красиво ухаживать за женщинами и, ведя жизнь богатого и привлекательного свободного мужчины, в 1950–1960-е годы всегда появлялся в компании самых привлекательных кинозвезд и светских дам. Ему приписывают романы с актрисами Ланой Тернер, Бетти Грейбл, Урсулой Андресс, а в 1954 году Кассини был помолвлен с Грейс Келли, что очень сильно не одобряли родители кинозвезды, а сама Грейс в результате предпочла модельеру принца Монако Ренье и разорвала помолвку.

Звездный час Олега Кассини настал в 1960 году, когда его выбрала своим личным модельером Жаклин Кеннеди, жена только что избранного президента США Джона Кеннеди. К тому времени тридцатилетняя Жаклин уже считалась безусловной иконой стиля и была включена в ежегодный Best-Dressed Women of the World List – почетный список самых элегантных женщин в мире. Она предпочитала наряды парижских кутюрье, но, став первой леди, по патриотическим соображениям, вынуждена была от них отказаться и прибегнуть к услугам американского дизайнера. Белый дом даже выпустил и распространил в средствах массовой информации специальное заявление по этому поводу. Американским дизайнером Джеки стал Олег Кассини, который должен был полностью отвечать за ее имидж, – именно так было записано в контракте. Этот выбор удивил мир моды, потому что тогда имя несомненно талантливого Олега Кассини все же не входило в первую десятку американских модельеров. Но Джеки нравился современный стиль его творений, и она не прогадала.

«Я создал для нее архитектурный силуэт а-ля египетская принцесса, собственно, так возникла в начале 1960-х международная мода на стиль Джеки. Она восхищала мир короткими манто и длинными перчатками, шляпками-коробочками и асимметрией вечернего туалета с одним обнаженным плечом», – рассказывал Кассини в интервью уже после смерти Жаклин. Кассини также создавал для Джеки костюмы-двойки, состоящие из платья с круглым вырезом и приталенного жакета с рукавом в три четверти. Всего он сделал для нее около 300 туалетов, отказавшись от тканей с рисунком в пользу чистых и, как правило, светлых цветов. Вечером единственной данью декоративности был бант, закрепленный на талии или на плече, днем эту роль исполняли крупные пуговицы или узкий пояс. Весь гардероб Джеки отличала геометрическая строгость, графический эффект, который способствовал фотогеничности ее облика. В этом Кассини знал толк.

Проработав в кино долгие годы, он понимал, как определенная модель или ткань будет выглядеть на фотографии или экране телевизора, что было особенно важным в эпоху бурного развития этого медийного средства. Результатом стало повсеместное увлечение женщин всех возрастов стилем первой леди США и признание Олега Кассини дизайнером мирового уровня. «Дорогой Олег, – писала Жаклин Кеннеди Кассини в личном письме, – я всегда думала, что когда мы с Джеком поедем во Францию с официальным визитом, я тайком посещу салон Живанши, чтобы заказать себе туалеты, но теперь я знаю, что в этом нет необходимости – ваши творения будут выглядеть прекрасно».

Когда после убийства президента Кеннеди Жаклин покинула политическую арену, Компания Oleg Cassini Inc. продолжала процветать. Кассини был хорошим бизнесменом и стал одним из первых дизайнеров в мире, заключавших лицензионные соглашения на все производимые товары (всего около сорока). Кроме того, его успех был связан с открытием фирмы Young America by Cassini, в которой продавалась не столь дорогая, но очень стильная одежда для молодых девушек, студенток колледжа и дебютанток.

Особенный всплеск популярности бренда приходится на эпоху диско, вторую половину 1970-х и все 1980-е годы. Производство своих вечерних платьев, вышитых блестками и бисером, с огромными подкладными плечами Олег Кассини разместил в Гонконге. Его товарообороты значительно выросли, а количество производимых вещей зашкаливало.

Часто в его работах этого периода встречается трикотажный люрекс, каплеобразные блестки и два вида силуэта – мини и макси. Подвенечные платья от Олега Кассини стали символами американской свадебной моды 1970–1980-х годов и продолжают пользоваться популярностью по сей день.

Немало сделал Кассини и для мужской моды. Одним из первых он начал выпускать цветные мужские сорочки для официальных случаев вместо традиционных белых, стал автором мужских трикотажных рубашек-батников с вытянутым и заостренным воротником. Его костюмы носили такие американские знаменитости, как телеведущий Джонни Карсон, актер Берт Рейнолдс, телемагнат Тед Тернер, спортсмен Майкл Джордан.

В 1989 году в знак признания его заслуг в мире моды Олег Кассини получил звание почетного доктора изящных искусств от Международного колледжа изящных искусств в Майами. В 2001 году наряды от Кассини были представлены на ретроспективной выставке, посвященной Жаклин Кеннеди, в нью-йоркском Метрополитен-музее, а затем и в Париже в Национальном Музее искусства моды на улице Риволи. В том же 2001 году в возрасте 88 лет дизайнер запустил новую успешную линию одежды Oleg Cassini Sport.

В таком творческом тонусе Олег Кассини продолжал оставаться до самой смерти от последствий инсульта, настигшей его 17 марта 2006 года. Смерть 92-летнего дизайнера стала неожиданностью для его близких – настолько жизнелюбив и сохранен был этот человек, проживший долгую, яркую и успешную жизнь. «Образ Джеки оказал самое сильное в истории влияние на моду», – так сказала о достижениях Олега Кассини его коллега по цеху, художник кино Эдит Хед.

Александр Васильев Москва, 2020

Глава 1
Начало

Олег Кассини, 6 лет

Мне всегда нравилось, как она выглядит: юная, но без детской наивности, высокая, рыжеволосая, с веснушками и голубыми глазами. Она казалась тоненькой, но на самом деле у нее была превосходная фигура со всеми восхитительными округлостями. Ее звали Нина, и она была датчанкой лет восемнадцати. Мне она казалась идеальной: загадочной, манящей, ласковой, заботливой, но, к сожалению, она была нянькой моего младшего брата.

Тогда мне было три года, и я очень нуждался в заботе и ласке. Я постоянно чувствовал себя несчастным. Наша семья жила в Копенгагене, где отец служил первым секретарем посольства России. Каждый день король Дании проезжал на коне мимо наших окон. На нем был синий однобортный мундир с серебряной окантовкой, и я отдавал ему честь, как меня научили. Король был прекрасен, но вселял ложную уверенность в незыблемости вещей. Я еще не знал, что это были трудные времена для королей.

Мне ничего не было известно о том, что происходит на родине, о последних судорожных метаниях нашего бедного царя Николая II. Уютному, защищенному миру предстояло вот-вот навеки исчезнуть, но мне было всего три года и у меня сохранились лишь обрывки воспоминаний о той поре. Крах нашего мира я не помню. Вот датского короля я запомнил и, конечно, Нину.

Как же она умела меня успокоить! Я был трудным ребенком с самого рождения, синюшным – эта болезнь называется цианоз¹, – и меня постоянно мучили обжигающе-горячими ваннами с горчицей, чтобы улучшить циркуляцию крови. Нервный, капризный, с аллергией на коровье молоко и частой рвотой – это все про меня. Я был тощим, с нездоровым цветом лица, где преобладали оттенки синего, красного, желтого, но только не розового. Розовой была Нина. Помимо ее прямых обязанностей – заботиться о моем младшем брате-везунчике, ей приходилось укладывать меня спать. Задача трудная, почти невозможная, но у Нины были свои методы: она ласково поглаживала сокровенную, самую чувствительную часть моего тела…

Но что это? Почему мама так кричит? Почему плачет Нина? Печально, но впервые я был пойман с поличным во время манипуляций, суть которых понял лишь годы спустя. Впоследствии я не раз попадался в разгар любовных утех, так часто, что уж и не знаю, не сформировалась ли у меня тогда эта подспудная установка.

И Нина исчезла из нашей жизни. Ее уволила моя мать, вполне предсказуемо не сумев вместить пусть не самые невинные детские забавы в рамки викторианской морали. Мама учила меня хорошим манерам, внушала, что, несмотря на наши стесненные обстоятельства, я рожден и должен оставаться джентльменом, аристократом. Мама верила в мой талант, стремилась, чтобы я занял подобающее место в обществе, но в вопросах секса она была излишне строга.

История с Ниной стала первым настоящим скандалом в моей жизни, но Нина не была моей первой победой. Должен признаться, женщины всегда меня обожали. Тут нет моей заслуги – с таким внушительным списком болезней мне требовалось их постоянное и неусыпное внимание. (Это не главная моя тактика для завоевания женщин, но время от времени я к ней прибегал.) Итак, у меня была мама, которая посвятила мне свою молодость. А еще – няня Фаррел, англичанка, и моя русская кормилица Маруся.

На обороте записано для потомков: первое свидание

Няня Фаррел была усохшей, в накрахмаленном платье, типичной чопорной англичанкой с лошадиными зубами, очень строгой, но бесконечно мне преданной. С Марусей у них постоянно шла тайная, но ожесточенная война, которую няня Фаррел, по ее мнению, выиграла в тот день, когда я проглотил иголку.

Мне не было и года, когда однажды няня Фаррел разбудила маму посреди ночи и сообщила, что у меня в желудке иголка. «Как это могло случиться?» – потребовала ответа мама.

«Маруся разрешила ему с ней играть», – ответила Фаррел.

Маруся плакала и все отрицала, но меня отвезли в больницу, где, как ни странно, иголку действительно обнаружили у меня в желудке. Пришлось делать операцию, шрам от которой до сих пор заметен. Тем не менее мама поверила Марусе и решила уволить няню Фаррел. Та умолила маму оставить ее, сказав, что очень ко мне привязана и готова работать даром. Это был убедительный аргумент.

Не знаю, как все было на самом деле, по крайней мере, именно такую версию я слышал от моей мамы. Вероятно, она старалась поднять мою самооценку в годы, когда мы всё потеряли, и истории о нашем былом величии стали нашим единственным уделом.

О, эти бесконечные истории о незапамятных временах, о блестящем прошлом, о родословной, которая, с одной стороны, восходила к крестоносцам, а с другой – к тевтонским рыцарям! Это было мое наследие, вместе с благородным, но неожиданно оказавшимся анахронизмом графским титулом. Истории эти варьировались от семейных преданий и легенд, передававшихся из поколения в поколение, до подтвержденных документами доблестных свершений не столь давнего прошлого. Мой предок со стороны отца, рыцарь фон Лоев (что по-немецки значит «лев»), попал в плен к полякам при Грюнвальдской битве, его потомок Лоевский Белый одно время даже был королем Польши². С самого раннего детства мне внушали, что я веду свой род от благородных рыцарей-воинов.

Мой дед по линии матери Артур Павлович, маркиз де Капиццучи де Болонья, граф Кассини, был известным дипломатом, представлял интересы России в Китае, а потом стал российским послом в США во времена президентов Уильяма МакКинли и Теодора Рузвельта. Артур Кассини подписал Портсмутский мирный договор, завершивший японо-китайскую войну³, и в его честь назвали город Порт-Артур в Азии и Порт-Артур в Техасе⁴. С портрета на стене моей гостиной строго смотрит Артур Кассини в великолепном мундире, увешанном медалями, и с моноклем в глазу, постоянно напоминая о том, как играет нами судьба: если бы в 1917 году события приняли другой оборот, я стал бы кавалергардом, офицером самого элитного кавалерийского полка в России.

Родители желали для меня военной карьеры. Это был один из трех достойных русского аристократа видов профессиональной деятельности (два других – дипломатическая или научная карьера, хотя последняя считалась не столь престижной). В Императорскую гвардию дворяне записывали сыновей сразу после рождения, так сделал и мой отец. Мое будущее было определено: в 17 лет я был бы зачислен в Пажеский корпус, а потом вступил бы в один из кавалерийских полков, которые служили последней линией обороны и охраняли самого царя. Кавалергарды слыли превосходными наездниками, фехтовальщиками, игроками в шахматы… а также, как я понимаю, страстными любовниками, знатоками языков, танцорами, гурманами. В детстве они были моими героями. Служить в кавалергардском полку считалось большой честью – и в армейской табели о рангах, и в социальном смысле. Кавалергарды принадлежали к знати, они танцевали на великосветских балах, жили ярко и достойно выполняли свой долг. А какая у них была форма, просто загляденье – золоченые кирасы и каски, белые мундиры-колеты, синие брюки с красными лампасами и высокие ботфорты!

И вместо этого я стал дизайнером. Да, мне довелось одевать (и раздевать) самых знаменитых женщин ХХ века. Я работал для президентской четы Кеннеди. Я преуспел в бизнесе. У меня была блестящая жизнь, полная романтики и приключений. Но все это кажется таким незначительным по сравнению с тем, что могло бы стать моим по праву рождения, с моей непрожитой жизнью.

Я родился в Париже 11 апреля 1913 года. Доктор приехал в карете сразу после полуночи. На нем был цилиндр, фрак, белые перчатки, гетры – подобающий наряд для моего появления на свет в великолепной квартире на улице генерала Ламбера, в нескольких кварталах от Эйфелевой башни и Сены. Мне рассказывали, что я родился на белой с золотом кровати, задрапированной розовым шелком; таким же шелком были обтянуты стены, а на полу лежал розовый ковер. Я же пришел в этот мир синюшным (возможно, чтобы оттенить розовую феерию?). Все произошло в два ночи, и впоследствии этот час стал моим любимым временем суток. Моей крестной матерью была знаменитая красавица княгиня Ольга Палей.

Мой отец проводил время в погоне за удовольствиями, это являлось его основным занятием. Граф Александр Лоевский был сыном известного адвоката, специализировавшегося на розыске наследников крупных состояний. Отец был невысок – 5 футов 8 дюймов (около 170 см), с правильными, красивыми чертами лица, которые я не унаследовал. Большая часть его времени уходила на еду или на подготовку к трапезе. Он загодя подробно изучал меню ресторанов, три-четыре часа проводил за столом, ехал домой вздремнуть и просыпался к ужину. Другим его любимым времяпрепровождением были визиты к портному, которые тоже отнимали много сил – примерки могли длиться часами. Отец был настоящим денди и практически жил в парижском бутике Шарве⁵, где покупал галстуки и рубашки. Обувь он заказывал у Лёб⁶, костюмы у Брандони из Милана. У него было несколько сотен рубашек, все из шелка разных цветов. В 1960-е я произвел революцию в мужской моде, выпустив коллекцию цветных мужских рубашек; источником вдохновения стали для меня воспоминания о гардеробе отца. Для стирки он отсылал свои рубашки в Лондон, по пятьдесят штук сразу. А галстуков, по его рассказам, у него было 552.

Отец Олега Кассини, граф Александр Лоевский

О гастрономических марафонах мне рассказывала мама; по ее утверждению, у нее не было проблем с лишним весом, пока семья не переехала в Париж. Потрясающий гардероб отца я помню и сам, но мне трудно совместить неулыбчивого, сломленного отца, которого я знал, с образом жадного до удовольствий бонвивана парижской поры. Отец был широко образованным человеком, знал несколько восточных языков, хорошо разбирался в философии – такая ходячая энциклопедия. Он мог ответить на любой вопрос, но, к сожалению, был мало приспособлен к жизни после революции. Отец неукоснительно соблюдал все требования гигиены, всегда был безукоризненно одет, даже в самых стесненных обстоятельствах. Если он снимал дома пиджак, то незамедлительно облачался в шелковый халат. Нищета не мешала ему держаться с большим достоинством.

Парижский период жизни семьи резко оборвался вскоре после моего рождения. Дедушка Климент Лоевский понял, что Первая мировая война уже у порога и в таких условиях немецкое правительство никогда не выплатит огромные долги по сложному наследственному делу, которым он занимался семь лет. Поэтому дед решил покончить со всем разом и застрелился в Лейпциге. В России он оставил неплохое наследство, но для поддержания привычного парижского образа жизни отцу этого было мало. Мы вернулись в Россию в июне 1913 года, и отец стал готовиться к экзаменам для поступления на дипломатическую службу. Он считал, что легко их сдаст, и оказался прав.

Мама ненавидела Россию. Там постоянно было холодно и люди слишком много пили. Ей не нравились жарко натопленные комнаты. До конца своих дней она грезила только о Париже. Даже после многолетней успешной карьеры в Италии она говорила: «Я начинаю дышать полной грудью, только когда попадаю в Париж». В семье мы общались между собой на французском. В России я выучил русский, в Дании – датский, в Италии – итальянский, английскому меня научили няня Фаррел и американские фильмы, но для людей нашего круга по всей Европе главным языком был французский.

Первые годы моей жизни совпали с последними днями привилегированного класса, который достиг своего расцвета перед Первой мировой войной, но остался теперь лишь в воспоминаниях. Статус нашего рода был закреплен внесением его в пятую часть Дворянской родословной книги⁷, куда записывались иностранцы, получившие свой титул от государя. Поэтому нас принимали в лучших домах Лондона, Парижа, Рима, Мюнхена и в других местах обитания титулованной знати. Мы считали себя гражданами Европы, и, как многие другие русские аристократы того времени, мои родители, особенно мать, предпочитали жить в Европе.

Моя реакция на переезд в Санкт-Петербург оказалась еще более негативной, чем у мамы. Здоровье мое ухудшилось, и доктора настоятельно рекомендовали сменить место жительства. Мы переехали в имение Лоевских в Павловске неподалеку от столицы. Это был большой дом с верандой и белыми колоннами и чудесным ландшафтным парком на двадцати гектарах.

В Павловске я впервые увидел военных вблизи. Рядом с нашим имением находились казармы кавалергардского полка, куда я должен был впоследствии вступить. Очень скоро я научился различать воинские звания и правильно отдавать честь. Мама вспоминала, что я салютовал кавалергардам, когда мой дядя, полковник Георг Менгден, вел сине-бело-золотой полк из казарм на парад. Позже в Севастополе (там во время Первой мировой войны служил мой отец) я тоже по-военному браво приветствовал войска, а они отдавали мне честь в ответ, видимо приняв меня в матросском костюмчике за цесаревича.

Севастополь был лишь одним из мест службы отца во время войны, другие я плохо помню. Знаю, что он занимался дипломатической работой в Севастополе, Рени⁸, Бухаресте. Мы постоянно переезжали с места на место в специальных поездах со слугами, в памяти встает успокаивающий стук колес. При себе у нас было штук двадцать дорожных сундуков, мамины собаки (борзые Тристан и Изольда, а потом пудели), и за нашими передвижениями уследить было не легче, чем за перемещениями войск.

Брат Игорь родился в Севастополе в 1915 году. Судьба подарила ему роскошные кудри и жизнерадостный характер. С самого начала мы были полной противоположностью друг другу, в семье нас так и звали: Jean qui rit и Jean qui pleure (Жан, который смеется, и Жан, который плачет)⁹. Родители хотели, чтобы брат стал дипломатом. Мы с ним всегда были рьяными соперниками и лучшими друзьями.

Мои ранние воспоминания связаны с бесконечными переездами. Помню, как мы пересекали ночью на тройке замерзший Ботнический залив из Финляндии в Швецию. Бежали ли мы от революции? Не думаю. Скорее всего, ехали в Копенгаген к отцу северным путем, минуя театр военных действий в Европе. Зима, ночь; мама, Жижи (брат Игорь) и я укутаны в меха. Помню запахи меха и лошадей и маленькие светящиеся огоньки в отдалении. Мама сказала, что это глаза волков. Она почему-то казалась испуганной. Когда на рассвете мы приехали в Швецию, она все повторяла: «Как же повезло, как нам повезло!»

Помню я и как матросы из Кронштадта застрелили моего кузена Юрия. Кронштадтское восстание произошло в июне 1917 года¹⁰. Оно ознаменовало начало русской революции, после того как царская армия потерпела поражение в битвах при Кёнигсберге и Танненберге¹¹, где Гинденбург¹² уложил миллион русских. Русские войска вернулись домой. Первым, после обещанной амнистии, восстал флот, разделившись на белых и красных. Всех флотских офицеров, оставшихся верными присяге, застрелили.

Не знаю, почему в это время наша семья оказалась в Павловске, ведь нам следовало находиться в Копенгагене. Возможно, мы вернулись, опасаясь за безопасность бабушки Евгении Евгеньевны, поскольку она вместе с сестрой отца осталась в России оберегать семейное имущество. Но мы там были, и я помню восставших матросов, которые ворвались в наш парк, когда мы собирались спуститься к чаю. В ужасе я наблюдал из окна, как к матросам вышел мой кузен. Юрию тогда было семнадцать, на нем был бутылочно-зеленый мундир Пажеского корпуса. Из-за мундира все и произошло, матросы убивали всех, кто был в него одет. Они отвели Юрия на задний двор и застрелили, как собаку. Я не видел его тела, но это событие глубоко меня потрясло.

Обрывочные копенгагенские воспоминания сплетаются в единое целое: там была Нина, там, в пробуждающемся сознании, рождалось ощущение, что все потеряно. Моего дядю, Георга Менгдена, убили его же солдаты. Помню смятение, слезы, споры – мать с отцом спорили постоянно. «Я должен вернуться, – говорил отец. – Если я не пойду сражаться, значит, я не мужчина. Это бесчестье. Мы должны спасти Россию от большевиков».

Мать умоляла его одуматься, говорила, что главный долг у него перед семьей. Как он может оставить ее с двумя детьми и совсем без денег! Позже она вспоминала: «У Саши на все был один ответ: надо ехать в Сибирь, чтобы присоединиться к войскам генерала Колчака».

Помню, как отец уезжал. Он готовил обмундирование, чтобы сражаться в Сибири в белой армии. Форма и сапоги специально шились для сибирского климата. Особенно мне запомнились сапоги – я всегда был к ним неравнодушен – высокие, по колено, с подкладкой из тигриной кожи. Потрясающие сапоги. А потом отец уехал.

Я все откладывал рассказ о маме, просто не знал, как к этому подступиться. Не хочется повторять за другими расхожие фразы: «Моя мать была уникальной женщиной» или еще пуще: «Моя мать была святой». Это так банально, и маме бы точно не понравилось. Но ее жизнь действительно была наполнена драматическими событиями, и после того как революция пустила нас по миру, она полностью посвятила себя двум сыновьям. Она жила для нас, но эту жертву начинаешь ценить с возрастом, а в молодости материнская опека иногда кажется чрезмерной и сковывающей.

Мама была плодом необычного брачного союза. С одной стороны – дедушка, граф Артур Кассини, последний в роду знатных итальянцев из Триеста, которые служили русским царям (семейная традиция, наряду с титулом восходящая к битве на Мальте в конце XVIII века). С тех пор старшего сына семьи Капиццучи-Кассини всегда отправляли в Россию, где он учился в Императорском лицее в Москве¹³ и впоследствии поступал на государеву службу.

А с другой стороны – бабушка, Стефания («Дада») Ван Бетц. Ее слава была иного рода, чем у деда: бабушку, знаменитую артистку варьете по прозвищу Белая кошечка, приглашали выступать в лучших залах и даже на великосветских приемах. Вот на одном таком приеме в Санкт-Петербурге, который давал великий князь Владимир¹⁴, Артур Кассини впервые услышал, как поет Дада Ван Бетц, и потерял от нее голову. А она от него.

Роман хранили в секрете. Кассини раньше был женат на племяннице князя Горчакова, которая в конце концов устала от его постоянных измен и карточной игры (на ее деньги) и развелась с ним. Она вернулась в Санкт-Петербург и, во всей вероятности, пожаловалась на бывшего мужа императрице. Развод и сопровождение хорошенькой певицы в ее разъездах по Европе не могли не сказаться на дипломатической карьере деда. (Удивительно, что ему вообще разрешили остаться на службе, видимо, учли его заслуги.)

В любом случае, женитьба на Белой кошечке могла стать последней каплей, которая переполнит чашу терпения. Поэтому Артур Кассини и Дада заключили тайный морганатический брак в 1880 году. Через два года родилась моя мать, Маргерит Кассини, и начала плестись сложная интрига. Когда деда назначили послом в Китай, мама поехала с ним в качестве «племянницы», а бабушка – как ее гувернантка.

Это было время, когда нас активно обучали всем необходимым джентльмену премудростям. По настоянию мамы мы посещали уроки бокса, фехтования и игры на фортепьяно. Кроме того, мы занимались бальными танцами с известным маэстро Далькрозом (я был неплох) и чечеткой с черным танцовщиком из Фоли-Бержер (я был лучшим в своей группе). Спортсменом я тоже считался хорошим, занимался в школе футболом и бегом, а еще постоянно рисовал карикатуры, мало обращая внимание на происходящее в классе. Мама считала, что у меня есть художественные способности.

Но, несмотря на все эти достижения, меня преследовало чувство неуверенности в себе. Я был маленьким, хрупким, выглядел младше своего возраста, и расти мне пришлось долго. Помню, как однажды в лучшем своем костюме, довольный и счастливый, я шел в воскресенье по улице, и какой-то парень окликнул меня: «Эй, Пиноккио!»

Мне тогда было лет двенадцать, мои сверстники быстро превращались в мужчин. А я был среди самых маленьких ребят в классе и выглядел совсем мальчишкой.

Мне наняли домашнего наставника, который должен был помочь мне стать настоящим мужчиной. Этот джентльмен, полковник Зборомирский, оказал большое влияние на всю мою последующую жизнь. Он был офицером Преображенского лейб-гвардии полка и держался с подобающим достоинством. Это был высокий плотный мужчина с коротко стриженными седеющими волосами и ухоженными усами с подкрученными кончиками. Голубые глаза с длинными ресницами и прямая осанка довершали портрет. Говорил и двигался он степенно и раз-ме-рен-но – вот это мне в нем нравилось больше всего. Я все еще был очень нервным и, когда мама, как товарный поезд, на всех парах налетала на меня с очередными распоряжениями, мог подскочить от неожиданности. Но Зборомирский всегда действовал на нее успокаивающе: «Графи-и-иня, графи-и-иня, пожа-а-алуйста…»

Я готов был следовать за ним повсюду, думаю, что и он был ко мне сильно привязан – как отец к сыну. Я часто думал: Вот таким я стану, когда вырасту. Мне ни в коем случае не хотелось походить на своего отца, который терял самообладание в самых обычных житейских ситуациях. Я мечтал быть человеком действия, как отважные герои книг: Айвенго, д'Артаньян, Ричард Львиное Сердце. Мужчиной, который с улыбкой встречал все невзгоды. Даже мама мне говорила: «Только не будь таким, как отец». А Зборомирского окутывала аура величавости и достоинства.

Он жил с нами на бульваре деи Милле и участвовал в строгом ритуале семейных обедов. Мы с Жижи должны были принять ванну и сменить бриджи и свитеры на рубашки и галстуки. Зборомирский проверял чистоту наших рук и следил, чтобы мы почистили зубы.

Во время обеда следовало поддерживать вежливую беседу, каждый из нас должен был рассказать, как прошел его день. Зборомирский давал нам наставления: «Олег, не говори с полным ртом. Это не принято» или «Вино надо пить бесшумно, маленькими глотками, чтобы распробовать». И учил более тонким вещам: «Когда вы будете курить сигару после обеда, не зажимайте ее зубами. Флиртуйте с ней».

Днем он, как многие русские, предпочитал стиль английского помещика – одежду из твида и трубку. «Олег, – говорил он мне, – одежда и внешний вид имеют решающее значение для твоего положения в обществе. Но не менее важно и то, что хорошая одежда создает настроение и придает уверенность в себе».

Зборомирский учил меня как азам этикета – вставать, когда дама входит в комнату, приподнимать шляпу при встрече, – так и разбирал более сложные ситуации. Например, что делать, если ты пришел в гости с девушкой, а она предпочла тебе другого кавалера.

«Надо вызвать его на дуэль, – отвечал я в соответствии с рыцарским кодексом чести. – На кулачный бой».

«Ни в коем случае, – веско говорил Зборомирский. – Джентльмену следует поступить так: не бить этого мужчину, но всем видом выказывать вежливое, холодное безразличие. Это будет лучшей местью. С другой стороны, в твоих словах тоже есть правда: если соперник напрямую бросает тебе вызов, никогда не следует по-христиански подставлять другую щеку. Это для слабаков. Такое нельзя спускать с рук, на оскорбление обязательно нужно дать ответ – и не слушай женщин, которые начнут тебя отговаривать. Мужчина должен защищать свою честь».

А самое главное, понятия о чести и этикете исходили из строгих моральных принципов Зборомирского. «Обладать хорошими манерами недостаточно, – говорил он. – Надо чувствовать их сердцем».

Моя первая реальная возможность опробовать джентльменскую стратегию Зборомирского в отношении женщин представилась летом 1927 года, когда мама вывезла всю семью на летний сезон в Довиль. Представьте: мне четырнадцать лет, и я впервые пришел на чай с танцами в знаменитом казино. На мне превосходно сидящий синий блейзер (сшитый моим портным), белые фланелевые брюки, белая шелковая рубашка и галстук в полоску. Волосы зализаны назад, как у аргентинского танцора с помощью gomina²⁶. Я всеми силами стараюсь выглядеть солидно, в стиле Зборомирского. Оркестр играет танго, популярный тогда танец. Танго я танцевать не умею, но какое это имеет значение: я чувствую себя волком в поисках добычи. Замечаю красивую девушку, беседующую с подругой. Она на голову выше меня и старше, очень модная, с короткой стрижкой. Зовут ее Жаннет Арран, как я потом узнал. Это достойный трофей!

Я на превосходном французском приглашаю ее на танец: Mademoiselle, voulez-vous dancer avec moi?²⁷

Pourquoi pas?²⁸ – пожимает плечами она. Энтузиазма в ее голосе нет, но я не обращаю на это внимания и веду свою даму на танцпол. Остается важный вопрос: как танцуют танго? Я двигаюсь под музыку строго по прямой. Когда мы таким манером обходим весь зал, она вежливо говорит merci beaucoup²⁹, кивает мне и возвращается к подруге.

Я страшно горд собой и решаю попытать счастья с другой девушкой. Намечаю себе новую жертву и направляюсь к ней, по пути минуя Жаннет Арран, и слышу, как она говорит: «О нет, только не это малолетнее дерьмо».

И я уничтожен одним махом.

Тем летом 1927 года я поставил себе целью иметь в обществе оглушительный успех, именно оглушительный, подлинный триумф. Жаннет Арран дружила с Ольгой и Карлосом Гомесами, детьми венесуэльского диктатора. Я был по-настоящему влюблен в Ольгу и полон решимости добиться ее расположения. И не важно, что она была намного меня выше и видела во мне только приятеля ее младшего брата.

Хуан и я развлекались в Довиле вместе. Ему тоже было четырнадцать, и он водил «роллс-ройс». Мы ездили по казино, заказывали шампанское и икру. Мама не возражала против таких трат: в правильной компании все было дозволено. У нас случалось много приключений тем летом, и я немало узнал о себе самом. Это был некий поворотный пункт в моей жизни.

Во-первых, я понял, что не боюсь драться. Однажды, когда Жижи, мой кузен Лелло и я возвращались домой с пляжа, к нам привязались мальчишки, подносящие клюшки в гольф-клубе. Это были крепкие ребята, и они прижали нас к стене. Лелло заплакал, и они, в типичной для всех хулиганов манере, выбрали его главной жертвой и стали отвешивать ему тумаки. Этого я стерпеть не мог. Я выхватил «железо»³⁰из их сумки и замахнулся на них, как заправский дуэлянт. К моему изумлению, они отступили. И тут я понял очень важную вещь: в драке я один стою нескольких человек, потому что начисто лишен страха. В ярости я впадал в своего рода транс, который позволял мне действовать, не испытывая никаких эмоций.

В то лето мама открыла во мне еще один талант, который мог ей пригодиться. В казино устраивались маскарады для детей, и я придумывал наряды для брата и кузена. Когда проходил конкурс на лучший костюм, мои творения – русские костюмы с меховыми шапками и кожаными сапогами – получили первый приз. Я по сути выступил их дизайнером, а шила костюмы портниха по моим указаниям. Мама была довольна, но еще больше порадовали ее итоги парижского модного дефиле, которое мы посетили с молодыми Гомесами. Это был показ Люсьена Лелонга³¹, и он произвел на меня такое впечатление, что я зарисовал увиденное. Сделал это прямо на показе, быстро и, судя по всему, очень точно. Маму мои рисунки восхитили, и она даже включила их в свою новую коллекцию. Она сказала, что я могу понять платье с одного взгляда.

Позже она начнет посылать меня в Париж под видом итальянского журналиста. Я буду ходить по модным показам и зарисовывать для нее все новые модели. Мне было приятно помогать маме, и будет правильным сказать, что мой интерес к моде зародился именно тогда.

А еще он возник из моей искренней любви к женщинам. Я их обожал, меня завораживала их внешность и пластика. Мне всегда будет важно придумать, как помочь им выглядеть еще лучше, как доставить им удовольствие. Я создавал свои модели как истинный ценитель женской красоты. Желание сделать женщинам приятное родилось, я думаю, во время долгих прогулок с Ольгой Гомес по набережной в Довиле. Я понимал, что, раз другие парни превосходили меня физически, мне нужно прикладывать больше усилий, чтобы добиться желаемого. Для этого я собирался стать чемпионом по теннису. Тем летом я увидел свой первый теннисный матч и был очарован элегантностью этого вида спорта, красивыми костюмами, грацией движений. Эти воспоминания несколько лет спустя сподвигнут меня на активные занятия теннисом, в результате которых я стану серьезным игроком и одержу победы во многих теннисных турнирах Италии.

Но в Довиле я еще не был увенчан этими лаврами, и мне приходилось полагаться на другие, более изощренные способы удержать внимание Ольги. Чтобы она просто согласилась прогуляться со мной по набережной – а ни на что большее рассчитывать не приходилось, – я должен был ее развлекать. Мне нужно было научиться беседовать о том, что интересно ей, уметь ее рассмешить. Элементарные, казалось бы, вещи, но позже я понял, что большинство мужчин развлекают женщин разговорами о себе. Мой успех у женщин, равно как и успех в качестве дизайнера, зиждился на готовности ублажать их. В любви, как и вообще в жизни, хорошо выполненная работа всегда дает свои плоды.

Мои старания не остались незамеченными мамой, и она пыталась меня строго предупредить: «Cochons! Свиньи! Все мужчины свиньи! Видишь этих мужчин в инвалидных креслах на набережной? Хочешь знать, почему они в них оказались? Потому что они свиньи! Они занимались любовью со многими женщинами. Все мужчины свиньи. Твой отец был свиньей… и ты тоже будешь!»

Пока нет, мама, пока нет. Но скоро…

Глава 2
Взросление

Олег Кассини (крайний слева) с друзьями на площади Святого Петра, 1933

Но не так скоро, как мне бы хотелось.

И не потому, что я не старался. Я был хорошо осведомлен о полулегендарных традициях европейской аристократии, в том числе об одной из самых сомнительных – использовании служанок для альковных утех. И мне очень нравилась одна из наших горничных.

Ее звали Лючия. У нее была экзотическая внешность – причудливая смесь восточных и южноитальянских черт: темные курчавые волосы, пухлые губы, великолепные белые зубы. И от нее чудесно пахло, учитывая то количество мыла, что она использовала в душе, как мне один раз удалось подглядеть.

Однажды, когда Лючия застилала постели, я недвусмысленно обозначил свои намерения и не встретил сопротивления. На ней была традиционная форма горничной: белый фартук, белая наколка на волосах, черное платье… Мне удалось расстегнуть платье и начать исследовать заповедную территорию под ним, когда в комнату вошли мама и Зборомирский.

Реакция мамы была вполне ожидаемой, она вела себя так, как будто я не раздевал, а расчленял бедную горничную. Она впала в неистовство и кричала, что я свинья, как и мой отец. Сексуальный маньяк! Зборомирский пытался ее утихомирить: «Графиня, графиня, успокойтесь. Ничего страшного не произошло, ничего страшного».

Но мама успокаиваться не желала. Она прогнала горничную, отослала меня в мою комнату, последовала туда за мной и велела встать на колени и молить бога о прощении. Для меня это было огромным унижением, и я не смог удержаться от слез, как ни старался. Думаю, именно с этого момента я начал выходить из-под маминого влияния. Я стал жить своим умом, который подсказывал мне, что никакого чудовищного преступления я не совершил.

После ухода мамы меня навестил Зборомирский. Он присел ко мне на кровать и погладил по голове. «Не плачь, Олег, – сказал он. – Такие вещи случаются, это абсолютно нормально. И со мной такое было».

И этот добрый человек, покуривая сигарету в мундштуке, стал спокойно разбирать ситуацию с точки зрения этикета. Мои порывы были естественной частью моего взросления, но не следовало делать их объектом горничную. Хорошо поставленным голосом он продолжил объяснять мне все тонкости надлежащих отношений хозяев и слуг.

Полковнику удалось убедить маму не увольнять горничную, и при виде Лючии я каждый раз страдал от неудовлетворенных сексуальных желаний, пока в один прекрасный день не узнал, что она встречается с почтальоном. Все мои чувства к ней исчезли моментально.

Этот случай стал лебединой песней Зборомирского в нашем доме. Вскоре он уехал в Швейцарию и не вернулся. Он встретил там женщину, на которой женился. Я хорошо помню наше расставание. «Прощай, Олег, – сказал мне он. – Я хочу, чтобы ты всегда помнил старую русскую пословицу: жизнь – это большой пирог с дерьмом, и каждый день нам приходится съедать по куску». Я до сих пор скучаю по полковнику Зборомирскому.

В школе у меня все еще были трудности, особенно с математикой. Я учился в лицее Галилео, частной школе для мальчиков с очень высокими образовательными стандартами. Это было классическое образование в буквальном смысле слова. Упор делался на изучение греческого, латыни и заучивание наизусть текстов античных классиков. Способностей к зубрежке у меня не было, равно как и желания ею заниматься.

Мама наняла репетитора по имени Беппе Донати, лучшего из учителей, которые когда-либо у меня были. У этого выпускника Флорентийского университета было лицо как с полотен мастеров Возрождения – с голубыми глазами и длинным носом, стройная фигура, потемневшие от постоянного курения зубы и романтический склад ума. Донати меня проэкзаменовал и предложил маме: «Графиня, давайте проведем эксперимент. Вы забираете мальчика из школы, и я за год пройду с ним трехгодичную программу. Будем заниматься по восемь часов в день. Через год он сдаст выпускные экзамены и будет зачислен в университет».

Донати обладал интуицией и понял, что я готов принять вызов. Методы обучения у него были своеобразные: когда он видел, что я устал от одного предмета, он переключался на другой. С греческого на латынь, с истории на геометрию. И мы с ним играли. У Донати было два деревянных меча, на которых мы устраивали поединки в парке. Он был Ахиллом, а я Гектором. Он задавал мне вопрос и, если я не мог ответить, наносил мне удар мечом, а если отвечал правильно, давал возможность нанести удар ему.

В результате я действительно через год сдал экзамены, но тут, признаться, мне повезло. Заучивать длинные тексты наизусть у меня не особенно получалось, а часть экзамена состояла в том, что надо было на память продекламировать сто строчек из Данте, Цезаря или другого классика. Я начал: Omnia Gallia est… Прочитав десять строчек, я понял, что иссяк. К моему счастью, экзаменатор за день подустал и был увлечен разговором со своим коллегой. Поэтому я снова и снова повторял те же строчки, пока он не махнул рукой и не сказал: «Достаточно, по крайней мере, у вас хорошая память».

В это время я сдал и другой, важный для меня и по сей день экзамен, для чего мне тоже понадобилась помощь профессионального репетитора. Во Флоренции тогда было два борделя – Саффо и Ла Рина, – которые были образовательными заведениями и своего рода клубами для молодых людей из хорошего общества. Обслуживали они и видных людей города, включая мэра. (В маленьких городках даже священники могли иногда заглянуть на чашку кофе.) Можно было зайти в заведение подобного уровня, чтобы поиграть в карты, выпить и просто пообщаться; интимные отношения с девушками, которые в неглиже фланировали по залу или томно возлежали на кушетках, не были непременным условием. В те дни итальянское правительство контролировало и выдавало лицензии всем борделям, регулярные медицинские обследования были обязательны. Позже, после принятия закона Мерлин³², по которому закрыли все публичные дома, случаи венерических заболеваний участились в сотни раз. А тогда в борделях в основном работали крестьянские девушки и немного иностранок, все они были опрятны и некоторые – весьма привлекательны.

Моя инициация произошла в Ла Рине, борделе, названном по имени его хозяйки-гречанки, с которой следовало общаться с уважением, на равных. Интерьер заведения был соответствующий – мебель стиля рококо, везде портьеры и зеркала.

Я пришел туда вечером в компании пяти или шести друзей. За громкими разговорами и хвастовством я старался скрыть свою нервозность. Мне было семнадцать. Нам подали кофе, и девушки стали порхать рядом с нами, чтобы мы их разглядели. Приближался момент истины, я умолк и ушел в себя. Нам предстояло сделать выбор, а меня словно парализовало. Я просто не мог… не хотел обидеть никого из девушек тем, что не выберу ее. И тут одна из них (самая хорошенькая, по моему мнению) подошла ко мне и сама выбрала меня. Эту голубоглазую брюнетку звали Рамона. Она отвела меня в свою комнату, и… я так волновался, что у меня ничего не получилось.

Рамона была ко мне очень добра. Она сказала: «Не беспокойся, с каждым такое может случиться. Ты немного понервничал, постоянно об этом думал». Правда, но не вся: я нервничал сильно и был неумел. Рамона предложила мне: «Знаешь что, приходи ко мне завтра утром – бесплатно. Я тебя приглашаю».

Это меня приободрило, и я вернулся к приятелям, беззастенчиво трубя о своих успехах. Возможно, я даже похвастался, что Рамона пригласила меня снова зайти утром. Во всяком случае, утром я действительно вернулся, и на этот раз все прошло гладко. Теперь это не было актом купли-продажи, мы с Рамоной стали друзьями.

Но моя неудача продолжала меня беспокоить, и я решил поговорить с отцом. Он посмеялся, посоветовал ни о чем не волноваться и сказал, что в первый раз с ним было то же самое. «Только примитивный самец может функционировать безотказно, – сказал он, – потому что для него заниматься сексом все равно что съесть порцию спагетти».

И должен признаться, впечатляющих результатов в любовных делах я всегда мог добиться только в романтической ситуации – мне нужны были чары, загадка, интрига. Мои романы часто развивались несмотря на физические контакты, а не благодаря им; с углублением отношений крепла моя вера в себя, а с ней и мой боевой задор. Я никогда, как многие в эпоху сексуальной революции, не утверждал, что секс – всего лишь одна из биологических функций организма. Сводить такое будоражащее, интимное проявление чувств к простой физиологии казалось мне величайшей глупостью. Сам акт любви интересовал меня гораздо меньше, чем сюжет, который к нему привел. Искусство соблазнения, его захватывающая интрига и бесконечно разнообразные нюансы намного важнее конечного результата. Сейчас, пятьдесят лет спустя, как умудренный ветеран, я хорошо помню стратегию и тактику моих любовных кампаний, а вот об их результатах и не думаю.

С юных лет я тщательно, с душевным подъемом готовился к каждому свиданию. Я предвкушал победу на главной арене жизни, и каждый раз все было поставлено на карту. Мне необходимо было предстать в образцово-романтическом образе, а позже, если я проводил ночь с женщиной, я старался выглядеть безупречно, когда она откроет глаза утром. Я совершал все необходимые омовения и поливал себя одеколоном «Аткинсон», который всегда носил с собой в бритвенном несессере.

Даже не знаю, почему эти ритуалы были и остаются столь важными для меня. Подозреваю, что причина кроется в моих эстетических стандартах, в глубоком убеждении, что ни одна стоящая женщина не захочет иметь со мной дела, если я не буду выглядеть безукоризненно.

И даже в этом случае, причесанный волосок к волоску, я чувствовал, что победа не достанется мне легко. С внешностью мне не так повезло, как иным красавчикам, при виде меня девушки в обморок не падали. За каждый трофей в те дни мне приходилось бороться. Нужно было шевелить мозгами.

Главной добычей в те дни были американские студентки, такие свежие и непосредственные в своих юбках и свитерах, такие непохожие на своих итальянских ровесниц. Итальянские девушки были намного осторожнее, берегли свою репутацию, и их строго контролировали. Необдуманное слово или поползшие слухи могли загубить их доброе имя (в чем мне вскоре предстояло убедиться). Отношения с итальянками были делом серьезным, а потому рискованным, а вот американки, последний семестр изучавшие искусство перед тем, как вернуться домой и выйти замуж, были здесь лишь временными гостьями. Если постараться, можно было стать частью их флорентийской образовательной программы.

У меня была разработана надежная и, не побоюсь этого слова, блестящая стратегия. Мы с приятелями отправлялись в ту часть города, где можно было встретить американок, выбирали компанию из трех-четырех девушек, прогуливавшихся по улице, и начинали представление. Приятели шли за ними по пятам, отпуская непристойные комментарии и издавая похотливые звуки. Девушки или сопровождающая их дама-компаньонка пытались прогнать наглецов, но те всё больше распоясывались. И тут появлялся я, давал этим нахалам отпор и обращал их в бегство, после чего говорил компаньонке: «Леди, хочу принести вам свои извинения. Мне стыдно, что я итальянец, когда я вижу, как ведут себя эти хулиганы. Разрешите проводить вас до отеля, чтобы впредь оградить от подобных оскорблений». И ответ неизменно был: «О, спасибо. Как приятно встретить здесь настоящего джентльмена».

Я шел с ними до «Гранд-отеля» или «Отеля да ла Вилль», если они были состоятельны. В знак признательности они приглашали меня на чашку чая или просто рассыпались в благодарностях. И тут я снова обращался к компаньонке: «Если позволите, в ознаменование нашего чудесного неожиданного знакомства я бы хотел пригласить юных леди на ужин. Сочту за честь сопровождать и оберегать их, ведь вы, наверное, очень устали». Вы не представляете, как часто мое предложение принималось, всегда с непременным условием: «К полуночи они должны вернуться в отель. В восемь утра нам нужно быть в музее».

Вечером я отправлялся с девушками в ночной клуб, мой любимый, с живой музыкой (там я научился танцевать румбу), под названием «Раджола». В клубе нас уже поджидали мои друзья – те, что преследовали девушек на улице. Знакомство с американками было их вознаграждением. Забавно, что девушки практически никогда их не узнавали! В общем, схема работала.

Существовали и другие, не столь мудреные способы знакомства с американскими студентками. Два или три пансиона для девушек, занимавшие виллы на окраине города, иногда приглашали молодых людей на чай и танцы. Мы знакомились с американками и договаривались о свидании поздно вечером. Это было очень романтично. Вокруг пансионов были стены, усыпанные битым стеклом. Мы разбивали стекло молотком и в полночь перелезали через стену, а девушки, воодушевленные нашей доблестью, были к нам особенно благосклонны.

Мой день начинался с утренних лекций в университете. Затем мы с приятелями собирались в кафе «Доней», расположенном на виа Торнабуони, самой элегантной улице Флоренции. Мамино ателье находилось в пятиэтажном здании напротив. После ланча (сэндвич и коктейль «Американо» – джин с лимонным тоником) мы несколько часов пристально изучали и обсуждали каждую проходившую мимо девушку. Нашему критическому разбору подвергались и итальянки, и иностранки. Итальянки, по нашему мнению, проигрывали по всем статьям, возможно, они казались нам не столь желанными из-за своей недоступности. С итальянкой в лучшем случае можно было рассчитывать на «свидание в плаще». Так мы называли поход с девушкой в кино под надзором кого-нибудь из старших; парень приходил в плаще, под покровом которого парочка совершала разные приятные манипуляции. При этом оба сохраняли невозмутимое выражение лица, чтобы их ни в чем не заподозрили.

А вот итальянские мужчины, как мы считали, намного превосходили своих соотечественниц по привлекательности, хотя и те, и другие уделяли много внимания своей внешности. Мы одевались безукоризненно и подробно говорили о моде. Стильно одеваться было целым ритуалом, состоянием, близким к влюбленности. Мы ходили по магазинам, могли провести там целый день, но не так, как это делают сегодня. Эмоции были совершенно другие – все эти обсуждения важнейших деталей: ткани, покроя, швов, вызывали у нас священный трепет. Мы были архитекторами своего образа, контролировали пошив каждого костюма, как архитектор контролирует строительство здания. Если мне надо было сшить новую пару обуви, я шел к сапожнику Гуччи, который впоследствии достиг международной известности, а тогда был просто хозяином маленькой мастерской во Флоренции. Он демонстрировал мне разные виды кожи, и мы их подробно обсуждали, так же как и стиль, и конструкцию туфель. Гуччи делал лучшие мокасины в Италии, через несколько недель после заказа вам доставляли сшитую по мерке новенькую пару. Лучшим в своем деле был и Занобетти, изготовлявший шляпы борсалино и шелковые рубашки, и портной Франчи (у него я заказывал два классических костюма в год). Единственными готовыми вещами, которые мы покупали, были свитеры и изделия из твида в магазине «Старая Англия». Мы занимались своим гардеробом усердно и скрупулезно, ничего другого в жизни мы не умели делать так хорошо.

Я думаю, что мы постоянно искали, чем бы себя развлечь, потому что во Флоренции практически нечем было заняться. Это был мертвый каменный город XV века, музей под открытым небом, поддерживаемый, как и Венеция, в этом состоянии во благо туристов. Жизнь была ленивой и неспешной, особенно для студента университета, которым я числился в то время. Частенько студенты из лучших семей бездельничали лет до двадцати семи, немножко чему-то учились, а потом женились и вели еще более скучную и размеренную жизнь джентльмена из общества. Такое будущее предстояло и мне, если бы я остался во Флоренции.

Ближе к вечеру, если позволяла погода, я отправлялся в теннисный клуб и проводил там пару часов. Я начал играть недавно, но уже слыл в клубе хорошим игроком. Первые уроки тенниса я получил на каникулах в Форте-деи-Марми, когда мне было шестнадцать. В то лето моей подружкой была американка Бейби Чалмерс, пышущая здоровьем блондинка, любительница морских прогулок. Мы с ней уплывали в море на маленькой лодочке pattino, которые туристы считают такими живописными, но они могут служить и вполне практическим целям. Мы с Бейби забирались подальше от берега, укрываясь от посторонних глаз. И все шло прекрасно, пока однажды я не обнаружил покачивающуюся неподалеку на волнах мать моей подружки, миссис Чалмерс, которая решила нас проконтролировать.

Бейби Чалмерс была типичной американкой, очень спортивной и очень красивой. Однажды мы с ней гуляли в pineta — сосновом бору – и набрели на теннисный корт. Хозяин корта, Франчесчи, был на месте, и Бейби захотела сыграть с ним партию. Я наблюдал за их игрой, а потом Франчесчи пригласил нас на турнир в Виареджио. Этот турнир решил для меня все. Я вспомнил, в какой восторг пришел от тенниса – самого элегантного вида спорта – еще в Довиле. Я просто обязан был стать теннисистом. И я сказал об этом маме. Она тут же купила Жижи и мне по ракетке и взяла нам опытного немецкого тренера.

По правде сказать, мы выучились игре сами, тренируясь по нескольку часов в день. И результаты не заставили себя ждать: уже через год мы принимали участие в турнирах. Мама была очень довольна и говорила: «Нужен смокинг и ракетка, чтобы стала жизнь конфеткой».

Но старых афоризмов на все случаи жизни не хватало. В ее собственном бизнесе возникли серьезные проблемы, и стало очевидно, что в наследство она сможет оставить нам только свою мудрость. Отчасти это фиаско было не ее виной. В результате обвала американской фондовой биржи в 1929 году многие мамины клиенты потеряли свои состояния, и поток туристов сильно сократился. Но и себя ей было в чем винить: бизнесвумен из мамы была никудышная, легкомысленная, излишне доверчивая. Особенно не следовало доверять бухгалтеру, который однажды просто исчез со всей бухгалтерией. Бизнес не то чтобы рухнул в одночасье, скорее он плавно, но неуклонно скользил вниз, как перышко в потоке воздуха. Виллы пришлось продать. Мы снова переехали в занимавшую треть дома квартиру, обставленную мебелью пятнадцатого и шестнадцатого веков. Американцы сочли бы ее экстравагантной. Мы продолжали хорошо одеваться (итальянцы все равно никогда не оплачивают счета своих портных, и эта традиция впоследствии дорого мне обойдется). Мы продолжали считать себя богатыми людьми и представали в этом образе перед окружающими. Но маме все-таки пришлось признать поражение, чем она нас несказанно удивила, потому что это было совершенно не в ее характере. Произошло все на вокзале, когда мы собирались ехать в Форте-деи-Марми. Мама сказала: «Все кончено. Бизнеса больше нет. Отныне, мальчики, вам придется зарабатывать на жизнь самим».

Помню, в тот момент я подумал: Если мама, со всей своей энергией и оптимизмом, потерпела крах, то что я-то смогу сделать? Где мне взять силы?

Интересно, что на наше с братом светлое будущее мама продолжала смотреть с неизменным оптимизмом. Мы были джентльменами, представителями рода Кассини, продолжала внушать нам она. Отсутствие денег – всего лишь временная трудность. Все наладится. А пока нам следовало не поддаваться обстоятельствам. Надо было продолжать жить прежней жизнью… и ни в коем случае не бросать занятия теннисом. Мама знала, что говорила. В дальнейшей жизни умелое владение ракеткой открыло передо мной много дверей. Где бы я ни оказывался, мне стоило только найти лучший теннисный клуб, представиться опытным игроком, подтвердить свое мастерство на корте – и меня везде принимали как равного.

Поскольку я был старше и сильнее Жижи, я обычно у него выигрывал, но зато по возрасту он прошел в национальную юношескую сборную Италии. Я входил в десятку лучших теннисистов страны, но моя игра отличалась нестабильностью. В одном матче я мог выступить слабо – особенно в утреннем, учитывая мой образ жизни, в другом – неожиданно разгромить соперника. Я не умел по-настоящему собраться и подготовиться к матчу. Меня считали ненадежным игроком, но все-таки я выиграл тринадцать больших турниров. Моими сильными сторонами были скорость и хитрость, больше сила воли, чем физическая сила.

С таким стилем работы беды было не миновать, и она пришла накануне съемок большой сцены бала. «Ну, где костюмы?» – спросил режиссер.

«Какие костюмы?»

«Сорок платьев для сцены бала».

«Но мне никто ничего не говорил».

«Говорили, говорили, ты сам это знаешь!» – закричал Лаурино.

«Меня ваши оправдания не интересуют, – сказал режиссер. – Завтра съемка».

Мы с Лаурино взяли студийную машину и объехали практически все магазины тканей, скупая бархат и атлас рулонами, сотнями ярдов. Кроме того, мы запаслись огромным количеством булавок. В костюмерной мы нашли старую опытную портниху и работали всю ночь, драпируя ткани. Портниха выполняла мои указания, а Лаурино стоял на коленях с булавками во рту. Все платья мы сделали одного фасона, задрапировав их, как сари, а держались они на булавках. (Хорошо, что в сцене бала никто не танцевал и ни у кого не было при себе магнита.)

«Ну вот, я же знал, что все у вас получится», – сказал режиссер.

Лаурино навсегда запомнил этот случай. Годы спустя я встречал его в Европе, и он неизменно спрашивал меня: «А помнишь сцену бала?»

Между тем начали разворачиваться события, которые в конечном счете привели к моему отъезду в Америку. Италия становилась малоприятным местом для джентльменов и дизайнеров. Мы вели войну в Африке, Муссолини все больше страдал от мании величия, и в стране началась кампания по искоренению любого иностранного влияния в культуре. Например, американскую музыку называли «африканской» и «вырожденческой». Ночная жизнь не поощрялась, потому что итальянский патриот должен проводить ночи дома и делать детей. Даже смокинг приобрел статус одежды антифашистской и антиримской (возрождение былой славы Рима было маниакальной мечтой фашистов), так что носить его считалось непатриотичным.

Однажды ночью я вышел на виа Венето из отеля «Амбассадор», где играл один из лучших джазовых оркестров в городе. Со мной был друг, Франческо Битосси, который служил в колониальных войсках, и на нас обоих были смокинги. Мы шли по улице, спокойно разговаривали, никому не мешали, как вдруг нас остановили полицейские и попросили предъявить документы. У меня их не было, потому что носить документы с собой мне просто не приходило в голову.

Я сказал полицейским, что меня зовут Олег Кассини-Лоевский, моя семья живет во Флоренции, и дал им свой римский адрес. Видимо, фамилия «Лоевский» прозвучала для них подозрительно, а может быть, подозрительным выглядел смокинг. В тот уик-энд в Риме находился премьер-министр Франции Пьер Лаваль, и полиция не хотела рисковать. «Вам придется пройти с нами», – велели они мне.

У Битосси было с собой воинское удостоверение, но вместо того, чтобы стать на мою защиту, он сказал, что позвонит мне наутро. Я просил его на всякий случай пойти со мной. Но нет, он развернулся и пошел домой, а я отправился в полицейский участок, где у меня отобрали шнурки, ремень и галстук на случай возможного самоубийства и бросили в настоящий каземат. Это была ужасающе грязная комната с высоким потолком, деревянной скамейкой, деревянным унитазом и измазанными экскрементами стенами. Холод и зловоние сводили с ума. Я стоял посредине комнаты и дрожал – ночь была холодная, а на мне был только смокинг. Я орал на своих тюремщиков, оскорблял их, называл имена людей, которым они могли бы позвонить, известных людей, чьи имена они не могли не знать. Я угрожал им и предупреждал, что они об этом пожалеют. Но они меня не слушали и лишь смеялись в ответ.

Три дня я без сна простоял на ногах в этой жуткой камере, просто не мог лечь на омерзительно-грязную скамейку или прислониться к загаженным стенам. Меня словно парализовало от отвращения, ужаса, недоумения. Это действительно происходит со мной? Я вспоминал о карфагенянах, которые не давали своим пленникам спать, пока те не умрут. Позвонить мне не разрешали, а Битосси и не подумал навести обо мне справки.

Арестовали меня в пятницу, и только в понедельник утром я предстал перед тюремным чиновником, который извинился передо мной. «Мы знаем, что у вас хорошая репутация, – сказал он. – Ваш арест был ошибкой. Визит Лаваля заставил нас принимать усиленные меры предосторожности, но вам все равно не следует ходить без документов».

Я был в негодовании, но так измучен, что у меня не осталось сил его проявить. «Если вы так будете относиться к людям, которые многие годы живут здесь, то в этой стране больше невозможно жить», – вот и все, что я смог ему сказать.

Достоинство свое я сохранил, а вот смокинг – нет. Он так пропитался тюремными миазмами, что его пришлось выбросить. Расстаться мне пришлось и со своими иллюзиями относительно Муссолини и его правления в Италии. Я понял, что все это добром не кончится, и всерьез задумался об осуществлении своей давней мечты – переезде в Америку.

Не знаю, как я мог продолжать иметь дело с проклятым Битосси, но факт остается фактом: вскоре после того случая мы с ним ехали одним поездом во Флоренцию. Там должно было произойти очень важное для меня событие. Я создавал туалеты для римлянок и одновременно отсылал эскизы маме во Флоренцию. Ее собственный бизнес дышал на ладан, но у нее все еще работали прекрасные мастера, которые отшивали мои платья, а мама лично руководила процессом. Мы с ней создали хорошую коллекцию. И теперь я вез ее во Флоренцию, чтобы провести показ и заявить о себе как о дизайнере. Это дефиле было последней надеждой мамы остаться в деле.

Битосси и я вместе доехали на такси до вокзала, где я отправился за билетами, а он должен был проследить за погрузкой нашего багажа.

Мы уже час как выехали из Рима, как вдруг меня словно ударило током: надо проверить, на месте ли большой кофр с коллекцией. И конечно, в поезде его не оказалось. Битосси, бормотавший в свое оправдание что-то маловразумительное, не сумел за всем доглядеть. Мне хотелось его убить. Мне хотелось убить себя. Почему я поручил ему погрузку коллекции, которой посвятил год своей жизни? Почему не отправил за билетами его и сам все не проконтролировал? Эти мысли проносились у меня в голове, а вдогонку им еще одна – как вернее всего совершить самоубийство.

На следующей остановке я послал телеграмму в Рим. Позже мы узнали, что бесхозный кофр целый час простоял на улице, пока его не заприметил какой-то мальчишка. Он прошел мимо него несколько раз, потом позвал на помощь друга, и они вместе уволокли его.

Мама встречала нас на вокзале и просто светилась от радости. Все было готово к показу, гости приглашены… И когда я рассказал ей о случившемся, то понял по ее глазам, каким страшным ударом стала для нее эта новость, как она надеялась на успех. И действительно, во Флоренции для нас теперь все было кончено. Через несколько месяцев мама закрыла свое ателье, продала большую часть обстановки и переехала с отцом ко мне в Рим.

Да, неудачи случались, но надежда еще теплилась. У меня был свой бизнес в Риме, был социальный статус… и планы на будущее. Один из самых перспективных планов был связан с девушкой по имени Хелена Пароди Дельфино. Не красавица, но вполне привлекательная, с волевыми чертами лица, стройной фигурой и миллионами долларов, которые, разумеется, ее привлекательность умножали. Ее семья занималась судостроением и производством стали и благодаря своему могуществу была принята в обществе. Но происхождения они были не аристократического, и вот тут-то возникали хорошие перспективы. У каждого из нас было что предложить другому: у меня титул, у нее деньги, которые могли восстановить его блеск. В европейском обществе в ту эпоху подобные браки были распространены и считались взаимовыгодными. Такой союз казался логичным и привлекательным, и мои друзья всячески меня к нему склоняли, но я все еще медлил. Как покажет моя дальнейшая жизнь, обычной сделки мне было мало, мне нужна была любовь.

Мы с Хеленой познакомились на балу в одном из посольств, и через некоторое время нас стали считать парой. Она была замечательной девушкой и хорошим игроком – умела делать правильные ставки. Отношения наши развивались ровно и в нужном направлении, пока я по глупости не ввязался в скандальную историю, которая сделала меня изгоем в глазах итальянского высшего света.

Вот как это было: в Рим на бал дебютанток из Англии приехала очаровательная семнадцатилетняя девушка Доннина Тёплиц. Она была дочерью английского киномагната – совладельца компании «Тёплиц/Корда фильмз»⁴⁴ – и ее красота разила наповал. Это была шатенка с огромными карими глазами, восхитительной фигурой и веселым нравом. Все сходили по ней с ума, в ее честь в городе устраивались вечеринки. На одной из них я сумел привлечь ее интерес, предложив вместе сходить к лучшей в Риме гадалке. Не то чтобы я верил в такие вещи, но колдунья была в большой моде, и свидание я предлагал нетривиальное, дающее возможность флиртовать с девушкой и дальше.

Гадалка жила в ничем не примечательной квартире в Трастевере⁴⁵. Ее известность была столь велика, что ей не было нужды использовать хрустальный шар и другие магические штучки-дрючки. Она предсказывала будущее, читая судьбу по ладони, раскидывая карты и составляя гороскоп. Я накрепко запомнил все, что услышал от нее в тот день: я не женюсь на девушке, с которой пришел, но из-за нее мне придется отправиться в дальнее путешествие через океан. Женат я буду дважды, оба раза на женщинах более знаменитых, чем я. Мне предстоит много лет упорной борьбы, но в результате я смогу достичь большого успеха и затмить славой своих жен.

Тогда я не придал этому значения и лишь через много лет осознал, что события в моей жизни разворачиваются именно так, как предсказала гадалка. Но в то время я был уверен, что женюсь на Доннине.

Через несколько дней мы большой компанией под присмотром грозной маркизы Гуглиельмо, у которой остановилась Доннина, отправились на уик-энд в Роккарасо, лыжный курорт поблизости от Рима. Хелена не смогла поехать, потому что помогала с организацией большого бала, который ее родители устраивали в своем палаццо. Это развязало мне руки, и мои ухаживания за Донниной продвигались весьма успешно. Каждый вечер, когда все ложились спать, она приходила в мою комнату, а уходила только рано утром. Ее визиты не носили невинного характера, но к их логическому завершению мы не пришли. К сожалению, они не остались незамеченными. Один из членов нашей компании, язвительный толстяк и известный сплетник Пьеро Бурбон Дель Монте, постарался, чтобы эта пикантная новость со скоростью света распространилась по Риму сразу после нашего возвращения. Через несколько часов меня призвала Хелена: ей нужно было срочно поговорить со мной. И я незамедлительно к ней отправился.

Хелена обвинила меня в том, что мы с Донниной вели себя непристойно, и сказала: «Ноги ее не будет в моем доме. Я сейчас ей позвоню и скажу, чтобы на бал она не приходила».

Я пытался защитить Доннину, говорил, что она ни в чем не виновата, винить следовало только меня и что если ее не пригласят на бал, я тоже не смогу прийти.

На бал семейства Пароди я в результате не пошел. Не было там и Доннины, что породило еще больше слухов. Я скомпрометировал девушку из общества – об этом говорил весь город. Сегодня нам трудно представить, насколько серьезным выглядел мой проступок в глазах итальянской аристократии в 1936 году. Честно говоря, я и тогда не понимал, что совершил что-то непростительное, но, видимо, именно это я и сделал. Все это было очень огорчительно и несправедливо, особенно по отношению к Доннине. Я решил поговорить с маркизой Гуглиельмо, присматривавшей за Донниной, и узнать, можно ли что-то сделать, чтобы исправить ситуацию.

Она согласилась принять меня. Я тщательно подготовился к визиту: надел свой лучший темно-серый фланелевый костюм, кремового цвета шелковую рубашку, черный галстук, черные туфли. Встреча происходила в ее гостиной, просторной гулкой комнате, обставленной мебелью семнадцатого века. Вид у маркизы был суровый: бледное лицо, черные волосы, сверкающие черные глаза. Она была одета в черное бархатное платье с белым кружевным воротником и сидела на огромном красном диване. Маркиза предложила мне стул напротив, где я молча замер, хотя внутри все кипело от негодования. «Вы погубили девушку», – сказала она.

«Маркиза, ничего недозволенного не было».

«Это настоящий скандал. Сегодня приезжает ее отец, и я порекомендую ему, чтобы он увез Доннину в Англию».

«Маркиза, – сказал я, – эта история непомерно раздута. Что я могу сделать, чтобы исправить ситуацию? Я могу извиниться, но вряд ли этого будет достаточно. Я могу предложить девушке выйти за меня замуж, но вы же будете против. Что мне делать? Исчезнуть? Покончить жизнь самоубийством? Ничего страшного не произошло. Мы не совершили никакого греха, все это только пустые слухи».

Взвесив предложенные варианты, маркиза остановилась на моем исчезновении: «И постарайтесь никому больше не попадаться на глаза».

Я все еще не осознавал серьезности своего положения, но вскоре начал замечать, что действительно как будто исчезаю с лица земли. Я встретился с отцом Доннины и попросил у него руки дочери, но он велел мне «катиться ко всем чертям». Меня попросили не приходить на прием во французское посольство. Сиприенна Шарль Ру, дочь посла, отменила свое приглашение.

Но худшее было впереди. Мой добрый приятель, граф Кикки Леонарди, навестил меня и посоветовал уехать из города. Вот это уже было очень серьезно, потому что Леонарди представлял элиту римского общества, куда входили такие кланы, как Орсини, Боргезе, Массимо, Барберини. Молодые отпрыски этих аристократических семей, как я уже говорил, были моими друзьями, и без их поддержки в Риме мне не на что было рассчитывать.

Мне, с моей приверженностью к театральным жестам, такой выход из ситуации отчасти даже нравился. Хорошие связи в высшем свете были моим единственным козырем в Италии. Без них у меня не было ни карьеры, ни перспектив, ни будущего. Бросить все, уехать в Америку, разбогатеть и через многие годы триумфально вернуться в Рим, как граф Монте-Кристо, – этот сценарий представлялся мне весьма романтичным. Я уже задумывался об отъезде год назад, когда меня арестовали по ошибке, но, играя в покер с друзьями, спустил все отложенные на переезд в Новый Свет деньги. Тогда эту идею пришлось временно оставить. Но история с Донниной побудила меня к решительным действиям.

Между прочим, нам с Донниной, ныне графиней Чиконья, удалось на протяжении десятилетий поддерживать хорошие отношения. «После того скандала, – рассказывала она мне, – я четыре недели провела взаперти в своей комнате, мне даже еду туда приносили». Теперь, благодаря своему остроумию, красоте и элегантности, она является одной из самых востребованных и популярных дам в высшем обществе. Мы с ней дружим и по сей день.

Были и другие причины, укреплявшие меня в принятом решении. Мой брат только что возвратился из США, где провел год в университете штата Джорджия. Там он по контракту преподавал французский и итальянский, а также тренировал теннисную команду. Они с Эмилио Пуччи прибыли в Италию на одном корабле, одетые, как близнецы, в одинаковые пальто из верблюжьей шерсти, шляпы с круглой плоской тульей и загнутыми вверх полями, белые туфли и серые фланелевые костюмы. Их вид показался мне верхом элегантности. Они привезли с собой самые последние пластинки. Помню, как я снова и снова слушал «Луну над Майами»⁴⁶. Игорь привез мне в подарок белые ботинки и модную шляпу – популярную в университете одежду. Эти подарки подтвердили мое представление о Новом Свете, сложившееся еще когда я ухаживал во Флоренции за американскими студентками: Америка – это один большой кампус (ну, может быть, с отдельными индейцами на Диком Западе). Прямо у трапа судна вас встречают красивые блондинки в верблюжьих пальто, приглашают пойти потанцевать и поиграть в теннис, а работу найти проще простого. Мое распаленное воображение рисовало мне радужные картины, и Игорь ничего не делал, чтобы меня расхолодить. Более того, он собирался присоединиться ко мне в Нью-Йорке, когда закончится его контракт в университете.

Я сделал все необходимые к отъезду приготовления. Прошлым летом на теннисном турнире в Венеции я познакомился с американским бизнесменом Виктором Риддером. Он владел несколькими немецкоязычными газетами в Нью-Йорке (позже его компания сольется с другой и будет известна под именем «Найт/Риддер»). Он предложил мне обратиться к нему, если я приеду в Америку и мне понадобится помощь. Разумеется, он считал меня богатым молодым итальянцем и имел в виду помощь с нужными знакомствами, а не финансовую… так что, когда я попросил его выступить моим гарантом при заполнении иммиграционных документов, он согласился. Поскольку я родился в Париже, я мог сразу же въехать в США по французской квоте. Я купил билет первого класса на итальянский корабль «Сатурния», который отплывал в Америку в начале декабря 1936 года.

Маму очень беспокоил мой отъезд. Она вела активную переписку со своими давнишними подругами в Вашингтоне, и одна из них, миссис Хардли, написала ей: «Ни в коем случае не посылай своего сына в эту страну. Американские мужчины жесткие и амбициозные, ему против них не выстоять. У него нет ни малейшего шанса».

Беспокоилась мама и по другому поводу. Итальянское правительство приняло закон об ограничении валютных операций, и теперь из страны разрешалось вывезти только 100 долларов. Итак, отправляясь в землю обетованную, я имел при себе эти деньги, рекомендательные письма мамы ее старым друзьям плюс теннисную ракетку, смокинг и надежды на светлое будущее. Кажется невероятным, но я и не подозревал о том, что в Америке в самом разгаре была экономическая депрессия. Но, с другой стороны, свою информацию я черпал из фильмов, а не из газет.

Мама проводила меня до Неаполя. Она была печальна, плакала, но старалась ободрить меня. Все будет хорошо, повторяла она. Лично я нисколько в этом не сомневался. К завоеванию Америки я основательно подготовился: на мне был серый фланелевый костюм, синяя рубашка, белый галстук, белые туфли, верблюжье пальто и модная коричневая шляпа. Это же американская униформа, не так ли? С такой экипировкой я непременно добьюсь молниеносного успеха, как все, кто уехал в Америку.

Помню, как мама с пристани исступленно махала рукой вслед отчаливающей «Сатурнии» и кричала мне: «Помни, что ты Кассини! Всегда помни: Лоевский-Кассини!»

Глава 3
В бетонных джунглях Нью-Йорка

Нью-Йорк, 1930-е годы

Я прибыл в Нью-Йорк в середине декабря 1936 года. Плавание было трудным, все время штормило. «Сатурния» причалила поздно вечером, с большим опозданием. Город, по крайней мере с первого взгляда, был начисто лишен изящества и очарования Рима. Он буквально подавлял, я и не представлял, что дома могут быть такими высокими. Я также не представлял, что он будет завален снегом, которого в том году выпало очень много. В мою душу впервые закралось сомнение: может быть, Нью-Йорк вообще не соответствовал моим ожиданиям? Я вглядывался в очертания города, пока мы швартовались. Это были бетонные джунгли с тысячами и тысячами огней в окнах небоскребов. Их вид рождал у меня чувство одиночества и потерянности. Неужели мне суждено стать маленьким человечком, работающим в одном из огромных зданий? Как я смогу произвести впечатление на этот величественный и холодный город? И тут мне стало очень страшно.

Несмотря на штормы, путешествие доставило мне удовольствие. Я не страдал морской болезнью, выиграл турнир по пинг-понгу и без излишнего рвения ухаживал за молодой американкой, чья мать всячески старалась сокрушить мои мечты. В стране депрессия, повторяла она. Выпускники колледжей работают курьерами в «Вестерн Юнион», если вообще работают. «С чего вы взяли, что вас ждет успех?»

«Ну конечно же, он меня ждет», – отвечал я. У меня всегда все складывалось удачно, я вращался в лучших кругах общества Флоренции и Рима, невзирая на то, были у моей семьи деньги или нет. Я полагал, что и в Америке все будет именно так, что светские люди тут же узнают во мне своего: «А вот и Олег! Как вовремя он приехал. Нам его так не хватало! Может быть, сыграем в теннис?»

Я тратил на корабле деньги так, как будто в Нью-Йорке ими были устланы улицы, платил за всех в баре. Когда я сошел на берег, из 100 долларов у меня оставалось только 25.

Масштабы города впервые заставили меня призадуматься. Очевидно, что мой приезд не стал важным событием в жизни Нью-Йорка. Но времени на сомнения не оставалось. Я пребывал в состоянии радостного возбуждения от наконец увиденной статуи Свободы и силуэта города, и мне еще предстояло пройти таможню и иммиграционные процедуры. Завершились они очень поздно, и любезный врач итало-американского происхождения предложил подвезти меня до отеля.

Я остановился в «Плазе».

Мама говорила, что это единственное место, где следует жить в Нью-Йорке. Ее подруга, миссис Джеймс Блэк, владеет частью отеля и обо мне позаботится. «Плаза» оказалась одним из немногих нью-йоркских зданий, которые меня не разочаровали. (Особенно мне не понравились жилые дома. Я недоумевал: почему богатые люди живут в таких заурядных зданиях. Где величественные палаццо?) Как бы то ни было, я зарегистрировался в «Плазе» и спросил: «Миссис Блэк сейчас в отеле?»

«Нет, – ответил клерк, – миссис Блэк в отеле нет».

На следующий день я договорился о встрече с моим гарантом мистером Риддером и в ожидании ее бродил по городу, удивляясь тому, что все встречные мужчины не были одеты в серые фланелевые костюмы и белые ботинки. Глядя на них, я вспомнил, что брат советовал мне сделать новую стрижку – в Америке тогда мужчины стриглись намного короче, чем в Европе. Я решил пойти в парикмахерскую после встречи с Риддером. В отеле я вновь осведомился о миссис Блэк, и снова ее не оказалось на месте.

Дорога от «Плазы» к Риддеру была целым приключением: я поехал на подземке до Бруклинского моста, неподалеку от которого располагался его офис. Риддер встретил меня с распростертыми объятиями… а, собственно, почему бы нет? Раньше он видел меня в самой элегантной и располагающей обстановке и считал молодым home du monde⁴⁷. Мой присутствие в офисе было ему лестно, а мне было лестно его внимание. Ему было приятно, что я обратился к нему за советом, мне было приятно, что он готов был его дать. Риддер пригласил меня на ланч в немецкий ресторан. Он счел мои планы продолжить карьеру дизайнера вполне разумными. «Но сначала вам надо попутешествовать, посмотреть страну, – сказал он. – Поезжайте в Калифорнию и обязательно навестите там моих друзей Ратбоунов». Тут я догадался, что у мистера Риддера было не совсем верное представление о состоянии моих финансов.

Но, подумал я, в конце концов, он же был моим гарантом, спонсором. Может быть, он собирается спонсировать мое путешествие? Ничего подобного он не предложил, но ведь это был наш первый совместный ланч. Мне представлялось, что события будут разворачиваться в неспешном, благовоспитанном европейском стиле. И, откланявшись, я пошел в парикмахерскую.

И вот тут-то моей американской мечте был нанесен первый удар. «Стрижку?» – спросил парикмахер. Да. «Одеколон?» Да. «Массаж?» Да. «Маникюр?» Конечно. Счет: $2,50. Я был потрясен: в Италии я бы заплатил за это в десять раз меньше. Я решил, что парикмахер понял, что я иностранец, и задумал этим воспользоваться. Я выбежал на улицу и вцепился в полицейского с криком «Меня грабят!». Полицейский зашел со мной в парикмахерскую, и ему объяснили ситуацию. «Все верно», – сказал он мне. Я был ошеломлен.

После стрижки в мою душу уже стали закрадываться сомнения, но для начала я решил выяснить, когда миссис Блэк наконец появится в «Плазе». Я уже несколько дней спрашивал про нее, и мне неизменно отвечали, что ее нет в отеле.

И тут оказалось, что она не появится в отеле в ближайшее время, а может быть, и вообще никогда. Она продала свою долю в «Плазе» лет пятнадцать назад.

Вот тогда я запаниковал. Мне предстояло оплатить счет в отеле – в первоклассном отеле. Мне нужно будет найти себе новое пристанище. Я снова позвонил мистеру Риддеру и попросил о встрече. Она рази тельно отличалась от первой.

У меня были серьезные проблемы, и времени на светские беседы не оставалось. Я выложил ему все начистоту: у меня не было денег, я не мог больше жить в «Плазе», мне потребуется новое жилье, и он должен помочь мне срочно найти работу. И никаких путешествий в Калифорнию.

Он переменился в лице и покраснел. Со временем гнев его прошел, и впоследствии он даже приглашал меня к себе домой на выходные – по сути, он был очень добрым человеком. Но в тот момент Риддер был в смятении: что ему делать с этим проблемным итальянцем? Смирившись со своей участью, он сказал мне: «Я дам вам сто долларов, чтобы оплатить счет в отеле, и вексель для другого отеля сроком на две недели. Я познакомлю вас с единственным человеком из вашей профессиональной среды, которого знаю, – вице-президентом компании “Сакс Пятая авеню”⁴⁸. И это все, что я могу для вас сделать. Работу вам придется искать самому».

Отель, в который он меня направил – «Бродвей Тауэрз», – располагался в убогом здании на Вест-Сайде. (Выданный мне вексель был соглашением о рекламе по бартеру, это означало, что отель две недели бесплатно размещал свою рекламу в газете мистера Риддера, а я в течение этого срока бесплатно в нем жил.) Там я провел несчастнейшие две недели своей жизни, днем и ночью пребывая в паническом состоянии. Мебель была обшарпанная, в номере пахло застоявшимся сигарным дымом и было удушающе жарко, из-за чего я вынужден был все время держать окна открытыми.

Мне было абсолютно нечем заняться и не с кем поговорить. Мама дала мне рекомендательные письма к своим давнишним подругам, например к миссис Пейн Уитни. Я лично доставил письмо по адресу, сопроводив визитной карточкой с загнутым уголком, чтобы дать понять, что я пришел с визитом, но никого не было дома. Все разъехались на рождественские каникулы. Мистер Риддер меня об этом преду преждал: «Не пытайтесь искать работу до окончания праздников. Вас никто не примет».

Целыми днями я бродил по улицам по колено в снегу, который испортил мои черные замшевые туфли и вынудил меня отдать в глажку больше брюк, чем я мог себе это позволить. Я разносил мамины рекомендательные письма, искал работу по объявлениям, ходил в кинотеатры, билеты в которые были очень дешевы, или на бурлеск-шоу, которых никогда раньше не видел. Я питался в аптеках⁴⁹, и этот новый жизненный опыт тоже разочаровал меня. Когда я впервые зашел в подобное заведение, парень за прилавком наставил на меня палец и спросил: «Эй, приятель, что будешь заказывать?» Я был шокирован. В итальянских ресторанах официанты сразу же определяли мое положение в обществе и обращались ко мне со словами «ваше превосходительство» или «граф». Я привык к почтительному отношению слуг. Меня стали терзать сомнения: Это моя вина? Может быть, я больше не выгляжу джентльменом? Я еще не был готов к американскому неформальному стилю общения.

И, как выяснилось, к американской кухне я тоже не был готов. Однажды в аптеке среди блюд дня я увидел «десерт с горячим шоколадом». На улице было холодно, шел снег, и я решил взять этот десерт, чтобы согреться. Каково же было мое изумление, когда мне принесли гору мороженого, политого шоколадным сиропом, – совсем не то, что я ожидал, и ничего согревающего в нем уж точно не было.

Прошло две недели, ситуация не менялась. Когда истек срок моего бесплатного проживания в «Бродвей Тауэрз», мне пришлось переселиться в YMCA⁵⁰ на 63-й улице Вест-Сайда. Было Рождество, я помню это отчетливо, потому что в фойе постоянно распевали рождественские хоралы и угощали чаем с булочками. Я стал принимать в этих песнопениях самое активное участие и прожил на чае с булочками несколько дней.

Состояние дел было плачевным, но в полное отчаяние я еще не впал и старался всячески поднять себе настроение. У меня был длинный список американских девушек, с которыми я познакомился во Флоренции и Риме. Но знакомства происходили в куда более благоприятной обстановке, и девушки питали относительно меня те же иллюзии, что и Виктор Риддер. Человек более благоразумный отложил бы встречи с ними до лучших времен, но я стал обзванивать девушек немедленно. Большинство из них были рады меня слышать («О, вы в Нью-Йорке! Замечательно!»), а некоторые даже готовы были закрыть глаза на мои стесненные обстоятельства. Помню чудесный вечер, когда мы танцевали в отеле «Коммодор» с Энн МакАду, темноглазой блондинкой из Балтимора. Она была наследницей состояния Бромо-Зельцер⁵¹. Весь вечер нам играл оркестр Томми Дорси⁵², и я получил такое удовольствие, что абсолютно не помню, как смог расплатиться и платил ли вообще. Вот такие моменты помогали мне не пасть духом. Может быть, мама была права, когда говорила: «Смокинг – это все, что тебе нужно».

Однако другие свидания не были столь удачными. Я позвонил одной девушке, с которой познакомился в Риме, где меня приглашали на все лучшие вечеринки. Я позвонил ей из гостиницы YMCA в рождественские дни и пригласил на свидание. Она немедленно согласилась и сказала, что заедет за мной на машине. «Где вы остановились?» – спросила она. Я сказал ей где. Последовала долгая пауза. Видимо, она решила, что это была шутка. Когда она за мной подъехала, то держалась очень холодно. Она уже поняла, что совершила ошибку, и предложила отправиться в «Коттон Клаб»⁵³, который уже переехал из Гарлема на Бродвей и превратился в обычную приманку для туристов. Позже, когда я стал разбираться в таких тонкостях, я понял, что своим выбором она хотела поставить меня на место. В обычной ситуации она отправилась бы в «Сторк Клаб»⁵⁴. Но в тот вечер в клубе выступал Кэб Кэллоуэй⁵⁵, а я любил танцевать. Я старался тратить поменьше, ничего не пил и надеялся, что мне удастся уложиться в приемлемую сумму… пока не принесли счет. Пятнадцать долларов! Как это может быть? Мне сказали, что счет включает в себя плату за вход. Плату за вход? С таким я раньше никогда не сталкивался. Я даже не пытался скрыть своих эмоций, и свидание закончилось полным провалом. Девушка высадила меня у дверей YMCA, и больше я ее много лет не видел.

Этот вечер дорого обошелся мне и в финансовом, и в эмоциональном плане. На смену неоправданному оптимизму пришел глубочайший пессимизм. Я совершил ужасную ошибку, которую нельзя было исправить. Вернуться в Италию я не мог – это было бы слишком унизительно для меня. Я начал всерьез задумываться о самоубийстве. Новогоднюю ночь я провел в своей комнате в YMCA, пока весь город бурно праздновал наступление 1937 года. Ровно двадцать лет назад в России произошла революция, и все эти годы мама хранила семейную честь. Но теперь пришел наш с Игорем черед, а у меня ничего не получалось. Граф Кассини – обитатель YMCA. Только сейчас я начал понимать, как американцы презирали обедневшую аристократию.

1.Цианоз, синюха – синюшная окраска кожи и слизистых оболочек, обусловленная высоким содержанием в крови карбогемоглобина. – Здесь и далее примечания переводчика.

2.Лоевский Белый (Loewski Biela) – такого польского короля не было.

3.Портсмутский мирный договор завершил Русско-японскую войну 1904–1905 годов. С российской стороны его подписали С.Ю. Витте и посол России в США Р.Р. Розен. Японо-китайская война завершилась в 1885 году заключением Симоносекского договора, который подписали представители Японии и Китая.

4.Английское название Port Arthur город Люйшунь получил в 1860 году, когда в тамошней гавани ремонтировался корабль английского лейтенанта Уильяма Артура. Позже это название было принято в России и других европейских странах.

5.Шарве (Charvet) – люксовый французский бренд, выпускавший рубашки, галстуки и другие предметы мужского туалета. Был основан в 1838 году.

6.Лёб (Loeb) – люксовая марка мужской обуви.

7.Иностранные роды, то есть иностранцы, приехавшие в Россию, уже имея дворянское достоинство, заносились в IV часть Дворянской родословной книги. В V части книги были «титулами отличенные роды, которые имеют наследственное или по соизволению коронованной главы название».

8.Рени – город в Одесской области на Украине, где в годы Первой мировой войны работала военная промышленность.

9.Jean qui pleure et Jean qui rit – стихотворение Вольтера «Жан, который плачет, и Жан, который смеется».

10.Кронштадтское восстание матросов произошло в марте 1917 года. Взбунтовавшиеся матросы убивали офицеров.

11.Битва при Танненберге – 1914 год. Потери русской армии составили 150 000 человек.

12.Г и н д е н б у р г, Пауль фон – немецкий военный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против России (1914–1916).

13.Императорский (Катковский) лицей в Москве был основан в 1867 году.

14.Великий князь Владимир Александрович (1847–1909), младший брат Александра III.

26.Gomina (исп.) – гель для волос.

27.Мадемуазель, вы со мной не потанцуете? (фр.).

28.Почему бы нет? (фр.).

29.Большое спасибо (фр.).

30.Разновидность клюшки для гольфа, головка которой сделана из железа.

31.Л е л о н г, Люсьен (1889–1958) – французский модельер и промышленник. С 1937 по 1947 год был президентом парижского Синдиката Высокой моды.

32.По закону, названному по имени члена парламента Лины Мерлин, публичные дома в Италии были запрещены в 1958 году.

44.Компания, основанная режиссером Александром Кордой в 1932 году, называлась London Films. Людовико Тёплиц был одним из инвесторов.

45.Район Рима на западном берегу Тибра.

46.Песня Moon over Miami была написана в 1935 году. Авторы Джо Бурк и Эдгар Лесли. Звучала в одноименном фильме 1941 года.

47.Home du monde – светский человек (фр.).

48.Компания «Сакс Пятая авеню» (Saks Fifth Avenue) образована в 1867 году и занимается розничной торговлей. Первый магазин с этим названием был открыт в Нью-Йорке в 1924 году.

49.В первой половине ХХ века при американских аптеках существовали закусочные.

50.Young Men's Christian Assosiation (YMCA) – Ассоциация молодых христиан. Молодежная волонтерская организация, содержащая дешевые общежития и гостиницы для молодых людей.

51.Bromo-Zeltzer – популярное лекарство фармацевтической компании «Эмерсон».

52.Д о р с и, Томми (1905–1956) – американский джазовый композитор, тромбонист и руководитель биг-бэнда.

53.«Коттон Клаб» (Cotton Club) – популярный ночной клуб, существовавший в Нью-Йорке в 1920–1940-х годах, где выступали знаменитые чернокожие джазовые музыканты.

54.Сторк Клаб (Stork Club) (1929–1965) – ночной клуб на Манхэттене, один из самых престижных в мире, где собиралось светское общество.

55.К э л л о у э й, Кэббел «Кэб» III (1907–1994) – американский джазовый певец и шоумен.

Bepul matn qismi tugad.