Kitobni o'qish: «Хаос волшебста или Холмс не придет»

Дом на Бейкер-стрит пах пылью и старым деревом. Пыль была не бытовая, а метафизическая. Она оседала на вещах, потому что вещи давно никто не тревожил.

На каминной полке стояли часы, которые не ходили три года. Ватсон их заводил каждое утро. Они всё равно останавливались. Это был их способ участвовать в жизни дома.

Алиса чихнула.

— Будьте здоровы, — автоматически сказал Ватсон и осёкся.

О, ты уже вносишь в этот склеп немного жизни, — ехидно заметил внутренний голос. — Чихнула — и сразу всем полегчало. Не дом, а курорт.

В воздухе, под пылью, угадывался запах лаванды. Слабый. Чужой. Но знакомый.

Ватсон стоял в прихожей, всё ещё не веря в то, что произошло. Женщина с ослом. Которая прилетела через камин. Которая знает его имя.

— Доктор Ватсон, — сказала Алиса, отряхивая с рукава сажу, — я понимаю, что мой способ прибытия вызывает вопросы. Но, возможно, есть место, где мы могли бы поговорить? До того, как я встречусь с вашим другом?

Ватсон перевёл взгляд на дверь гостиной. Потом на Алису. Потом на Освальда, который уже начал исследовать прихожую с видом профессионального инспектора.

— Сюда, — сказал он, беря её за локоть. — Он не должен слышать.

Он увёл её вглубь прихожей, подальше от гостиной. Там, в небольшом закутке, где стоял старый столик и висело зеркало в потёртой раме, он остановился.

Освальд в прихожей уже успел понюхать вешалку, изучить трость Ватсона и теперь стоял у двери в гостиную, склонив голову набок, как будто слушал.

— Простите за эту таинственность, — сказал Ватсон. — Но если он услышит, что я собираюсь показать, он... он сделает вид, что ему всё равно. А мне нужно, чтобы вы знали правду. До того, как войдёте.

Он сунул руку в карман и вынул потрёпанный блокнот.

— Прежде чем вы с ним заговорите... прочтите. Не весь. Хотя бы вот здесь.

Алиса заметила, что у него дрожат руки. Она пробежала глазами: «Он дважды поправил мою ложку. Потом сказал, что я держу её как человек, который не хочет есть. Неправда. Я просто не хочу есть в тишине».

Потом пролистнула дальше. «Вторник. Ничего не произошло. Среда. Тоже. Четверг. Холмс переставил скрипку. Причина неясна».

И ещё несколько страниц — пока не дошла до фразы, от которой что-то тихо перевернулось внутри: «Я больше не знаю, зачем пишу это».

— Полагаю, это не та летопись, ради которой пишут мемуары, — сказал Ватсон.

— Это та, ради которой их сжигают, — ответила Алиса. — Если не найти, что написать дальше.

Алиса закрыла блокнот. Подержала его в руках. Потом хотела вернуть Ватсону, но почему-то оставила.

Ну вот, — протянул внутренний голос. — Ты уже таскаешь чужие дневники. Осталось стащить трубку у хозяина — и можно открывать антикварную лавку. Или психушку. Пока не ясно что быстрее у тебя получится.

— Вы не просто летописец, — тихо сказала она. — Вы — свидетель. Тот, кто видит, когда все остальные отвернулись.

Ватсон моргнул. Кажется, ему никто никогда не говорил, что он важен.

Он открыл было рот — то ли поблагодарить, то ли возразить, — но не смог. Просто кивнул.

— Он не любит, когда его жалеют, — предупредил он наконец.

— Я не собираюсь его жалеть.

Она вошла в гостиную.

Холмс сидел в кресле спиной ко всем. На подлокотнике лежала скрипка. Струны заржавели. Он держал её рядом, но не играл. Свет из окна падал на его плечи, на тёмные волосы, на неподвижные руки, лежавшие на подлокотниках. Он не обернулся.

— Мадам, — произнёс он, — ваш транспорт мяукает. Это симптом.

Из коридора донеслось громкое, обиженное «мяу».

— Мой транспорт мяукает уже полторы книги, — ответила Алиса. — Это не симптом. Это характер.

Она опустилась в кресло напротив. Ватсон остался у двери.

— Меня вызвал доктор Ватсон, — сказала Алиса. — По причинам, которые он не сформулировал.

Ватсон кашлянул.

— Я прочитал о вашем методе...

— И подумали, что ваш друг нуждается в помощи, но не знает, как попросить, — закончила Алиса. — Или не хочет.

Холмс издал звук — нечто среднее между фырканьем и смешком.

— Мадам, я не нуждаюсь в помощи. Я нуждаюсь в загадке. В чём-то, что требует усилия.

— Значит, вы жалуетесь, что слишком умны?

— Я констатирую факт.

Алиса положила блокнот Ватсона на стол. Холмс не повернулся, но она заметила, как чуть дрогнули его пальцы.

— Вы не скучаете, — сказала она. — Вы боитесь.

Тишина. Ватсон замер у двери. В камине потрескивало полено.

— Простите? — голос Холмса стал на полтона ниже.

— Вы боитесь, что больше никогда не встретите достойную загадку. Что мир стал для вас слишком простым. Что вы стали не нужны. — Она сделала паузу. — Вы не устали. Вы испуганы. Это разные вещи.

Холмс повернулся.

Впервые за весь разговор.

Его глаза — светлые, острые — изучали её с холодным любопытством. Но в них не было надменности. Было что-то другое. Что-то, что он прятал.

Он смотрит на тебя, будто ты — первая за три года загадка, у которой нет очевидного решения, — влез внутренний зануда. — Не обольщайся. Это он про твою способность портить вещи.

— Вы читали дневник, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— И решили, что сможете меня разгадать?

— Я не пытаюсь вас разгадать. Я пытаюсь понять.

Он смотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Миссис Хадсон, чай.

За дверью послышалось тихое, сдавленное «ах!». Миссис Хадсон, которая всегда была за дверью, когда в доме происходило что-то важное, не поверила своим ушам.

— И без паслёновых, — добавил Холмс. — Я хочу знать, что в нём.

Он перевёл взгляд на Алису.

— И что вы предлагаете?

В голосе не было любопытства. Был вызов.

— Понаблюдать. Поговорить. Не с вами. С Лондоном. С домом. С людьми, которые вас окружают. А вы можете продолжать смотреть в потолок.

— Потолок идеален. В нём нет трещин.

— Вот именно, — сказала Алиса.

И вышла.

Алиса уже была в прихожей, когда услышала шаги. Тихие. Неспешные. Так не ходят те, кто три года сидел в кресле. Где-то под ногой Холмса скрипнула половица — та самая, которую три года не касалась его нога. Звук был короткий, но в тишине дома он прозвучал как выстрел.

Холмс остановился в дверях гостиной.

— Мадам, — сказал он. — Вы не из Лондона. Не из этого мира. Возможно, не из этого века. Я ошибаюсь?

Алиса обернулась.

Ну вот, — вздохнул внутренний голос. — Теперь он ещё и мысли читает. Надеюсь, только твои. Мои ему точно не понравятся.

— Не ошибаетесь.

Он смотрел на неё. Свет из гостиной падал на его лицо.

— Это первый раз за три года, — сказал он, — когда я не могу предсказать, что будет дальше.

Потом добавил — тише, но отчётливо:

— И вы не первая, кого сюда присылали.

Ну конечно, — вклинился внутренний голос. — Ты не первая, ты не последняя, ты просто очередная. Гордись. Может, тебе ещё номер очереди выдадут. И талон к психиатру.

Алиса замерла.

— Кто ещё?

— Разные. Один пел по ночам в подвалах. Другая всё время тёрла руки, будто смывала кровь. Третий прятал лицо — и всё равно был заметнее, чем думал.

— И что с ними стало?

— Они ушли. Или я их не вижу. Теперь уже не важно.

Он развернулся и ушёл в гостиную. Шаги стихли.

Ватсон, стоявший на лестнице, беззвучно открыл рот. Потом достал блокнот и записал:

«Он признался, что не может предсказать. Это не было жалобой. Это было признанием. А ещё она сказала, что я важен. И что потолок слишком идеален. Не понимаю, что из этого более странно».

Алиса вышла на крыльцо — и в этот момент начался дождь. Мелкий, лондонский, тот, что не льёт, а висит в воздухе. Будто весь город плакал, но очень сдержанно, по-английски.

На крыльце сидел Освальд, пытаясь держать ложку так, чтобы её не было видно.

— Ты её утащил? — спросила Алиса.

— Она блестела, — ответил Освальд. — Я не удержался.

— Ты знаешь, что это ложка?

— Да. Но в этом доме даже ложки имеют значение. Всё имеет значение. Это место, где даже пыль — улика.

Дверь за спиной скрипнула. Миссис Хадсон выглянула на крыльцо, увидела ложку за спиной Освальда, вздохнула и сказала:

— Оставьте себе. У меня их много.

Освальд выпрямился с достоинством.

— Я назову её...

Он не договорил. Миссис Хадсон уже скрылась в доме.

Алиса посмотрела на окна второго этажа. В одном из них горел свет. И ей показалось, что в стекле — едва заметная, тонкая, как волосок, трещина. Которой не было утром.

Она улыбнулась и шагнула в дождь.