Kitobni o'qish: «Два убийства на вилле «Нескучная жизнь»»

Молодой человек шел по улице. По центральной улице большого города. Казалось бы, что здесь особенного?! Но на него обращали внимание. Обращали внимание хотя бы потому, что он был совершенно голым, что, признайтесь, встречается нечасто.

Одни спокойно проходили мимо, другие крутили пальцем у виска. Один пытливый мужчина спросил:

– Снимаете фильм?

На что парень ответил:

– Снимаем. Про Еву и Адама. Через пару минут голая Ева пробежит. Ждите.

Мужчина не поверил, но на всякий случай остался ждать. Ибо голая Ева его интересовала больше, чем голый Адам.

Пожилые дамы смотрели на голого осуждающе, но с интересом. Две женщины остановились, и та, что помоложе, сказала той, что постарше:

– Если ты, мама, будешь придираться к Виталику, он от меня сбежит в таком же виде, как этот.

И тут произошло событие, на которое он, конечно же, не обратил внимания, но которое решающим образом отразилось на его судьбе и послужило завязкой этой истории.

Мимо проезжала машина. И не простая машина, а черная «Волга»; в те годы на таких ездили только начальники. На заднем сиденье, где и положено сидеть начальникам, расположилась дама лет тридцати пяти. По ее должности черная «Волга» ей не полагалась, она была только помощницей министра. «Волга» полагалась министру, ну и эта дама, как и все помощники министра, пользовалась машиной по своему усмотрению.

Дама эта думала об одной очень важной проблеме и, так как эта проблема занимала все ее мысли, увидав голого парня, сразу же прикинула, как использовать его для решения этой проблемы. А поскольку эта дама была по складу ума авантюрной и склонной к различным сложным комбинациям, она тут же обратилась к сидящему на переднем сиденье мужчине:

– Сделай-ка мне пару снимков этого парня.

Обратилась она по адресу, ибо сидящий впереди мужчина был фоторепортер и у него на коленях лежал фотоаппарат. Фоторепортер попросил шофера развернуться и медленно проехать еще раз по улице, что тот и сделал.

– Когда будут готовы фотографии? – спросила дама.

– Через час, – ответил репортер.

В это время подъехал милицейский мотоцикл с коляской. Парня усадили в коляску, прикрыли брезентом и увезли.

Так началась эта необычная история.

* * *

Прошло уже пятнадцать лет, но тайна двойного убийства в маленьком доме на берегу моря до сих пор не раскрыта.

Пятнадцать лет – большой срок, и я не был уверен, что найду кого-нибудь из тех, кто в то лето 1991 года оказался на вилле, где произошли эти два убийства. Но мне повезло: я нашел четверых. Они жили в разных странах. Я не поленился съездить к ним, внимательно выслушал, записал их рассказы. Я, конечно же, не принимал на веру все, что они говорили: кто-то мог о чем-то умышленно умолчать, кто-то – просто что-то забыть, пятнадцать лет – большой срок. Показания одних иногда противоречили рассказам других. Кроме того, среди них вполне мог оказаться тот, кто совершил одно или два убийства или, по крайней мере, был в них как-то замешан, либо заинтересован.

Свидетель первый. Борис Аристов, актер. Мы встретились с ним в Москве, куда он приехал на озвучку сразу двух сериалов, в которых играл главные роли.

Свидетель второй. Елена Ирге. Летом 1991 года она была министром культуры тогда еще советской республики. Прошло почти пятнадцать лет. И она снова министр культуры. Только теперь уже независимой страны. Она встретила меня в своей загородной вилле, но перед тем как начать рассказать о событиях, участницей которых была, поставила два условия.

Условие первое. Никогда не будет названа страна, где произошли события. Я с этим согласился.

Условие второе. Никаких политических оценок и вообще никакой политики. Я снова согласился. Как ни странно, несмотря на то, что события происходили летом бурного и насыщенного политическими катаклизмами 1991 года, политические вопросы на героев этой истории никак не повлияли.

Третий свидетель, владелец пивоваренного завода Леонард Белый, принял меня в своем офисе в стране, которую я, как и договорился с Еленой Ирге, называть не буду.

С четвертым свидетелем, Адой Варме, я беседовал в холле отеля на берегу Средиземного моря. Она, как и тогда, в 1991 году, была красива и приветлива.

По просьбе Ады Варме я изменил имена всех участников. Все персонажи теперь названы по алфавиту, и поэтому искать в их именах принадлежность к какой бы то ни было национальности – пустая трата времени.

Начинаю со свидетеля Бориса Аристова.

Глава первая
Съезд гостей

1. Нет повести печальнее на свете…

Свидетель Борис Аристов, актер

Из театра меня выгнали.

А начиналось все прекрасно: хорошие роли, статьи в местной газете, встречи со зрителями. Все испортил режиссер Игорь Викентьевич Смольников. Он только что вернулся из творческой командировки в Европу и был полон идей.

Художественный руководитель был тогда в очередном запое, это у него случалось раз в два месяца, и капитанский мостик занял Смольников. После одного из спектаклей он вызвал меня и Юлечку Недобитову, мы играли Ромео и Джульетту.

– Хорошо, очень хорошо, но сухо. Блекло, прозаично. И, простите меня, старо. Ищите новые повороты. Отвергайте старые штампы. Внесите свое.

Мне всегда было очень жалко, что там, в Вероне, все так плохо кончается. И я предложил слегка откорректировать текст.

Смольников меня поддержал:

– Великолепная мысль. Разбудите публику. Провинциальный театр – прекрасное место для экспериментов.

И я попросил местного поэта, чтобы он слегка подкорректировал текст. В последнем акте Ромео ожил. И Джульетта тоже ожила.

Публика сначала обалдела. А потом ничего. Одна женщина даже благодарила:

– Спасибо, – говорит, – за доброе сердце. Так, как у вас, лучше.

Некоторые даже плакали от радости.

Но нашелся один козел.

– Я, – говорит, – недоволен. Вы, – говорит, – мне испортили впечатление. Я платил деньги не за это!

Я ему вежливо:

– Неужели вы заплатили жалких три рубля только за то, чтобы посмотреть, как погибают эти замечательные молодые люди? Это, между прочим, садизм.

А он:

– Хочу все как у Шекспира. Все как у Шекспира.

Тут подоспела Юлечка Недобитова, и начала спокойно:

– Что это вы такой кровожадный?

А козел завелся:

– Да, я кровожадный и хочу, чтобы ты, потаскуха, и Ромео твой, проходимец, раз уж померли, то померли! И назад ни-ни…

Юля обиделась и как ему по уху врежет. А чтобы не обвинили в хулиганстве, закричала:

– Насилуют, насилуют!

Скандал. Милиция. Шум. Я кричу:

– Остановите насильника! Остановите насильника!

Козел воет:

– Не позволю глумиться над Шекспиром! Пусть помирают, когда Шекспир велел.

Юля визжит на весь театр:

– Он извращенец! Он хотел меня в образе Джульетты!

Смольников топает ногой:

– Не позволю трахать моих сотрудников при исполнении ими служебных обязанностей!

Наш ветеран, заслуженный артист, зычным голосом вопит:

– Избавьте Мельпомену от скабрезности!

А его жена, она у нас на полставки старуху Шапокляк играет, рассказывала потом, что в последний раз такое в театре было в девятьсот девятнадцатом, когда матросы по пьянке вместо Дездемоны изнасиловали Отелло. Отелло потом от обиды чуть по-настоящему не задушил Дездемону, еле откачали…

Я этому козлу втолковывал в отделении:

– Гордиться должны. Не каждому удается по роже схлопотать от Джульетты. От самой Джульетты! Это же поэзия. С вашей-то физиономией!

А он, к счастью, умишком не вышел. В милиции вместо своего дня рождения называл день рождения капитана Кука. И нас это спасло. На начальника отделения Кук произвел неизгладимое впечатление. Он никак не мог взять в толк, при чем здесь Кук.

А козел говорил, что, глядя на нас, чувствует себя, как Кук среди дикарей. Юлечка действительно выглядела немного раскованной. А козел совсем распоясался, кричит:

– Не потерплю надругательства над Шекспиром!

И начальник отделения ему очень даже резонно ответил:

– Если это надругательство над Шекспиром, тогда пусть Шекспир и подает заявление. Шекспир, а не капитан Кук.

Потом комиссия. Смольникова перевели в другой театр. Худрук уволил меня по собственному желанию, сказав в качестве напутствия: «Иди с миром и экспериментируй с кем хочешь, только не с Шекспиром», а Юлечку отправил на неделю в пансионат, где отдыхал главный прокурор области, и наказал: «Натворила руками – выправляй ногами». И она справилась, потому что в этом деле очень трудолюбива. Знаю не понаслышке.

Словом, нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте.

2. С корабля на бал

После того как меня выгнали из театра, я с полгода не мог найти работу, мотался по утренникам, подрабатывал гидом. И тут кто-то мне сказал, что в детском театре одной замечательной республики требуется актер на роль говорящего верблюда. И я поехал туда с творческим интересом, потому как верблюдов до этого играть мне не приходилось.

Там мне не повезло с первого же дня. Точнее, с первого утра.

Я остановился в гостинице «Голубой источник». Название красивое – «Голубой источник», а в душе воды ни голубой, ни зеленой. Это у Чацкого «с корабля – на бал», а у меня – с поезда – в баню. «Городские центральные бани» – звучит красиво. А на поверку – нечто вроде помывочного пункта для рядового и сержантского состава срочной службы. Народу – раз-два и обчелся. Поплескался в душе, помыл голову в шайке. Не заметил, как остался один. Выхожу в раздевалку. А там сюрприз: вещички мои – тю-тю. И в бане никого. Прыгаю, как папуас у костра, соображаю, что дальше делать. И потом на выход.

День. Оживленная улица. Особого внимания на меня не обращали. Но безучастных не было.

Я спросил у прохожего, приличного на вид человека в костюме и галстуке:

– Не подскажете, как мне пройти до отделения милиции?

Он оглядел меня с головы до ног и сказал:

– Не стоит вам по этому поводу беспокоиться. Они сами вас найдут.

И точно, пяти минут не прошло, как они явились, на мотоцикле с коляской. Меня усадили в коляску и повезли в отделение. Там я предстал перед дежурным, которым оказалась лейтенант, молодая особа лет двадцати пяти. Осмотрев меня сверху донизу, она сказала:

– Первый раз вижу такого хулигана.

И при этом хихикала.

Появился майор. Увидев меня, он спросил дежурную:

– Зачем он разделся?

– Таким его привезли.

– К нам голых не привозят.

Я объяснил майору, что со мной приключилось и почему я разгуливал голым по улице. Он сказал, что сочувствует мне, однако помочь ничем не может, ибо у него нет ничего, во что меня одеть. Кроме того, я нарушил общественный порядок и надо составить протокол. А для того чтобы составить протокол, нужно опросить работников бани.

– Но его надо одеть, – настаивала лейтенант.

– Надо, – согласился майор.

Меня отправили в обезьянник, а сами начали куда-то звонить. Потом появилась лейтенант и весело заявила:

– Сейчас тебя отвезут в тюрьму.

– За что? – начал я было протестовать.

– Там тебя оденут, а за что – потом придумают.

Я пытался возмущаться, но майор меня успокоил:

– Лучше в тюрьму, чем в психушку. Из тюрьмы ты хоть когда-нибудь да выйдешь.

Потом два милиционера вывели меня на улицу, усадили в «раковую шейку» и повезли в тюрьму.

Там меня долго водили по коридорам, пока не засунули в комнату без окон. Конвоировавший меня сержант сказал, чтобы я ждал. Через полчаса сержант вернулся и вручил мне трусы, майку, штаны и рубашку, последние когда-то, вероятно, составляли спортивный костюм.

– А подойдет? – нагло спросил я.

– Тебе теперь все подойдет, – и протянул пару сильно поношенных кедов.

– А носки? – спросил я.

– Обойдешься без носков.

Кеды оказались в самый раз.

– А теперь в камеру.

Камерой была комната метров на десять, по стенам три двухъярусных кровати, в центре стол, на окошке решетка. Сидевший за столом интеллигентного вида субъект вопросительно посмотрел на меня. Я поздоровался.

– По какой статье? – спросил он.

– Пока не знаю, – ответил я и рассказал свою историю.

– Откуда одежонка?

– Думаю, сняли с покойника.

– Точно. Тут у нас недавно один помер. Болел, говорят. Глядишь, болезнь и не заразная.

– А ты по какой статье? – поинтересовался я.

– Мне инкриминируют похищение большой суммы. Я бухгалтер. Если бы я знал, за какую сумму меня посадят, я бы заблаговременно украл эту сумму и перед тюрьмой пожил бы в свое удовольствие. Как говорится, а вы, друзья, как ни садитесь, все в музыканты не годитесь.

Я не понял, к чему он привел пословицу, но сочувствие выразил.

– Тебе следователя назначили? – спросил он.

– Пока нет.

– Главное, чтобы не Кубик.

– Это что такое? – поинтересовался я.

– Ты правильно спросил: «что такое». Ты понимаешь, он – кубик: снизу у него много, а сверху, где у нормальных людей голова, у него заострение. Так что не кубик, а пирамида. Мне, по правде говоря, не стоит по поводу его фамилии злословить, так как я сам Треугольников, но, как говорится, береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет.

На этот раз с пословицей он угадал: береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет. Это про меня.

Треугольников прислушался, потом спросил:

– Ты слышишь?

Я ничего не слышал.

– Это шум. Сейчас нас поведут обедать.

И действительно, открылась дверь, вошел конвоир:

– На обед.

Обед был очень кстати, ибо я не ел со вчерашнего дня, и тюремная трапеза показалась мне даже вкусной. Потом нас вернули в камеру.

– Какое место выберешь? – спросил меня Треугольников.

Не будучи уверенным в сексуальной ориентации сокамерника, я выбрал место на втором ярусе.

Он вынул из-под матраца колоду карт:

– В шахматы играешь?

– Нет, – ответил я.

– И я. Тогда в карты. Не на деньги, на интерес.

Я согласился, и до ужина мы играли в какую-то ранее неизвестную мне игру, которую он называл «матросский вист». Я выслушал с десяток пословиц и должен признать, что знал он совсем редкие. Например: была у собаки хата, дождь пошел – она сгорела. Я с грустью подумал, что, так как хаты у меня нет, то и гореть нечему.

Ужин. Потом снова «матросский вист». После недели ночевки на вокзалах и небольших возможностей в отношении питания такая жизнь мне не показалась тяжелой.

* * *

– Что снилось тебе в первую ночь? – спросил меня утром сокамерник. – Ничто так не располагает к философскому переосмыслению жизни, как первая ночь на арестантском матрасе.

– Мне снился Чацкий. «Все гонят, все клянут, мучителей толпа…»

– Не к добру это. Тебя посадят.

– За что?

– Чацкий успел смыться, а у тебя не получилось, тебя посадят.

После завтрака меня призвали в какую-то комнату с большим столом, на котором стоял бюст Дзержинского. За столом сидел майор; так как у него была очень большая голова, я догадался, что это – не Кубик. Он стал меня расспрашивать, кто я такой.

Я честно рассказал, что родился в Москве, мать – учительница, умерла три года назад; об отце мне говорили по-разному, я его ни разу не видел, а те, кто его знал, уверяли меня, что я многого не потерял. Учился в театральном вузе. Потом театр, откуда меня выгнали по собственному желанию. Рассказал и про свои приключения в бане.

Майор выслушал и сделал заключение:

– Дежурный следователь приедет на следующей неделе. Он и определит, по какой статье тебя определить. А пока откармливайся, отсыпайся.

– Плохи твои дела, – сказал мне Треугольников, которому я пересказал беседу с майором. – Хорошо, если им надо закрыть какое-нибудь небольшое дело, так, на год-полтора. И если будешь все делать, что тебе прикажут, получишь условняка или, на худой конец, два-три года. Хуже, если тебя заставят быть свидетелем.

Я не понял:

– Каким свидетелем?

– Предположим, у них есть какое-нибудь дело, и им нужен свидетель. Тебе расскажут, что ты должен был видеть, а ты все повторишь на суде.

– И что здесь опасного?

– Чувствуется, что ты новичок. Ты все расскажешь. А потом суд уходит на совещание и тебя переквалифицируют из свидетеля в обвиняемого. Причем, доказывать уже ничего не надо, ты сам только что рассказал все, как было. И тебе дадут десять лет. Тебе хочется сидеть десять лет?

Я сказал, что мне не хочется сидеть десять лет, и не обманул – мне действительно не хотелось сидеть десять лет.

Он уже достал карты, как появился охранник:

– С вещами на выход.

Вещей у меня не было, и я направился к двери.

– Повторяй все время вслух таблицу умножения, – напутствовал меня сокамерник. – Помнишь таблицу умножения?

Таблицу умножения я помнил, но на всякий случай спросил:

– Зачем?

– Чтобы они видели, что ты не псих. А то, чуть что – в психушку.

Мне казалось, что если я буду все время повторять вслух таблицу умножения, то за одно это меня упрячут в психушку. Но я промолчал.

Меня вывели во двор, посадили в машину с решетками.

Минут через десять мы подъехали к заднему входу трехэтажного здания. Там нас ждал человек, похожий на вышедшего на пенсию Буратино.

– Этот? – спросил он.

– Так точно, – ответили конвоиры.

– Следуйте за мной, – распорядился вышедший на пенсию Буратино.

Мы поднялись на лифте на третий этаж. Он показал мне на дверь:

– Входите.

Я вошел, а он остался в коридоре.

3. Партнер для Лимоны

Свидетель Елена Ирге, министр культуры

Я хорошо помню этот день. Вторник 23 июня. После дождливой недели выглянуло солнце, сразу стало тепло. Дел на работе было немного. В Москве своих проблем хватало, и меня особенно не беспокоили. С утра я дважды пыталась дозвониться до адвоката моего брата, но безуспешно.

Вот уж кто никогда не был гордостью семьи, так это мой младший брат. Его баловали, по мере сил и возможностей вызволяли из всевозможных неприятностей. Но теперь он попался. Попался не у нас, а за границей. Пытался сбыть фальшивые купюры. Откуда он их достал, не знаю, но то, что сделал он их не сам, это абсолютно верно, потому что сам ничего толкового он сделать никогда не мог. Однако следователи придерживались иного мнения. Я наняла адвоката.

В Москве пока еще не знали про эту историю, там сейчас было не до меня. Но когда узнают, кое-кто очень обрадуется: министр культуры республики на совещаниях красиво говорит о «благотворном влиянии культуры на общество», а брат ее в это время сидит в тюрьме. Да еще за границей. Да еще за попытку сбыть фальшивые купюры. Кончится это тем, что мне вынесут выговор за потерю бдительности. И если говорить честно, то поделом.

Наш председатель совета министров, которому местные пинкертоны, конечно же, все обстоятельно доложили, отнесся к аресту моего брата спокойно и поинтересовался, хорошего ли адвоката я наняла.

Я не знаю, хорошего ли я наняла адвоката, но сумма в валюте, которую он потребовал, значительно превышала мои возможности. Конечно, он говорил, что деньги нужны не ему, а кому-то еще для того, чтобы представить дело в другом ракурсе. Мне приходилось соглашаться и думать, откуда взять такую сумму.

Наш национальный художник, Оскар Варме, к сожалению, ныне уже покойный, много лет назад написал копии с двух картин французского художника конца девятнадцатого века Пьера Витро – «Афина свирепая с мечом» и «Голая Афродита и нимфы». Копии хранятся дома у его вдовы, подлинники, разумеется, – в музее. Моя помощница, особа деловая, отыскала специалиста – говорит, вполне уважаемого человека, – который, разумеется, не бесплатно, может дать профессиональное заключение о том, что в музее хранятся копии, а дома у вдовы – подлинники. После этого мы поменяем картины, и когда подлинники окажутся у вдовы, мы их продадим. Витро теперь стал моден. Одна его картина полгода назад была продана на аукционе в Нью-Йорке за пятьсот тысяч долларов. Пятьсот тысяч долларов за одну картину! А у нас их две. Половину получим мы, половину – вдова, она, разумеется, согласна. Мошенничество? Да. Но, во-первых, у меня нет выхода, мне нужны деньги. А во-вторых, я – только косвенная участница, всю процедуру берет на себя моя помощница.

В десять часов я вернулась с совещания у председателя Совмина и попросила Дину, так зовут мою помощницу, зайти ко мне:

– Когда приедет оценщик картин?

– Со дня на день.

– Кто он?

– Член Академии художеств.

– Что о нем известно?

– Любит девочек. Особенно молоденьких. Когда он появится, я отвезу его в школу олимпийского резерва к пловчихам, эти не подведут. Но если удастся наш второй проект, нам не нужны будут никакие оценщики.

Второй проект. Зимой нам в министерство прислали фотографии актеров народного театра из Полтавы. Этот театр должен был участвовать в проводимом у нас фестивале народных коллективов. И там Дина увидела фотографию молодой женщины, которая показалась ей знакомой. Она долго не могла вспомнить, кто это, но потом, когда пошла в бухгалтерию сдавать оставшуюся после заграничной поездки иностранную валюту, догадалась, что девица из Полтавы как две капли воды похожа на даму, изображенную на банкноте. И дама эта была королевой той страны, где арестован мой брат.

Идея Дины была авантюрной. Если мы подготовим с десяток очень неприличных фотографий этой актрисы, можно будет попытаться их обменять на брата. Глупость, а вдруг…

Собственно говоря, профессиональной актрисой эта девица из Полтавы не была, она работала воспитательницей в детском саду. Дина пообещала ей, что познакомит с режиссером, который подготовит ее для поступления в театральный вуз, и она станет актрисой. Ну какая девица не мечтает стать актрисой! А пока мы перевезли ее к нам и поселили на вилле Ады Варме, вдовы художника Оскара Варме. Она должна была помогать Аде по хозяйству.

Когда я увидела ее в первый раз, сразу поняла, что найти партнера, который бесплатно снялся бы с ней на непристойных фото, будет нелегко. Очень уж она была непривлекательной. Когда я ее спросила, какую роль она должна была играть на конкурсе народных театров, она сказала, что была занята в пьесе для детей и должна была играть лимон. Я посмотрела на ее лицо, и с тех пор мы стали звать ее Лимоной. Ей это почему-то понравилось, и она охотно называла себя Лимоной. Работала она хорошо, добросовестно.

Для успеха дела Дине нужен был молодой парень, который бы беспрекословно исполнил роль партнера и потом держал язык за зубами.

– Найти партнера трудно, – сказала я Дине.

– Трудно, – согласилась она.

И вот вчера Дина мне сказала, что нашла такого парня.

– Кто такой?

– Пока толком не знаю. Он голым бегал по улице, и его забрали в милицию.

– Он идиот?

– Нет, просто у него в бане украли одежду. Я вам завтра покажу фотографии.

Сегодня она принесла папку с фотографиями.

Голый парень идет по улице. Недурен! Красив, отлично сложен, одним словом, Аполлон! Обнаженный Аполлон… Интересно, как он выглядит одетым.

– Что-нибудь удалось о нем узнать?

– Родился в Москве. Двадцать восемь лет. Окончил ГИТИС. Не женат. После института работал в Тамбове, в местном театре. Уволился по собственному желанию. Потом случайные заработки. Дед Мороз. Женская сборная по волейболу.

– Как вел себя после задержания?

– Спокойно.

– Его, разумеется, одели?

– В отделении милиции нашли какую-то одежонку…

– Как, по-твоему, он не очень глуп?

– Милиция – не то место, где проверяются умственные способности.

– Не скажи. Нам важно знать, как он поведет себя в стрессовой ситуации.

Дина была категорична:

– Думаю, не разочарует.

– Ты в этом уверена?

– Почти.

– Значит, все-таки почти.

– Он красивый.

– Это не отрицательное качество.

– Красота – эталон ненадежности…

– Этот парень – актер. Может быть, и герой романа Лимоны будет актером?

Дина замахала руками:

– Ни в коем случае. Наши недруги потом скажут, что мы приготовили спектакль с актерами. Лучше солдат. А что актер – хорошо, достоверно сыграет солдата. Я вас завтра с ним познакомлю. Есть еще какие-нибудь вопросы?

– Сегодня прилетает Григорий. Я попрошу его узнать поточнее об этом парне.

Григория я знаю уже лет десять. Он приехал в наш город на должность второго лица по линии пинкертонов. Я тогда была секретарем горкома. Потом он поднялся до второго лица в республике, а год назад его отозвали в Москву. Теперь он полковник.

– Я знаю, что он прилетает, – сказала Дина. – Я вчера послала ему по факсу фотографию и данные на этого парня, попросила разузнать.

– Ты правильно сделала.

– Я умею упреждать.

Дина взяла папку и вышла из кабинета. Я начала звонить адвокату.

4. Разбойников на переправе не меняют

Григорий шумно ворвался в кабинет.

– Привет руководителю культуры.

Поцеловал меня в щеку, уселся в кресло:

– Что нового? Как дела с адвокатом? По-прежнему ест деньги, как лошадь овес? Знаю я эту публику. Это у них профессиональное. Они все разбойники. Ты узнавала, у него хорошие рекомендации?

– Хорошие.

– Тогда понятно. Разбойники с хорошими рекомендациями всегда дороже разбойников с плохими рекомендациями. Может быть, поищешь другого?

– Да нет, пока буду работать с ним.

– И верно. Разбойников на переправе не меняют.

Он увидел на столе папку с фотографиями.

– Ого! У тебя обнаружилась страсть к голым мальчикам. Похвально.

– Это тот парень, о котором Дина просила тебя навести справки.

– Где ты его нашла? Дина написала, что в бане.

– Она недалека от истины.

– Вместе мылись? Никогда не рассматривал баню в качестве места, где можно знакомиться с женщинами.

– У него в бане украли одежду, и он вышел на улицу в чем мать родила. Его, естественно, арестовали. Я его выручила.

– Очень благородный поступок. Сработал материнский инстинкт. Или женский?

– Гражданский. Что удалось о нем узнать?

Он достал из кармана небольшую бумажку.

– Родился в Москве. Отец неизвестен. Мать учительница. Умерла три года назад. Сестер и братьев нет. Работал сначала в провинциальном театре, уволился по собственному желанию, потом в музее игрушек, потом в женской сборной по волейболу. На Новый год подрабатывал Дедом Морозом. В музее игрушек работал гидом, в женской сборной работал… никогда не догадаешься кем. Мужчиной. В день ответственных соревнований спортсменкам нужно расслабиться. Снять внутреннее напряжение. Словом, до старта женскому организму требуется интенсивное общение с мужчиной.

– Еще немного – и ты предложишь мне раздеться.

Он захохотал:

– А что!

– Не дождешься!

– Буду ждать. Теперь об ансамбле. Как дела?

Месяц назад он ввязал меня в одно, по сути, пустячное дело. Нужно было подобрать ансамбль для иностранного круизного судна: десять – пятнадцать танцовщиц и одну певицу. Конечно же, про ансамбль я забыла. И начала выкручиваться:

– В принципе, коллектив подобран. Десять – двенадцать танцовщиц. Надо теперь из двух певиц выбрать одну.

– Надо торопиться. Директор круиза будет у нас на этой неделе. Нужно, чтобы к его приезду ансамбль был готов.

– Ты знаешь этого директора?

– Нет. Знаю только, что его фамилия Белый. И еще мне сказали, что человек он странный, ходит во всем белом. Белый костюм, белая рубашка, белый галстук, белые туфли.

– Есть у него какие-нибудь требования к ансамблю?

– Нет. Но я думаю, что танцовщицы должны быть, сама понимаешь… Море, напитки в баре.

– Вот уж не думала, что на склоне лет стану бандершей! Бедная моя мама! Она бы этого не пережила. Ты обедал?

– Понимаешь… у меня есть дело. Может быть, часа через полтора.

Я знаю его дело. Называется оно Лика Покорнова, прима нашего балета.

– За полтора часа управишься? Смотри не запутайся в пируэтах. Ладно. Встретимся в цековской столовой через полтора часа. После столовой поедем на виллу к Аде.

Он ушел, а я стала думать, кому позвонить по поводу ансамбля.

В кабинет стремительно вошла Дина, на ее лице было написано крайнее изумление:

– В это трудно поверить, но это так. Напали на Лимону.

– Где?

– На вилле у Ады. Напали и изнасиловали.

– Изнасиловали Лимону?

– Да.

– Кто?

– Визитной карточки не оставили.

Григорий ждал меня в цековской столовой. Я не могла не поделиться с ним новостью:

– Лимону изнасиловали!

Он не удивился:

– Такое время.

– Но Лимону!

– А теперь насилуют, невзирая на внешность. Такое время.

Через три часа мы подъезжали к вилле, над дверью которой было выложено белыми кирпичиками: «Нескучная жизнь». Эта вилла принадлежала вдове художника Аде Варме. Тогда я, конечно, не догадывалась, к чему приведет нескучная жизнь на этой вилле.

5. Путь в культуру

Свидетель Борис Аристов, актер

Просторный кабинет. На полу – ковер, три двери: одна скромная – та, через которую я вошел; другая солидная – наверное, в кабинет к большому начальству, третья – на балкон. В углах – две кадки с цветами. На одной стене – большой портрет Горбачева, на другой – портрет неизвестного мне человека с большим лбом и в пенсне. За массивным письменным столом сидела девица лет двадцати пяти и яростно перебирала лежащие на столе бумаги. Я вежливо поздоровался:

– Здравствуйте.

Девица подняла глаза:

– Здравствуйте.

Я решил сразу определить свое местоположение:

– Извините, вы кто? Секретарь следователя или сам следователь?

Девица вытаращила глаза:

– Следователь? Почему следователь?

– А к кому еще могут привезти человека из тюрьмы?

Она недоверчиво переспросила:

– Из тюрьмы?

– Увы.

Она осмотрела меня с головы до ног:

– Ну да. В такой одежонке только на прием к английской королеве.

Я извинился и сказал, что ни разу не был на приеме у английской королевы, и поэтому не знаю, в какой одежде к ней надо являться.

Девица еще раз осмотрела меня с головы до ног:

– Судя по всему, вас вряд ли когда-нибудь пригласят на прием к английской королеве.

Я согласился.

– Стало быть, вы не следователь?

– Опять! Вы уверены, что вас держат в тюрьме? Конвоиры у вас, случаем, не в белых халатах?

– Нет. В форме, при оружии и вот с такими физиономиями.

– И долго вы уже… сидите?

– Три дня.

– Убийство?

– Мелкое хулиганство.

Она продолжала меня рассматривать:

– Послушайте… а мне ваше лицо знакомо… Такое впечатление, что я вас где-то видела.

Она взяла со стола папку, открыла:

– Точно.

И протянула мне фотографии:

– Похоже, это вы?

Это был действительно я. Идущий голым по улице.

– Выходит, что я. Вас это удивляет?

– Конечно. Голый человек на улице. Согласитесь, такое увидишь нечасто. Что с вами приключилось?

– Несчастный случай сугубо личного плана. Кстати, меня зовут Борис.

– А меня – Вильма.

– Так кто вы такая, прелестная Вильма? Следователь или секретарь следователя?

– Неужели я похожа на следователя?

– Один мой приятель познакомился с одной такой. Очень, говорил, смешливая, хохотушка. И кем она оказалась? Судьей в районном суде. «Встать, суд идет». И не похохочешь. Кстати, мне тоже сейчас не до смеха… Так вы не следователь?

– Вы знаете, где находитесь?

– В застенке. Сейчас придет следователь и будет меня допрашивать с пристрастием. Говорю сразу: сила воли у меня отсутствует напрочь. Когда меня начнут пытать, я буду орать. Громко. Кстати, о чем вы думаете, когда подследственные кричат? О новых туфлях?

– Почему вы гуляли по улице голым?

– Я был в бане, и у меня украли одежду. У вас никогда не воровали одежду в бане?

– Я вообще не хожу в баню. У меня дома душ. Вас в милиции били?

– Нет. Там со мной разбираться не стали. Прямехонько за решетку… Так сколько мне дадут?

– Я бы вам дала лет пять. Да-да. Но не за это.

Она ткнула пальцем на фотографию:

– Здесь вы… до античной статуи не дотягиваете. Но экспрессия, движение!

– Вот видите. Античная статуя. А вы: античную статую – на пять лет.

– Конечно, на пять лет. За глупость. Вы знаете, кто это?

Она показала пальцем на портрет неизвестного мне человека с большим лбом и в пенсне.

Я не знал, но решил смело предположить:

– Коперник.

Удивлению девицы не было предела:

– Кто?

– Коперник.

Я недавно играл роль Коперника и уже готовился начать монолог: «О я, несущий свет туда, где мрак невежества людей околдовал», но вовремя понял, что после такого монолога меня точно отправят в психушку, и спросил:

– И кто это?

– Луначарский.

Я искренне удивился:

– Зачем он тут?

– Потому что вы находитесь в приемной министра культуры. И вовсе не в застенке. И я вовсе не следователь.

Теперь настала моя очередь удивляться:

– Министра культуры?! Зачем я ему понадобился?

– Не ему, а ей. Министр – дама. И еще какая дама!

– И что она от меня хочет, эта дама – министр культуры?

– Кто вы по профессии? Начинающий нудист широкого диапазона?

– Вообще-то я актер, работал в театре. Но меня оттуда выгнали.

– За что?

– По собственному желанию. А вообще-то за злостное хулиганство.

– Опять хулиганство! С вами не соскучишься! И что вы натворили? Разделись на сцене? Судя по всему, побегать где-нибудь нагишом в людном месте для вас дело плевое. И вы…

Не закончив фразу, она вскочила и пулей вылетела на балкон. Большая дверь распахнулась, и на пороге появилась дама. Именно Дама. В строгом светло-сером костюме, в туфлях на высоких каблуках. Не иначе как министр.

6. Четыре задания

Не замечая меня, дама прошла к столу, села и начала просматривать бумаги. Я стоял у двери, она разбирала бумаги. Потом подняла голову:

– Вы давно у нас в городе?

Я быстро ответил:

– Три дня. Боюсь, как бы не задержаться на пару недель.

– Лет, – поправила она. – На пару лет. Хотя, скорее всего, лет на пять.

– Но я только…

– Циничное хулиганство. Люди пишут письма. Требуют наказать. Примерно наказать… Пять лет.

– А то, что у меня украли одежду?…

– Милиция ищет. И если найдет, виновные будут наказаны. Одежду вам вернут… После отбытия срока.

– А то, что я сейчас нахожусь не у следователя, а в Министерстве культуры, не дает ли мне какой-нибудь шанс?

– Ваше последнее место работы?

– Театр.

– Почему ушли?

– Разногласия по поводу трактовки некоторых сцен из Шекспира.

– С кем у вас были разногласия?

– С Шекспиром.

Она подняла голову и пристально посмотрела на меня:

– Ну а если я попрошу вас помириться с Шекспиром?

– Считайте, что мы с ним уже друзья.

– Вы готовы дружить со всеми, с кем я вас попрошу?

– У меня нет выхода.

– У вас действительно нет выхода.

– И документов тоже.

– И документов тоже. Но я попытаюсь вам помочь. Сейчас мы с вами поедем в гости.

Такого оборота я не ожидал. Она внимательно осмотрела меня с головы до ног. Сначала сверху вниз, потом снизу вверх.

– В таком виде вас примут за попрошайку из пригородного поезда. Поэтому сначала я вас отвезу в магазин, там вас оденут. Но предварительно вам надо постричься, помыться. Начнем с бани.

Я испугался:

– О нет, куда угодно, только не в баню! Баня – место опасное.

Дама удивилась:

– Мне баня всегда представлялась местом мирным. По крайней мере, женское отделение. В других бывать не доводилось.

– А вот в Тамбове, где я некоторое время служил, баня оказалась местом далеко не мирным. Какой-то солдат взорвал дымовую шашку…

– В бане?

В первый раз в ее глазах появился интерес. Я решил развивать достигнутое:

– В мужском отделении. Можете себе представить? Дым, ничего не видно. Паника. Клиенты, естественно, кидаются искать выход. Туда, сюда… Бегут… И попадают прямехонько в женское отделение. Голые женщины при виде врывающихся к ним голых мужчин, естественно, поднимают жуткий крик и начинают защищаться, кто веником, кто шайкой. Такое началось! Но это не все. Дым проникает и в женское отделение, и теперь все вместе кидаются к выходу. И оказываются на улице. Средь бела дня. Десятка два голых мужиков и баб! Голые, мокрые и жуть какие агрессивные. Бабы лупят мужиков шайками и царапаются. Мужики все больше в захват. Трамваи останавливаются, звенят. Прохожие подбадривают. Представляете зрелище!

– Зрелище действительно захватывающее, – согласилась дама.

– Дантов ад.

– Хорошо, что вы решили не повторять подвиг этого мужественного воина в нашем городе. Иначе вам бы пришлось задержаться у нас очень надолго.

– Я человек мирный, бранной славы чураюсь.

– Вот и прекрасно. Эти ваши качества вам пригодятся. После бани мы поедем к Аде Варме. Имя Варме, Оскар Варме вам что-нибудь говорит?

– Нет.

– Это художник.

– И Ада Варме – его супруга?

– Вдова. Ваше будущее во многом зависит от впечатления, которое вы на нее произведете. Постарайтесь сделать так, чтобы она пригласила вас погостить у нее.

– Надолго? – вежливо поинтересовался я.

– У вас дома дела?

– Нет. Дел нет. Впрочем, и дома как такового тоже пока нет.

– Где вы предпочли бы отбывать наказание: в тюрьме или у нее на вилле?

Я не сомневался:

– На вилле. Я еще не знаю эту, по всей видимости, благородную даму, но уже чувствую, что у нее мне будет лучше. Я ее не стесню?

– Нет.

– Она очень стара?

– О нет! Она ваша ровесница, ей не больше тридцати. Красивая молодая женщина. И к тому же богатая вдова.

– И вы прикажете ее… как старуху-процентщицу?

– Да перестаньте!

– Вы – добрая самаритянка?

– Не совсем. Я хочу попросить вас о нескольких услугах.

– Что я должен делать?

– У меня будет к вам несколько просьб. Точнее, четыре. Четыре пустяшных просьбы.

Я приготовился слушать.

– Просьба первая. На вилле у Ады на втором этаже висит несколько картин.

– Эль Греко? Рембрандт?

– Пьер Витро. Французский художник конца девятнадцатого века. Когда вы останетесь у нее на ночь…

– Но…

– Вы останетесь у нее на ночь… Когда вы останетесь у нее на ночь, вы должны будете положить в сейф ее мужа записку, которую я вам потом дам. Речь идет об исправлении недоразумения. Ее супруг написал копии принадлежавших ему двух картин Витро: «Афина свирепая с мечом» и «Голая Афродита и нимфы». Незадолго до так огорчившей всех нас кончины он завещал передать музею обе картины Витро, но забыл про копии этих картин. К счастью, в министерстве остался второй экземпляр завещания, в котором написано, что он передает музею и копии тоже. Я хочу восстановить справедливость. Вы должны будете положить текст, которой я вам дам, в сейф.

– Я справлюсь. На сцене мне часто приходилось такое делать.

– Вот и прекрасно. Тогда следующая просьба. Она может показаться вам странной. Копия картины «Голая Афродита и нимфы» висит на вилле у Ады на втором этаже. Вы должны будете измерить расстояние между грудями Афродиты. Я надеюсь, вам доводилось видеть голых женщин. Если это так, то вы должны были заметить, что у них есть груди.

– Но мне никогда не приходила в голову мысль измерять между ними расстояние.

Я не обманывал.

– Придется попробовать. Учтите, это будет непросто. Картина висит на высоте двух метров. Вам надо будет заблаговременно найти стремянку. Сантиметр я вам дам.

– Задание странное, но выполнимое. Если я справлюсь, я с удовольствием измерю расстояние и у других…

Я сказал и испугался, не обидится ли дама. Но дама не обиделась.

– Последние две просьбы – почти по вашей профессии. Особенно третья. Я попрошу вас сняться в небольшом ролике: солдат спасает тонущую девочку. Ну, а четвертая… Ада устроит костюмированный бал. На балу вы будете пытаться соблазнить ее домработницу. И соблазните. Кадры должны носить очень интимный характер. Вас это не пугает?

– Я актер.

– Вот и отлично. Домработница – очень милая девушка. У нее странное имя – Лимона.

– Она такая кислая?

– О нет! Она – сплошная доброта. Если я останусь довольна, вы получите новые документы, деньги на дорогу и мой шофер отвезет вас на вокзал.

– А если откажусь?

– Иногда про наши тюрьмы пишут бог знает что! И камеры с мужиками-насильниками, и…

– Убедили.

– Откровенно говоря, вам повезло. Ада – просто прелесть.

Она встала.

– Ждите меня здесь.

И величественно вышла в дверь для начальства.