Kitobni o'qish: «Последние битвы Императорского флота»

Name: Последние битвы Императорского флота
Author: Олег Гончаренко
ISBN: 978-5-4484-7085-1

Shrift:

Сайт издательства www.veche.ru

От автора

На моем столе лежит стершаяся от времени бронзовая медаль, чей аверс венчает длиннобородый Нептун и кит, возлежащие над надписью «Навигацкая школа 1701 – Морской корпус 1901» античное божество, властитель морей, а реверс – два профиля – основоположника русского флота – императора всероссийского Петра Первого и его потомка, императора Николая Второго, в чье царствование окончил свое существование Российский Императорский флот.

Наша книга о последних сражениях флота империи, о залпах орудий и взрывах торпед, прозвучавших на российских морях и эхом отозвавшихся на реках и озерах в пору его агонии в неравной борьбе с большевиками.

Двести лет кадры флота ковались в этом знаменитом учебном заведении.

Наследие Великого Петра – Навигацкая школа и Морской кадетский корпус – между прочими своими воспитанниками дали России поистине великие имена флотоводцев, создававших на водах, в сражениях и открытиях историю нашей страны.

Учащиеся Морского корпуса середины 1910-х годов едва подозревали, что их гардемаринские выпуски окажутся последними, а большинство из них станут защитниками погибающей Империи, вместе со своими офицерами поднимутся на пути большевизма в последней своей битве.

Те из них, кому посчастливится выжить, принесут свои знания и опыт в иные земли, обогатят чужие культуры, помогут другим государствам восстановить доселе слабо развитые отрасли науки и производства, проведя весь оставшийся век вне России.

Сколько талантливых мореходов, инженеров, артиллеристов, гидрографов, врачей и исследователей потеряла Россия в лице тех, кто покинул ее после многих славных и трагических лет, проиграв войну «интернационалу» в начале 1920-х годов!

О себе русские моряки, эти морские апостолы, чьи судьбы перечеркнула сначала Великая, а затем и Гражданская война, кто пришел на чужбину и еще долго нес там свет русской мысли, могли сказать словами Писания: «…мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, но мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем» (II Кор. 6: 8–10).

Их последним битвам, с германским флотом и большевиками, врагами внешними и внутренними, и посвящается наш рассказ.

Глава первая. Морские апостолы

Держи, что имеешь!
Апок. 3: 11

Молодость и флот. Люди, чьи юные годы совпали с Великой войной, те, кто шагнул из учебных классов на палубы флотов Российской империи, на северо-западе, севере, юге и дальнем востоке, готовились нести службу так, как задолго до них несли ее прежние поколения.

Русская военно-морская учебная машина, на протяжении двух столетий исправно готовившая специалистов для флота, не изменила своим традициям и после начала войны… Остались прежними учебные планы, не ослабла дисциплина, и неизменной осталась цель – выпустить достойных офицеров.

Перенесемся же, читатель на много десятилетий назад, и посмотрим на жизнь гардемарин того поколения…

…Ранней выдалась первая военная зима в Петрограде 1914 года. В ноябре снег густо покрыл тротуары и мосты, укутал городские пригороды, закружил по Николаевской набережной на Васильевском острове, пряча в белой пелене темный массив здания Морского корпуса. Приближался корпусной праздник, отмечаемый 6 ноября; в этот день ежегодно устраивались тожественный парад и обед, а в конец дня в мирное время завершал великолепный и стремительный бал. Теперь, в дни войны, о бале не могло быть и речи – все помыслы русских людей были устремлены на театры военных действий, к далеким судам российского флота, ведущим борьбу с германцами.

Вместе с тем жизнь Морского корпуса продолжается, как прежде. Кадеты и гардемарины посещают лекции, определенные учебным планом практические занятия, спешат на учения. Девиационный кабинет полон учащихся, где будущие штурманы гоняются за таинственными магнитными силами, пытаясь определить девиацию учебных компасов. Потрескивает разрядами радиотелеграфная рубка, наполняя эфир сложными шифрограммами. В артиллерийском классе прибор Длусского помогает постигать на практике орудийные стрельбы. В минном классе учащиеся заняты сложными механизмами мин, кропотливо трудятся над моделированием минных заграждений. И вдруг, совсем неожиданно, вечером 3 ноября 1914 года старшая гардемаринская рота получает приказ построиться в Столовом зале, перед статуей Петра Великого – основателя славной Навигацкой школы, прародителем современного Морского корпуса. Построение там – всегда предвестник архиважных событий. Заметно взволнован ротный командир капитан 1-го ранга Александр Евгеньевич Завалишин. Обычно тусклое освещение зала неожиданно сменяется ярким светом тяжелых люстр. Из Картинной галереи в зал направляются двое. По мере их приближения рота замирает. Впереди шествует затянутый в строгий мундир морской министр адмирал Иван Константинович Григорович, сам выпускник Корпуса 1875 года. Это про него восторженный современник говорил, что сей «необыкновенно умный, прекрасно знающий свое дело, рыцарски благородный и честный человек… был замечательным знатоком людей и не боялся выдвигать на командные посты талантливых и заслуживающих того офицеров»¹. За ним, поспешая, печатает шаг директор Морского корпуса контр-адмирал Виктор Андреевич Карцов. Морской министр не спеша подошел к строю гардемарин. Поздоровавшись с ними, морской министр выдержал небольшую паузу и, оглянувшись на контр-адмирала Карцова, произнес:

– От директора Корпуса мне стало достоверно известно о ваших успехах в изучении наук и практической подготовке. Я произвожу вас в корабельные гардемарины и буду иметь честь доложить об этом государю императору. Поздравляю вас, господа, с производством, а о дальнейшей своей судьбе вы узнаете от директора Корпуса, который будет оповещен о решении государя.

В ответ незамедлительно прогремело раскатистое троекратное «ура». Только что произведенные гардемарины были уволены в отпуск до утра с приказанием срочно закончить офицерскую экипировку.

Последующие два дня пролетели незаметно. В Корпусе строились разные предположения: например, о возможном приезде государя, однако более точных сведений не имел почти никто. Наутро, в день праздника, когда старшая кадетская рота ушла на литургию в корпусную церковь, в Столовом зале начали свое построение кадетский и гардемаринский батальоны. С возвращением старших кадет строй ненадолго пришел в движение, а затем вновь принял свои строгие и торжественные формы. Прибывшие гости заполняли хоры. Некогда блестящую форму мирного времени почти повсеместно заменил защитный походный цвет. Командующий парадом полковник по адмиралтейству Николай Алтухов внимательно всматривается в широко раскрытые двери корпусного музея. В зале на мгновение повисает тишина, резко прерываемая командой «Встреча слева!». По шеренгам несется взлет приема «на караул» и происходит одновременный поворот голов в направлении торжественно и величественно входящего в зал императора. В отсвете серебра и меди оркестровых труб, вороненой стали штыков, по блестящему паркету, строго чеканя шаг, полковник Алтухов направляется к государю для отдания рапорта. Приняв рапорт командующего парадом, государь проследовал к середине фронта и, поздоровавшись, поздравил Корпус с праздником. Вслед за тем он перешел к построенным на правом фланге корабельным гардемаринам и поздравил их с производством в мичмана. По залу пронеслось протяжное «ура» новопроизведенных, остановленное взмахом руки директора Корпуса, контр-адмирала Карцова. Воцарившееся молчание прервал спокойный и негромкий голос царя, повернувшегося к строю:

– А вам я назначаю шефом Морского корпуса наследника цесаревича.

Первые аккорды национального гимна потонули в криках «ура», заполнивших зал. Невольные слезы набежали на глаза многих участников торжественной встречи в ответ на эту царскую милость, на простоту и доступность венценосного потомка основателя Корпуса, с которой обратился он к учащимся и офицерам Морского корпуса… Грянул церемониальный марш, и перед государем в последний раз прошли кадетский и гардемаринский батальоны, ибо стремительно развивающиеся события мировой истории уже готовили России ее терновый венец.

Выпущенные в тот года молодые морские офицеры стали последними носителями абсолютных ценностей российского императорского флота, утверждая верность Андреевскому флагу, чей статут в империи все годы ее существования определял его особое место в иерархии воинских регалий. Под его сенью прослужил России императорский флот без малого 214 лет.

Согласно статье 1290 Морского устава сей «военный флаг носят все корабли Императорского военного флота, состоящие под командой морского офицера». Там, где нет командующего морского офицера, будь то мичман или адмирал, Андреевский флаг поднят быть не мог. Это святое полотнище, ибо, в отличие от знамени или штандарта, он не принадлежит отдельному кораблю, части или соединению. Он един, как символ креста, на котором был распят Спаситель, и его нельзя уничтожить. В бою его охраняют как зеницу ока, гибнут за него, прячут на груди от врага, ибо гибель знамени или флага – позор и гибель допустившего этого полка или части. В ходе боя Андреевский флаг развевался на гафелях и на стеньгах военных кораблей, и под ним русские моряки одерживали многочисленные победы, терпели поражения и даже гибли, но только под поднятым флагом. Если враг сбивал флаг или он сгорал в накале боя, тогда вместо него поднимали другой или прибивали оставшийся гвоздями к мачтам. Морская история знает много примеров, когда корабль, потеряв способность защищаться, погибал в неравном бою с неприятелем, но в момент гибели, отвечая огнем до последней секунды, военный корабль был обязан уходить под воду с гордо развевающимся на ветру Андреевским флагом, ибо это полотнище – есть символ и подтверждение тому, что Россия жива и непобедима. И на смену ушедшим в бессмертие приходили другие русские моряки, и Россия строила новые корабли.

Ему, этому живому символу российской государственности, отдавались особые почести. Ему полагался «салют наций» при встрече с иностранными военные кораблями. Ему в море салютовали суда торгового флота, спуская свои флаги, с берегов вслед ему несся крепостной салют. Случалось, что и он был приспущен до половины, но только тогда, когда на судне перевозился умерший или погибший в знак преклонения перед высшим таинством смерти. Прибывавшие на военный корабль офицеры, матросы и штатские люди, вступая с трапа на шканцы, снимали головной убор, и лишь император имел высшее право не снимать головной убор, отдавая при этом честь Андреевскому флагу, который, развеваясь, словно бы осенял своим благословением венценосца. Всю историю императорского флота Андреевский флаг принадлежал только ему, и пользоваться его изображением возбранялось другим военным и гражданским организациям. Он не мог быть поднят ни на демонстрациях, ни на съездах, ни на сценах, ни на каких-либо торжествах, его нельзя было нести по улицам. На кораблях военного флота его поднимал сигнальщик в 8 часов утра, и он же спускал его с заходом солнца. Медленно перебирая фалы, сигнальщик опускал флотскую святыню по команде «накройсь», свертывал и связывал его, а затем относил на мостик, где убирал в гнездо сигнального ящика…

Это уважение к Андреевскому флагу и многие другие флотские традиции понесли с собой на фронт, на боевые корабли, молодые выпускники Морского корпуса 1914 года. Многим из них суждено было не только стать участниками событий Первой мировой войны, сразу получившей название Великой войны, но и продолжить борьбу с большевиками на фронтах Гражданской войны. Ибо виделась эта борьба многим из них делом правым и святым, а главное, – прямым продолжением своих обязательств, взятых при выпуске из Морского корпуса – служению величия России и борьба с ее врагами.

…В тот день, 6 ноября 1914 года, государь император лично поздравил всех произведенных в мичманы корабельных гардемарин, подойдя и пожав руку каждому. И было в этом что-то мистически-торжественное, похожее на посвящение морских офицеров в особое служение России и государю. Современник описываемых событий вспоминал: «Нам не твердили о том, что мы должны любить Царя и Отечество, нам не внедряли искусственно гордость военной славой, нам не говорили о чести мундира. Все это мы, незаметно для самих себя, впитывали каждый день из того незаметного, что составляло сущность корпусного воспитания… А знамя? Какие чувства будило оно в юных сердцах, когда, под торжественные звуки “Встречи”, над строем колыхалось его ветхое полотнище?..»² Нельзя с уверенностью утверждать, что все молодые морские офицеры, выпускники Корпуса, были монархистами по убеждению.

Дух торжества, царящий на церемонии производства, лишь только подчеркивал ту неразрывную духовную связь, что существовала между государем и его подданными, стоявшими на разных ступенях огромной иерархической лестницы императорской России.

Это вызывало ненависть не только внешних врагов государства, но и прохладное отношение либерального придворного круга. По убеждению большинства офицеров, существовавший в России строй давал не столько материальные и сословные блага и преимущества, коих, в сущности, особенно и не существовало в стране в начале ХХ века, но являлся оплотом благородства, чести, славы и достоинства, всего того, что делает жизнь содержательной, насыщенной поэзией и духовной красотой. Всякий иной строй казался им прозаическим и духовно обедненным, лишенным высоких принципов. И потому многие так и не смогли понять в феврале 1917 года, как можно оставаться настоящим офицером в республиканской армии и служить не государю и Отечеству, а президентам, избирателям, депутатам, ценящим прежде всего шелест кредитных билетов в банках и бренность славы, выраженную плеском аплодисментов с парламентских скамей. Эти убеждения привели многих выпускников Морского корпуса на тропу Гражданской войны, ставшими новыми Апостолами, несущими свет Христова учения в надвигавшийся на Россию мрак III Интернационала.

Чуть более полугода спустя описанных выше событий, 30 июля 1915 года, государь принял участие еще в одном выпуске корабельных гардемаринов в офицеры. На день рождения наследника цесаревича он пожелал лично произвести в мичманы гардемарин в Царском Селе. С утра Царскосельский вокзал заполнили белые морские фуражки. По прибытии на вокзал корабельные гардемарины и корпусное начальство, разместившись в экипажах и линейках, направились к дворцу. Прибыв на место, приглашенные прошли по аллеям и быстро выстроились по старшинству развернутым фронтом на площадке перед Александровским дворцом, в ожидании прибытия государя и его свиты с литургии, проходившей в Феодоровском «царском» соборе.

Отчетливо прозвучали слова команды – приближался император. Он шествовал с наследником цесаревичем, сопровождаемый дежурным флигель-адъютантом и морским министром, адмиралом Иваном Константиновичем Григоровичем. Чуть поодаль за ними двигалась свита. Начиная с правофлангового, старшего по выпуску, государь неторопливо обходил фронт, но более продолжительно задержался лишь возле первого и последнего по выпуску, а также гардемарин, имевших медали или фамилии которых были знакомы ему лично.

Наследник безмолвно сопровождал державного отца, внимательно всматриваясь в его движения и вслушиваясь в возникавший разговор. Временами государь бросал поощрительные взгляды в сторону сына, улыбаясь, подбадривал его. За государем несли обыкновенную корзину с мичманскими погонами и приказами о производстве.

Их передавал гардемаринам дежурный флаг-офицер морского министра. Обратившись ко всему выпуску, император сказал короткую, но запомнившуюся всем речь:

– Выпуская вас сегодня во флот офицерами, напоминаю вам, да вы и сами это знаете, что выходите на службу в исключительно серьезное время, переживаемое нашей дорогой Родиной… Верьте, как бы ни были тяжелы времена, которые переживает наша Родина, она все-таки остается могучей, нераздельной, великой, как мы привыкли любить ее с детства. Веруйте в Бога и в тяжелые минуты прибегайте к Нему с молитвой перед боем и трудным походом. Относитесь с уважением к вашему начальству, будьте хорошими товарищами между собой, к какому бы роду службы вы не принадлежали, и относитесь отечески строго к подчиненным вам командам, служа им во всем примером… Призываю на вас благословение Божие, поздравляю с производством в мичманы.

…Завершив обход, государь и наследник удалились. Еще несколько секунд стоял молчаливо застывший фронт произведенных мичманов, а затем словно электрический ток пронзил всех, и молодых людей охватило ликование и радость. Смеясь и поздравляя друг друга, участники государева выпуска, ставшим, как оказалось, последним, вбежали в просторный вестибюль дворца, и дворцовые лакеи, заранее предупрежденные, помогли им переменить гардемаринские погоны на мичманские.

Затем молодые мичманы поднялись на второй этаж, в залитый летним солнцем Александровский зал, где для них был сервирован от имени императора завтрак.

По окончании церемонии молодые мичманы строем выходили через другой подъезд, где их ждали несколько фрейлин государыни с ее личным благословлением – иконками Св. Георгия Победоносца в серебряных окладах на лиловом шнуре и лично выведенными на оборотной стороне императрицей словами «Спаси и Сохрани!».

Разместившись по экипажам, морские офицеры отправились назад, на вокзал, а оттуда с первым поездом в Петроград. А еще через день поезда уносили молодых офицеров к местам их новой службы, на флоты многих морей и океанов, для участия в продолжавшейся Мировой войне.

Глава вторая. Накануне войны

Российский императорский флот накануне Великой войны состоял под особым монаршим покровительством. Свое отношение к флоту государь унаследовал от своего венценосного отца, справедливо считавшего армию и флот – единственными союзниками России.

Уроки поражения Цусимы, череда спровоцированных внутренними врагами бунтов на судах в 1905 году по-своему закалили его морально и вместе с тем заставили Генеральный Морской штаб пересмотреть концепцию оснащения и развития флота на многие годы вперед.

Свидетель тех лет вспоминал: «Сразу же после Цусимы все обрушилось на флот: пресса, общественное мнение, особенно либеральное, и даже, к сожалению, многие сухопутные военные. Немногие отдавали себе отчет в том, что значительная доля неудач войны ложилась на русскую общественность, принудившую государя, при посредстве “экспертов”, дать согласие на отправку разнокалиберного сборища ветхих кораблей против мощи современного японского флота. Некоторые русские круги даже искренне желали поражения Родины, дабы создать удобные условия для революции. Говорят, что они собирались послать или даже послали поздравление микадо по случаю его победы. Говорят также, что такая низость вызвало немалое удивление в странах Запада, ко всему привыкших»³.

В российской прессе, писаниями беспринципных левых газетчиков, формировалась крайне нетерпимая атмосфера в отношении флота и морских офицеров. Попытки отдельных специалистов разумно и аргументировано противостоять писаниям либеральных дилетантов, с апломбом обсуждающих на страницах газет вопросы морской тактики, ничего в том не разбираясь, натыкались на их самое яростное противостояние.

Современник событий признавал: «…русские морские офицеры, возвратившись к себе на Родину, после мук и испытаний, были встречены градом насмешек и издевательств, особенно со стороны нашей левой общественности. В этот тяжелый период для флота многие молодые офицеры стремились уйти со службы… Кораблей почти не оставалось… Флот, детище Великого Петра, казалось, умирал…»⁴

В травлю потерпевшего поражение флота включались впоследствии не только левые газетчики, но и отдельные русские литераторы, претендовавшие на роли властителей дум общества. Их участие не могло укрыться от глаз государя, тяжело переживавшего нападки либералов на флот.

Сам император, насколько позволял ему протокол, стремился в те дни и годы уделять больше времени и внимания подготовке будущих моряков и вопросам судостроения, часто бывал в Морском корпусе, захаживал на лекции к гардемаринам и задавал им вопросы, обнаруживавшие его неплохие познания в различных морских специальностях и дисциплинах.

Внешне внимание государя к флотской жизни выражалось и его частым посещением кораблей, куда он прибывал в морской форме, поездками на верфи, где он запросто беседовал не только с инженерами, но и обыкновенными рабочими в мастерских. Атмосфера террора, направленного против представителей власти «революционерами», немало тревожила лиц государевой свиты и охраны.

Даже во время Великой войны император продолжал объезды судостроительных верфей, посетив в марте 1915 года одну из них в городе Николаеве.

Нужно заметить, что судостроение с 1906 до 1914 года являлось одной из тех отраслей промышленности России, которая пробивала себе дорогу и боролась за место под солнцем с невероятными усилиями. Стараниями левой прессы и либеральных кругов в правительстве России сложилось устойчивое мнение, что отечественный флот является дорогостоящей и бесполезной затеей, не стоящей государственного финансирования. Министерство финансов (например, при С.Ю. Витте), а позже и соответствующая Комиссия Государственной думы, составленная, как это часто бывает, из напыщенных дилетантов, озабоченных прежде всего вопросами своих карманов, всячески старались сорвать или урезать выделяемые кредиты на постройку судов и модернизацию флота.

И только личное вмешательство монарха часто спасало дело и устраняло чинимые «специалистами» препятствия. Для выстраивания системы взаимоотношений заказчика-государства и подрядчиков-судостроителей, с соизволения государя, Морской генеральный штаб взял на себя разработку и подготовку обоснования стратегических и тактических заданий, которым должен был удовлетворять каждый корабль, предусмотренный судостроительной программой, рассмотрение и оценку конкурсных проектов, предоставляемых судостроительными заводами.

После окончания Русско-японской войны развитие военно-морской техники в мире приняло невероятные темпы, и уцелевшие русские корабли стали быстро терять свое боевое значение. Из будущих военных столкновений они едва ли могли теперь выйти победителями, особенно после «позора Цусимы».

Для изучения опыта ведения войны на море в ходе Русско-японской войны были образованы комиссии по различным специальностям, а русское морское офицерство активно занималось самообразованием, посещая создаваемые ими же кружки по изучению исторических, этнокультурных и прочих материалов по различным флотским специальностям.

Война с Японией позволила в полной мере оценить изобретенное А.С. Поповым радио, а также выявить значение использования радиосвязи на флоте. Последователи Попова во главе с И.И. Ренгартеном продолжили работу по исследованию феномена радиосвязи, проводившуюся на базе минных офицерских классов, с целью создания серийных аппаратов отечественного производства и последующей поставкой технически усовершенствованных аппаратов на флот.

В 1911 году в Гребном порту Санкт-Петербурга на базе кронштадской радиомастерской Попова было основано «Радиотелеграфное депо» Морского ведомства. Морским офицерам, выразившим желание расширить свои образовательные познания, были открыты пути на курсы переподготовки.

Флотское начальство поощряло этот опыт, и особенно благоволило офицерам, вызывавшимся изучать иностранные языки, в том числе и довольно редкие.

Ежегодно Морской корпус и Морское инженерное училище имени императора Николая I выпускали корабельных гардемарин в учебные походы; суда Гардемаринского отряда проводили лето обычно на Балтике, где в качестве полноправных участников становились частью проводимых императорским флотом маневров, а с осени до начала марта бороздили моря и океаны за пределами России. Государство стремительно теряло остатки своего флота, и перед правительством все отчетливее рисовались грядущие задачи по воссозданию былой морской мощи, со времен Петра Великого наводившей ужас на врагов державы.

Государь благосклонно отнесся к воссозданию в апреле 1906 года Морского генерального штаба, где молодые офицеры использовали свой опыт войны и приложили свои знания в ходе создания военно-морской стратегии империи и организационной структуры заново создающегося флота.

Специалисты из Морского генерального штаба первым делом провели инспекцию военно-морского флота державы и пришли к неутешительным выводам. Оказалось, что побережья Черного моря, Балтики и водных подступов к столице были беззащитны в силу невозможности обороны этих участков имеющимися силами, не говоря уже о проведении успешных операций в открытом море. Особенно слабым оказалось состояние минного дела.

Трудность построения нового флота заключалась в том, что из-за незначительного количества металлургических заводов не хватало требуемой для постройки современных кораблей стали в необходимых количествах. Более того, и самих кораблестроительных заводов в России было в ту пору не так уж и много; во всяком случае, их количество не позволяло надеяться государственному заказчику на выдерживание подрядчиком приемлемых сроков постройки.

На заводах ощущалась нехватка опытных кадров – высокая профессиональная подготовка рабочих не была еще повсеместным явлением, а потому оплата труда более квалифицированных работников была высока и не всегда выгодна работодателям.

В политической жизни России в те времена некоторые депутаты Государственной думы стремились любой ценой обуздать «милитаристские планы» морского ведомства, стараясь с помощью принимаемых законов изыскать как можно больше возможностей сократить ежегодные бюджетные дотации на постройку судов.

Но, к счастью, российское общество того времени не состояло на все сто процентов из либералов, и государственниками тех лет, а усилиями иных мудрых державных мужей был организован сбор «народных» пожертвований на постройку военных кораблей, принимаемых из всех весей и уголков Российской империи.

Налицо была парадоксальная ситуация, когда в государстве, где практически отсутствовал военный флот, его создавали на пожертвования отдельных частных лиц при полном равнодушии членов Государственной думы, части правительства и большинства министров!

На народные в буквальном смысле деньги в течение двух лет со дня начала сбора пожертвований было построено 18 боевых миноносцев, носивших имена весей и областей, жертвовавших на военное судостроение более всех, – «Москвитянин», «Украина», «Донской Казак», «Казанец», «Финн» и многие другие. На оставшиеся от постройки миноносцев деньги были отстроены и спущены на воду несколько подводных лодок.

В начале октября 1906 года на Высочайшее имя был подготовлен доклад начальника Морского генерального штаба, капитана I-го ранга Л.А. Брусилова, дающий обзор основных задач для морских вооруженных сил, которые необходимо было решить в первую очередь. Они в основном сводились к упорядочению наличествующих сил и средств российского флота, созданию новых флотов на Балтийском и Черном море, для ведения оборонительной войны, в которых важная роль отводилась миноносцам.

В марте 1907 года Морской генеральный штаб подготовил доклад государю под названием «Стратегические основания для плана войны на море», в котором Балтийскому флоту отводилась роль обороны Финского залива, а также предлагалось «представлять собой свободную морскую силу для поддержания интересов империи во внешних водах». Черноморскому флоту основной задачей ставилось недопущение вероятного противника в Черное море. Оборона Финского залива в докладе возлагалась на минный флот, а свободной морской силой предполагалось сделать одну боевую эскадру, которая, как говорилось в тексте, «будет всегда правоспособна в случае надобности следовать туда, где ее присутствия потребуют политические обстоятельства».

Еще за восемь лет до начала войны с Германией по высочайшему повелению начальником Балтийского отдела миноносцев был назначен герой Русско-японской войны капитан 1-го ранга Николай Оттович фон Эссен. Великую войну в 1914 году он встретил уже в чине адмирала и командующего Балтийским флотом. Эссен создал собственную школу особо лихих морских офицеров, обожавших своего адмирала. Вместе с ним и под его руководством, находясь в непрерывном плавании, они так изучили все фарватеры в финляндских шхерах, что носились по ним полным ходом, без участия лоцманов, так как фон Эссен не разрешал брать оных в плавание, предоставляя командирам собственными силами познавать проходимость тех или иных участков на будущее. Столь же кипучая, боевая подготовка проходила и на Черноморском флоте.

До начала войны там последовательно командовали уважаемые флотом адмиралы Владимир Симонович Сарнавский, а также Андрей Августович Эбергард. Еще один командующий, Иван Федорович Бострем, успел много сделать для введения в строй в 1915 году новых линейных кораблей, эсминцев и подводных лодок для Черноморского флота, а в конце 1919 и в начале 1920 года для восстановления кораблей Черноморского флота ВСЮР.

В апреле 1907 года Морской генеральный штаб представил государю четыре варианта программы, одну из которых под названием Малой судостроительной программы его величество соизволил утвердить. Государственный совет, после внесения правок в предложенную программу, обнародовал документ под названием «Распределение ассигнований на судостроение», согласно которому для Балтийского флота предусматривалось строительство четырех линейных кораблей типа «Севастополь», трех подводных лодок и одной плавбазы для них. Для Черноморского флота, согласно утвержденной смете, намечалось строительство 14 миноносцев старого типа и три подводные лодки.

Летом 1909 года на Адмиралтейском и Балтийском заводах состоялась закладка четырех линейных кораблей типа «Севастополь», что положило начало воссозданию русского флота. В начале 1911 года был принят план строительства флота на Черном море, доселе считавшийся правительством «второстепенным». Этот план под названием «Об ассигновании средств на усиление Черноморского флота» предусматривал закладку трех линейных кораблей типа «Императрица Мария», девяти эскадренных миноносцев нового типа и шести подводных лодок типа «Барс».

В вопросах управления флотом государь умело выбирал наиболее подходящих для этой цели людей. Сначала для Морского министерства немало потрудился адмирал Алексей Алексеевич Бирилев, человек решительный и не боящийся никакой ответственности. При нем были намечены главные планы по обороне побережий, а для руководства отдельными частями флота были отобраны молодые офицеры с боевым опытом.

После Бирилева пост морского министра занял генерал-адъютант адмирал Иван Михайлович Диков, а за ним в 1914 году и адмирал Степан Аркадьевич Воеводский, член Государственного совета, чьи сыновья, офицеры лейб-гвардии Кавалергардского полка, впоследствии приняли активное участие в Гражданской войне.

Каждый из этих министров вносил свою посильную лепту в формирование единого эффективно управляемого флотского организма, каким он оказался накануне войны с Германией, возглавляемым с 1911 года генерал-адъютантом адмиралом Иваном Константиновичем Григоровичем.

В июне 1912 года Высочайше была утверждена программа усиленного судостроения на 1912–1916 годы, согласно которой строительство всех запланированных кораблей должно было быть завершено к 1917 году. По этой программе Балтийский флот должен были получить 4 линейных крейсера типа «Бородино», 4 легких крейсера типа «Адмирал Спиридов», 36 эскадренных миноносцев нового типа, 9 подводных лодок типа «Барс». Черноморскому флоту отводилось 2 легких крейсера, однако к 1914 году, в связи с изменившейся политической обстановкой в мире, были добавлены 1 линейный корабль, 8 эскадренных миноносцев и 6 подводных лодок.

К лету 1914 года численный состав Балтийского флота, на который исторически были возложены защита столицы империи Санкт-Петербурга на случай войны и обеспечение мобилизации сухопутных сил Петербургского военного округа, оставался невелик.

В состав его входили два не вполне новых броненосца «Павел I» и «Андрей Первозванный» и два броненосца-ветерана времен Русско-японской войны «Слава» и «Цесаревич». Наиболее современным с точки зрения боевого оснащения, маневренности и конструктивных особенностей на Балтике являлся только броненосный крейсер «Рюрик», ненамного превосходящий трех своих собратьев – «Палладу», «Адмирала Макарова» и «Баян». Кроме них, в состав сил Балтийского флота входили знаменитые крейсера «Диана», «Олег», «Аврора», «Россия», «Громобой» и «Богатырь».

Знаменитый современный миноносец «Новик» и недавно спущенная на воду лодка «Акула» удачно дополняли русские силы на Балтике, но не являли собой той силы, которая обеспечивала бы существенный перевес в будущей войне. Балтийский отряд минных заградителей, шесть канонерских лодок, минная дивизия и ряд устаревших подводных лодок были превосходным дополнением основных сил флота.

Однако в современной для того времени морской войне решающую роль все же играли дредноуты, быстроходные крейсера и крейсера-дредноуты, которых на Балтийском море у России не было. Из восьми великих морских держав того времени Россия занимала седьмое место, опережая разве что Австро-Венгрию, с ее ограниченными географическими потребностями в содержании мощного флота. Главный вероятный противник Российской империи – Германия – обладала в три с половиной раза большим тоннажем судов!

В то время как русские корабли, помимо Балтики, были рассредоточены в Белом, Черном и Каспийском морях, на Амуре и Дальнем Востоке, Германия сосредоточила главную массу своих военно-морских сил в маневренном кулаке у своих берегов. По первому приказанию эта стальная масса была готова броситься в направление, указанное ей Морским штабом кайзера, и обрушить огонь на неприятеля.

Накануне войны Генеральный морской штаб России разработал документ, именуемый «План операций морских сил Балтийского моря на случай европейской войны на 1914 год». Германия была обозначена в нем основным противником, к которому, по мере развития событий, присоединится Швеция готовая, поддержать возможные восстания, которые могут начаться на территории Финляндии. Германо-шведскому десанту оставалось бы высадиться на побережье Балтийского моря и решить участь Петербурга.

В задачи Балтийского флота входило не дать возможности вероятному противнику внезапно напасть на русский флот, ворваться в Финский залив и форсировать ему путь к столице. Для этого требовалось заранее поставить поперек Финского залива плотное минное заграждение, дабы пресечь и задержать продвижение противника к устью Невы.

Присутствие минных заграждений и сосредоточение на побережье кораблей Балтийского флота, рассредоточенных на стратегических направлениях, позволили командованию русской армии высвободить дополнительные силы. Удалось направить пять корпусов Петербургского военного округа – Гвардейский, 1-й, 8-й, 20-й и 22-й на Западный фронт без особых опасений за судьбу столицы.

Все попытки германцев овладеть Рижским заливом и Моонзундом были безрезультатны на протяжении всей войны, до той самой поры, пока в 1917 году, разложенные действием Приказа № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов о демократизации армии, изданным Временным правительством Керенского, солдаты сухопутных сил, перебив своих офицеров, покинули фронт и позиции…

Первыми шагами к минированию водных подступов к столице стала организация учебных и тренировочных выходов в море отряда минных заградителей Балтийского флота, укомплектованного лучшими минными офицерами флота и отборной командой специалистов минного дела.

Командующий Балтийским флотом адмирал Эссен отводил судам отряда минных заградителей особую роль в подготовке к войне с Германией. Заградители «Енисей», «Амур», «Нарова», «Онега», «Волга» и «Ладога» находились в состоянии полной готовности, чтобы по первому требованию сняться с якоря и начать постановку боевых мин на так называемой центральной позиции. Она пролегала как бы поперек Финского залива от Поркалауда до острова Нарген, охватывая обширное водное пространство от Ревеля до Гельсингфорса.

Кроме установки мин, в задачи Балтийского флота входили защита с моря флангов армии и патрулирование внешнего пространства для пресечения доставки торговыми пароходами в Германию сырья и продовольствия из Скандинавских стран и потоплением их вне нейтральных вод.

Минирование Финского залива, согласно вышеупомянутому плану, разрешалось лишь в строго утвержденной и одобренной самим императором форме во избежание провоцирования Германии на ответные действия и, по существу, начала войны. План предписывал командующему Балтийским флотом получить разрешения от всех вышестоящих начальников. Венцом разрешительных инстанций и окончательным решением являлся государь.

За две недели до начала Великой войны адмирал Эссен получил телеграмму от начальника Морского генерального штаба, вице-адмирала Александра Ивановича Русина, еще раз напоминавшую командующему Балтийским флотом оставаться в полной готовности, зорко наблюдать за событиями на море, однако принимать решение о постановке мин в соответствии со строго утвержденным планом.

Глава третья. Сражения Черноморского флота

К началу войны с Германией Черноморский флот под командованием адмирала Андрея Августовича Эбергарда подошел вполне подготовленным, блестяще выполнив в дальнейшем возложенную на него задачу. В самом начале боевых действий на черноморском театре (16 октября 1914 года) русский флот там насчитывал семь линейных кораблей-додредноутов.

Из них два – «Синоп» и «Георгий Победоносец» – были ограниченного боевого значения. Кроме них в состав Черноморского флота входили два бронепалубных крейсера («Кагул» и «Память Меркурия»), яхта «Алмаз», 17 эскадренных миноносцев, 13 миноносцев, четыре подводные лодки, а также канонерские лодки, минные заградители, посыльные суда и транспорты.

По признанию специалистов, среди них лишь четыре эскадренных миноносца типа «Дерзкий» являлись на тот момент вполне современными и удачными кораблями.

Этот состав Черноморского флота, состоявший из старых тихоходных кораблей, можно объяснить горячим противодействием депутатов Государственной думы в 1910–1914 годы отпуску правительством своевременных кредитов на постройку кораблей. Долгое обсуждение думцами целесообразности траты денег на корабли Черноморского флота, бюрократическая волокита при оформлении кредитов сделали, в конце концов, свое дело.

Из всех военных кораблей, средства на строительство которых были получены еще до начала войны, самыми первыми были спущены на воду с Николаевских и Петербургских верфей лишь в 1915 году, с опозданием в несколько месяцев.

Нужно ли говорить, как необходимы были эти корабли на Черном море, если еще перед началом войны по странному стечению обстоятельств союзники России по Антанте милостиво дали возможность проскользнуть в Дарданеллы «эскадре Средиземного моря», состоявшей из двух самых современных германских кораблей – линейного крейсера «Гебен» и крейсера «Бреслау», легко развивавшим ход в 28 узлов, в то время как самые быстроходные корабли Черноморского флота могли с трудом выжать лишь 16 узлов?

Превосходя русские суда в дальнобойности своих орудий и преимуществе хода в 12 узлов, германцы брали решение о начале схватки на себя: они могли либо принять бой, либо легко уклониться от него. Командовал эскадрой германский контр-адмирал Вильгельм Сушон, один из самых способных и энергичных флагманов Великой войны.

После фиктивной покупки кораблей правительством Османской империи «Гебен» и «Бреслау» 3 августа 1914 года подняли турецкие флаги и превратились соответственно в «Султан Селим Явуз» и «Мидилли». Вильгельм Сушон был назначен командующим турецким флотом.

Война на Черноморском театре началась в ночь на 16 октября 1914 года внезапным нападением германо-турецкого флота на русские базы.

Германский участник событий живописал это следующим образом: «Мы тут же бросаем первый взгляд на наше новое “поле деятельности”. В свете заходящего солнца оно производит потрясающее впечатление в своем грандиозном, молчаливом великолепии. Осторожно мы проходим через собственное минное заграждение. Перед нами идут миноносцы с поставленными тралами. Никогда нельзя знать… может быть, русские приготовили нам неприятный сюрприз. Вскоре мы достигли открытого моря, куда выходим под покровом надвигающегося вечера. За нами идет “Бреслау”, за ним следует турецкий крейсер “Гамидие”. Отборные силы нового турецкого флота в походе. Что нам предстоит? Куда нас влечет? Нужно ли теперь продолжить боевые упражнения в Черном море, которые до сих пор проводились только в Мраморном море? Или же теперь шутки в сторону? Мы снова отправляемся на войну? Тщательно все обдумывается. Все напряжены. Наконец мы обретаем определенность. Турция решилась, – так сообщается, – старательно отплатить русским за их коварную попытку заминировать Босфор. Разработан грандиозный план войны. Несмотря на могущественный вражеский флот, необходимо сразу рассчитывать на неожиданный удар. Исполнение поручается нашему адмиралу, который решается навестить русских в их собственном порту. “Гебен” должен идти в район Севастополя, “Бреслау” надо обстрелять Новороссийск, в то время как “Гамидие” получает приказ атаковать Феодосию. Два миноносца остаются около “Гебена”, двум другим приказано обстрелять Одессу. На следующий день в 7 часов утра необходимо одновременно осуществить нападение. Командующий флотом отдает приказ развить максимальную скорость… Итак, наша цель – Севастополь»⁵.

Сушон направил «Гебен» к Севастополю, где тот обстрелял старую Константиновскую батарею, внутренний рейд и портовые сооружения. Флагман без особого результата выпустил сорок семь 280-мм и двенадцать 150-мм снарядов, маневрируя среди мин русского крепостного заграждения, которое ввели в действие с некоторым опозданием. Адмирал Эбергард позднее вспоминал, что цепь мин даже не могла быть включена, хотя «дежурный офицер всегда находится на станции у коммутатора, но приказания ему отдаются только начальником минной обороны»!

Подробнее об этих обстоятельствах рассказал русский офицер, участник событий: «…В 4 ч. 30 мин. утра дежурный писарь постучался ко мне на квартиру и принес телефонограмму, записанную в дежурную книгу, с объявлением о начале войны с Турцией. Я накинул пальто и побежал на квартиру полковника Широгорского (50 шагов). На улице стоял густой туман, он выглядел как разлитое в воздухе молоко… Добежав до квартиры командира, я разбудил его и прочитал телефонограмму, затем мы вдвоем отправились в канцелярию. Там командир вызвал Начальника Охраны рейдов капитана 1-го ранга Виктора Захаровича Бурхановского и запросил, нужно ли вводить боевые батареи на минных станциях, но это было запрещено, так как ожидалось возвращение из Ялты минного заградителя “Прута”. Разочарованные, мы с командиром вышли из канцелярии, остановились на пороге и стали смотреть на море. С моря показались огни, потом вспышки и стрельба с “Гебена” по нашим крепостным батареям и по городу. Вскоре командира вызвали к телефону и передали приказ адмирала Эбергарда вооружить наши инженерные мины (т. е. на нашем минном жаргоне: “ввести боевые батареи”). Приказ адмирала Эбергарда был отдан в 6 ч. 23 м. утра, но на передачу этого приказа и его исполнение ушло 20 минут… Полковник Широгорский начал звонить на минные станции и спрашивать, были ли звонки на станциях. К нашему ужасу и разочарованию мы узнали, что на первой минной станции, на мине № 12 был электрический звонок еще до того, как батареи были заряжены. Это означало, что какая-то сила наклонила эту мину, она замкнулась, и слабый ток прошел по этому кабелю на станцию и раздался звонок на минной станции…»⁶

В результате того, что своевременное выставление мин не произошло, это позволило германскому крейсеру столь свободно вести себя вблизи севастопольских берегов.

Бой Севастополя c «Гебеном» был непродолжителен, но в результате ответного огня береговых батарей и орудий линейного корабля «Георгий Победоносец», выведенного в резерв и стоявшего на рейде у Южной бухты в качестве брандвахты, германский крейсер получил три попадания крупными снарядами.

Германский участник обстрела так описывал разразившуюся артиллерийскую дуэль: «В это мгновение что-то вспыхивает в районе Севастопольской крепости! Слева начинается сильный огонь, который яростно разгорается и затем снова и снова, быстро вспыхивая, переносится слева направо. Секунду длится глубокая, зловещая тишина. – Затем орудийный гром глухо прокатывается сквозь утро. Господи! – Русские уже дали залп! Итак, мы уже давно обнаружены. Совершенно спокойно они могли нас наблюдать и наводить орудия. Но теперь уже загрохотало и у нас на борту. Толчок проходит по всему корпусу корабля – снаряды десяти тяжелых 280-мм орудий с воем проносятся в воздухе и взрываются в районе береговых укреплений. Оба миноносца, которые идут перед нами с тралами, тотчас же укрылись за бронированным корпусом “Гебена”. То, что теперь развертывается, – прямо-таки грандиозная борьба – убийственный поединок неслыханной, ужасной мощи. Первый залп наших тяжелых башенных орудий сменяется средней артиллерией – снова из стволов вырываются яркие вспышки огня – снаряды проносятся с громким свистом. А затем снова гремят пять башен – в воздухе вновь раздается глухой вой. Время проходит в жутком чередовании – два или три залпа средней артиллерии, затем бортовой залп тяжелых башенных орудий – два-три раза резкий треск, затем мощный гулкий, приглушенный грохот. Адский шум сотрясает воздух. На суше бушует смертоносный огонь, русские бешено отстреливаются. Разверзлись сотни огненных жерл – Севастополь подобен аду, который открыл свои пламенеющие пасти. Непрерывно там вспыхивает длинной очередью, выстрелы шумят, грохочут, свистят и шипят на нас – то слишком близко, то слишком далеко. Один-единственный раз огненный дождь, звенящий железный град обрушивается на нас. Ужасный гром по обе стороны. Крр-р-а-х – на суше снова стреляют. Вновь загорается огненная цепь, начинается слева, прекращается далеко справа. Пробегает по всей ширине оборонительных сооружений. Снова раздается рев – снова слишком близко или слишком далеко. Перед нами, за нами, вокруг нас снаряды падают в воду, метровые фонтаны рядами поднимаются из воды, вокруг, по взбаламученному железным градом морю, словно сделанные по волшебству, танцуют белесые колонны. Вздымающаяся, шипучая пена ухудшает видимость – временами ничего не видно – побережье на мгновение исчезает. Залп за залпом вырывается из стволов “Гебена”. Грохот битвы набирает огромную силу… 25 минут грохот непрерывно прокатывается над крымским побережьем, в течение 25 минут наши орудия бьют по российской крепости Севастополь, причем ”Гебен” остается невредимым. Мы медленно отходим в открытое море. Хватит беспорядочной стрельбы – мы прекращаем огонь. Цель достигнута, русские как следует проучены»⁷.

Отдавая должное красочному описанию германского мемуариста, тем не менее, следует помнить, что, согласно документальных подтвержденний, обстрел берега происходил следующим образом. Первый залп с «Гебена» с большим недолетом накрыл пространство перед русской артиллерийской батарее № 4, второй у береговой черты, третий перелетел батарею № 4, а четвертый лег еще дальше, и только один из неприятельских снарядов попал в расположение батареи № 16 на Северной стороне, задев одно из орудий и воспламенив пороховые погреба. Часть снарядов, выпущенных с германского крейсера, легла на внутреннем Большом рейде, где стояли основные силы русского флота, а часть, долетев до берега, разорвалась вблизи морского госпиталя, земской школы, в Корабельной слободе, где оказались жертвы в количестве восьми человек и возле угольных складов. Осколки разорвавшихся возле госпиталя снарядов убили двух больных матросов и ранили восемь человек из числа пребывающих на излечении и персонала.

Запоздалый выход в море главных сил Черноморского флота, предпринятый его командующим Эбергардом, естественно, окончился безрезультатно: быстроходный противник не стал дожидаться возмездия и быстро ушел от столкновения.

«Гебен» счел за благо удалиться, правда, совершив на обратном пути еще несколько нападений на наши корабли.

Русский участник событий вспоминал: «В ночь с 15 на 16 октября 1914 года миноносцы 4-го дивизиона под брейд-вымпелом капитана 1-го ранга князя Владимира Владимировича Трубецкого находились в море, в дозоре, вблизи Севастополя. Утром, возвращаясь домой, миноносцы должны были произвести учебную минную стрельбу. В 2 часа ночи на флагманском миноносце “Лейтенант Пущин” было получено шифрованное радио Наморси: “Турецкие корабли внезапно атаковали в Одессе нашу базу. Война началась. Из Ялты возвращается “Прут”. В случае необходимости окажите ему поддержку”. Расшифровав телеграмму, князь тотчас приказал собрать миноносцы вокруг себя (сигналами Ратьера). Команды построились на палубах. В горячих и простых словах он объявил о вероломном нападении врага, обрисовал им обстановку театра войны и поздравил с началом компании. После молитвы “Спаси, Господи, люди Твоя” сыграна боевая тревога, разведены пары во всех котлах, заряжены торпедные аппараты боевыми минами. Сомкнутым строем кильватера дали ход в направлении мыса Херсонес»⁸.

Начальник 4-го дозорного дивизиона эскадренных миноносцев князь Трубецкой с тремя своими кораблями предпринял смелую попытку атаковать могучий германский корабль, но потерпел неудачу. Германский участник морского боя вспоминал: «Примерно в десяти километрах от суши за кормой выныривают два маленьких, быстро приближающихся облака дыма. Миноносцы! Являются ли они предвестниками русского флота, который, возможно, сейчас к нам подходит? До сих пор изо всей эскадры никого не видно. На большой скорости оба черных силуэта идут в нашу сторону. Отчетливо видны высокие буруны перед форштевнями. Какая дерзость! Они в самом деле хотят предпринять попытку к нападению? Наши 150-мм орудия наводятся на миноносцы. Первый залп гремит над водой. Он ложится с недолетом. Но тут разрываются наши снаряды. Перед миноносцами встают водяные столпы. Теперь и там снова вспыхивают огоньки выстрелов. Напористые типы, – думаем мы. “Залп”! – “Огонь”! Над первым миноносцем поднимается маленькое белое облако дыма – первое попадание! Теперь еще одно – снаряд попал и в другой миноносец. Он сразу же разворачивается и, тяжело поврежденный, отходит к побережью. С его товарища хватит! Над водой высятся только мостик и высокий бак – спутник бросает его на произвол судьбы»⁹.

По словам русских моряков, участвовавших в столкновении, произошло следующее: «На рассвете обнаружили у берега дым. Полагая, что это “Прут”, увеличили ход до 20 узлов, пошли на сближение. Увидели силуэт большого корабля и двух эсминцев, гул выстрелов. Крепость отвечала огнем. Чтобы помешать обстрелу Севастополя, князь Трубецкой принимает решение атаковать “Гебен”, сбить его с курса, прервать пристрелку. Поднял сигнал: “Он” – следовать за мной, “Буки” – больше ход, а на левом ноке реи “Рцы” – минная атака с левого борта. Миноносцы “Лейтенант Пущин”, “Живучий” и “Жаркий” перестроились в строй уступа влево, увеличили ход до полного. “Гебен” подпустил миноносцы ближе и правым бортом открыл огонь из 150-мм орудий. Первый залп – недолет, второй – перелет, третий, четвертый, пятый и остальные – накрытие. Огонь был сконцентрирован на “Пущине”. От взрыва 150-мм снаряда, попавшего на палубу под мостиком и взорвавшегося в кубрике команды, вспыхнул пожар и была выведена из строя вся прислуга носовой подачи снарядов. Следующим залпом смело всех сигнальщиков, разворотило штурманскую рубку и привод штурвала. Миноносец управлялся машинами. Нос начал погружаться, электрическая проводка была перебита, почему нельзя было откачивать воду. Температура от разгоревшегося пожара быстро стала подниматься, начали рваться снаряды. Флаг-офицера командующего дивизионом мичмана Гипариса выбросило вон. Кровь покрыла мостик. Князь Трубецкой, контуженный в голову, встал к ручкам телеграфа, выровнял миноносец. Наконец, “Пущин” дал торпедный залп. Увидев мины, “Гебен” резко свернул вправо, носом к минам. Они прошли у самого борта. “Гебен” и дивизион миноносцев разошлись на контркурсах. Цель атаки была выполнена, обстрел был сорван. В атаке серьезно пострадал только “Пущин”. На нем было выбито 25 % личного состава, одного матроса выбросило за борт, один пропал без вести. Миноносец получил две крупные пробоины в носу и в корме. Несмотря на повреждения, миноносец дошел до базы, и его ремонт занял всего 20 суток. Он был спасен только благодаря геройскому поведению экипажа. Под руководством боцмана, подавшего пример, команда заделала пробоины, потушила пожар. Для преследования “Гебена” Трубецкой пересел на “Жаркий”, но крейсер, дав полный ход, стал удаляться в сторону мыса Херсонес»¹⁰.

Погибшие чины команды «Пущина» были похоронены в Севастополе на Северной стороне, сразу за Михайловской батареей, в братской могиле на морском кладбище, которое было полностью разрушено при строительстве нового микрорайона в поздние советские годы…

18 октября 1914 года произошла еще одна трагедия для русского императорского флота: «Гебен», беспрепятственно возвращаясь в Босфор, по пути потопил русский минный заградитель «Прут» капитана 2-го ранга Георгия Александровича Быкова, выполнявшего боевую задачу по постановке мин.

Хотя «Прут» успел передать в Севастополь сообщение о встрече с германцами, а также координаты своего местонахождения – 44°34”N 33°01′Е, но ответа на это, по странным обстоятельствам, не получил. «Гебен» поднял сигнал с предложением сдаться. Встреча германского линкора с ним немецким очевидцем описана не без некоторого самолюбования: «“Слева по борту облако дыма”, – сообщает наблюдательный пост на мостике. Мы сближаемся с ним полным ходом. Не минный ли это заградитель? Теперь на горизонте показываются мачты – действительно, пароход! Даже достаточно крупная посудина. Он, должно быть, очень спешит – это выдает высокий бурун перед его носом. Пока мы идем на него, мы видим, что с его кормы в воду сбрасываются мины. Ага! Мы его поймали за работой! Нам это блестяще удалось. Объект идет максимальным ходом, пытаясь как можно только быстрее освободиться от мин на своем борту, которые на наших глазах одна за другой исчезают с русской кормы. Но русский корабль опоздал; раздался наш предупредительный выстрел и сигнал флагами: “Остановиться, спустить шлюпки!” Это крупный минный заградитель. “Прут” – написано на его носовой части. Он сразу же останавливается и немедленно спускает шлюпки. Большая часть экипажа поспешно прыгает за борт, некоторые по канатам спускаются за борт в воду и принимаются в шлюпки. Сильными ударами весел они гребут по направлению к берегу. Но что это?! На корме кто-то двигается по пустой палубе. Кто-то еще остался наверху. Это корабельный священник. Его легко можно узнать по одежде. Он стоит рядом с военным флагом и не собирается сходить с борта. Он не хочет оставлять корабль. В левой руке он держит Библию, правой налагает крест. У нас нет времени дольше задерживаться и уговаривать его покинуть корабль. Падает первый залп – он ложится недолетом, второй попадает в корпус у ватерлинии и разрывается. Над палубой вспыхнуло пламя. Вновь попадание у ватерлинии, снова взрыв. На наших глазах корабль медленно, словно раздумывая, уходит в воду. На палубе все сыплется за борт. В считанные минуты он кренится и вместе со священником уходит под воду»¹¹. Правда, существует свидетельство русского морского офицера о гибели этого минного заградителя, противоречащее германскому описанию. «Командир минзага, правильно расценив обстановку, как безнадежную, отдал приказ открыть кингстоны, спустить спасательные шлюпки и всем покинуть корабль. “Прут” начал медленно погружаться. Чтобы ускорить этот процесс, старший офицер “Прута” лейтенант А.В. Рогуский взорвал погреб с боезапасом и доблестно погиб вместе с кораблем. Не покинул корабль и старший корабельный священник отец Антоний. В полном облачении, освещаемый отблеском пожара, он стоял на палубе, благословляя крестом отходящие шлюпки. Охваченный огнем “Прут” скрылся в пучине. Часть офицеров и матросов, включая командира, были подняты на “Гебен” и взяты в плен»¹².

Погибшим вместе с минным заградителем духовным лицом, упоминаемым мемуаристами, был пожилой иеромонах Бугульминского Александро-Невского монастыря Самарской епархии 71-летний отец Антоний (Смирнов). Через 10–15 минут после открытия огня «Гебен» дал ход и ушел в сторону мыса Сарыч. Находившиеся при крейсере турецкие миноносцы «Самсун» и «Тасхос» некоторое время оставались на месте, продолжая обстреливать «Прут». Около 9 час утра «Прут» встал почти вертикально и с развевающимися на мачтах флагами затонул в 10 милях к западу от мыса Фиолент.

Если взять координаты, переданные с борта минзага «Прут», и проложить его путь к ближайшему берегу (мыс Херсонес), с тем условием, что хотя бы в течение 30 минут корабль шел с максимальной скоростью 13,5 узла, можно предположить, что «Прут» затонул в районе 44°37”N 33°12′Е.

Личный состав корабля пытался спастись на шлюпках, койках и спасательных поясах. Часть экипажа, в том числе два офицера, командир заградителя Георгий Александрович Быков (вернувшийся из германского плена в 1918 году и служивший позднее в Вооруженных Силах Юга России на крейсере «Генерал Корнилов»), корабельный врач, 2 кондуктора и 69 матросов, были сняты со шлюпок и подняты из воды турецкими миноносцами.

Оставшиеся 3 офицера и 199 матросов были подняты на борт вышедшей к месту трагедии из Балаклавы подводной лодки «Судак» и затем переданы на борт госпитального судна «Колхида», которое доставило их в Севастополь.

Взрыв боезапаса, о котором говорилось выше, представляется нам маловероятным, ибо в таком случае должны были сдетонировать мины, от которых не поздоровилось бы и «Гебену», ибо на «Пруте» находились немало мин заграждения – чуть не половина всех черноморских флотских запасов образца 1908 года, и вес каждой из них составлял 115 килограмм!

Скорее всего, произошло следующее: желая ускорить затопление «Прута», командир приказал минному офицеру и минному кондуктору произвести подрыв днища. Для этой цели на корабле, как и на других черноморских минных заградителях, были заранее заложены подрывные патроны, провода от которых были сведены в одном месте на жилой палубе.

29 октября 1914 года состоялся рейд двух турецких миноносцев «Гайрет» под командованием капитана 3-го ранга Кемаля Али и «Муавенет», под командованием капитана 2-го ранга Ахмета Саффета на Одессу. Опознанные лишь на траверзе канонерской лодки «Донец», миноносцы спокойно вошли во внутреннюю гавань порта и в течение шестидесяти с лишним минут, с расстояния в полукабельтова, сначала торпедировали «Донца», а затем обстреляли вторую лодку «Кубанец», минный заградитель «Бештау», пароходы российского общества пароходства и торговли и угольную баржу. Совершив этот набег, миноносцы удалились, правда, один из них, «Муавенет», при отходе получил пару попаданий с «Кубанца».

Ответный ход на дерзкий набег турок состоялся 2 ноября 1914 года, когда Черноморский флот почти в полном составе вышел в поход для действий на морских коммуникациях у берегов Анатолии.

Русские корабли обстреляли Трапезунд, а минные заградители «Великий князь Константин» и «Великая княжна Ксения» поставили мины у турецкого побережья. Впоследствии, во время беспрерывных крейсерств, проходивших при любой погоде у Анатолийских берегов, был постепенно уничтожен транспортный флот противника, и тем самым были лишены подвоза продовольствия и боеприпасов турецкие войска, действовавшие в Приморском направлении.

В день обстрела Трапезунда адмирал Эбергард, возвращавшийся с флотом в Севастополь, получил по радио уведомление от Морского генерального штаба о том, что «Гебен» находится в море. Скудность запасов угля не позволила командующему Черноморским флотом начать поиски противника, но Эбергард приказал усилить бдительность и быть готовыми к встрече с противником в любой момент.

На флагманском «Св. Евстафии» приняли радио сообщение начальника крейсерской бригады – «Глаголь NW 8027», что означало «Вижу “Гебен”, его курс норд-вест 80, скорость 27 узлов». В 6 час 58 мин утра установленным сочетанием специальных цветных дымков (черный – красный – черный) просигнализировал об обнаружении «Гебена» и гидроплан инженер-механика, лейтенанта Николая Леонидовича Михайлова (не указав при этом пеленга, поскольку свод сигналов дымками не давал такой возможности).

В 14 час 38 мин с «Гебена» заметили подводную лодку в крейсерском положении, погрузившуюся при его приближении. Это был «Тюлень» старшего лейтенанта Петра Сергеевича Бачманова, находящийся на плановом дежурстве в прибосфорском районе. Опасаясь, что с лодки известят русский флот о его выходе из пролива, командир «Гебена» капитан 1-го ранга Ричард Аскерман демонстративно лег на обратный курс и до 18 часов имитировал возвращение в Босфор.

Германцы сумели ввести командира русской лодки в заблуждение, и «Тюлень» не оповестил адмирала Эбергарда о появлении германского крейсера-дредноута в Черном море.

Русский мемуарист свидетельствовал: «Утром… в довольно густом тумане эскадра, следуя в кильватерной колонне, шла на север в сторону Крыма. Примерно в 30 кабельтовых впереди держались дозорные корабли. Море было спокойно. Начавшийся легкий бриз рассеял туман, и сигнальщики легкого крейсера “Алмаз” в дымке на горизонте обнаружили справа по курсу “Гебен” и “Бреслау”. Развернувшись, “Алмаз” пошел навстречу эскадре, чтобы уведомить адмирала о близости противника. Был полдень. Мы спокойно сидели за столом в кают-компании “Жаркого”, когда по ушам резко ударил звук залпа тяжелых орудий и сигнал горна, возвещавший о боевой тревоге. Мы выбежали наверх, заняв боевые посты. Первое, что я увидел, – это был “Евстафий”, находившийся слева у нас на траверзе и идущий, судя по буруну, в режиме полного боевого хода. За ним в дымке виднелись “Иоанн Златоуст” и “Пантелеймон”. Остальные корабли отстали и были едва видны в тумане. Было ясно видно, как из орудий главного калибра “Евстафия” извергаются столбы огня и буро-желтого дыма. Линкор давал один бортовой залп за другим. “Гебен” был едва виден в дымке, но пламя, вылетавшее из его орудий, было ясно различимо. Германец принял бой. Его снаряды пролетели над “Евстафием” и упали недалеко от “Жаркого”, вздымая огромные водяные столбы. Какой-то страшный грохот и скрежет доносился с “Евстафия”, видимо получившего попадание. Через несколько минут все стихло – противника на горизонте не было. “Гебен” ушел»¹³.

Что же произошло в действительности? Исследователи уверены, что походный порядок упомянутых выше кораблей Черноморского флота не в полной мере соответствовал обстановке: сравнительно тихоходные крейсеры были подставлены под внезапный удар противника, а лучшие эскадренные миноносцы не могли быстро выйти в торпедную атаку.

Соотношение главных сил в целом складывалось в пользу русских, у которых было пять линейных кораблей против одного «Гебена». Однако этот более крупный корабль, оснащенный самой современной артиллерией и лучше защищенный броней, превосходил русские корабли в скорости стрельбы.

Но тем не менее в 07 час 51 мин корабли командующего учебным отрядом контр-адмирала князя Николая Сергеевича Путятина находились в 2 милях позади группы флагманского линкора командующего Черноморским флотом Эбергарда «Евстафия».

Линкор «Иоанн Златоуст», обнаружив неприятеля на курсовом угле 110 градусов, правого борта в дистанции 94 кабельтовых, дал первый пристрелочный залп.

Почти одновременно «Гебен», повернувший вправо на почти параллельный курс, стал отвечать пятиорудийными залпами – по одному орудию каждой башни главного калибра – с 20-секундным интервалом.

В незначительный промежуток времени «Гебен» успел взять под обстрел и головной «Евстафий».

Старшие судовые артиллеристы русских линкоров старшие лейтенанты A.M. Невинский на «Святом Евстафии» и В.М. Смирнов на «Иоанне Златоусте» вели многократно отработанный централизованный огонь с управлением с «Иоанна Златоуста», однако сразу не смогли поразить неприятеля – 12-дюймовые снаряды сосредоточенных четырехорудийных залпов разрывались о воду с недолетами.

Снаряды же первого залпа германо-турецкого крейсера упали с недолетом в 3 кабельтовых, а второй залп вообще дал перелет, но вот снаряды третьего залпа упали прямо по курсу «Евстафия».

Флагманский линкор командующего Черноморским флотом Эбергарда вошел в громадные водяные столбы от падений 11-дюймовых снарядов, на время совершенно скрывшись из вида. На корабль обрушивались циклопические водные потоки; дальномеры с залитыми стеклами не могли «брать расстояние» до неприятеля, а адмирал Эбергард и все бывшие с ним в носовой рубке «Евстафия» были облиты водой.

Корпус линкора испытывал столь сильные сотрясения, что командующий флотом несколько раз отправлял вниз старшего офицера справиться, не получил ли корабль пробоины. После одного из близких взрывов людям в носовых отделениях «Евстафия» показалось, что неприятельский снаряд попал в борт, но не пробил броню.

Мощный гидродинамический удар выбил две заклепки внутреннего борта, и возникла небольшая течь из бортовой цистерны, тотчас, впрочем, ликвидированная при помощи деревянных пробок. Ход боя, пока не давшего перевеса ни одной из сторон, переломил «Пантелеймон», который около 08 час 05 мин поравнялся с «Ростиславом».

Решительный командир «Пантелеймона» капитан 1-го ранга Митрофан Иванович Каськов, намереваясь занять свое – третье – место в строю, начал обгон «Трех Святителей». Не окончив маневра и не включившись в централизованную стрельбу 1-й бригады, Каськов приказал открыть огонь по германскому дредноуту с предельной дистанции.

Старший артиллерист «Пантелеймона» лейтенант Владимир Гаврилович Мальчиковский вторым залпом накрыл «Гебена», поразив неприятельский крейсер в среднюю часть корпуса ниже ватерлинии. Снаряд разорвался у нижней кромки броневого пояса, вызвав затопление бортового коридора и выведя из строя второе 150-мм орудие левого борта.

В 8 час 14 мин адмирал Эбергард распорядился увеличить ход до 12 узлов и подвернул вправо, приведя неприятеля на курсовой угол 75 градусов правого борта. Командующий флотом начал сокращать дистанцию, намереваясь поставить неприятеля под сосредоточенный «действительный» огонь всей линейной дивизии и, кроме того, уменьшить угол падения вражеских снарядов.

Корпус «Гебена» дважды содрогнулся от 12-дюймовых снарядов. Первый попал в бак и проник в жилую палубу, не вызвав, однако, пожара. Второй разбил ящик для противоторпедных сетей, одна из которых свесилась за борт. Командир «Гебена» намеревался оттянуть русский флот как можно дальше от Босфора, а затем, пользуясь 10-узловым преимуществом в скорости, прорваться в пролив. До половины первого противники двигались в северном направлении, после чего «Гебен», а вслед за ним и русский флот, повернули на восток.

Надежды адмирала Эбергарда на то, что полученные в бою повреждения не позволят неприятельскому крейсеру развить полный ход, оказались – увы – тщетными.

Около 15 часов «Гебен» скрылся из вида… Подводная лодка «Тюлень» не смогла помешать возвращению «Гебена» в Босфор. Из-за неполадок в двигателе лодке старшего лейтенанта Бачманова еще накануне пришлось оставить позицию в предпроливной зоне, а вызванная на смену «Нерпа» под командованием начальника школы подводного плавания в Балаклаве, старшего лейтенанта Бориса Всеволодовича Соловьева, к месту событий опоздала.

За бой 10 мая многие офицеры и матросы получили заслуженные награды. Андрею Августовичу Эбергарду, за которым среди моряков-черноморцев окончательно утвердилась репутация «счастливого адмирала», государь пожаловал боевую награду – мечи к ордену Св. Владимира 2-й степени. Особенно щедро наградили экипаж «Пантелеймона»: командир корабля капитан 1-го ранга Митрофан Иванович Каськов стал кавалером Георгиевского оружия с надписью «За храбрость»…

15 декабря 1917 года герой боя с «Гебеном» был расстрелян в качестве заложника большевиками на Малаховом кургане в Севастополе…

Глава четвертая. Войны Черного моря…

История шпионажа и диверсий германского Генерального штаба на Черноморском театре военных действий обогатилась новой страницей успеха в случае с таинственной для многих гибелью линкора «Императрица Мария». Линейный корабль «Императрица Мария» строился на русском судостроительном заводе в городе Николаеве Херсонской губернии.

23 июня 1915 года был отдан приказ о выводе «Императрицы Марии» из николаевского порта в море. 24 июня с утра вся команда линкора приступила к выводу корабля, и только к ночи вывели его за Споек – место, где реки Буг и Ингул сливаются в один широкий рукав. С этого места «Императрица Мария» пошла под своими машинами в сопровождении двух буксирных пароходов. Но без катастрофы дело не обошлось. «Императрица Мария» села на мель. Всю ночь работали буксирные пароходы, и только 25 июня линкор был снят с мели, а 26-го к вечеру «Императрица Мария» подошла к крепости Очаков. В Очакове заночевали и погрузили 246 тонн угля. 27 июня были даны пробные залпы из двенадцатидюймовых орудий. Простояли еще одну ночь и утром вышли по направлению к Одессе. В одесской гавани корабль взял еще 820 тонн угля и 30 июня вышел в море.

У Севастополя «Императрицу Марию» встретила вся Черноморская эскадра, и величайший дредноут вместе со всей эскадрой торжественно вошел в севастопольскую бухту. Это было большое событие для Черноморского флота, ибо Черное море еще не знало таких подобных судов. Водоизмещение дредноута определялось в 23 600 тонн. Скорость корабля 22 ¾ узла, иначе говоря, 22 ¾ морских мили в час или около 40 километров. Но таким ходом корабль мог идти не больше 2 часов, – после этого машинная команда и кочегары начинали сдавать, и скорость корабля понижалась до 18 узлов.

За один прием «Императрица Мария» могла взять на себя 1970 тонн угля и 600 тонн нефти. Всего этого топлива для «Императрицы Марии» хватало на восемь суток похода при скорости 18 узлов. Команда корабля – 1260 человек вместе с офицерами. По утвержденной 11 января 1915 года комплектации военного времени в команду «Императрицы Марии» назначалось 30 кондукторов и 1135 нижних чинов (из них 194 сверхсрочнослужащих), которые объединялись в восемь корабельных рот.

В апреле – июле новыми приказами командующего флотом добавили еще 50 человек, а число офицеров довели до 33 чел. Корабль имел 250 водонепроницаемых переборок. В четырех его башнях помещалось 12 орудий: по три 12-дюймовых орудия на каждой башне; 20 орудий 130-мм – по бортам. Кроме того, на каждой из четырех башен находилось по одному 75-мм орудию для обстрела неприятельских аэропланов и два минных аппарата – для неприятельских судов.

6 августа 1915 года линкор «Императрица Мария» вышел в море для испытаний артиллерии противоминного калибра. На борту находился сам командующий Черноморским флотом Эбергард. Стрельба из 130-мм орудий велась на ходу 15–18 узлов и закончилась успешно.

13 августа приемная комиссия собралась на борту линкора для испытаний механизмов. Линкор снялся с бочки и вышел в море. Линкор совершал галсы между мысом Ай-Тодор и горой Аю-Даг, на расстоянии 5–7 миль от берега на глубокой воде.

В 7 часов вечера испытания механизмов на полный ход были закончены, и 15 августа в 10 часов утра линкор возвратился в Севастополь. Комиссия отметила, что в течение 50 часов непрерывной работы главные и вспомогательные механизмы действовали удовлетворительно, и комиссия нашла возможным принять их в казну. В период с 19 по 25 августа комиссия приняла в казну торпедные аппараты, все системы корабля, водоотливные средства и шпилевые устройства.

Сведения о выходе «Бреслау» для новой диверсии у Новороссийска были получены 9 июля, и новый командующий Черноморским флотом (с 28 июня 1916 года) вице-адмирал Александр Васильевич Колчак сразу же вышел в море на флагмане «Императрица Мария». Все складывалось как нельзя лучше. Курс и время выхода Бреслау были известны, точка перехвата рассчитана без ошибки. Гидросамолеты, провожавшие линкор, удачно отбомбили караулившую ее выход подводную лодку UB-7, не дав ей выйти в атаку, эсминцы, шедшие впереди «Императрицы Марии», в намеченной точке перехватили «Бреслау» и связали его боем. Охота развернулась по всем законам жанра. Эсминцы упорно прижимали пытающийся уйти германский крейсер к берегу, «Кагул» неотступно висел на хвосте, пугая немцев своими, правда, не долетавшими залпами. «Императрице Марии», развившей полную скорость, оставалось лишь выбрать момент для верного залпа. Эсминцы не были готовы взять на себя корректировку огня «Императрице Марии», а на линкоре берегли снаряды сокращенного боекомплекта носовой башни, не рискуя бросать их наугад в ту дымовую завесу, которой «Бреслау» заботливо окутывался при особенно опасных падениях снарядов вблизи себя.

Вынужденный отчаянно маневрировать, ибо его машины были уже на пределе выносливости, «Бреслау», несмотря на свою 27-узловую скорость, неуклонно проигрывал по пройденному прямому расстоянию. Оно уменьшалось со 136 до 95 кабельтовых, грозя германскому кораблю разрушительным обстрелом с близкой дистанции. И здесь германцев спасла случайность, или, точнее, налетевший с востока шквал. Укрывшись за пеленой дождя, «Бреслау» буквально выскользнул из кольца русских кораблей и, прижимаясь к берегу, проскочил в Босфор.

Вскоре после описываемых событий «Императрица Мария» вступила в бой и с другим «великим германцем» – «Гебеном». Вооружение германского линкора на турецкой службе было явно слабее «Императрицы Марии». Поэтому немецкий командир старался вести бой только на очень большой дистанции. После нескольких первых залпов с русского линкора «Гебен» начал уходить. «Императрица Мария» не могла гнаться за ним, потому что «Гебен» имел скорость 28 узлов, а русское судно не более 23-х.

В конце сентября 1916 года «Императрица Мария» пошла на бомбардировку болгарского городка Варны. 6 октября 1916 года, в последний день перед взрывом, «Императрица Мария» приняла на борт полный запас угля и нефти. Затем в его трюмы была произведена догрузка снарядов и снабжения, и корабль был приведен в полную боевую готовность.

Предполагали, что уже через несколько дней «Императрица Мария» выйдет в море для новых боевых операций. К полуночи, загруженный углем бункеров с плотно набитыми пороховыми погребами, корабль перешел на рейд Северной бухты близ Инкерманского выходного створа.

Линкор был готов принять на борт адмирала Колчака с его походным штабом и выйти в море. Предполагалось, что охота за германскими сверхлинкорами успешно продолжится.

Но утром 7 октября в 6 часов 20 минут под первой башней линкора в зарядном погребе, где находились около трех тысяч пудов пороха, произошло возгорание, ставшее причиной мощного взрыва. 260 моряков, спавших в кубриках и каютах носовой части корабля, погибли практически сразу. Тысяча человек вступила в борьбу за корабль. Командующий флотом прибыл катером на линкор, где возглавил операцию по спасению линкора и экипажа. Пока правый крен тонущего судна не стал «закритическим» и палуба не прошла из-под ног, с огнем и водой боролись матросы – кочегары, баталеры, машинисты и трюмные. Сняв галстуки и белые жилеты, не отставали от них офицеры. Спустя 48 минут после первого взрыва корабль пошел ко дну, завалившись на правый борт.

Один из нижних чинов так описал свои впечатления от произошедшего с кораблем: «…взрыв произошел в носовой части корабля. Взорвался пороховой погреб первой башни, где находилось 44 с половиной тонны бездымного пороха. Затем взорвались еще два боковых погреба, а все остальные погреба остались целыми. Взрывы были ужасающей силы. Все, что находилось на палубе, силой взрыва снесло в море. Цистерны с нефтью тоже были взорваны, и горящая нефть образовала высокий огненный столб над кораблем. В Севастополе, что красовался в километре от корабля, при взрыве во многих домах вылетели оконные стекла… В разгар аварии командир корабля капитан 1-го ранга Кузнецов отдал распоряжение:

– Кингстоны открыть! Команде спасаться! Корабль затопить!

Распоряжение было исполнено в точности. Два трюмных машиниста и один офицер опустились в правую часть корабля и открыли кингстоны, правый борт начал быстро опускаться в воду. Исполнители распоряжения назад не вернулись, ибо выхода не было… Всюду бушевал огонь. Рвались снаряды. Матросы метались по палубе, ища спасения. Но спасения не было. Корабль горит; вокруг корабля тонут люди и тоже кричат о помощи. Для спасения погибающей команды почти вплотную к кораблю подошли два паровых моторных катера и начали вылавливать утопающих. Человеческий груз оказался настолько велик, что катера не могли двинуться ни взад, ни вперед. Оба перегруженные катера затонули… Потом подошли и другие катера, но близко к нашему кораблю не приближались. Да и действительно, невозможно было подойти к нему… Вдруг до матросов дошел слух, что “Императрица Мария” перевернулась кверху килем. Мы бросились на верхнюю палубу и увидели такую картину: корабль, перевернувшись, лежит вдоль севастопольской бухты. Вокруг него мечутся катера и спасательные шлюпки. Из носовой части корабля фонтаном взлетает вода – и корабль постепенно погружается в воду… Мы узнали от прибывших с берега матросов, что водолазы, которые опускались на дно к кораблю “Императрица Мария”, обнаружили внутри корабля живых матросов. Матросы обречены на смерть, ибо корабль перевернулся кверху килем, и все люки опрокинуты вниз»¹⁴.

Невзирая на то что гибель «Императрицы Марии» на севастопольском рейде оставила тяжелый осадок не только на флоте, но и высших эшелонах государственной власти, никто из морских командиров в Севастополе наказан не был. Для расследования причин катастрофы была создана специальная государственная комиссия.

21 октября 1916 года поездом из Петрограда в Севастополь отбыли ее члены для проведения расследования причин гибели линейного корабля «Императрица Мария» под председательством адмирала Николаем Матвеевича Яковлева. Одним из участников этой комиссии был назначен генерал для поручений при морском министре, будущий советский кораблестроитель и академик Алексей Николаевич Крылов. За полторы недели работы перед комиссией прошли все оставшиеся в живых матросы и офицеры линкора «Императрица Мария». Был проведен поминутный анализ того, что происходило с линкором перед взрывом. Однако на главный вопрос – «отчего все же возник пожар?» – единого ответа дано не было. Мнения членов комиссии разделились. Рассмотрев возможные причины возникновения пожара в погребе, комиссия остановилась на трех наиболее вероятных: самовозгорание пороха, небрежность в обращении с огнем или самим порохом и, наконец, злой умысел. В заключении комиссии говорилось, что «прийти к точному и доказательно обоснованному выводу не представляется возможным, приходится лишь оценивать вероятность этих предположений…»

Вскоре морское министерство приступило к разработке срочных мер по подъему корабля и вводу его в строй. Генерал-лейтенант Крылов в докладной записке, поданной в комиссию по рассмотрению проектов подъема линкора, предложил один простой и оригинальный способ. Он предусматривал подъем линкора вверх килем путем постепенного вытеснения воды из отсеков сжатым воздухом, ввод в таком положении в док и заделку всех разрушений борта и палубы. Затем целиком герметизированный корабль предлагалось вывести на глубокое место и перевернуть, заполнив водой отсеки противоположного борта.

В эмиграции о подъеме «Императрицы Марии» преподавателем минных классов в севастопольском Морском корпусе, лейтенантом Владимиром Владимировичем Успенским, в 1915 году служившим мичманом на Черноморском флоте, было заявлено следующее: «Корабль лежал на дне вверх килем. В его днище водолазы вырезали круглое отверстие диаметром 3 метра и к нему приварили башенку. Она имела перегородку и две герметически закрывающиеся двери с перепускными воздушными кранами и манометрами. После этого в корпус стали закачивать воздух. Когда линкор всплыл, у бортов сделали добавочные крепления, и стало возможным через башенку проникнуть внутрь корабля… Внутри разрушения оказались просто чудовищны. Кроме взрыва пороха орудийной башни, взорвались патроны из погребов противоминной артиллерии. Взорвавшийся порох подбашенного отделения нашел выход газов не по вертикали, ибо ему мешала громадная тяжесть всей башенной установки, а немного в бок. Этой-то силой и выбросило в море боевую рубку, мачту и трубу…»

К концу 1916 года вода из всех кормовых отсеков была отжата воздухом, и корма всплыла на поверхность. В 1917 году всплыл весь корпус. В течение января – апреля 1918 года корабль отбуксировали ближе к берегу и выгрузили оставшийся боезапас.

В полемике с советскими писателями в конце 1970-х лейтенант Успенский писал из Парижа: «…Никакого последнего “страшного взрыва” не было. После взрыва 2400 пудов пороха носовой башни начали взрываться пороховые погреба 130-миллиметровой артиллерии, но эти взрывы были несоизмеримо слабей. Вскоре после затопления подбашенного отделения 2-й башни корабль начал крениться, и этот крен, увеличиваясь, в конце концов, достиг критической величины, и линкор перевернулся. Перевернувшись, он не опустился на дно, а продолжал в течение суток оставаться на плаву, после чего опустился на дно…»

Несмотря на страшную потерю для Черноморского флота, он продолжал по-прежнему выполнять боевые задачи. В течение всей войны корабли флота успешно бомбардировали порты, базы и береговые объекты противника, оказывая тем самым помощь русской армии в ее наступлении от Батума до Трапезунда и Платаны.

В феврале 1915 года, в преддверии британско-французской Дарданелльской операции, Ставка поставила перед флотом Черного моря новую важную задачу.

Штаб Верховного Главнокомандующего предписал командующему флотом адмиралу Эбергарду энергичными демонстрациями перед устьем Босфора, а возможно, и высадкой десанта в непосредственной близости от оттоманской столицы, сковать резервы неприятеля и отвлечь внимание командования турецкой армии от событий в Галлиполи.

Через пять дней – 24 февраля – Ставка поставила командующему Черноморским флотом задачу «использовать все имеющиеся средства, чтобы развить по возможности наибольшую деятельность, не подвергая броненосцы явному риску». В тот же день начальник штаба при Верховном Главнокомандующем генерал от инфантерии Николай Николаевич Янушкевич предложил Эбергарду «присоединить к флоту» линкор «Ростислав», отправленный к побережью Восточной Анатолии для содействия Приморскому отряду Кавказской армии.

Для участия в предполагаемой босфорской десантной операции Ставка назначила 5-й Кавказский корпус генерал-лейтенанта Н.М. Истомина в составе 1-й и 2-й пластунских бригад, 3-й пехотной дивизии с артиллерией и инженерными подразделениями, – всего 37 тысяч штыков при 60 орудиях. Немного позже штаб Верховного Главнокомандующего распорядился усилить корпус батальоном Гвардейского экипажа.

18 марта 1915 года, когда флот союзников предпринял попытку с боем форсировать Дарданеллы, на минных заграждениях, прикрываемых «бесполезными» береговыми батареями, погибли британские линейные корабли додредноуты «Иррезистибл» и «Оушен» и французский «Буве».

После столь неудачных действий союзного флота русская Ставка приостановила переброску корпуса Истомина из Батума в Одессу, а сами союзники приступили к планомерной подготовке полномасштабной десантной операции в Дарданеллах.

Желая облегчить положение союзников, высадившихся 25 апреля на Галлиполийском полуострове и увязших в позиционной войне с оборонявшими полуостров турецкими частями, Черноморский флот приступил к демонстративным действиям перед устьем Босфора.

Так, в течение марта – мая 1915 года русская эскадра во взаимодействии с авиацией, доставленной в предпроливную зону с помощью гидропланов, нанесла первые удары по укреплениям верхнего Босфора. Дважды обстреляв прибосфорские батареи, эскадра нанесла артиллерийский и бомбовый удары по турецкой крепости Инаде и осмотрела легкими силами прилегающие к Босфору участки анатолийского и румелийского побережья. Русские корабли причинили турецкому судоходству ощутимые потери, уничтожив 10 судов. Из очередного боевого похода к турецкому побережью эскадра возвратилась в Севастополь 6 мая 1915 года.

Черноморский флот, хотя и не решил главной задачи – разрушения босфорских укреплений, но с честью вышел из тяжелого испытания, приняв бой с сильным и быстроходным противником в крайне невыгодных условиях: разделенные главные силы, «обуза» в виде легкоуязвимых гидроавиатранспорта и партии траления, стесняющая маневрирование минная угроза и близость неприятельской базы. Громадное значение последнего обстоятельства вполне осознавалось верховным командованием, которое в директивах 1914 и 1915 годов предостерегало адмирала Эбергарда от решительного сражения на большом удалении от Севастополя.

В 1916 году далеко не старый адмирал Эбергард заменен молодым вице-адмиралом Александром Васильевичем Колчаком. Отставка Эбергарда произошла неслучайно. Нападение на черноморские порты, напоминавшие начало Русско-японской войны, застали Эбергарда врасплох.

Вместе с тем государь не допустил его отставки, несмотря на настоятельные требования Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, и адмирал удержался «на плаву». Однако с течением временем все переменилось.

При планировании Босфорской десантной операции, 27 июня 1916 года начальник Морского генерального штаба вице-адмирал Александр Иванович Русин и его флаг-капитан капитан 2-го ранга Александр Дмитриевич Бубнов доложили государю (с августа 1915 года ставшему вместо Николая Николаевича Верховным Главнокомандующим): «В начале войны, до вступления в строй новых линейных кораблей и миноносцев, активная деятельность нашего флота против Босфора могла почитаться спорной, в смысле возможности осуществления его блокады, вследствие сравнительной слабости нашего флота и значительной зависимости его от баз. Но и в начале войны высказывались некоторыми морскими начальниками соображения о возможности поддерживать блокаду Босфора наличными силами флота при условии организации погрузки угля в море. Командующий флотом не счел, однако, возможным сделать опыт в этом направлении и совершенно отказался от мысли блокировать Босфор… Единственные попытки к осуществлению активной операции против Босфора были сделаны в первые дни войны – установкой слабого и недостаточно удачного в тактическом отношении минного заграждения… С тех пор и до настоящего времени заградительные операции больше не повторялись, и весь наличный запас мин заграждения, вместо того чтобы быть поставленным с активными целями у Босфора, как то предусматривалось планами войны, был целиком поставлен у наших берегов. Не считая бомбардировок Босфора, которые имели демонстративную цель, единственный вид проявления деятельности нашего флота у Босфора заключался в дежурстве у него наших подводных лодок. Но это дежурство, несмотря на указания по этому поводу командующему флотом, было в оперативном отношении организовано неудовлетворительно и потому не дало с начала войны и до сих пор никаких результатов… Отказавшись от активного и единственно целесообразного способа выполнения поставленной задачи, командующий Черноморским флотом занял оборонительное положение и приступил к разрешению задачи господства над морем чисто пассивным путем: имеющиеся в запасе мины заграждения были использованы для заграждения подступов к своим берегам… Однако в скором времени выяснилось, что прикрыть весьма значительное протяжение черноморского побережья от атак неприятельского флота, а также принудить его к бою в открытом море, вдали от Босфора, вследствие его преимущества в ходе совершенно невозможно. Неприятельские корабли, пользуясь отсутствием целесообразной активной деятельности нашего флота и своей быстроходностью, неоднократно выходили в море, безнаказанно бомбардировали наши прибрежные города и прикрывали свой подвоз к анатолийской армии и Константинополю. Со вступлением в строй двух новых линейных кораблей (“Марии” и “Екатерины”) и 9 нефтяных миноносцев силы Черноморского флота увеличились в три раза, приобретая вместе с тем большую самостоятельность и меньшую зависимость от баз… Однако столь значительное увеличение сил не изменило принятого командующим флотом пассивного плана ведения войны на Черном море. До настоящего времени главное внимание командующего флотом направлено на усовершенствование обороны своих берегов, на что использованы все имеемые средства… Такое состояние оперативного руководства Черноморским флотом… дает основание предполагать, что настоящее командование не в состоянии выполнить высочайше преподанной директивы и сколько-нибудь удовлетворительно к ней подготовиться…»

Этот доклад вкупе с 12 прочими фактам несоответствия адмирала Эбергарда своей должности командующего флотом решили его судьбу почти молниеносно. Государь высочайшим приказом отправил его в отставку, – впрочем, весьма почетную, так как бывший командующий Черноморским флотом стал членом Адмиралтейств-совета. Эбергард недолго пробыл в этом качестве. Как бывший член Государственного совета в 1918 году был арестован ЧК, вскоре освобожден по ходатайству одного из нижних чинов, которого некогда спас от верной гибели личным вмешательством в рассматриваемое судом дело, и умер 9 апреля 1919 года в Петрограде.

Произошедшая в 1916 году смена командования не только не ослабила русский флот, но, по свидетельству современников, пошла ему исключительно на пользу.

Историк Русского военного зарубежья писал спустя четверть века после начала войны: «Русский флот был мозгом всех союзных флотов. Единственный, имевший свежий боевой опыт, он располагал исключительной ценности кадрами специалистов во всех отраслях. Эти специалисты учили союзников постановке минных заграждений, их тралению, связи, разведке, радиопеленгации. Располагая в продолжение всей войны секретным “кодом” Германского флота, мы всю войну осведомляли наших союзников о малейших намерениях неприятеля»¹⁵.

Усилия Императорского флота в войне с Германией на воде были отмечены в 1916 году британским королем Георгом V в виде награждения русского государя знаком 1-й степени ордена Бани за военные заслуги.

Глава пятая. Балтийский пролог

Как уже было сказано ранее, план будущей войны был разработан и подготовлен в Морском генеральном штабе на основании предполагаемых действий противника. В основе плана лежала серия оборонительных мероприятий, призванных в течение первых двух недель с начала войны не допустить продвижение противника вглубь Финского залива восточнее рубежа Ревель – Поркалаудд, дабы обеспечить тем самым завершение мобилизации войск гвардейского корпуса и Петербургского военного округа и дать возможность сухопутным войскам сосредоточиться для отражения десанта.

Одна из наиболее эффективных мер того времени состояла в создании на указанном рубеже «Центральной минной позиции» и, в случае попытки противника форсировать ее, ведение боя всеми имеющимися там морскими силами. Любое отступление от этого плана должно было согласовываться Совещанием под председательством самого государя. Об этом начальник Морского генерального штаба Русин уведомил командующего Балтийским флотом адмирала фон Эссена телеграммой от 12 июля 1914 года.

Объясняя необходимость превентивной постановки мин, Русин указывал: «…постановку главного минного заграждения выполнить по особому повелению государя. Теперь же иметь все в полной готовности и зорко следить за противником». Если обратиться к статистике установки мин, то обращает на себя внимание тот факт, что за всю войну корабли Балтийского флота выставили 38 932 мины. На минах подорвалось 69 кораблей противника, в т. ч. 48 затонули.

События в мире летом 1914 года развивались с молниеносной скоростью. 13 июля 1914 года из Петербурга адмирал Эссен вновь получил телеграмму от Русина, извещавшую о том, что день этот объявляется первым днем «подготовительного к войне периода». С этого момента и до самого начала войны штаб Эссена работал в чрезвычайном режиме по проведению оборонительных мероприятий. Стало совершенно ясно, что война может вспыхнуть в любой день, и пока этого не произошло, требовалось в кратчайшие сроки успеть произвести перегруппировку сил на Балтике и устранить существовавшие недочеты. Большую тревогу у командующего Балтийским флотом вызывало затягивание Морским генеральным штабом окончательного решения по вопросу по установке мин на «Центральных позициях».

С другой стороны, Эссен был уверен в Русине, который делал все возможное для того, чтобы ему было позволено приступить к минированию еще до того, как германский флот окажется в угрожающей близости к русским берегам. Соответственно, мины требовалось успеть поставить еще до официального объявления мобилизации.

Работа эта была хотя и привычна для Балтийской минной дивизии в силу ранее проводимых учебных постановок мин, но, разумеется, не принадлежала к разряду легких. Как известно, для большей эффективности мины должны были быть выставлены восьмью линиями с углублением 4,9 м при минных интервалах 45,7–85,7 м.

15 июля 1914 года в каюту адмирала Эссена вошел его флаг-капитан, капитан 1-го ранга Александр Васильевич Колчак, доставивший начальнику телеграмму от адмирала Русина: «Австрийцы объявили войну Сербии и мобилизовали 8 корпусов своей армии». Задумавшись на минуту, фон Эссен с тревогой произнес: «Теперь скоро»…

Командующий Балтийским флотом оказался прав. Наутро 16 июля 1914 года (по старому стилю) в его штаб пришла новая телеграмма: «Морской министр приказал расформировать учебные отряды. Вероятно, сегодня будет объявлена мобилизация флота Киевского, Одесского, Казанского и Московского округов».

В 14 час 50 мин того же дня фон Эссен телеграфировал в Петербург: «Считаю необходимым теперь же поставить заграждение. Боюсь опоздать». Еще через час радио Морского генерального штаба сообщило о том, что, по данным русской военной агентуры, германский флот направляется из Киля в Данциг. Медлить больше было нельзя. Прочитав эту сводку, адмирал фон Эссен, обращаясь к своим офицерам, сказал:

– Пусть меня потом сменят, но я поставлю заграждение, – и велел подготовить свой радиоприказ флоту. Потом вдруг задумался и отменил свое приказание. Дисциплинированный военный победил в нем пылкого патриота… Ведь постановка мин должна происходить лишь по повелению государя. Ослушаться его в такое время он не мог. Вместо отдания соответствующего приказа фон Эссен отправил в Петербург, в Морской генеральный штаб, одного из флаг-офицеров за разъяснением сложившейся обстановки, но тут же, вдогонку переслал телеграмму морскому министру Григоровичу: «Прошу сообщить о политическом положении. Если не получу ответ сегодня ночью, утром поставлю заграждения».

В первом часу ночи начальнику Морского генерального штаба принесли телеграмму командующего Балтийским флотом. Русин бегло прочитал ее и велел срочно позвать к нему своих помощников – капитана 1-го ранга Владимира Константиновича Пилкина и капитана 2-го ранга Василия Михайловича Альтфаттера. Когда оба они появились на пороге кабинета Русина, тот незамедлительно объявил им:

– Надо всем нам явиться к морскому министру. Быть может, ему удастся уговорить государя разрешить поставить минное заграждение. Нельзя терять ни минуты!

Вскоре офицеры прибыли на квартиру к морскому министру, адмиралу Ивану Константиновичу Григоровичу. То встал, оделся, вышел, но, узнав от прибывших о причине ночного визита, заколебался, а потом твердо отказался потревожить государя в столь поздний час.

– Вы понимаете, Иван Александрович, – сказал Григорович, обращаясь к Русину, – что постановка мин может быть сочтена Тройственным союзом как враждебный акт и открытое агрессивное действие, неоправданное политической обстановкой?

– Но у нас есть подтвержденные данные о переходе германского флота в Данциг, – возразил ему Русин.

Морской министр оставался непреклонным. Начальнику Морского генерального штаба ничего не оставалось, как откланяться и удалиться вместе со своими флаг-офицерами. Пройдя вместе с ними по спящей улице всего несколько шагов в задумчивости, Русин произнес:

– Есть, пожалуй, еще одно средство обратить внимание государя на неотложность нашей просьбы… Вот что, господа, вы теперь поезжайте к великому князю Николаю Николаевичу, а я отправлюсь к себе и стану ждать от вас известий, чтобы по получении оных немедленно отправить телеграмму командующему флотом. Бог весть, быть может, великий князь не откажет нам указать государю на всю сложность положения, а то и возьмет на себя ответственность за приказание поставить мины. Так или иначе, но ведь он является командующим войсками Санкт-Петербургского военного округа!

Адмирал вернулся в штаб, а Альтфаттер и Пилкин отправились в недавно отстроенный архитектором А.С. Хреновым дворец великого князя на Петровской набережной.

Долго отсутствовавшие флаг-офицеры привезли из дворца неутешительные вести. Поднятый с постели великий князь внимательно выслушал их доклад, но также категорически отказался беспокоить государя и самому вмешиваться в «морские дела». Выслушав это известие, адмирал Русин задумался.

– Что же, – молвил он после долгой паузы, – война, несомненно, на пороге. И поступим мы следующим образом. Отправляйтесь-ка вы, господа, теперь на квартиру генерала Янушкевича, ибо он, как начальник сухопутного Генерального штаба, по положению о полевом управлении войск, с объявлением войны становится начальником штаба Верховного главнокомандующего. Объясните ему все и поскорее возвращайтесь с ответом.

Пилкин и Альтфаттер отбыли, а Русин, оставшись один, припомнил, что между ним и Эссеном прежде было условлено, что при получении команды о постановке мин командующему будет послана телеграмма с одним словом – «Молния». Получив ее, фон Эссен тотчас же принимается за дело, и минные заградители выходят в море. Никто не знает об этом слове, только они двое… «На тот случай сие полезно, – вспомнились ему слова фон Эссена, – если противник проникнет в наши шифры…» Время, казалось, тянулось неимоверно медленно. Адмирал посмотрел на часы. Четвертый час утра. Через полчаса фон Эссен отправит свои заградители в море. Во что бы это ни стало надобно покрыть его действия, ибо за нарушение приказания государя императора тот не избегнет отрешения от должности. А командующий Балтийским флотом – человек в условиях надвигающейся войны не только нужный, но по совокупности своих качеств и умений практически незаменимый. Оторвав бланк Морского генерального штаба, адмирал Русин крупным почерком написал на нем: «Комфлоту – срочно. “Молния”», и вызвал дежурного офицера.

– Потрудитесь отправить срочно. Вне всякой очереди. И поскорее… – и переданный текст телеграммы понесся в штаб Эссена.

Тем временем отправленные к Янушкевичу флаг-офицеры еще не появлялись. Томительно тянулись ночные минуты. Томительна была и сама тишина ночи. Но вот раздался стук в дверь, и на пороге появились долгожданные посланцы. Лица их сияли.

– Ваше превосходительство, – ровным голосом доложил Пилкин, – генералом Янушкевичем дано разрешение на установку заграждения.

Русин с облегчением поднялся из-за стола.

– Искренне благодарю вас, господа, и более не задерживаю, – обратился Русин к флаг-офицерам. С души упал камень. Роль берега выполнена. Теперь дело за флотом!

В четыре часа утра командующего Балтийским флотом фон Эссена разбудили – по его же просьбе. Первым делом он осведомился, пришла ли телеграмма из Морского генерального штаба. Флагманский радиотелеграфный офицер ответил отрицательно. Не медля более ни минуты, фон Эссен отдал приказание передать по радио начальнику отряда минных заградителей контр-адмиралу Василию Александровичу Канину и начальнику 4-го дивизиона миноносцев капитану 1-го ранга П.В. Вилткен всего лишь одно условное слово: «Буки». Славянское наименование буквы «Б» в своде флотских сигналов означало: в случае, если машины остановлены, – приказ «Сняться с якоря всем вдруг» или «Дать ход», а если нет, – «Большой ход». Канин и Вилткен знали, что в данном случае приказ «Буки» означал снятие с якоря и выход судов для постановки мин.

В 4 час 18 мин в каюту адмирала снова вошел радиотелеграфный офицер, доложивший о только что полученном от начальника Морского генерального штаба срочном радио со странным кодом, который не поддавался расшифровке.

– Что за слово? – поинтересовался у офицера фон Эссен.

– «Молния», ваше высокопревосходительство, – прозвучал ответ; адмирал в ответ облегченно вздохнул.

Вскоре фон Эссену принесли уже официальную радиотелеграмму начальника штаба Верховного главнокомандующего, гласившую: «Разрешаю ставить главное минное заграждение». Тем временем миноносцы и заградители уже давно были в море.

В 6 час 54 мин утра военно-морским силам Балтийского флота из штаба командующего была направлена телеграмма за подписью фон Эссена: «Приступаю к постановке главного минного заграждения». К этому времени четыре заградителя строем фронта уже подошли к месту начала этой постановки.

В 6 час 55 мин через раскрытый «минный порт» в море по рельсам скатилась первая мина, грузно шлепнувшись в воду, подняв столб брызг. Минные офицеры на заградителях стояли с секундомерами в руках, внимательно наблюдая за безостановочно вращающимися стрелками. В 10 час 30 мин утра заградителями была поставлена последняя мина. За три с половиной часа было установлено в восемь линий две тысячи сто двадцать четыре мины! Операция по постановке мин прикрывалась судами, крейсировавшими на меридиане Пакерорта, имея в дозоре миноносцы. В 11 час 30 мин утра фон Эссен дал радиотелеграмму в Морской генеральный штаб об окончании установки заграждений. Адмирал докладывал, что при проведении операции ни одна мина не всплыла, а из числа поставленных взорвалось 11 штук.

…Немного позже в тот же день на высочайшем приеме адмирал Григорович имел возможность доложить об этом государю. Ровный и спокойный по обыкновению государь, услышав о выставленных на Балтике минах, в минуту переменился. Он резко повернулся к великому князю Николаю Николаевичу, присутствовавшему на приеме, и возмущенно спросил:

– Это ты приказал?

Великий князь не успел открыть рот, как раздался голос генерала Янушкевича:

– Ваше Величество, это я отдал такое распоряжение.

Услышав это, государь снова принял свое обычное выражение и без всякого намека на неудовольствие, почти равнодушно произнес, обращаясь к начальнику штаба Верховного Главнокомандующего:

– Ах, это вы… – на том разговор и окончился.

Вечером, в 20 час 00 мин в штабе фон Эссена было получено сообщение об объявлении войны Германией России.

…Всего за 1914 год в районе «Центральной минной позиции» и в районе шхер было выставлено 3440 мин. В октябре, после гибели крейсера «Паллада» в Суропском проходе были выставлены мины инженерного ведомства на проводах. После постановки 4 августа 1914 года германским заградителем «Дойчланд» мин в штабе фон Эссена был сделан вывод об отсутствии у противника немедленной цели проникнуть вглубь Финского залива и высадить десант, как предполагалось ранее. Тем не менее командующий Балтийским флотом приказал перейти к проведению минно-заградительных операций в средней и главным образом в южной части Балтийского моря. Поставленные в южной части Балтийского моря минные заграждения оказались весьма эффективными, ибо располагались на важнейших путях сообщения германского флота и на ключевых фарватерах.

А уже 17 ноября 1914 года броненосный крейсер «Фридрих Карл» попал на две мины заграждения у Мемеля и затонул. Высланный ему на помощь из Мемеля пароход «Эльбинг» также угодил на минное заграждение и также затонул.

С начала 1915 года Балтийский флот приступил к постановке мин в северной части будущей «Передовой позиции» – нового оборонительного рубежа, в районе Даго – Ганге. В этот район неоднократно подходили германские крейсеры, что создавало впечатление подготовки наступательной операции. Однако за недостатком мин на «Передовой позиции» больше минных заграждений не ставили.

В 1915 году были установлены минные заграждения в районах Рижского залива и Моонзунда. Полностью новый рубеж обороны был оборудован в 1916 году.

25 января 1915 года у Арконы германский крейсер «Аугсбург» попал на одно заграждение, а крейсер «Газелле» на другое. И хотя оба крейсера смогли спасти, «Газелле» был настолько поврежден, что был признан не подлежащим ремонту.

В нашем рассказе о великой минной войне против германцев нельзя не упомянуть и об операции 27 августа 1915 года по заграждению Ирбенского пролива, – соединяющего Рижский залив и Балтийское море и располагающегося между эстонским островом Сааремаа и латвийским материковым берегом, называвшимся моряками «Ирбенкой».

Ее командование Балтийским флотом возложило на четыре миноносца типа «Охотник», четыре миноносца 1-го дивизиона и эсминец «Новик». Обеспечению операции придавалось особое значение, так как постановка мин была вызвана наступлением германцев в Курляндии и занятием ими Либавы и Виндавы.

В этих условиях Рижский залив получал значение флангового района сухопутного фронта русских войск. Вход в этот залив был фактически беззащитен, и единственным средством, могущим хотя бы в некоторой степени задержать проникновение кораблей германского флота в Рижский залив, была постановка Ирбенского заграждения.

Для достижения этой цели командование флотом выделило линейные корабли «Севастополь» и «Гангут», а также крейсеры «Олег» и «Богатырь» и 4 эсминца. Эта операция являлась единственной минной постановкой в Ирбенском проливе, для обеспечения которой были использованы даже линейные корабли!

По замыслу операции намечалось одновременное затопление пароходов и лайб в Рижском заливе, но вследствие усилившегося ветра эта часть операции была отложена. Зато часть операции по постановке минного заграждения корабли выполнили полностью. Всего в море миноносцы сбросили 310 мин. Операция прошла успешно, и противник здесь ни разу не появился.

Позднее минное заграждение защищалось линейным кораблем «Слава», канонерскими лодками и миноносцами. Летом 1916 года на заграждении у Мемеля подорвался германский миноносец «149».

Основываясь на эффективном развертывании минных полей, командование Балтийского флота сочло необходимым просить Ставку о разрешении минирования всего Або-Оландского района от Гангэ до берегов Швеции…

Глава шестая. Великая битва флотов

В начале войны русский Балтийский флот, основные силы которого были развернуты в устье Финского залива, был подчинен командующему 6-й армией генералу-от-артиллерии Константину Петровичу Фан-дер-Флиту. Эта армия не входила в состав фронтов и имела статус «отдельной». В ее задачу входила оборона Петрограда и побережья Балтийского моря на случай высадки десанта противника. Ставка и руководство 6-й армии, в подчинении которой тогда находился Балтийский флот, стояли за ограничение задач адмирала Эссена лишь обороной Финского залива. Командующий Балтийским флотом был лишен права использовать в открытом море линкоры типа «Севастополь». Отступив на мгновение от нашего повествования, напомним, хотя линкор «Севастополь» в то время представлял собой серьезную опасность для германского флота. Русские кораблестроители хорошо усвоили «уроки Цусимы», создав дредноут, совершенно неуязвимый для огня скорострельных орудий среднего калибра противника. Концепция «Севастополя» строилась на принципе бронированной самоходной артиллерийской баржи, что и требовалось для боя на «Центральной минно-артиллерийской позиции». Однако у судна были серьезные недостатки – низкий борт и, как следствие, отвратительная мореходность, недостаточная даже для Балтики. Специалисты утверждают, что корабли этого типа хорошо ходили лишь только в пределах Маркизовой лужи (ироническое бытовое название восточной части Финского залива между устьем р. Невы и о. Котлин). Тяжелые орудия «Севастополя» были малого калибра, а другим его слабым местом было отсутствие системы центральной наводки. Линкор отличался и малой толщиной брони.

…Хотя 6-я армия генерала Фан-дер-Флита участия в боевых действиях не принимала, однако в марте 1915 года государь пожаловал ее командующего чином генерал-адъютанта. Спустя три месяца после внезапной кончины в мае того же года 55-летнего Эссена в Ревеле, высочайшим указом Фан-дер-Флит пошел на повышение – был назначен членом Государственного совета.

В пору сотрудничества с Фан-дер-Флитом адмиралу Эссену приходилось настойчиво бороться за права флота действовать самостоятельно, высказывая рекомендации на проводимых командующим 6-й армией совещаниях и направляя рапорты и донесения на имя адмирала Русина в Морской генеральный штаб. Например, только по весьма настоятельной просьбе Эссена в оперативную зону Балтийского флота были включены передовые районы – Рижский и Або-Оланский.

Развитие событий на этом морском театре военных действий демонстрировало слабую динамику ведения войны враждующими сторонами. С первых дней войны силы Балтийского флота действовали лишь оборонительно, а германцы осторожно пробовали русскую оборону на прочность. Так, в 19 часов 2 августа 1914 года перед Либавой с целью поставить минное заграждение и обстрелять город появились два германских крейсера: «Аугсбург» и «Магдебург». Приняв затопленные у входа в порт корабли за атакующие миноносцы, германские корабли поспешили поставить мины. После спешной постановки мин вражеские крейсера обстреляли порт и районы, прилегающие к вокзалу, после чего быстро ушли. Позднее это минное поле, получившее название «Аугсбург», очень стесняло действие германского флота у Либавы. Из-за плотности минных полей высадка десанта или беспрепятственное маневрирование германских судов у российских берегов становилось практически невозможным.

Не прошло и недели, как 9 августа 1914 года, около 23 часов, русский эскадренный миноносец «Новик», находясь на параллели маяка Дагерорт, невдалеке от себя обнаружил германские крейсеры «Магдебург» и «Аугсбург». Под флагом контр-адмирала Мишке в сопровождении трех эскадренных миноносцев они совершали свой первый демонстративный поход в северную часть Балтийского моря.

Появление русского корабля оказалось для германцев полной неожиданностью. Встреча с «Новиком» не входила в планы контр-адмирала Мишке и заставила неприятеля отвернуть, нарушив их первоначальный замысел. Мишке крупно повезло, поскольку из-за неисправности радиотелеграфа «Новик» не смог подробно донести в штаб о появлении противника, ограничившись лишь сигналом «вижу неприятеля», что не позволило русскому командованию использовать шанс для перехвата германских крейсеров.

Спустя несколько дней, 9–13 августа 1914 года германские крейсеры и эсминцы совершили вылазку к Моонзундским островам, обстреляв маяки Богшер и Ристна, а также русские пограничные посты у Паланги.

18 августа 1914 года неприятельские крейсеры опять появились в виду залива с целью выманить русские корабли и навести их на свое минное заграждение. Но план германцев не удался, так как русское командование уже знало об этом заграждении. По полученным в штабе Балтийского флота данным, в составе неприятельских сил находились броненосные крейсеры «Роон» и «Принц Генрих». Русские дозорные крейсеры «Адмирал Макаров» и «Баян» вступили в перестрелку с «Роон», но навстречу тем так и не пошли, ибо наши главные силы в ту пору находились в Гельсингфорсе и ожидать от них быстрой поддержки было нельзя. Тем не менее эта перестрелка русских и немецких кораблей, хотя и не принесшая вреда ни одной стороне, стала первой с начала войны на Балтике.

23 августа 1914 года неприятель опять появился перед Либавой, но на этот раз это был только один крейсер, который, обстреляв город, поспешил ретироваться. Германия не оставляла попыток атаковать русскую территорию. Так, в ночь на 25 августа 1914 года германский отряд контр-адмирала Беринга в составе крейсеров «Аугсбург» (флаг командира отряда), «Магдебург» и миноносцев «V-26» и «V-186» предпринял еще одну набеговую операцию к устью Финского залива. Правда, эта вылазка оказалась для одного из крейсеров роковой. В половине второго ночи в густом тумане крейсер «Магдебург» на 15-узловом ходу выскочил на камни у северной оконечности острова Оденсхольм. Масштабы аварии оказались таковы, что, несмотря на все усилия экипажа, сняться с рифа им самостоятельно не удалось. Безуспешными оказались и попытки подошедшего к месту аварии миноносца «V-26» буксировать поврежденный крейсер. Исчерпав к утру все возможности спасти свой корабль, командир «Магдебурга» принял решение оставить крейсер, подготовив его к взрыву.

Происшествие с «Магдебургом» случилось неподалеку от поста службы связи Балтийского флота, располагавшегося на острове и соединенного с материком подводным телефонным кабелем. И уже в 1 час 40 мин. в Ревель на центральную станцию Южного района понеслась с острова первая телефонограмма с информацией об аварии германского крейсера. В 3 часа ночи дежурный флаг-офицер произвел доклад о произошедшем событии подле острова Оденсхольм командующему Балтийским флотом адмиралу Эссену. Как только туман стал рассеиваться, по приказу Эссена к месту аварии направился 1-й дивизион русских эсминцев с базы в Ханко, а также дежурные крейсеры «Богатырь» и «Паллада». Из Ревеля в дополнение к ним вышли два миноносца службы связи «Лейтенант Бураков» и «Рьяный». Их быстрое появление у Оденсхольма помешало германцам выполнить эвакуацию «Магдебурга». Капитан «Магдебурга» приказал обстрелять находившийся вблизи мели маяк, попытавшись помешать связи с основными русскими силами. Меткость немецких канониров поразила русских моряков: после обстрела на берегу сгорело деревянное строение, но сам маяк, где находилась радиостанция, не пострадал. Тем временем немецкому миноносцу «V-26», несмотря на огонь русских крейсеров, удалось снять большую часть экипажа «Магдебурга» и, избежав погони, уйти, бросив при этом свою шлюпку с людьми и получив на отходе прямое попадание в кормовую часть. Некоторое время «Магдебург» отвечал на огонь из своих орудий, однако после отхода миноносца оставшаяся на борту часть команды корабля, приведя в действие подрывные заряды, заложенные в носовых помещениях, прекратила сопротивление и ретировалась с крейсера. С подошедшего к месту боя миноносца «Лейтенант Бураков» к «Магдебургу» была направлена шлюпка под командой лейтенанта графа Михаила Владимировича Гамильтона, который и поднял на «Магдебурге» Андреевский флаг. В результате захвата крейсера в штаб Эссена попало большое количество самых различных документов германского флота, в том числе и секретного характера. Одних только уставов, наставлений, технических описаний и формуляров было захвачено около трехсот штук! Самой большой ценностью, найденной на крейсере, оказались два экземпляра «Сигнальной книги» германского флота. Один был передан британскому Адмиралтейству, второй использовался командованием русского флота. Достоянием русских радиоразведчиков стали также чистовые и черновые журналы семафорных и радиотелеграфных переговоров (включая радиотелеграфный журнал военного времени), шифры мирного времени, секретные карты квадратов Балтийского моря и прочие важные документы по радиосвязи германского флота. Получив их в свое распоряжение, служба радиоперехвата под командованием адмирала Андриана Ивановича Непенина долгие месяцы знала содержание переговоров германских радиостанций, а после смены кодов новые шифры были быстро разгаданы…

Изучение других документов позволило командованию Балтийского флота сделать ряд выводов, имевших значение для последующего хода операций на Балтийском море. Так, русскому командованию стал известен состав германского флота, выделенного для операций на Балтийском море. На поверку он оказался значительно слабее, чем предполагал ранее Морской генеральный штаб, готовясь к войне с Германией. Стала яснее и оперативная обстановка на Балтийском море, в частности, места выставленных германцами минных заграждений.

Неудача с «Магдебургом» лишь раззадорила германцев, и уже 25 августа 1914 года произошло боевое столкновение дозорных крейсеров «Паллада» и «Баян» с германскими крейсерами «Аугсбург», «Блюхер» и эсминцем «V-25». Через два дня после боя германский крейсер «Аугсбург» обстрелял русские тральщики в устье Финского залива. Тогда находившиеся в дозоре русские крейсера «Адмирал Макаров» и «Баян» ответили с дистанции около 60 кабельтовых и начали преследование. «Аугсбург» пытался навести крейсера противника на позицию подводной лодки «U-3», но после короткой перестрелки русские корабли вернулись на линию своего дозора.

Через четыре недели после описываемых выше событий произошла трагедия. 28 сентября 1914 года, при возвращении из дозора крейсеры «Паллада» и «Баян» были атакованы германской подводной лодкой «U-26». Вахтенный начальник «Баяна» лейтенант Селянин заметил у обоих бортов впереди идущей «Паллады» три вспышки как бы от взрыва трех мин. Вслед за этим в воздух взвились клубы бурого дыма, смешанного с паром, и поднялись столбы воды, скрывшие несчастный корабль от посторонних взоров. Раздался страшнейший взрыв. Вероятно, мина с германской подводной лодки попала в бомбовые погреба или в минный погреб, которые сдетонировали, – одновременно с ними взорвались бывшие под парами восемнадцать котлов, что и послужило причиной мгновенной гибели крейсера. Через полторы-две минуты дым приподнялся от воды, и на месте крейсера «Паллада» плавали какие-то мелкие обломки – пробка от коек и спасательных поясов и какие-то деревянные части, разломанные на мельчайшие куски, и ни одного человека… Зрелище было настолько потрясающим, что офицеры и команда «Баяна», выскочившие на верхнюю палубу прямо из-за обеденных столов, как бы застыли на своих местах, причем судовой врач тут же впал в тихое помешательство (доктор был списан на берег и понемногу поправился).

Крейсер «Паллада» был одним из первых, построенных в России после Русско-японской войны в петербургском «Новом Адмиралтействе», и вступил в строй 2 февраля 1911 года. Основное вооружение броненосного крейсера «Паллада» составляли четыре 254-мм и восемь 203-мм орудий. Водоизмещение корабля было 7835 тонн, а команда состояла из 23 офицеров и 545 матросов. На «Палладе» погибло 22 офицера, два врача, священник, два корабельных гардемарина и 570 кондукторов и нижних чинов – весь экипаж корабля вместе с командиром капитаном 1-го ранга Сергеем Рейнгольдовичем Магнусом…

В начале сентября 1914 года крейсера и эсминцы фон Эссена ходили до Готланда. 1 сентября 1914 года адмирал Эссен вышел с отрядом крейсеров в составе «Рюрика», «России», «Богатыря» и «Олега» с целью проведения глубокой разведки вплоть до Данцигской бухты. Находясь в районе острова Готланд, русские крейсера ночью обнаружили германский крейсер «Аугсбург», который, пользуясь превосходством в скорости, уклонился от боя с ними и скрылся. Эсминец «Новик», сопровождавший русские крейсера, попытался атаковать противника, выпустив по германскому крейсеру сразу четыре торпеды. Знатоки утверждают, что сама эта торпедная атака была выполнена «Новиком» из весьма невыгодной позиции, когда русский эсминец находился на дистанции не менее 40 кабельтовых от «Аугсбурга» и на 4–5 румбов позади его левого траверза. Атакованный германец круто повернул в сторону «Новика» и этим маневром избежал попадания русских торпед. Воспользовавшись темнотой и своей высокой скоростью, «Аугсбург» быстро скрылся во тьме ночи, уходя от преследователей в южном направлении. На следующее утро немецкий крейсер вновь встретился с русскими крейсерами и снова, воспользовавшись превосходством в скорости, ушел от них, не приняв боя.

Утром 3 сентября 1914 года отряд российских крейсеров благополучно вернулся в Ревель. Германцы недаром избегали боя: после неудачного сражения у Гельголанда с британским флотом (28 августа 1914 г.) главным силам германского военно-морского флота на Балтике было приказано уйти в Киль. Появление русских крейсеров в центральной части Балтийского моря весьма обеспокоило германское командование. После появления русских у Готланда немецкое командование перебросило сюда корабли из Северного моря. Боясь дальнейшего развертывания активных боевых действий русского флота в Балтийском море, германцы срочно запланировали проведение новых широкомасштабных демонстративных действий с целью удержания русского флота в Финском заливе. Замысел германского командования заключался в том, чтобы демонстрацией легких сил в устье Финского залива вызвать часть русских кораблей в море, навести их на свои превосходящие силы и уничтожить. Эссен приготовился к генеральному сражению, но он не имел разрешения от командующего 6-й армией, которому был подчинен, выходить за пределы позиции. Адмирал легко разгадал намерение противника заманить русские корабли в ловушку, и германцам так и не удалось осуществить свой замысел. Разочарованное сорвавшимся планом, германское командование, связанное приказом не рисковать кораблями, ограничилось крейсерством и потоплением финского парохода «Улеаборг» у Раумо (городок в Финляндии, на берегу Ботнического залива).

Через две недели усиленный германский флот, насчитывавший 14 линкоров, уже выходил к Виндаве с целью выманить русских или прорваться в Финский залив, из которого Эссену было запрещено выходить даже в случае высадки десанта.

Но 25 сентября 1914 года германская армада внезапно переменила планы и удалилась, получив известие о появлении британских кораблей перед Бельтами – стратегическим водным путем, соединяющим Балтийское море с Северным морем и Атлантическим океаном.

27 сентября 1914 года в Финском заливе появились первые германские подлодки, после чего надводные суда противника временно перестали ходить в виду наших берегов. Утром того же дня в штабе адмирала Эссена была получена радиограмма командира крейсера «Адмирал Макаров» капитана 1-го ранга Густава Константиновича фон Шульца, что во время осмотра голландской шхуны его атаковала неизвестная подводная лодка, которая выпустила в крейсер три торпеды с довольно близкого расстояния. Две прошли под носом крейсера, а еще одна – под кормой. От гибели крейсер спасло лишь чудо, ибо совершенно случайно, в момент выпуска подводной лодкой торпед, он дал ход и стал разворачиваться. По приказу Эссена в море на поиск подводной лодки были высланы эсминцы. Впрочем, никакого результата эти поиски не принесли. Присутствие германских субмарин в устье Финского залива наблюдалось до 3 октября 1914 года.

Эссен, переподчиненный главнокомандующему 4-й армией генералу от инфантерии Алексею Ермолаевичу Эверту, не собирался сидеть сложа руки. В октябре на Балтику наконец прибыли присланные британскими союзниками подводные лодки «Е-1» и «Е-9», которые вскоре вышли на патрулирование к Данцигской бухте и вызвали панику неприятеля, заставив германские корабли временно укрыться на базах.

Адмирал Эссен поручил своему штабу подготовить планы минных постановок у берегов неприятеля. 31 октября и 5 ноября 1914 года русские эскадренные миноносцы поставили мины у Мемеля и Пиллау. Первая заградительная операция в неприятельских водах была поручена эскадренным миноносцам полудивизиона Особого назначения – «Генерал Кондратенко», «Охотник» и «Пограничник» и эсминцу «Новик». Полудивизион прошел траверз Виндавы. Впереди него милях в восьми шла для освещения моря одна группа 2-го дивизиона «Войсковой», «Страшный» и «Туркменец-Ставропольский». Ей было приказано дойти до 56° параллели, затем отойти на запад и вернуться к Люзерорту. В случае встречи с германцами эта группа должна был атаковать и отвлечь их от пути следования полудивизиона. Впрочем, никого они так и не встретили и с рассветом вернулись в Ирбенский пролив. По возвращении миноносцев начальник минной дивизии Василий Александрович Канин, которому было поручено руководство миноносными заградительными операциями, доложил командующему Балтийским флотом Эссену, что необходимо отложить продолжение этих операций до более темного ночного времени. Канин утверждал, что при видимости, благодаря полнолунию, в 35 кабельтовых его миноносцы могут быть обнаружены и вместе с этим сама операция лишится главного достоинства – скрытности. Эссен с доводами Канина не согласился, и следующая заградительная операция была назначена и выполнена 23 октября при столь же неблагоприятных условиях. Мины русские корабли выставили не зря – впоследствии на них подорвался и затонул германский броненосный крейсер «Фридрих-Карл».

В ночь на 19 ноября 1914 года с Ревельского рейда для постановки минного заграждения у банки Штольпе вышел другой отряд Особого назначения в составе «Рюрика», «Богатыря», «Олега» и заградителя «Амур» под флагом начальника штаба флота. Минный заградитель «Амур», замаскированный под крейсер, при поддержке эскадры выставил мины восточнее Готланда. Затем миноносцы вновь выставили мины у Мемеля и Пиллау. Вскоре русские заграждения закрыли выход из Данцигской бухты к северу, а миноносцы уже ставили мины западнее.

Гибель «Фридриха-Карла» и других судов приписывали атаке подводной лодки. Обнаружив истинную причину потери этого судна, германское командование начало наращивать тральные силы. В ответ русские минеры занялись разработкой средств для защиты мин от траления.

14 декабря 1914 года крейсера и заградитель «Енисей» поставили сотни мин западнее Данцига. В этом походе участвовал сам адмирал фон Эссен на «Рюрике».

В конце 1914 года командующий Балтийским флотом докладывал в Ставку: «Условия борьбы на море в течение первых месяцев войны позволили Балтийскому флоту не только выполнить целиком основной план операции – не позволить противнику проникнуть в восточную половину Финского залива, – но и закрепить за собой обладание Моонзундом и шхерами до Ганге, установив, таким образом, наблюдение за выходами из Финского залива… Неопределенное положение, занятое Швецией, и ее военные мероприятия угрожали открытой борьбой с последней. Эти соображения заставили командование Балтийским флотом вновь обратить самое серьезное внимание на Або-Оландский район».

Далее командующий Балтийским флотом вновь настаивал на необходимости безотлагательно и прочно занять и укрепить Або-Оландский шхерный район, отделив для его обороны часть второстепенных сил флота, не имеющих особого значения для обороны центральной позиции и восточной половины Финского залива.

…После завершения первых четырех месяцев войны германские военно-морские силы оставили Данциг как основную базу, переместившись в Свинемюнде. Несмотря на суровую зиму, сковавшую русские порты льдом, в море продолжали действовать наши подводные лодки. Германский флот по-прежнему терял боевые и транспортные корабли, подрывавшиеся на минах. Теперь на счет подводных мин относили даже гибель судов от атак подводных лодок. Теряя тральщики, германский флот был вынужден очищать от мин море у собственных берегов, но подрывы на минах продолжались до самого лета 1915 года!

Свой знаменитый февральский поход 1915 года русские крейсера прервали лишь из-за того, что «Рюрик» получил повреждения при столкновении с камнями недалеко от Готланда. Это произошло, когда отряд крейсеров в составе: «Рюрик», «Адмирал Макаров», «Олег» и «Богатырь», на борту каждого из которых находилось по 100 мин, получил задание поставить мины на подходах к Данцигской бухте. Около 4 часов утра при плохой погоде из-за неточности в счислении «Рюрик» на 16-узловом ходу ударился днищем о подводные камни в районе маяка Фарэ. Повреждение оказалось настолько серьезным, что крейсер успел принять до 2400 тонн воды. Под конвоем своего отряда «Рюрик» 5-узловым ходом прибыл в Ревель, а затем в Кронштадт. Ремонтные работы заняли 3 месяца. Тем не менее неудача не отменила постановку мин, и эскадренные миноносцы Колчака и без поддержки крейсеров успешно выставили минное заграждение.

17 марта 1915 года русские войска легко заняли Мемель, но вскоре им пришлось его оставить. Сухопутное командование не учло предложение Эссена отложить наступление до апреля, ибо сильные льды не позволяли флоту эффективно оказать поддержку с моря. Тем временем верховное немецкое командование передало командовавшему флотом на Балтике принцу Генриху Германскому часть сил флота открытого моря с задачей разрушить Либавский порт и прервать морскую торговлю на северных путях. Однако организованный германским флотом обстрел отходящих от Мемеля русских войск не принес значительных результатов, а шторм прервал его действия в Або-Аландском районе. Пришлось германцам возвращаться в Свинемюнде без особой радости…

Иначе обстояли дела в русском стане. Хотя за успешную зимнюю кампанию 1914–1915 годов адмирал Эссен был высочайше пожалован орденом Святого Владимира 2-й степени, грядущая весенняя кампания 1915 года легкой ему не казалась. Так, германское командование уже успело сменить коды, и теперь нельзя было следить, как прежде, за действиями противника.

Выход германских войск к побережью Балтийского моря неминуемо вел к повышению активности Балтийского флота. В апреле 1915 года Эссену стало известно о нахождении в Киле двух германских армейских корпусов, предназначенных для высадки близ Пернова (ныне Пярну) и нанесения удара в тыл Рижского укрепленного района с дальнейшим расширением фронта в сторону Ревеля. Для противодействия планам германцев в апреле 1915 года 1-ю и 2-ю Минные дивизии свели в Минную дивизию Балтийского флота. Но снова Эссен не получил разрешения выводить линейные корабли за «Центральную минно-артиллерийскую позицию». Сознавая важность Ирбенских проходов для защиты столицы, он настаивал на усилении их обороны. Впрочем, последние месяцы жизни Эссен посвятил решению не менее важных задач. Когда 23 апреля 1915 года немецкая субмарина U-26 потопила финляндский пароход «Фрак», он приказал поставить все наличные у Балтийского флота «противолодочные» сети. В качестве профилактики русским крейсерам и миноносцам было приказано обновить минные заграждения перед Либавой. Сам флотоводец на ледоколе «Сампо» отправился в Ревель, где с инспекцией посетил канонерские лодки. Именно там он почувствовал себя крайне утомленным и даже больным, но радостное известие, полученное от Непенина, придало ему немного бодрости. Последний сообщал, что новый германский код разгадан!

Преодолевая болезнь, адмирал по-прежнему старался действовать энергично. Однако на третий день болезни врачи признали состояние здоровья адмирала опасным; 7 мая 1915 года командующий Балтийским флотом Николай Оттович фон Эссен испустил последний вздох. Новым командующим стал вице-адмирал Василий Александрович Канин, бывший начальник минной обороны.

В конце июня 1915 года положение русских войск в Прибалтике после временных успехов вновь осложнилось. Германская армия перешла в наступление, быстро захватила Курляндию, вышла к побережью Рижского залива на участке от Ирбенского пролива до мыса Рагацем и приблизилась к Западной Двине юго-западнее Риги. На левом берегу реки образовался выступ фронта, глубоко вклинивавшийся вдоль Рижского взморья в расположение германских войск. Русская армия оказалась отброшенной германцами к Риге. Ставкой Верховного Главнокомандующего командованию Балтийского флота было приказано обеспечить оборону Рижского залива. В открытом море задачи флота по-прежнему оставались весьма ограниченными.

Непосредственно на приморском фланге Рижского взморья дислоцировались малочисленные войсковые части, сведенные под командованием полковника Павлищева в так называемый Шлокский отряд (по названию местечка Шлока на взморье). Из артиллерии отряд располагал лишь несколькими легкими батареями. Для поддержки отряда в Рижский залив «откомандировали» «Корейца» (командир капитан 2-го ранга Иван Константинович Федяевский) и «Сивуч» (командир капитан 2-го ранга Петр Нилович Черкасов). Обе лодки прибыли в Усть-Двинск 8 июля 1915 года.

Решением вице-адмирала Канина их передали в оперативное подчинение капитану 2-го ранга Алексею Васильевичу Стеценко, отвечавшему за взаимодействие кораблей с сухопутными частями Рижского укрепленного района. Из-за противодействия сил обороны Рижского залива германская операция затянулась. Так, в ночь на 4 августа 1915 года у Михайловского маяка эсминец «Новик» вступил в бой с германскими эсминцами «V-99» и «V-100». Через 17 мин «V-99», подорвавшись на мине, выбросился на берег, где его затем взорвала команда. Другому вражескому крейсеру, получившему повреждения, удалось уйти.

В январе 1916 года вице-адмирал Канин получил от командования более широкие полномочия. Теперь он мог по своему усмотрению использовать новые линейные корабли и проводить неограниченные операции. Ставка ждала, что, как и при Эссене, Балтийский флот будет проявлять инициативу, однако этим надеждам не суждено было сбыться. 6 сентября 1916 года начальник Морского генерального штаба адмирал Русин представил Николаю II как Верховному главнокомандующему доклад о состоянии Балтийского флота: «Стратегическая обстановка на балтийском морском театре, определившаяся в течение 1915 года и сохраняющаяся в главнейших своих основаниях и поныне, создает для боевой деятельности нашего флота Балтийского моря крайне трудные и тяжелые условия. Несоразмерность наших материальных сил и средств с таковыми же противника передает инициативу широких морских операций в руки неприятеля и требует от нашего флота, при всякой попытке, так или иначе взять инициативу в свои руки, самого полного напряжения, высокого боевого духа и исключительной подготовленности во всех отраслях военно-морского дела… Эти обстоятельства и вытекающие из них боевые требования к флоту властно указывают на необходимость иметь и надлежащее командование флотом, обладающее исключительной волей, решимостью и проявлением широкой инициативы стратегического замысла. Только при этих условиях, требуемых исключительной по трудности обстановкой, создавшейся на театре, возможно ожидать надлежащего парирования боевых операций противника доблестным личным составом нашего Балтийского флота, высоко подготовленного многолетними трудами покойного адмирала Эссена, явившего за свое почти годовое командование флотом на войне образец тех исключительных качеств, кои необходимы командованию Балтийским флотом при столь серьезной обстановке… Между тем настоящее командование флотом Балтийского моря не обладает, к сожалению, этими необходимыми качествами, что особенно подтвердилось в итоге летней кампании 1916 года, протекавшей при довольно благоприятной для нас обстановке». Государь согласился с докладом Русина, но воздержался от его разглашения даже среди высших чинов Ставки. В тот же день Канин был отстранен от командования Балтийским флотом, став членом Государственного совета, а на его место был назначен произведенный в вице-адмиралы Андриан Иванович Непенин, на долю которого выпало лишь полгода командования Балтийским флотом.

Осенью 1916 года стал проявлять активность германский подводный флот. Субмарины заполонили Балтику и даже прорывались через наши минные позиции. По приказу адмирала Непенина только по ночам пришлось ставить новые заграждения. Потеряв на них несколько лодок, германцы прекратили свои подводные вылазки к Финскому заливу. В ночь с 28 на 29 октября 1916 года врага ждал неприятный сюрприз в виде невиданных потерь – на русском минном поле погибла почти вся германская флотилия! Из вышедших в рейд для обстрела Балтийского порта 11 новейших эсминцев в базу вернулись только 4 корабля!..

В начале 1917 года штаб Балтийского флота подготовил основные планы кампании этого года, где по-прежнему оставалась высадка десанта в Курляндию. По мнению адмирала Непенина, это позволило бы изменить ситуацию и на море, и на сухопутном фронте. Но вместе с отречением государя от престола 2 марта получил отставку и командующий флотом. Как известно, уже 4 марта 1917 года адмирал, собравшийся уезжать в Петроград, был убит выстрелом из толпы, о чем мы расскажем далее. Спустя полгода, в сентябре 1917 года, в Курляндии сосредоточился вражеский десантный корпус под командованием генерала фон Катена в количестве 25 тыс. человек.

На рассвете 11 октября 1917 года германская эскадра вышла из Либавы и направилась к острову Эзель, в бухту Тага-Лахт. Началась операция «Альбион» по захвату Моонзундских островов…

Глава седьмая. Преддверье краха

Война продолжалась, и русское правительство расходовало на ее продолжение огромные средства. Но для Балтийского флота было решено новых эсминцев не закладывать до тех пор, пока не будут полностью завершены ранее принимавшиеся кораблестроительные программы.

Лишь в начале марта 1916 года правительство приняло последнюю программу военного периода, предусматривавшую поставку на фронт около 100 подводных лодок, 90 % которых так и не были построены.

Так как значение мощи подводного флота и его влияние на боевые действия на море уже не вызывало ни у кого сомнений, на создание подводных кораблей Совет министров выделил 11,6 млн золотых рублей. На эти деньги к 1919 году планировалось построить 16 субмарин, восемь из которых предполагалось Балтийскому и столько же Черноморскому флотам.

Кроме того, 12 лодок закладывались для Сибирской флотилии, в поддержку широких действий Тихоокеанскому флоту.

Военное министерство предполагало, что все лодки должны были вступить в строй до 1920 года, вне зависимости от того, завершится ли к этому времени война или нет.

Средства были выделены, и даже дошли до подрядных судостроительных организаций, которые успели даже заложить несколько лодок на верфях, но Истории было угодно так, что ни одной из них не суждено было быть спущенной на воду…

Вместе с тем в ожидании реализации проектов по строительству подводного флота в 1916 году русское правительство приобрело в Северо-Американских Соединенных Штатах у фирмы «Holland» 11 подлодок.

Между тем в марте 1916 года по плану Морского генерального штаба произошли и изменения структуры Балтийского флота. Приказом Верховного Главнокомандующего была упразднена Балтийская эскадра.

В непосредственное подчинение командующего Балтийским флотом были переданы бригады крейсеров и линкоров, минная дивизия и дивизия подводных лодок. Эсминцы были сведены в 1-й, 2-й и 3-й дивизионы минной дивизии. В 4-й дивизион вошли эсминцы типа «Охотник». 7-й дивизион передавался в состав отряда судов Або-Оландской позиции, а 8-й – в дивизион сторожевых судов. В 1-й дивизион дивизии подводных лодок вошли: «Гепард» и «Змея», затем «Волк» и «Единорог», «Барс» и «Вепрь». Во 2-й дивизион – «Пантера» и «Ягуар», «Львица» и «Тигр». 3-й и 4-й дивизионы состояли из строившихся подводных лодок, а в 5-й и 6-й входили устаревшие подводные суда.

В течение трех последующих месяцев 1916 года соответствующие корабли нашего флота продолжали минировать воды Балтики. Так, эсминцы 4-го дивизиона «Лена», «Волга» «Амур» и «Свирь» успешно выставили 1070 мин между маяками Бенгштер и Руссаре – район, являвшийся передовой минно-артиллерийской позицией, значительно укрепившийся в результате постановки мин.

На передовой минно-артиллерийской позиции, под прикрытием эсминцев «Искусный», «Ловкий» и «Молодецкий», тральщики и заградители «Молога», «Лена», «Нарова», «Волга» и «Шексна» выставили 993 мины. Не обошлось без происшествий: во время этой постановки от собственной мины погиб тральщик «№ 91».

Что же касается подводной войны, то можно смело утверждать, что в 1916 году русские подводники начали, что называется, лишь входить во вкус, все чаще предпринимая атаки на германские транспорты, за которыми они устроили настоящую охоту.

Донесения об атаках русских подводных лодок в штаб командующего Балтийским флотом приходили самые разнообразные. Например, знаменитая подводная лодка «Волк», действовавшая в Норчепингской бухте, в начале дня потопила германский транспорт водоизмещением в 4300 тонн, а к вечеру уничтожила еще два транспорта, водоизмещением в 2500 и 1800 тонн.

Правда, другой русской субмарине, под названием «Гепард» в атаке на германцев повезло меньше. При попытке атаковать конвой из трех транспортов, шедший в охранении четырех эсминцев у Лансорта, лодка была сама атакована и протаранена одним из германских судов охранения. Таран оказался сильным, но не роковым, ибо им были повреждены лишь орудие и перископные тумбы лодки.

В июле 1916 года снова отличилась подводная лодка «Волк», потопив в Ботническом заливе германский пароход водоизмещением в 6000 тонн. Командир этой лодки, старший лейтенант Иван Владимирович Мессер, был одним из известнейших подводников Великой войны. Под его командованием «Волк» потопил в 1915–1916 годы четыре германских торговых парохода. В 1917 года Мессер стал младшим производителем работ Гидрографической экспедиции Северо-Западного региона Северного Ледовитого океана. Свой жизненный путь Мессер закончил в далеком американском Кливленде в 1952 году.

Говоря об отдельных успехах подводников, стоит в целом признать, что весенне-летняя кампания 1916 года вообще выдалась удачной для русского флота в части наступательных действий на морском театре военных действий на Балтике.

31 мая 1916 года произошел 40-минутный бой, в ходе которого были потоплены вспомогательный германский крейсер «Герман» водоизмещением в 4000 тонн, с 4-мя 105-мм орудиями, два вооруженных траулера и четыре коммерческих транспорта.

В июне Непенин произвел набег на германский конвой транспортов в Норчепингской бухте силами отряда Особого назначения (крейсера 6-го дивизиона эсминцев «Богатырь», «Олег», «Рюрик», «Донской казак», «Забайкалец», «Туркменец-Ставропольский», «Казанец», «Стерегущий», «Страшный», «Украина», «Войсковой» и 7-го дивизиона эсминцев «Инженер-механик Дмитриев», «Внушительный», «Внимательный», «Бурный», «Боевой», «Инженер-механик Зверев»). Осуществлялся этот набег под прикрытием британских подводных лодок «E-19» и «E-9» и русских подводных лодок «Тигр», «Вепрь» и «Волк».

Балтийский флот по-прежнему продолжал поддерживать наземные операции русских войск, в частности, 12-й армии, наступление частей которой оказал огневой поддержкой линейный корабль «Слава», канонерские лодки «Грозящий», «Храбрый», эсминцы «Стерегущий», «Сибирский стрелок», «Амурец», «Уссуриец», «Гайдамак», «Всадник», «Войсковой», «Донской казак».

В конце августа 1916 года по углубленному Моонзундскому каналу в Рижский залив вышли линейный корабль «Цесаревич», крейсера «Аврора», «Диана», «Баян» и «Адмирал Макаров» с целью пресечь траление немцами Ирбенского пролива.

Под их прикрытием минные заградители «Лена», «Ильмень», минные транспорта «Кимита», «Кивима» и эсминцы 1-го и 2-го дивизионов выставили в Оландсгафе 821 мину. Эсминцы «Новик», «Капитан Изыльметьев», «Десна», «Летун» и «Орфей» поставили между Стейнортом и Бакгофеном – 200 мин. Минный заградитель «Урал» и 4-й дивизион эсминцев в Северном Кваркене установил 120 мин.

Германский ответ не замедлил ждать. В конце осени 1916 года германские военно-морские силы предприняли ряд контрмер. Так, у острова Вормс германской подводной лодкой был торпедирован и потоплен русский эсминец «Казанец».

Невзирая на внутренние потрясения и гибель империи, России требовалось продолжать войну. И война продолжалась. Германия начала новое наступление на Рижский залив, начав с десанта на остров Эзель.

В 1915 году там заработали землечерпалки, дабы углубить Моонзунд до 8,5 метра, т. е. до глубины, позволяющей при необходимости переводить из Финского залива в Рижский и обратно линейные корабли и крейсера.

Остров Эзель интересен тем, что на нем имеется семь крупных впадин. Самая крупная из них – озеро Каами. Происхождение этих впадин долгое время оставалось неизвестным, и лишь в 1950-х годах XX века было установлено, что ими могли быть воронки от падения метеоритов. В южной части острова Эзель на 16 миль вытягивается к Курляндскому берегу и рифом уходит под воду полуостров Сворбе. Его последняя точка – мыс Церель. Между ним и материком лежит Ирбенский пролив. Задача обороны войскам Моонзундского района заключалась в том, чтобы воспрепятствовать проходу германских кораблей в Рижский залив для поддержки фланга своих войск.

Эта задача в 1915 году решалась постановкой минных заграждений в Ирбенском проливе и защитой их кораблями и аэропланами с острова Эзель.

Командование обороной было поручено Ставкой вице-адмиралу Михаилу Коронатовичу Бахиреву, одному из забытых ныне героев. Он родился в столице войска Донского Новочеркасске 17 июля 1868 года и в 1888 году закончил Морской корпус. Великую войну Бахирев встретил в чине капитана 1-го ранга и командиром крейсера «Рюрик».

В ноябре 1914 года Бахирев принял командование бригадой крейсеров, во главе которой постоянно выходил в боевые действия. В ряде боев его бригада нанесла германским силам поражение в бою при Эстергарне, после чего был назначен командовать бригадой дредноутов.

В тревожные мартовские дни 1917 года, узнав об отречении государя, адмирал Бахирев при личной встрече обвинил адмирала Непенина в измене присяге монарху и заявил командующему Балтийским флотом о своем уходе. Однако его все же убедили остаться до конца войны. И сразу же возложили почти безнадежную задачу – спасти Рижский залив, назначив начальником Минной обороны Балтийского моря.

Трудность задачи, поставленной командующим флотом вице-адмиралом Андреем Семеновичем Максимовым, преемником Непенина, перед Бахиревым, усугублялась Приказом № 1, полностью уничтожившим на флоте всякую дисциплину без какого бы то ни было вмешательства большевиков.

На большинстве кораблей Балтики и в штабах начали заседать исполнительные комитеты, позволяя себе вмешиваться даже в военные тактические вопросы.

Вопиющий случай произошел 30 июля 1917 года на батарее острова Оланд на Балтийском флоте, куда прибыли управляющий морским министерством и командующий Балтийским флотом. Странная и дикая картины предстала их взорам. Батарея была завалена мусором и камнями, мешающими расчетам действовать при стрельбе орудий; приказ сыграть боевую тревогу выполнен не был, так как «с матросами предварительно никто не переговорил». Через час на мине, поставленной германцами в районе, который должна охранять батарея, подорвался эскадренный миноносец «Лейтенант Бураков» и затонул. Погибло 22 матроса и офицер. Это был крах, вернее, преддверье краха, до которого оставались считанные месяцы.

В октябре 1917 года команда заградителя «Припять» отказалась минировать Соэлозунд, заявив офицерам и командующему, что это «слишком опасно». Брешь в минных полях открывала германским миноносцам путь в тыл силам Рижского залива. Последним ввиду быстрого захвата врагом Эзеля.

12 октября 1917 года германский флот подошел к острову Эзель и, подавив огнем русские батареи, начал высадку десанта. 131-й германской пехотный полк практически без сопротивления высадился в бухте, и вскоре его авангарды без боя захватили обе русские батареи вместе с личным составом.

При подходе к берегу линкор «Байерн» и линейный корабль «Гроссер Кюрфюрст» подорвались на минах, получив легкие повреждения.

После обследования Соэлозунда на Кассарский плес проникли германский миноносец и 3 тральщика, попавшие в 11 часов 30 минут под огонь русских дежурных эсминцев «Генерал Кондратенко» (под брейд-вымпелом начальника 4-го дивизиона эсминцев) и «Пограничник». Германцы поспешно отступили под прикрытие «Эмдена».

Германские эсминцы под прикрытием дымовых завес и огня «Эмдена» вскоре вышли из узкостей и атаковали «Грозящий» на дистанции от 65 до 40 кабельтовых, против 4-х орудий канонерской лодки они имели 15. Отступая, русские корабли, к которым присоединился эсминец «Разящий», вооруженный двумя 75-мм орудиями, вели огонь только из кормовых орудий.

Несмотря на частую перемену курсов, «Грозящий» на 52-й минуте боя получил первое попадание 105-мм снарядом, а потом еще два. В 17 часов 30 минут к месту боя подошел эсминец «Десна» под флагом контр-адмирала Георгия Карловича Старка. Развернувшись бортом на узком фарватере, «Десна» двумя залпами отогнала из Малого Зунда германский миноносец под командой капитана Розенберга и с дистанции 64 кабельтова перенесла огонь на головные эсминцы противника, сразу добившись накрытия. Встретив неожиданное для него решительное противодействие русских, германский коммодор Гейнрих отвел свои корабли с Кассарского плеса и запросил подкреплений.

17 октября 1917 года германская эскадра двумя колоннами подошла в южному входу в Моонзунд. С дежурного миноносца «Деятельный» была получена радиограмма: «Вижу 28 дымов на SW. Неприятельские силы идут на Куйваст».

«Слава», «Цесаревич» («Гражданин») и крейсер «Баян», подняв стеньговые флаги, вышли навстречу противнику.

Адмирал Бахирев держал свой флаг на крейсере «Баян». Несмотря на подавляющее неравенство сил, адмирал решил принять бой. Расчет строился на использовании минного заграждения, расположенного к югу от рейда Куйваст и огня береговых батарей острова Моон и порта Вердер.

Удерживая Моонзунд, еще можно было попытаться обеспечить переправу на остров Моон и далее, на остров Эзель, артиллерийских и кавалерийских частей, чтобы сдержать наступающий немецкий десант и спасти положение. Тем временем Бахирев приказал капитану 1-го ранга Старку приготовить к затоплению в Моонзундском канале угольные транспорты «Глаголь» и «Покой».

Противник выслал вперед миноносцы и тральщики, надеясь «продавить» минное заграждение. При появлении тральщиков первой открыла огонь Моонская батарея. Затем, с предельной дистанции 112,5 кабельтовых три залпа дала «Слава», добившись накрытия.

Тральщики, прикрывшись дымовой завесой, большим ходом отошли к югу. Два немецких линейных корабля открыли огонь по трем русским кораблям. Дистанция боя увеличивалась, и снаряды ложились с недолетом. С юга была замечена группа больших германских миноносцев, шедших на норд строем фронта.

Со «Славы» по ним был сделан один выстрел из носовой башни, давший, по-видимому, попадание, поскольку на одном из миноносцев был виден взрыв и пожар. Миноносцы бросились отходить, за ними последовали и германские линкоры, напоследок дав несколько залпов по Моонским батареям.

В 11 часов 20 минут на «Баяне» был поднят сигнал: «Полубригаде линейных кораблей адмирал изъявляет свое удовольствие за отличную стрельбу».

Бахирев разрешил кораблям стать на якорь и объявил, что команды могут принять пищу. Русским силам пришлось отступить к Моонзунду, где между германцами и русскими произошел упорный бой, во время которого русские офицеры и матросы явили себя врагу в своем прекрасном образе.

Но все же, объективно рассуждая, нельзя не отметить, что русские сухопутные части, деморализованные пропагандой и вседозволенностью, оказали германскому десанту самое ничтожное сопротивление. Мощь германского десанта была поддержана морскими силами поддержки, которые составили 12 дредноутов, в том числе и новейший крейсер «Байерн», вооруженный восемью 15-дюймовыми орудиями.

С русской стороны им противостояли броненосцы «Слава» и «Цесаревич», недавно переименованный в «Гражданина». Перед боем на «Славе» осмотрели носовую 12 дюймовую башню. На обоих орудиях сломались бронзовые шестеренки и опустились рамы замков. Орудия были поставлены на «Славу» в 1916 году прямо с Обуховского завода. Попытки исправить заводской брак силами башенной прислуги успеха не имели. Таким образом, для борьбы с двадцатью 12 дюймовыми орудиями германских линкоров у русских осталось лишь два равноценных, ибо орудия «Цесаревича» были не дальнобойны.

Два германских линкора большим ходом подошли к русским минным полям и уверенно развернулись у прохода в минных полях. Затем, замедлив ход, германские корабли открыли огонь пятиорудийными залпами по русскому отряду. Неприятель быстро пристрелялся, и вскоре «Слава» получила сразу три попадания: два – в нос и одно – в левый борт, все ниже ватерлинии. Русский броненосец стал угрожающе крениться на левый борт. Через несколько минут еще два снаряда попали в «Славу»: один – в церковную, второй – в батарейную палубу. Линкор принял 1130 тонн воды и стал плохо управляемым. Тем не менее кормовая башня корабля продолжала стрелять по противнику. Попадания германских снарядов также получили «Цесаревич» и «Баян». Адмирал Бахирев немедленно отдал приказ: «Морские силы Рижского залива. Отойти». Корабли стали отходить к северу под непрерывным накрытием неприятельского огня. Все русские миноносцы, заградители и транспорты, стоявшие на рейде Куйваст, спешно снимались с якорей и втягивались в Моонзундский канал. Во время этого маневра состоялся налет германских гидропланов, сбросивших на суда противника около 40 бомб большой мощности.

1.Бубнов А.Д. В Царской Ставке. Нью-Йорк, 1955. С. 60.

2.Месняев Г.М. За гранью прошлых лет. Буэнос-Айрес, 1957. С. 133.

3.Федоровский В.М. Император Николай II и его Флот // Государь Император Николай II Александрович. Нью-Йорк, 1967. С. 80.

4.Федоровский В.М. Указ. соч.

5.Kopp, G. Das Teufelsschiff und seine kleine Schwester, Erlebnisse des «Goeben». Leipzig, 1930.

6.Пестов А.Н. «Гебен» был на русских минах 16 октября 1914 года // Военная Быль, 1973, № 125. С. 21–23.

7.Kopp, G. Op. cit.

8.Лукин А.П. Русские моряки во время Великой войны и революции // Иллюстрированная Россия. Париж, 1934, кн. 49, 50.

9.Kopp, G. Op. cit.

10.Лукин А.П. Указ. соч.

11.Kopp, G. Op. cit.

12.Монастырев Н.А. Гибель царского флота // Русское военно-морское зарубежье. Вып. 3. СПб., 1995.