Kitobni o'qish: «Развод с предателем. Ты украл мою дочь, но я забрала у тебя всё!»

Глава 1

Я помню, как в кабинете Игоря пахло хлоркой. В операционной этот запах означал, что пол вымыт, инструменты готовы, можно работать. Здесь я начинала проверять себя: не слишком ли громко вошла, не забыла ли какую-нибудь бумагу. Три года назад ещё надеялась, что, если всё делать безупречно, он перестанет ко мне придираться.

Сегодня утром в кабинете опять пахло хлоркой. Игорь крутил ручку над папкой, а я стояла у его лакированного стола и ждала, когда он соизволит заметить меня. Посетителю он уже предложил бы стул. Мне — нет. Через три года после развода это маленькое различие всё ещё задевало, хотя я приходила к нему исключительно по работе.

— Марина Сергеевна, — произнёс он, наконец посмотрев на меня. Он задержал ручку над папкой, будто выбирал, какое слово мне достанется сегодня. — Мы тут обсуждаем вашу… техническую пригодность.

Он встал, пригладив пиджак на животе. Между нами не было и шага; роста мы почти одного, но я всё равно задрала подбородок, как перед начальником. Знакомое движение. Дома оно появлялось, когда он спрашивал, на что ушли деньги. Сейчас я стиснула ключи: отступлю — он опять примет это за согласие.

— Ключи, — сказал он. Протянул руку ладонью вверх.

— Что? — Я замерла. Стиснула связку ключей от моего кабинета. Там оставались инструменты и карты; через несколько минут меня будет ждать пациент. Игорь держал ладонь открытой, а я всё ещё надеялась, что ослышалась.

— Кабинет 402 проходит плановую проверку лицензионного отдела Минздрава, — монотонно продолжал Игорь. Он говорил так мягко, что за дверью могли принять это за заботу. Мне хотелось, чтобы он повысил голос: хоть кто-нибудь услышал бы, что происходит. — До окончания проверки доступ сотрудникам ограничивается. Сдай ключи. Сейчас.

— Это абсурд, — мой голос дрогнул, и я возненавидела себя за это. В операционной я могла попросить зажим, пока пальцы держали сосуд. Здесь не справлялась даже с собственным голосом, и он это слышал. — У меня пациент на процедуре. Ребёнок после травмы позвоночника. Если я не приду...

— Ты не придёшь, — перебил он. И шагнул ко мне.

Он сжал моё запястье и задержал руку между нами. Я дёрнулась — боль прошла до плеча. Он смотрел спокойно, словно удерживал не меня, а дверь, которую надо закрыть. На столе оставалась его раскрытая папка; я заметила, что пальцами свободной руки он придерживает угол листа. Всё уже было приготовлено до моего прихода.

— Отпусти, — прошипела я, пытаясь вырваться.

В коридоре за дверью собрались медсёстры. Под дверью шевелились тени; за ней шептались. Я ждала стука. Хоть одна могла войти — сказать, что зовут на пост, спросить, нужна ли помощь. Игорь тоже слушал. Стука не было. Игорь улыбнулся шире, обнажая ровные, дорогие зубы.

— Твоя нервозность объяснима, Марина. Стресс на работе вредит детям. Давай мы сохраним твою репутацию и дадим тебе время остыть. Ключи.

Я перестала тянуть руку: от этого он сжимал сильнее. В коридоре зашуршали подошвы. Кричать при них? Он именно этого и ждал — потом достаточно будет повторить «слышали сами». Ключи в кулаке упирались в кожу. Я выбрала момент, когда он посмотрел на дверь.

Ударила его по руке ребром ладони — вспомнился старый болевой приём. Игорь вздрогнул, хватка ослабла. Кисть выскользнула раньше, чем он успел сжать пальцы снова. Отступив, прижала ключи к груди и выдохнула. Всё ещё мои. Он смотрел на связку, потом на свою руку; сейчас начнёт требовать расплаты.

— Приди сюда, — тихо сказал Игорь. Он вытянул к себе пальцы, проверяя место удара. Я отступила ещё на полшага. Этого тона хватало, чтобы дома я бросала любое дело и подходила. — Или ты хочешь, чтобы я вызвал охрану и оформил это как физическое нападение на должностное лицо?

Именно в этот момент открылась дверь. Вошёл заведующий отделением, доктор Ветров. За ним — две санитарки. Игорь расправил рукав, за который я задела при рывке, и развёл руками. Теперь открытые ладони были для Ветрова и санитарок. Я стояла напротив, тяжело дыша, с ключами у груди. Запястье горело там, где он только что держал; показать его никто не попросил.

— Видите? — громко спросил он, обращаясь не ко мне, а к коллегам. — Она отказывается сдавать доступ к медицинскому оборудованию. Угрожает персоналу.

Доктор Ветров отвёл глаза. Посмотрел в пол. Потом на свои часы.

— Игорь Петрович, может, обсудим это позже?..

— Нет, — отрезал Игорь. Он повернулся к своему компьютеру, кликнул мышкой. Звук был оглушительным в тишине кабинета.

На экране появилась электронная форма. Бланк о приостановлении допуска к медицинской деятельности. Основание: подозрение в профессиональной халатности.

Я подошла ближе. Руки тряслись так, что ключи звенели в сжатой ладони.

— Какую халатность? Я никого не оперировала последние два месяца! Ты знаешь это!

— Акт осмотра пациента № 14/Б, — Игорь развернул монитор к нам. Там лежала скан-копия документа. Подпись врача пытались выдать за мою. Общий росчерк был похож, но я знала, где обычно отрывала ручку от бумаги: я ставила подписи тысячи раз. Эта была фальшивкой. Грубой, дешёвой подделкой, сделанной кем-то, кто торопился. — Пациент умер. Диагноз пропущен. Твоя подпись стоит здесь.

Мальчик из карты № 14/Б был жив. Полгода назад я лечила его, вчера видела из кухни: гонял мяч во дворе городка. Я даже помнила, как он отбежал за ним к ограде. Игорь смотрел на экран и объявлял этого ребёнка умершим. Может, рассчитывал, что я забуду номер карты? Я подошла ещё ближе к монитору.

— Это подделка, — сказала я. Голос сорвался на визг. Я не могла контролировать интонации. Мне хотелось закричать так, чтобы треснули стёкла. — Игорь, это подделка! Ты убьёшь человека ради должности?

Игорь улыбнулся и перевёл взгляд на Ветрова, будто требовал, чтобы тот оценил моё поведение.

— Посмотри на себя, Марина. Ты орёшь на администратора в присутствии всего коллектива. Ты угрожаешь. Ты эмоционально нестабильна. Именно такие люди ломают судьбы пациентов. Допуск к работе приостановлен приказом по госпиталю до выяснения обстоятельств. Выход свободен.

Он указал на дверь и снова взял ручку. Ветров остался возле неё; чтобы выйти, мне придётся попросить его посторониться. Того, кто слышал, как меня объявили опасной для пациентов, и смотрел на часы.

Я вышла. Коллеги торопливо расходились, и мне пришлось обогнуть оставленную поперёк коридора каталку. Галя стояла у стены. Ещё недавно она угощала меня домашним печеньем; я чуть не позвала её по привычке. Она повернулась к тележке и принялась перекладывать тряпки. Я прошла рядом, так близко, что могла коснуться её рукава. Она не посмотрела.

Мой телефон завибрировал в кармане. Экран вспыхнул именем: «Лиза». Сердце пропустило удар. Дочь звонила редко. Обычно ей запрещали это делать.

Я нажала ответ, прижав трубку к уху, и побежала к пожарной лестнице, подальше от чужих глаз.

— Лиза? Милая, что случилось?

Тишина. Потом детский голос, механический, заученный наизусть. Как стихотворение в школе.

— Мама, ты плохая.

Слёзы обожгли глаза.

— Лизочка, что такое? Кто это говорит?

— Папа говорит, что ты обидела его. Что ты больше не можешь меня видеть. Потому что ты злая. Ты разрушила семью.

Голос дочери был плоским. Так она отвечала у доски, когда боялась забыть выученный текст. Где сейчас стоял Игорь — рядом с ней, у двери? Я прислушивалась, надеясь услышать хотя бы её собственный вздох. Игорь натаскивал её. Уже три года я слышала в её голосе его слова — узнаваемые до последней паузы. Раньше Лиза торопилась рассказать мне о себе. Теперь я пыталась вклиниться между обвинениями, чтобы она хотя бы успела услышать, как я её зову.

— Лиза, послушай меня, — я говорила быстро, захлёбываясь воздухом. — Папа врёт. Я люблю тебя. Скажи хоть одно слово правды. Просто одно.

— До свидания, мама.

Пошли гудки. Я всё ещё держала телефон у уха: она ведь сказала «мама», даже прощаясь. Прижалась лбом к холодному бетону. Меня трясло, и никак не удавалось попасть пальцем по её имени, чтобы перезвонить.

Глава 2

Домой я шла пешком. В кармане ещё лежали ключи от кабинета; на каждом шаге ударяли по бедру, будто могли что-то изменить. Деньги на такси кончились в начале недели: Игорь заморозил мои счета под предлогом «прокурорской проверки». Возле магазина я остановилась, посмотрела на ценник в витрине и пошла дальше.

До третьего этажа старого кирпичного дома я обычно поднималась, считая ступени. За дверью пахло книгами и валерьянкой, которую пила вместо вина. Там можно было опустить плечи, положить телефон и хоть минуту не ждать чужого приказа.

За двести метров до подъезда потянуло дымом. Горьким, едким — горели пластик и дерево. Я подняла голову к нашим окнам и побежала, скользя по мокрому асфальту. Надо было попасть на третий этаж. Уже на лестнице стало жарко; куртка мешала, но снимать её я не остановилась.

На пороге нашей квартиры лежал пакет. Обычный целлофановый мешок для мусора. Рядом с ним, прямо на бетонных плитках, тлела сигарета. Я узнала фильтр. Красная полоска. Любимая марка Игоря. Он курил только на балконе или на улице, никогда в доме. Он мог быть здесь. Недавно. Я не знала другого человека, который курил бы эти сигареты на нашей лестнице.

Я подхватила пакет за ручки, сунула в свою сумку и рванула дверь. Она не поддавалась. Тогда я вставила ключ, рванула заклинивший замок и толкнула плечом. Дверь подалась с хрустом, выпуская внутрь волну жара.

Огонь уже пожирал гостиную. Шторы горели синими языками пламени, оплавляясь и капая вниз. Телевизор взрывался с хлопками, выбрасывая искры. От запаха выворачивало. Ещё утром здесь можно было сесть, включить телевизор. Я смотрела на искры и не могла отойти от порога: в этой комнате оставались вещи, за которыми никто, кроме меня, не вернётся.

— Нет! — Крик вырвался из меня сам собой.

Я бросилась внутрь. Дым резал горло, вышибал слёзы. Глаза закрывались рефлекторно, но я всматривалась сквозь пелену. На столе, среди завалов, лежала моя дипломная работа. Горели страницы. Фотография выпускного курса. Обугленные лица моих однокурсников.

А там, в углу, на полу, лежала рамка с фото Лизы. Стеклянная рама треснула от жара. Стекло посыпалось вниз, смешиваясь с золой. Я увидела улыбку моей пятилетней дочери, которая начала чернеть. Края фотографии скручивались, превращаясь в чёрную пыль.

— Лиза... — прошептала я, падая на колени.

Жар бил в лицо. Волосы задымились. Я протянула руку к фото, пытаясь спасти хотя бы уголок. Пальцы обожгло болью, острой и чистой. Я схватила кусок бумаги, где ещё виднелся фрагмент щеки дочери.

В этот момент раздался грохот. Грохнуло со стороны кухни, где стоял газовый баллон. Я не видела, что взорвалось. Только глухой удар пробился сквозь треск огня. Ударная волна швырнула меня в коридор.

Я потеряла сознание не сразу. Сначала была боль в спине, потом темнота, пахнущая гарью и чьим-то дорогим парфюмом.

Темнота шла волнами. Мелькало рыжее зарево за закрытыми веками, гарь в носу, чей-то голос над самым ухом. Меня двигали — поднимали, тащили, потом несли. Я пыталась открыть рот, сказать про баллон, про фотографию Лизы, но язык разбух и не слушался. Тело висело чужое, как простыня на верёвке.

Когда зарево сменилось чернотой, меня уже оставили. Где-то удалялись шаги, а позвать вслед я не могла. Провалилась обратно — туда, где не болело.

Холод.

Жёсткая, холодная опора под спиной.

Шум проезжающих машин. Дальний лай собаки.

Я открыла глаза. Над головой — тёмное небо, усыпанное редкими звёздами. Я лежала на скамейке автобусной остановки. Руки болели пульсирующей, тупой болью. Кожа на ладонях была красной, стянутой, покрытой пузырями. Ожоги второй степени. Определить могла, помочь себе — нет: на скамейке не было ни воды, ни перевязочного материала. Я осторожно раздвинула пальцы, и кожу потянуло так, что пришлось остановиться.

Не помнила, кто вынес меня из квартиры. До остановки самой не дойти — спину ломило даже от попытки повернуться. Зато помнила фотографию на полу. Посмотрела на ладони: там ничего не осталось, кроме пузырей. Я её выронила.

Я попыталась сесть. Голова закружилась, и меня чуть не стошнило желчью. Прохожие шли мимо. Сажа на лице, порванная одежда, опалённые волосы, окровавленные руки — сначала смотрели на них, потом ускоряли шаг. Некоторые косились с презрением и страхом. Я пыталась пригладить куртку локтем. Если бы хоть один задержался, я могла бы сказать, что со мной случилось.

Такси останавливалось рядом. Водитель открыл окно, посмотрел на меня и тут же закатил стекло. Запер замок. Уехал.

Ещё одно. То же самое.

После второго такси я перестала поднимать руку. Стоять оказалось труднее, чем сидеть; колени складывались. На остановке хотя бы была скамейка, и никто не требовал денег за то, что я занимаю место. Платок, которым можно было бы прикрыть ладони, остался дома. Теперь и дома не было.

Я обняла себя за плечи. По другую сторону стекла остановки шли люди, а мне не удавалось попросить их остаться. Надо сказать хотя бы «вызовите скорую». Открывала рот и вместо слов кашляла. Боялась, что сейчас проедет последний автобус, фонарь погаснет и меня до утра никто не заметит.

Между мной и фонарём кто-то остановился. Сначала я заметила тень на коленях. Прохожие обходили скамейку; этот стоял прямо передо мной, и я боялась поднять голову — вдруг тоже уйдёт, увидев лицо.

Я подняла глаза. Передо мной стоял мужчина. Темное пальто, воротник поднят. Лицо скрыто тенью капюшона, но я видела подбородок — волевой, с лёгкой щетиной. И глаза. Серые, как зимнее утро. Холодные и внимательные.

Он не спрашивал, кто я. Не спрашивал, что случилось. Он просто достал из внутреннего кармана платок. Белый, крахмальный, идеально чистый.

Присел на корточки. Медленно, аккуратно положил платок поверх моих обожженных рук. Ткань коснулась кожи, и я вздрогнула. Белый платок сразу испачкался. Хотелось предупредить, убрать руки, но он придерживал край так осторожно, что я осталась сидеть, глядя на его пальцы.

— Если хочешь жить, — его голос был низким, грудным, вибрирующим в воздухе между нами, — иди за мной.

Он говорил так, будто мог спокойно уйти. Я посмотрела на платок, которым он накрыл руки: это была первая вещь после пожара, от которой не становилось больнее. Но её хозяин ждал ответа, не вопроса о том, как я здесь оказалась.

— Если хочешь умереть здесь, — добавил он, глядя прямо в мои воспалённые глаза, — оставайся.

Я посмотрела на его руку. На пальцы, длинные, сильные, без единого украшения. На манжету рубашки, выглядывающую из-под пальто. Знакомая ткань. Госпитальная.

— Кто вы? — прохрипела я.

Он улыбнулся. Одними уголками рта. Страшно и красиво.

— Артём. Внешний аудитор. И человек, который знает, кто поджёг твой дом.

Он встал и протянул мне руку. До этой руки было меньше полуметра. Я смотрела на неё и злилась: он знает, кто поджёг мой дом, а всё равно сначала заставляет меня пойти за ним. Но уйдёт — я останусь на скамейке, без ответа. Надо встать. Вопросы задам по дороге.

Я вложила свою обожженную ладонь в его холодную руку. Он не поморщился. Он подхватил меня под локоть, помогая подняться на ноги.

Мы пошли в темноту. Он подстроился под мой шаг, но к скамейке оглянуться не дал: придержал локоть, когда я качнулась. После двух такси и десятков чужих спин от этой хватки хотелось плакать. Я стиснула зубы. Ещё ни на один вопрос он толком не ответил.

— Ты потеряла всё, Марина, — сказал он, не оборачиваясь. Его шаги были уверенными, размеренными. — Но я могу дать тебе то, чего у тебя никогда не было. Власть над теми, кто тебя сжег.

Мы свернули за угол, к служебному входу в госпиталь. За знакомой дверью обычно начиналось моё дежурство. Теперь я шла туда в саже, держась за чужой локоть. Но он обещал власть над теми, кто меня сжёг, — и я вцепилась крепче. Пусть расскажет. Хоть одну вещь, которую я смогу проверить сама.

Глава 3

На следующий вечер я снова сидела на лавке у автобусного парка, то поджимая одну ногу, то другую. Ступни всё равно мёрзли, а укрыть их было нечем. После ночи в служебном доме Артёма я вышла за ворота: оставаться под его надзором было невыносимо. Теперь натянула капюшон куртки до самого носа. Вчера я держалась за его локоть. Сегодня не могла даже решить, куда идти, лишь бы не возвращаться и не видеть, что он этому совсем не удивился. Куртка была тонкой, летней, а ветер здесь, в этом проклятом провинциальном городке, резал лицо, как скальпель без анестезии.

— Эй! Ты чего тут расселась? — голос охранника ударил по ушам грубо и властно. Он тыкал фонариком мне прямо в глаза, ослепляя. — Парк закрыт. Пошла отсюда, наркоманка хренова. Не дай бог ещё помрёшь у ворот, потом с тобой возись.

Я поднялась с лавки не сразу. Охранник продолжал светить в глаза, пока я не отошла от ворот. Пятнадцать лет я работала хирургом-травматологом, а теперь не могла даже попросить места под крышей. Представиться ему? «Марина Соколова» — и он вспомнит газетную фотографию. Я отвернулась. Боль в стопах мешала идти; приходилось выбирать ровные места на асфальте вместо короткого пути.

От голода тошнило. Я узнала дом бывшего соседа, дяди Вовы, и вспомнила круглосуточный «Уют» напротив. Дойти туда могла. Позвонить соседу? Не хотелось стоять у его двери и слышать, как он затихает внутри. В магазине хотя бы был хлеб, и я пошла на запах, уже заранее соображая, что скажу продавщице.

За витриной магазина горел тёплый жёлтый свет. Я замедлила шаг, всматриваясь: там можно постоять, пока не спросят, что беру. Дверь со скрипом открылась, выпуская облачко пара. Внутри было пусто, только старуха-продавщица зевала над кассой. Я взяла батон хлеба с полки. Руки дрожали так, что упаковка шуршала слишком громко. Сердце билось где-то в горле. Раньше я могла оплатить такую покупку, даже не снимая перчатки. Теперь придётся показать пустые карманы и ждать, даст ли она мне поесть.

Я положила батон на прилавок и вывернула пустые карманы. Старуха посмотрела на меня через очки, прищурившись. Её взгляд скользнул по моему лицу, потом упал на газету, лежащую рядом с кассой. Заголовок кричал жирными буквами: «Скандал в госпитале! Хирург-убийца скрывается!» Фотография была старой, но узнаваемой.

— Так это ты? — голос старухи стал плоским и жестким. Она схватила газету и ткнула ей мне в грудь. — Мать-ехидна? Тебя же искали по всей области. А ты... ты ко мне пришла? Хлеб воровать?

— Мне нужно есть, — сказала я тихо. Голос сорвался, звучал чужеродно, хрипло.

— У нас для таких только полиция или мусорный бак! — она схватила батон с прилавка и швырнула его в открытую урну у входа. Упаковка лопнула, и хлеб шмякнулся в грязь и объедки. — Вон отсюда! Чтобы ноги твоей тут не было! Иди к своим дружкам, которые детей калечат!

Я смотрела на хлеб в урне. На разорванной упаковке ещё виднелся ценник. Столько я раньше оставляла в автомате за один невкусный кофе, даже не считая сдачу. Живот свело. Я вытащила кусок, отломила мокрый край и сжала остальное в руке. Продавщица фыркнула; я ждала, что она отнимет и это, поэтому отступала к двери, не поворачиваясь спиной.

На улице откусила. Сухой мякиш прилип к нёбу, во рту хрустнула грязь. Пришлось остановиться и выплюнуть. Я ненавидела старуху, себя, эту урну — но хлеб не выбросила. Мне нужны были силы дойти хотя бы до следующего освещённого дома. Остаток завернула в уцелевший край упаковки, чтобы больше ничего к нему не прилипло.

Темнота сгустилась окончательно. Улица опустела. Фонарь у ближайшего дома мигал, бросая рваные тени на асфальт. Я шла быстро, стараясь дышать глубоко, чтобы не задыхаться от холода. Вдруг из переулочка выскочили трое. Пацаны лет шестнадцати-семнадцати, в растянутых толстовках, с запахом дешевого алкоголя и пота. Они окружили меня полукольцом.

— Баба, телефон давай, — один из них, рыжий, с прыщами на лице, ткнул мне в плечо.

— И денег, если есть, — добавил второй, доставая складной нож. Лезвие блеснуло в свете мигающего фонаря.

Я посмотрела на нож, потом на выход из переулка. Рыжий закрыл мне дорогу к фонарю, второй держал лезвие впереди себя, третий пока не двигался. Уйти мимо него? Я перенесла вес на здоровую стопу, не показывая, как больно наступать. Телефон был в кармане. Если начнут обыскивать, найдут его сразу.

— Нет телефона, — сказала я ровно, глядя прямо в глаза рыжему. Так я смотрела на пациента перед операцией, когда тот начинал паниковать: ждала, пока услышит меня. Сейчас надо было выдержать взгляд рыжего и не посмотреть на карман. Пусть сомневается, стоит ли ещё что-то искать.

Рыжий замешкался. Нож в руке второго дрогнул.

— Да ты совсем дура? — зарычал он, делая шаг вперед.

Я медленно засунула руку в карман куртки. Там лежала зажигалка, уцелевшая в кармане после пожара. Мой большой палец лег на колесико. Я готовилась нажать и направить пламя на их лица, если подойдут вплотную. За это он ударит ножом — успею ли отскочить? После пожара от одной мысли об огне мутило, но зажигалку я не выпустила. Отдам телефон — потеряю номер Лизы. Они не получат его без драки.

Рыжий снова потянулся к плечу. Я нажала на колёсико, но щёлкнуть не успела: за его спиной послышались шаги, и он обернулся.

Мужчина оттолкнул рыжего прямо на его приятеля. Третий отскочил сам, ударившись спиной о стену. Один из них вскрикнул, роняя нож. Второй попытался убежать, но наткнулся на стену.

Мужчина в тёмном пальто заслонил мне рыжего. Я увидела его поднятый воротник и узнала Артёма, но не окликнула. Мальчишки пятились к переулку. Он шагнул за ними, ничего не говоря, и нож остался лежать у фонаря. Я смотрела на него, пока последний из троих не скрылся за углом.

Мужчина повернулся ко мне. Его руки были в карманах. От него пахло дорогим табаком и антисептиком. Антисептик я узнала сразу. Хотелось прислониться к нему, как вчера, и я осталась стоять: рядом ещё лежал чужой нож, а он уже ждал моего ответа.

— Ты хочешь жить или мстить? — спросил он. Голос низкий, бархатный, но с металлическим отливом.

Я замерла, сжимая зажигалку в кармане до побелевших костяшек.

— Ты следил за мной? — мой голос звучал жалко, хрипло.

Он сделал шаг ближе. Я инстинктивно отшатнулась, вспомнив уроки безопасности, которые преподавали в академии. Вчера я пошла за ним почти не споря. Сегодня он снова оказался рядом именно тогда, когда мне понадобилась помощь. На вопрос о слежке не ответил, а я уже отступала от его руки, будто она тоже тянулась за телефоном.

— Я уже представился, — сказал он коротко. — Внешний аудитор Минздрава. И, кажется, единственный человек в этом городе, кому нужна правда больше, чем красивая картинка.

Он ждал ответа, не подходя. Я успела рассмотреть его лицо при фонаре: вчера из-за дыма всё расплывалось. Он смотрел на мои руки. Я глубже засунула зажигалку в карман, чтобы она не мешала сгибать пальцы. Не хотелось отдавать ему даже такую смешную защиту.

— Садись в машину, — он кивнул на черный внедорожник, стоящий у обочины. Мотор тихо урчал, выпуская клубы белого пара.

— Нет, — я покачала головой. — Я не знаю, чего ты хочешь. Я не поеду с тобой.

Артём не спорил. Не повышал голоса. Он просто обошел меня и открыл багажник машины. Внутри, аккуратно сложенные, лежали аптечка первой помощи, спальный мешок и термос.

— Я не насильник, Марина, — сказал он сухо, не оборачиваясь. — Я аудитор. И мне нужен твой мозг, а не тело. Садись или замёрзнешь к утру. Выбор за тобой.