Kitobni o'qish: «Воспоминания в каплях»

Кап. Кап. Кап. Заслышав первую барабанную дробь дождя по стеклу, я всегда выбегаю на улицу. Пусть без зонта или в домашних тапочках, но я должна быть там, когда начнётся ливень. Должна стоять под тоненькой крышей ларька, где продают слойки с ветчиной и сыром. Так для меня открывается он. Путь в детство.

Шесть утра, свист закипающего чайника и самый вкусный в жизни завтрак: цветные пельмени. В центре абсолютно белые, а по краям радугой расходятся круги, делающие из обычного кусочка мяса в тесте самое яркое солнце. Мне было всего пять, когда я попробовала их впервые. Ничего вкуснее тех пельменей я до сих пор не ела. Пусть иногда недоваренных и липнущих к зубам или переваренных и разваливающихся на вилке, но всегда самых сочных и полных любви. Любви, которую в них вкладывал вставший на полчаса раньше папа. Папа, который заплетал косички, помогал одеваться и крепко держал за руку, чтобы к семи утра мы были на остановке.

Той осенью Москва пахла сыростью, утренней прохладой и пылью. Каждый раз, когда я выхожу под дождь, мне будто снова пять и я жду на остановке переполненный автобус, который снова отвезёт меня в больницу. Больницу, в которой я провела времени больше, чем в садике.

Маленькой девочке с забинтованным глазом никто не уступает место. Да и как уступить, если невозможно развернуться? Я отчаянно прижимаю к себе ручки и ножки, прячусь в папу, лишь бы никто меня не коснулся. Сердобольные старушки предлагают посадить меня к ним на коленки, а мне страшно даже вдохнуть. Папа мягко отказывается, сильнее прижимая к себе. Дышать становится легче. Так проходит сорок минут, пока мы не выходим на посветлевшую улицу.

Сырость и свежесть неожиданно дарят спокойствие. Я снова могу шевелиться, и больше никто меня не коснётся. Ну кроме врачей, конечно. До больницы идём молча, но большая папина рука нежно гладит мою. Папа как-то всегда умел без слов одним жестом сказать: «Я с тобой, всё будет в порядке». Я ему верю. Верю, когда в очередной раз глаз мажут холодной вязкой жижей и тыкают палочкой. Верю, когда пытаюсь не жмуриться от воздуха, внезапно вылетающего из огромной штуки с рычащим названием. Верю, когда мне ставят уколы под глаза. Верю, когда врачи в сотый раз пытаются убедиться, что я всё ещё ничего не вижу.

Ничего не вижу сегодня, завтра и через неделю. Левый глаз погрузился в темноту после точного удара дротиком, когда мне было три. Папа улыбается. Старается улыбаться. Шутит, рассказывает смешные истории, сочиняет волшебные сказки. Кажется, он даже пересказывал мне Лукьяненко. А врачи всё смотрят, трогают, лечат… и не верят. А папа верит.

К обеду пытки, называемые «экспериментальными лекарствами», заканчиваются. Папа снова берет меня за руку и ведет через парк, отвечая на сотни вопросов: «почему шуршит пакет», «когда закончатся уколы», «почему солнце далеко, а мне от него тепло», «когда я смогу снова видеть».

Домой мы едем на метро. О, этой поездки я ждала целый день! Метро пахнет странно: то ли маминым кремом для рук, то ли потрепанной газетой и подвалом. По крайней мере, этот запах узнаешь сразу, просто проходя мимо. Для меня метро всегда пахнет чуть тёплой слойкой с сыром и ветчиной, которую папа покупает, стоит только спуститься. Он покупал мне эту слойку в три года, в пять, в девять, десять, двенадцать и восемнадцать. В двадцать три я купила её сама. В том же месте, с тем же вкусом.

Я купила её, когда впервые в своей жизни услышала: «Ваш глаз сможет видеть сам». Да, не на сто процентов. Да, нужна операция, и не одна. Только кого это волнует, если я смогу видеть мир двумя глазами? Сама. Без очков. Кажется, я никогда не рыдала так сильно, как в тот день. Разве что в пятом классе перед первой операцией. Рыдала в объятиях папы с помятой булочкой в руках.

Через месяц я правда увидела. Увидела листочки на деревьях, узнала, что окна на домах – не безликие пятна, почувствовала, каково это – просыпаться и видеть потолок сразу, как откроешь глаза. А ещё я узнала, что видеть двумя глазами для меня всё ещё невозможно. Невозможно, потому что глаза слишком «разные».

Представьте себе мир на два тона темнее. Мир четкий, но в нём вы не можете сконцентрироваться и разглядеть хоть что-то. Вы как будто смотрите на всё через стакан полный воды. Так видел мой левый глаз. А правый… правый видел нормально, обычно, как было до всех этих «представлений». Получится у вас сложить две такие разные картинки в одну? У меня не вышло. Тошнота, головокружение и желание выдрать глаз, который приносит только мучения и нестерпимую боль. «Бойтесь своих желаний» – кажется, так говорят?

Через два года я снова перестала видеть. Да-да, левым глазом. Опять. В двадцать три года дважды слепая, хоть сериал снимай.

Сегодня мне двадцать шесть, и я снова вижу. Вижу двумя глазами, несмотря на то, что все врачи от меня отказались. Вижу, несмотря на слова последнего хирурга: «Надеюсь вы никогда не попадёте ко мне». Вижу, несмотря на все «невозможно». Вижу.

Я снова вижу дождь, стучащий в окно, как настойчивый, но нежданный гость. Вижу потолочные швы и кривые плитки. Вижу листья на деревьях. Я всё ещё вижу и слышу второе в своей жизни: «Вы будете видеть». Буду. Я буду продолжать смотреть на этот мир двумя глазами и ни за что не сдамся. Буду радоваться каждому проливному дождю, позволю ему стекать по коже, скользить за шиворот и холодить ладони. Куплю слойку с ветчиной и сыром, позвоню папе и снова услышу тысячи историй. И, может быть, он снова перескажет мне какую-нибудь книгу. Я буду идти по парку, мимо школы, мимо больницы. Сяду на какую-нибудь лавочку и напишу хирургу:

«Я к вам никогда не попаду, как вы того и хотели».

Четыре года я верила в это. Четыре года думала, что буду видеть всегда. Четыре года, и снова весь мир для левого глаза на грани падения в темноту. Сколько лет ему осталось? Год, два, пять, двадцать? Не знаю. Но я буду смотреть изо всех сил. Впитывать детали, запоминать мгновения и верить, как когда-то верил папа.